<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Главной причиной, определившей переход от неандертальца к человеку современного типа, явилось, по Г.А.Шмидту, резкое изменение условий существования, которое, можно думать, сводилось в основных чертах к увеличению трудностей в охоте за крупной и нелегко добываемой дичью" (1948, с. 124; см. также с. 104— 105). Это обстоятельство сделало необходимым изменение всех общественных отношений, потребовало применения метательного оружия, более совершенной организации как самой охоты, так и всей производственной жизни — и подготовки охоты, и реализации ее результатов, потребовало „новою типа поведения—организованного и взаимосогласованного, с включением новых моментов довольно отчетливого отвлеченного мышления" (с,105). Но новый тип поведения был невозможен без соответствующей перестройки физического строения человека, без совершенствования двигательного аппарата и развития и усложнения структуры мозга. Возникшее противоречие между морфофизиологическими особенностями организма людей неандертальского типа „и общественными отношениями, определившими тот иди иной способ производства, понимая под этим приемы и способы добывания насущных жизненных средств, прежде всего способы охоты, способы изготовления орудий труда и их применения" (с. 109), было преодолено в процессе общественно-трудового отбора, трансформировавшего неандертальцев в людей современного физического типа.
Решение проблемы происхождения неоантропа, предложенное Г.А.Шмидтом, на наш взгляд, нельзя признать удовлетворительным. Нельзя согласиться с гипотезой, в которой конечной причиной такого крупнейшего сдвига в истории человечества, каким явилось завершение процесса формирования человека и общества, объявляется увеличение трудностей охоты, вызванное уменьшением числа животных (с.104—108, 123—125). Ошибочно имеющееся в работе Г.А.Шмидта сведение общественных отношений к отношениям охотников в процессе подготовки и проведения охоты, т.е. к чисто техническим отношениям. Неверно неоднократно повторяемое им утверждение, что общественные отношения людей определяют способ производства (с. 109, 111) и многое другое. Заслуживает, однако, внимания сделанный Г.А.Шмидтом на основе детального анализа различий между двигательным аппаратом неандертальцев и неоантропов вывод о большом прогрессе в развитии и усложнении движений, происшедшем при переходе от первых ко вторым.
Решение проблемы происхождения неоантропа, предложенное Г.А.Шмидтом, является не единственным в советской литературе. Сходные в целом ряде отношений взгляды мы находим в работах Г.А.Бонч-Осмоловского (1932, 1934, 1941, с. 130 ел.). Сильное похолодание, имевшее место в эпоху, предшествовавшую появлению неоантропа, сократило, по мнению Г.А.Бонч- Осмоловского, до минимума возможность собирательства и увеличило роль охоты. Это сделало необходимым появление нового охотничьего инвентаря. Возникли метательное оружие и новые более совершенные приемы обработки камня и других материалов. Следствием увеличения сложности трудовой деятельности явилось усовершенствование прямохождения и изменение строения тела. На смену неандертальцу пришел человек современного типа, который был способен к более тонким, точным и разнообразным движениям, чем его предок.
Ценным в работах П.П.Ефименко является попытка связать проблему происхождения неоантропа с проблемой возникновения экзогамии и рода. Однако, выдвинув положение о связи между появлением экзогамии и возникновением неоантропа, П.П.Ефименко сколько-нибудь конкретно его не развил. Он вообще в своей работе не дал сколько-нибудь ясного ответа на вопрос, почему и как возникла экзогамия. Можно лишь догадаться, что, по мнению П.П.Ефименко, причиной возникновения экзогамии явилось стремление избегнуть вредных последствий кровосмешения. А.М.Золотарев (1936, 19396, c.l 12), выступивший с поддержкой мысли П.П.Ефименко о связи происхождения неоантропа и появления экзогамии, совершенно справедливо указал, что „автор обходит социальную сторону проблемы, совершенно не привлекая данных этнографии. В связи с какими материальными и экономическими сдвигами возникает экзогамный запрет? В какой форме он появляется и какой круг лиц охватывает? Распадается одна и та же орда на экзогамные половины или вновь установленный запрет охватывает целую орду, в силу чего каждая орда вступает в тесные брачные связи с соседней ордой и превращается в род? Все эти вопросы автор замалчивает, ограничиваясь утверждением, что введение экзогамии повлекло за собой прилив свежей крови и превращение неандертальца в биологически более совершенный тип. Homo sapiens. He решив проблемы возникновения экзогамии и рода, П.П.Ефименко не решил и вопроса о происхождении неоантропа. Как совершенно правильно отметил М.Г.Левин (1950, с.13— 14), экзогамия сама по себе не может объяснить тех изменений физического типа человека, которые характеризуют переход от неандертальца к современному человеку.
Большинство советских антропологов является сторонниками теории происхождения неоантропа, выдвинутой и обоснованной Я.Я.Рогинским (1936, 1938, 1947а, 1951). Глубокий анализ фактического материала привел Я.Я.Рогинского к выводу, что различие между неандертальцем и неоантропом не может быть сведено к различию их морфологических типов. Сущность различия между ними состоит в том, что неоантроп был существом полностью общественным, готовым человеком, в то время как неандерталец не был существом до конца общественным, был человеком формирующимся. „Только Homo sapiens,—писал Я.Я.Рогинский (1947а, с. 13),—до конца разрешил задачу построения общества, чем и завершил тот „разрыв" с животным миром, начало которого было сделано питекантропом".
Эти положения легли в основу созданной Я.Я.Рогинским теории двух скачков, которая в достаточной степени полно охарактеризована в предшествующих главах. Исходя из этих же положений, Я.Я.Рогинский сделал попытку набросать свою концепцию происхождения неоантропа. „Дикий животный эгоизм, — писал он, — который в общем царит в обезьяньей стае, конечно, оставался еще весьма силен и у первобытных людей. Развитие техники само по себе еще не охраняло орду от взрывов животной анархии, но, наоборот, делало эти взрывы неизмеримо опаснее. Оно расшатывало орду изнутри, так как последняя еще не умела достаточно хорошо предохранить себя от тех истребительных сил, которыми техника снабжала ее отдельных членов... Орудие в руках людей, привычных к убийству животных, не только усиливало смертоносность ударов, но и обостряло возможность конфликтов" (1938, с.129 — 130). В результате „развитие техники... в какой-то момент стало угрозой для целостности человеческих объединений" (с.129). Это произошло в мустьерскую эпоху. „Опасность самоистребления,— указывает Я.Я.Рогинский (1947а, с.20),—должна была принять острую форму с того периода, когда в результате совершенствования техники и более успешной охоты мустьерские орды стали делаться все более многолюдными и были, наконец, вынуждены вступить во взаимное соприкосновение".
На данном этапе развития возникла настоятельная необходимость преодоления сохранявшихся еще в первобытной орде животных отношений, формирования новой, более высокой формы социальных связей. Но возникновение подлинного общества было невозможно без появления человека, обладавшего свойствами, позволявшими ему построить такое общество. Таким человеком и явился неоантроп. В возникновении человека современного типа большую роль сыграл межгрупповой отбор, поощрявший выживание орд, в которых успешно преодолевались конфликты между членами и крепли социальные связи (1938, с.135; 1947а, с.20).
Если данную Я.Я.Рогинским характеристику сущности различия между неоантропом и предшествовавшими ему гоминидами нельзя не признать в основных чертах правильной, то с предложенной им гипотезой происхождения человека современного типа согласиться, на наш взгляд, невозможно. Нельзя, по нашему мнению, согласиться с лежащим в основе данной концепции положением, что на протяжении всего раннего палеолита развитие техники увеличивало опасность самоистребления формирующихся людей и расшатывало человеческие коллективы и что в конце этого периода оно стало прямой угрозой для целостности первобытных человеческих стад, для самого их существования.
Фактические данные, имеющиеся в распоряжении археологии и палеонтологии, свидетельствуют о том. что на протяжении всего раннего палеолита в общем и целом шел процесс не расшатывания человеческих коллективов, а их сплочения и укрепления, процесс возрастания их единства, что опасность самоистребления формирующихся людей в течение всего этого периода в общем и целом не только не возрастала, а, наоборот, уменьшалась, что коллективы мустьерцев были не только не менее сплоченными, чем коллективы шелльцев, а, наоборот, несравненно более крепкими и монолитными. И это закономерно, Возникновение производства сделало необходимым появление коллектива более сплоченного, чем стадо животных предшественников человека, дальнейшее развитие производства делало необходимым все более тесное сплочение коллектива и было невозможно без повышения степени сплоченности коллектива.
В первобытном человеческом коллективе, несомненно. имело место противоречие, которое имел в виду Я.Я.Рогинский, когда говорил о противоречии между ростом техники и отношениями людей, но результатом развертывания этого противоречия, которое точнее, на наш взгляд, можно было бы охарактеризовать как противоречие между развитием производственной деятельности и уровнем сплоченности первобытного стада, было не расшатывание коллектива и увеличение опасности самоистребления, а возрастание единства коллектива. Производственная деятельность, развиваясь, неизбежно должна была вступать и вступала в противоречие с существующим в стаде уровнем его сплоченности и требовала повышения этого уровня. Разрешение этого противоречия открывало возможность дальнейшего развития производственной деятельности и тем самым возможность возрождения этого противоречия на более высоком уровне. Весь период первобытного стада был эпохой постоянного возникновения и постоянного разрешения противоречия между развитием производственной деятельности и уровнем сплоченности человеческого коллектива и тем самым эпохой возрастания уровня сплоченности коллектива формирующихся людей. Без прогрессирующего возрастания единства первобытного стада было немыслимо развитие производства вообще, техники в частности.
Наше несогласие с предложенной Я.Я.Рогинским гипотезой происхождения неоантропа ни в коем случае не означает отрицания наличия в ней ценных моментов. Такие моменты в ней безусловно имеются. Помимо отмеченного выше положения о существовании в первобытном стаде противоречия между развитием техники и отношениями людей, заслуживает, на наш взгляд, серьезного внимания предпринятая Я.Я.Рогинским попытка развить выдвинутую Ч.Дарвином мысль о междугрупповом отборе. Необходимо отметить, что дарвиновское положение о роли группового отбора в становлении человека не получило признания в советской литературе по антропогенезу. Кроме работ Я.Я.Рогинского, мы встречаем его лишь у С.Н.Давиденкова (1947, с. 117— 118) и В.П.Якимова (1950а, с.29).
Заключая обзор теорий возникновения неоантропа, важно отметить, что если авторы теорий возникновения экзогамии и рода не связывали и не связываю! эту проблему с проблемой происхождения человека современного типа, то у авторов ряда теорий происхождения Homo sapiens пробивается мысль о тесной связи этих проблем. Связывает проблему происхождения неоантропа с проблемой происхождения рода не только П.П.Ефименко, но и Я.Я.Рогинский. Интересно также, что хотя последний совершенно не касается проблемы экзогамии, его концепция происхождения неоантропа рядом моментов перекликается с теорией происхождения экзогамии, нашедшей развитие в трудах С.П.Толстова. Все это лишний раз свидетельствует о правильности взгляда на эти две проблемы как на две неразрывно связанные стороны одной единой проблемы — проблемы завершения процесса формирования человека и общества. Только такой взгляд может открыть дорогу для решения этих вопросов. П.П.Ефименко и Я.Я.Рогинский не смогли дать решения проблемы происхождения человека современного физического типа потому, что они не дали решения проблемы происхождения экзогамии и рода.



ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ ИНДИВИДУАЛИЗМ И ЗООЛОГИЧЕСКИЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ

1. Поведение высшего животного и факторы, его определяющие

Животное, чтобы жить, должно постоянно приспосабливаться к внешней среде, должно постоянно реагировать на внешние воздействия, причем так, чтобы результатом ответной деятельности было сохранение его существования. У высших животных реакции на внешние воздействия осуществляются через посредство нервной системы и носят название рефлексов. Каждый рефлекс есть осуществляемый при посредстве определенного отдела нервной системы ответ организма на воздействие среды, то есть связь организма и среды, есть акт приспособления к среде, акт поведения животного. Все без исключения акты поведения животного, все ею связи со средой суть рефлексы. Все поведение животного является рефлекторной деятельностью, деятельностью нервной системы, нервной деятельностью,
Поведение не исчерпывает всей деятельности нервной системы, ибо последняя обеспечивает не только приспособление организма к внешней среде, но и объединение работы всех его частей. Деятельность нервной системы, направленную на внутренний мир организма, И.П.Павлов (1951, 1952а) называл низшей нервной деятельностью, а деятельность, обеспечивающую приспособление к внешней среде, — высшей нервной деятельностью. Поведение или высшая нервная деятельность млекопитающего является деятельностью высшего отдела центральной нервной системы — коры больших полушарий головного мозга. „Хотя в высшем животном,—писал И.П.Павлов (1951, с.302),—низшие отделы центральной нервной системы, рядом с их преимущественной задачей объединять деятельность отдельных частей организма, много делают и для соотношения организма с окружающей средой, но тончайшее и точнейшее уравновешивание организма с этой средой падает на долю больших полушарий... Ввиду этого является справедливым различить низшую нервную деятельность от высшей, относя последнюю к функции больших полушарий".
В отличие от нижележащих отделов центральной нервной системы, в которых происходит функционирование безусловных, постоянных, врожденных связей со средой, кора больших полушарий является органом временных связей со средой, органом условных рефлексов. Поведение животного, его высшая нервная деятельность по своему механизму представляет собой деятельность условно-рефлекторную. Деятельность коры больших полушарий заключается в том, что она непрерывно разлагает сложность внешнего мира (и внутреннего мира организма) на отдельные моменты и элементы и непрерывно связывает анализированные моменты между собой и с определенными деятельностями организма, непрерывно образует и тормозит условные рефлексы.
Процесс анализа и синтеза внешней среды, осуществляемого корой полушарий, представляет собой не что иное, как процесс отражения внешнего мира в коре больших полушарий животного. Отражение внешнего мира в мозгу животного, так же как и его поведение, является деятельностью коры, высшей нервной деятельностью. Высшая нервная деятельность является, таким образом, единством поведения животного и отражения мира в его мозгу. Рефлекс есть единство акта поведения и акта отражения мира в мозгу животного. Он представляет собой ответ организма на воздействие среды и отражение объекта, воздействовавшего на организм. В коре мозга животного отражаются только такие явления, которые (или компоненты которых) вызывают рефлексы, и лишь тогда, когда они вызывают рефлексы. Все, что не может воздействовать на мозг животного и вызвать рефлекс, не может отразиться в его мозгу. Высшая нервная деятельность животного, представляя собой приспособление к внешней среде, реагирование на отдельное, на явления внешнего мира, выступающие в качестве раздражителей, является отражением отдельного, отражением мира явлений1 [1 Обоснование этих положений дано в пашей работе „Материальное и идеальное в высшей нервной деятельности животных" (19586).].
Кора больших полушарий, непрерывно анализируя и синтезируя, отражая внешние (и внутренние) явления, замыкая и размыкая условные рефлексы, определяет поведение животного. „...Бесконечная масса явлений природы постоянно обусловливает,—писал И.П.Павлов (1952а, с. 144), — посредством аппарата больших полушарий образование то положительных, то отрицательных условных рефлексов и тем подробно определяет всю деятельность животного, его ежедневное поведение".
Но изучение только явлений внешнего мира, отражаемых корой, не дает полного ответа на вопрос, что побуждает животное к деятельности. Ответить на этот вопрос нельзя, не обратившись к деятельности подкорки — органа безусловных, врожденных рефлексов. Именно сложнейшие безусловные рефлексы, или инстинкты, имеющие своим субстратом подкорковые узлы, и являются стимулами поведения животного, побуждают животное к деятельности. „Эти подкорковые узлы,—указывал И.П.Павлов (19526, с.630),— являются центрами важнейших безусловных рефлексов, или инстинктов: пищевого, оборонительного, полового и т.д., представляя, таким образом, основные стремления, главнейшие тенденции животного организма. В подкорковых центрах заключен фонд основных жизнедеятельностей организма".
Между инстинктами существуют определенные различия. Одни из них, как, например, пищевой, представляют собой не что иное, как потребность организма в определенных условиях среды, именно таких, без которых вообще невозможно само его существование. Представляя собой испытываемую животным объективную нужду в определенном внешнем явлении, потребность необходимо предполагает и включает в себя стремление к этому явлению среды. Несколько иной характер имеет оборонительный сложный безусловный рефлекс, часто иначе называемый инстинктом самосохранения. Он представляет собой потребность не в овладении каким-либо объектом, а в избежании разрушающего влияния на организм опасных явлений среды. Потребность эта может выразиться как в стремлении отстраниться, уйти от вредного явления (пассивно-оборонительный рефлекс), так и в стремлении уничтожить опасный объект и тем предохранить себя от его разрушающего воздействия (активно-оборонительный, или агрессивный рефлекс). Но независимо от этих различий все сложнейшие безусловные рефлексы (инстинкты) имеют между собой общее. Все они без исключения представляют собой требования организма к окружающей среде, основные потребности организма, основные его стремления. Все поведение животного направлено на удовлетворение его и только его инстинктов. Существовать для животного — значит удовлетворять инстинкты.
Инстинкты животного, его потребности, требования к среде не являются чем-то неизменным, от века заложенным в организме. Они сформировались в процессе приспособления к среде многих предшествующих поколений данного вида животных. Подкорковые узлы как бы концентрируют в себе опыт приспособления к внешней среде данного вида, родовой опыт. Каждое животное появляется на свет, уже обладая сложнейшими безусловными рефлексами, переданными по наследству видовым опытом. Но врожденные рефлексы, врожденная деятельность, взятая сама по себе, не может обеспечить высшему млекопитающему приспособление к среде.
Собака с удаленной корой полушарий спустя несколько часов после кормления выходит из сонного состояния, в которое она обычно погружена, и начинает ходить, двигаться' до тех пор, пока она не будет накормлена. Кроме того, у животного выделяется слюна. Движение животного и секреция являются проявлением пищевого инстинкта, являются деятельностью подкоркового пищевого центра (И.Павлов, 1951, с.94). Но животное, лишенное коры полушарий, несмотря на все свое стремление к пище, само не в состоянии найти ее, оно неспособно даже взять пищу, находящуюся перед ним:
его нужно кормить. Нормальное животное, т.е. обладающее корой больших полушарий, легко находит пищу и удовлетворяет свою потребность. Это объясняется тем, что у него к внутренним раздражениям, заставляющим собаку без коры бродить в поисках пищи, добавляется множество условных раздражителей, сигнализирующих животному о наличии пищи, ведущих его к пище.
Только деятельность коры больших полушарий, высшая нервная деятельность может обеспечить удовлетворение пищевого и иных инстинктов высшего животного, обеспечить его существование в данной среде. „Этот прибор, — писал И.П.Павлов (1951, с.314) о коре больших полушарий, — глубоко и широко анализирует и синтезирует внешнюю среду, т.е. то выделяет, то сливает отдельные ее элементы, чтобы сделать эти элементы и комбинации из них бесчисленными сигналами основных необходимых условий внешней среды, на которые устремлена, установлена деятельность подкорковых узлов. Таким способом для этих узлов получается возможность тонко и точно приспособить их деятельность к внешним условиям, найти пищу, где она есть, верно избежать опасности и т.д." У высших животных в отличие от низших безусловно-рефлекторная деятельность является не самым поведением, а фундаментом поведения, представляющего собой деятельность коры, деятельность условно-рефлекторную. У высших животных сложнейшие безусловные рефлексы, инстинкты, выступают не столько как акты поведения животного, сколько как требования организма к среде. Эти требования могут быть удовлетворены лишь в ходе поведенческих актов, являющихся по своему механизму условными рефлексами. У высшего животного сложнейшие безусловные рефлексы, инстинкты1 [1 Нетрудно заметить, что термин „инстинкт" и применении к высшим животным означает не то же самое, что в применении к низшим, что он имеет два разных значения. Первое значение—сложная цепь безусловно-рефлекторных поведенческих актов, второе — сложный безусловный рефлекс, выступающий как стимул условно-рефлекторного поведения животного. Инстинкты в первом смысле этого слова в поведении высших млекопитающих отсутствуют.], выступают как стимулы, как „цели" условно-рефлекторного по своему механизму поведения животного.
Кора больших полушарий есть орган высшей нервной деятельности, орган поведения животного. Но в каждый данный момент она работает лишь незначительной своей частью—„активным полем" (Красногорский, 1939, с. 133; 1954, с.316—317). „Активное рабочее поле" коры, являясь очагом оптимальной возбудимости, корковой (кортикальной) доминантой, индуцирует в остальных частях коры торможение, понижает их возбудимость и тем препятствует образованию в них условных рефлексов (И.Павлов, 1951, с. 167). Анализ и синтез успешно осуществляются лишь клетками, входящими в „активное поле" коры; лишь в корковой доминанте легко и быстро образуются условные рефлексы. Доминантный процесс в коре является той подпочвой, которая лежит в основе образования рефлексов (Ухтомский, 1950, с.193, 301 —303). Деятельность коры в каждый данный момент представляет собой деятельность „активного поля". Корковая доминанта в каждый момент является органом текущей высшей нервной деятельности, органом текущего поведения.
В возникновении и поддержании корковой доминанты большая роль принадлежит раздражениям, идущим из подкорковых центров (И.Павлов, 1951, с.321, 354). В каждый данный момент основная роль в поддержании корковой доминанты принадлежит доминирующему, господствующему в подкорке безусловно-рефлекторному центру. Этот центр, тормозя, подавляя деятельность остальных центров, определяет деятельность коры, высшую нервную деятельность. Условные рефлексы, возникающие в „активном поле", образуются на основе господствующего сложного рефлекса и обслуживают его. Поведение животного направлено на удовлетворение господствующего в данный момент инстинкта.
Со сменой одной подкорковой доминанты другой, с переходом господствующей роли от одного безусловного центра к другому претерпевает изменения и корковая доминанта. В активном поле коры начинают образовываться условные .рефлексы, являющиеся надстройкой над новым доминирующим центром. Поведение животного изменяется. Оно направляется теперь на удовлетворение инстинкта, ставшего сейчас доминирующим.
Подводя итоги изложенному выше, можно сказать, что деятельность подкорки определяет „цели" поведения животного, содержание его поведения. Что же касается коры больших полушарий, то она, анализируя и синтезируя, отражая внешнюю среду, замыкая и размыкая условные рефлексы, обеспечивает достижение тех „целей", которые ставит деятельность подкорки, обеспечивает удовлетворение инcтинктов и тем самым существование организма.
Однако было бы грубой ошибкой рассматривать кору больших полушарий только как исполнителя „заказов" подкорки, Если бы роль коры сводилась лишь к пассивному обслуживанию совершенно независимо от нее сменяющих друг друга подкорковых доминант, то деятельность ее не смогла бы обеспечить приспособление организма к среде. Изменения во внешней среде, ее колебания могут привести и приводят к возникновению такой обстановки, в которой удовлетворение „заказа" подкорки является невозможным, в которой стремление во что бы то ни стало удовлетворить тот или иной инстинкт может привести организм к гибели. В таких условиях кора больших полушарий сможет обеспечить существование организма лишь в том случае, если она будет обратно воздействовать на деятельность подкорки, преобразуя и изменяя последнюю в направлении приспособления к создавшимся условиям. Совершенное приспособление к среде предполагает существование у коры больших полушарий способности контролировать и регулировать деятельность подкорковых центров, способности подавлять временно те или иные инстинкты. И такой способностью кора обладает. Кора больших полушарий, анализируя и синтезируя для подкорки внешнюю среду, регулирует и контролирует деятельность последней, „освобождая избирательно только то из ее работы, что требуется условиями места и времени" (И.Павлов, 1951,с.375).
Положение о регулирующей функции коры по отношению к подкорке нужно понять правильно. Способность коры больших полушарий регулировать и контролировать деятельность безусловно-рефлекторных центров, подавлять на время те или иные инстинкты ни в коем случае не есть способность животного обуздывать и подавлять свои инстинкты, свои основные тенденции и стремления. Животное не может регулировать свою жизнедеятельность, ибо оно совпадает с ней. „Животное, — писал К.Маркс (1956, с.565), — непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность'''.
Деятельность коры, высшая нервная деятельность, поведение животного определяется, с одной стороны, деятельностью подкорки, с другой — внешней средой, анализируемой и синтезируемой корой. Поведение животного есть результат взаимодействия влияния подкорковых центров и влияния внешних раздражителей, падающих на кору. Способность коры регулировать и контролировать деятельность подкорки есть не что иное, как способность внешних раздражителей, анализируемых и синтезируемых корой, подавлять влияние подкорки. Корковая доминанта обладает известной самостоятельностью по отношению к подкорковым центрам, обладает способностью регулировать их деятельность потому, что она имеет своим источником не только раздражения, идущие из этих центров, но и раздражения, поступающие в кору из внешних рецепторов. Чем больше энергии получает корковая доминанта из внешних рецепторов, тем больше ее самостоятельность по отношению к подкорке, чем более тонко кора анализирует и синтезирует мир, чем шире внешний мир отражается в ней, тем больше се регулирующая роль. Возрастание регулирующей функции коры есть возрастание роли внешней среды в определении деятельности коры, определении высшей нервной деятельности, поведения животного. Чем больше регулирующая роль коры, чем больше поведение животного определяется внешней средой, тем совершеннее кора обеспечивает существование организма, тем совершеннее приспособление организма к внешней среде.
Поступательное развитие высшей нервной деятельности шло по линии возрастания роли внешней среды в определении деятельности коры, определении поведения животного, по линии возрастания регулирующей функции коры по отношению к подкорке, по линии возрастания регулирующей роли коры во всей жизнедеятельности организма. В этом поступательном развитии высшей нервной деятельности можно выделить три основных этапа, для каждого из которых характерным является существование особой формы условных корковых рефлексов1 [1 Вопрос об основных этапах эволюции высшей нервной деятельности, так же как и вопрос о взаимоотношении коры и подкорки, подробно рассмотрен в нашей работе „Объективная логика развития высшей нервной деятельности животных" (1958а). Здесь мы ограничиваемся лишь изложением основных выводов, к которым мы пришли в упомянутой работе, не обосновывая их сколько-нибудь подробно.].
На первых порах развития высшей нервной деятельности кора больших полушарий управляла деятельностью организма через посредство подкорки, пуская в ход или тормозя подкорковый аппарат. На этой ступени развития образовывались лишь самые низкие из условных корковых рефлексов, названные нами полукорковыми (Ю.Семенов, 1958а, с.12 — 14, 40). Переход к следующему этапу связан с развитием высших дистантных анализаторов и вызванным им возникновением пирамидной системы (Ухтомский, 1954, с.83 — 84). С появлением последней кора получила возможность управлять двигательной деятельностью организма в обход подкорковых центров. Возникла новая, более высокая форма условных рефлексов. В отличие от полукорковых эти рефлексы, названные нами цельнокорковыми (Ю.Семенов 1958а, с. 12—15, 41), связаны с безусловными рефлексами не прямо, а опосредствованно.
С возникновением пирамидных путей кора не только получила возможность управлять организмом, минуя подкорку, но у нее появился новый источник энергии — кинестезические раздражения. Увеличение потока энергии из внешних рецепторов и двигательного аппарата постепенно достигло такого уровня, что ее стало достаточно для поддержания очага оптимальной возбудимости в коре даже при отсутствии подкорковой доминанты. С этого момента кора стала подлинным регулятором всей деятельности организма. Корковая доминанта, в поддержании которой преобладающее значение принадлежит энергии внешних и кинестезических раздражений и которая поэтому обладает наивысшей возможной в животном мире степенью относительной самостоятельности по отношению к деятельности подкорки, была названа нами чистокорковой доминантой (Ю.Семенов, 1958а, с.41). С момента возникновения чистокорковой доминанты появилась возможность образования таких цельно-корковых рефлексов, которые не связаны ни с одним безусловным рефлексом, не связаны вообще непосредственно с деятельностью подкорки, которые представляют собой „чистую" деятельность коры. Эти условные рефлексы были названы нами чистокорковыми (1958а, с.41 — 42).
С появлением чистокорковой доминанты животное, таким образом, стало способно к действиям, не направленным непосредственно на удовлетворение сложнейших безусловных рефлексов, инстинктов, к многообразным действиям с предметами внешнего мира, не имеющими для животного непосредственного биологического значения. На этом уровне развития обособилась от пищевой, половой и других тенденций организма и окончательно оформилась новая тенденция — исследовательская,— потребность и стремление оперировать предметами внешнего мира независимо от того, имеют или не имеют эти предметы биологическое значение для организма. Эта тенденция организма в отличие от всех остальных имеет своей основой не подкорковый центр, а чистокорковую доминанту, является тенденцией не подкорковой, а корковой.
Из всех животных только у обезьян высшая нервная деятельность достигла третьей ступени развития, только у них отмечено существование развитой исследовательской тенденции и исследовательской (чистокорковой) деятельности. Высшая нервная деятельность обезьян—последний и высший этап в развитии высшей нервной деятельности животных (Ю.Семенов, 1958а, с.45 — 46).
Результатом возрастания регулирующей роли коры явилось не только возникновение тенденции организма, не являющейся подкорковой, но и изменение самой деятельности подкорки. Редким явлением стало полное доминирование того или иного подкоркового центра. Во многом корковый характер приобрела такая важная тенденция организма как оборонительная. Если на ранних этапах развития подавление оборонительной тенденцией организма всех остальных осуществлялось почти исключительно лишь путем возникновения подкорковой оборонительной доминанты, тормозившей деятельность всех остальных подкорковых центров, то по мере возрастания регулирующей роли коры последняя начала во все большем числе случаев подавлять инстинкты сама и без возникновения подкорковой оборонительной доминанты.
Однако никакое возрастание регулирующей функции коры, возрастание роли среды в определении высшей нервной деятельности животного не могло изменить сущности его поведения, заключающейся в том, что оно должно путем удовлетворения инстинктов организма обеспечить его существование в той или иной среде. Возрастание регулирующей роли коры по отношению к подкорке, возрастание роли среды в определении поведения животного не могло изменить сущности поведения животного потому, что оно само было обусловлено потребностью обеспечения существования животного в данной среде, иначе говоря, потребностью более совершенного удовлетворения его инстинктов. Все поведение животного, не исключая и его исследовательской деятельности, всегда в конечном счете направлено к удовлетворению его и только его инстинктов.
У животных, принадлежащих к одному виду, одни и те же требования к внешней среде, одни и те же инстинкты, Поэтому их стремления к удовлетворению потребностей могут совпадать, могут и сталкиваться. У одиночных животных при столкновении стремлений двух особей к удовлетворению одних и тех же инстинктов вопрос о том, чьи стремления будут удовлетворены, решается путем борьбы. Победитель удовлетворяет свою потребность, потребность побежденного остается неудовлетворенной. При явном превосходстве сил со стороны одного из животных, стремления которых столкнулись, зачастую один вид более сильного индивида подавляет инстинкт более слабого, и последний уступает без боя.
Подавление более сильным животным стремления к удовлетворению инстинктов более слабого — единственный способ согласования сталкивающихся инстинктивных стремлений, известный в животном мире. Животное удовлетворяет свои инстинкты, не только не считаясь со стремлениями других животных того же вида, но и нередко лишая последних возможности удовлетворить свои потребности. Всякое животное стремится удовлетворить свои и только свои инстинкты. Никаких других потребностей, кроме своих собственных, для животного не существует. По самой своей природе, по самой своей сущности животное является „индивидуалистом", В отношениях между животными безраздельно царит „зоологический индивидуализм".


2. Взаимоотношения особей в зоологических
объединениях. Система доминирования

Хорошо известно, что далеко не все животные ведут одиночный образ жизни. У многих видов животных существуют разнообразные формы объединений. Можно отметить немалое число видов, особи, принадлежащие к которым, вообще не живут вне объединений. К числу их можно отнести почти всех обезьян, которые по праву считаются самыми „общественными" из всех высших животных.
Взаимосогласованность, взаимообусловленность и взаимозависимость поведения всех особей, образующих объединение, являются характерным признаком этой формы группировок животных, отличающим ее от таких, как, например, подвид, географическая и экологическая популяция, биологическая раса и т.д. Взаимосогласованность поведения животных, входящих в состав объединения, не может не означать взаимосогласованности их стремлений к удовлетворению инстинктов. Не останавливаясь пока на вопросе о факторах, лежащих в основе существования зоологических объединений, отметим лишь, что ни одно объединение не может существовать без известного совпадения стремлений к удовлетворению инстинктов всех составляющих его особей. Однако никогда ни в одном объединении это совпадение не может быть абсолютным. Наряду с совпадением стремлений обязательно должно иметь место и их столкновение. Причем, если у видов животных, ведущих одиночный образ жизни, столкновение стремлений отдельных особей удовлетворить свои инстинкты происходит от случая к случаю, то у животных, входящих в объединение, т.е. живущих вместе, такого рода столкновения не могут не носить постоянного характера. Поэтому необходимым условием существования всякого сколько-нибудь прочного зоологического объединения является систематическое согласовывание сталкивающихся стремлений всех животных, входящих в состав объединения.
Наука в настоящее время располагает большим фактическим материалом, позволяющим составить ясное представление о том, как происходит это систематическое согласовывание. Особенно детально освещен в литературе, в частности, в трудах Р. и А. Иерксов (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929; Yerkes, 1943), С.Цукермана (Zuckerman, 1932), Н.Ю.Войтониса (1937, 1949), Ц.Карпентера (Carpenter, 1942), Н.А.Тих (1947, т. I—III), В.Келера (Kohler, 1948), вопрос о взаимоотношениях внутри объединений обезьян, что особенно для нас важно, ибо лишь на основе имеющихся о них материалов можно составить представление об объединениях животных предков человека.
Все основные особенности, характеризующие взаимоотношения внутри объединения обезьян, ярко проявляются даже в самом простейшем, состоящем всего лишь из двух животных (Yerkes, 1943, р.47—48; Тих, 1947, 1, с. 41сл.). Когда две обезьяны шимпанзе, примерно равные по силам, оказываются вместе, то между ними сразу же начинается борьба. Вначале они угрожают друг другу. Если это не приводит к цели, то в ход пускаются зубы, руки, ноги, которыми животные стараются нанести друг другу любые повреждения, какие только в силах причинить (Yerkes, 1943, р.47— 49). От исхода завязавшейся борьбы зависит характер последующих отношений между членами этого элементарного объединения. Победившее животное с этих пор может удовлетворять все свои потребности, совершенно не считаясь с другим членом объединения. Побежденное животное удовлетворяет свои потребности лишь постольку, поскольку против этого ничего не имеет победитель. Малейшее проявление неудовольствия со стороны последнего обычно сразу подавляет стремление побежденного удовлетворить свои потребности. Между двумя членами объединения установились отношения, которые в литературе получили название отношений доминирования или соподчинения. Элементарные отношения доминирования есть отношения между двумя животными, из которых одно занимает положение (статус) доминирующего, а другое положение (статус) доминируемого.
Таким образом, у „общественных" животных, как и у одиночных, согласовывание сталкивающихся стремлений двух особей осуществляется путем подавления более сильным животным слабого. Но нельзя не видеть и различия. У одиночных животных от исхода борьбы зависит лишь, кому из них достанется данный конкретный объект потребности, кто из них в данный момент удовлетворит свою потребность и кто не сможет ее удовлетворить, У обезьян и других „общественных" животных исход борьбы определяет статус, положение, которое займет каждый из борющихся, и тем самым все их последующие отношения, определяет, кто из них в последующем сможет беспрепятственно удовлетворять инстинкты, не считаясь с другим, и кто вынужден будет частично или полностью, в зависимости от действий доминирующего животного, воздерживаться от их удовлетворения, Борьба между обезьянами есть не просто борьба из-за того, кому из них можно будет в данном конкретном случае удовлетворить свою потребность, она является борьбой за положение в системе доминирования, борьбой за статус.
Если животные в объединении примерно равны по своим возможностям, то доминируемое животное в дальнейшем может снова возобновить борьбу за статус. Если оно побеждает, то становится доминирующим, а ранее господствовавшее — доминируемым.
Драка является не единственным средством определения статуса. Очень часто отношения доминирования устанавливаются без физического столкновения (Yerkes, 1943, р.47; Войтонис, 1949, с.200; Тих, 1947, I, е.41; Дембовский, 1963, с.248, 254). Иногда достаточно угрозы со стороны одного животного, чтобы превратить другое в доминируемое. В других случаях и угроз не требуется. Это обычно имеет место, когда животные резко отличаются друг от друга по своей силе. Нужно, однако, отметить, что доминирующим не обязательно становится более сильное животное. Им часто становится более решительное, агрессивное, более уверенно действующее (Войтонис, 1937, с.64; 1949, с.200, 206; Тих, 1947,I,c.ll4).
В объединении, состоящем не из двух, а из большего числа животных, отношения доминирования устанавливаются между всеми животными, исключая детенышей, на которых отношения доминирования не распространяются и которые пользуются защитой всех (Zuckerman, 1932, р.257— 259; Тих, 1947, 1, с, 115 ел.). Любые два вышедших из детского возраста животных, входящих в состав объединения, находятся между собой в отношении доминирующего и доминируемого (Zuckerman, 1932, р.234 — 235; Войтонис, 1949, с.206 — 207). Все элементарные отношения доминирования, существующие между каждыми двумя членами объединения, вместе взятые, образуют сложную систему, в которой каждое животное занимает определенное место. Каждая особь занимает особое положение, имеет определенный статус в объединении. Одно из животных в объединении обычно является доминирующим по отношению ко всем остальным. Большинство членов объединения являются доминирующими по отношению к одним и доминируемыми по отношению к другим. Отдельные животные находятся в положении только доминируемых. Когда в объединение входит новое животное, то прежде всего в результате контактов (мирных и немирных) с другими членами объединения устанавливаются его отношения с ними, определяется его место в существующей в объединении системе доминирования, его статус.
Система доминирования определяет всю структуру любого объединения обезьян. Поведение любого животного, входящего в состав объединения, зависит от его места в системе отношений доминирования, от его статуса (Zuckerman, 1932, р.232—239, 313; Carpenter, 1955, р.96—97; Войтонис, 1949, с.206 — 207, 221; Тих, 1947,1, с.40 ел.).
Система доминирования, существующая в объединении, устанавливается обычно в результате целого ряда стычек, драк, столкновений, но, возникнув, она делает эти стычки, драки менее частыми, умеряет конфликты внутри объединения (Войтонис, 1949, с.205—206; Chance, 1961, р.20; Halloweil, 1961, p.240). Животное, которое после первого столкновения стало доминирующим, теперь подавляет доминируемое без столкновения. Доминируемое животное, как правило, уступает доминирующему без попыток реализовать свое стремление к удовлетворению инстинкта. Обычно одно присутствие доминирующего животного заставляет доминируемое частично или полностью отказаться от удовлетворения потребности.
Но из этого правила всегда имеются исключения. В объединениях обезьян то и дело вспыхивают схватки вокруг тех или иных объектов (Тих, 1947, I, с. 115). Результатом их нередко бывает изменение взаимного отношения столкнувшихся особей. В объединении, таким образом, может происходить и постоянно происходит изменение статуса отдельных его членов. Раз установившаяся в объединении система доминирования не остается неизменной, она все время перестраивается (Zuckerman, 1932, р.237—238; Тих, 1947, I, с.113). Но, перестраиваясь, она всегда в нем существует.
Без системы доминирования, представляющей собой систему согласования сталкивающихся стремлений к удовлетворению потребностей животных, входящих в объединение, сообщество таких животных, как, например, обезьяны, не могло бы существовать.
Представляя собой систему постоянного подавления стремлений слабых животных к удовлетворению инстинктов более сильными, доминирование является необычайно ярким проявлением зоологического индивидуализма. Зоологический индивидуализм проявляется в любом объединении обезьян, независимо от его количественного состава. Он проявляется при удовлетворении любых инстинктов, кроме оборонительного. Описания, которые мы находим в работах упомянутых выше авторов, не оставляют никаких сомнений на этот счет.
Если в клетку с несколькими животными, — пишет С.Цукерман (Zuckerman, 1932, р.234 — 235), — подается пища, то доминирующее животное забирает все. Слабые, как правило, даже не пытаются приблизиться к пище. Всякая попытка слабого взять пищу пресекается сильным. Последнее отбирает пищу у слабого, извлекая ее даже из защечных карманов. Если в объединении несколько ярко доминирующих животных, то слабые буквально голодают. Они получают возможность нормально кормиться, лишь когда пищи более чем достаточно.
С наблюдениями С.Цукермана полностью согласуются данные, приводимые в работе И.А.Тих (1947, I, с.113сл.). При кормлении группы обезьян, указывает она, ни одно животное не рискует прикоснуться к пище, пока доминирующее животное не насытится и не поощрит его к этому своим поведением. Вслед за вожаком (или вместе с ним, если последний разрешает) едят самые сильные после него животные. Самые слабые получают доступ к пище, когда основная часть группы покидает место кормления. В самом худшем положении находятся подростки и старые животные. Большое число аналогичных фактов приводится и в работе Н.Ю.Войтониса (1949).
Не умножая числа примеров, можно в заключение отметить, что доминируемое животное, превращаясь в доминирующее, подавляет стремления других животных с неменьшей силой, чем когда-то подавлялись его собственные. В этом отношении очень характерен пример с самкой — гамадрилом Верой, приведенный Н.А.Тих (1947, 1, c.114). Вера занимала в объединении самое угнетенное положение. Она была совершенно лишена возможности нормально питаться, ибо получала доступ к пище, когда все остальные животные покидали место кормления. Только изредка она могла наедаться, но с огромными предосторожностями. Заняв доминирующее положение в другом объединении, она гнала от пищи всех остальных его членов и оставляла им лишь жалкие объедки.
Система доминирования наблюдается не только в объединениях обезьян. В той или иной степени она имеет место и в объединениях других животных (Zuckerman, 1932, р.234; Allee, 1938, p.175—195; 1942, p.140—162; Dice, 1952, p.277—283; Tinbergen, 1953, p.71 —72; Sahlins, 1959, p.62). У обезьян она лишь достигает вершины своего развития, проявляется в своей классической форме.
Последнее обстоятельство объясняется прежде всего большей возможностью столкновений в обезьяньем объединении и вытекающей отсюда большей необходимостью согласования стремлений входящих в состав объединения животных. „Надо иметь в виду,—писал Н.Ю.Войтонис (1949, с.205),—что эта форма взаимоотношений [доминирование.—Ю. С'.]отмечена не только у обезьян, но и у некоторых других высших позвоночных животных. Мы сказали бы, что она неминуемо должна проявляться у всех тех стадных животных, где в стаде может возникнуть столкновение двух или нескольких особей при устремлении к одному и тому же объекту, в первую очередь, конечно, к пище. Поэтому мы можем ожидать, что этот принцип будет слабее выражен в стадах травоядных животных, где пища обычно в избытке под ногами. У обезьян этих столкновений должно было бы быть еще больше, так как объектов устремления у них очень много. Любой предмет в окружении может быть желанным объектом манипулирования... Если бы всякая встреча при устремлении к общему объекту приводила конкурентов к столкновению, жизнь стада проходила бы в непрерывных боях".
Наряду с большей необходимостью согласования устремлений к объекту потребности у обезьян существует и большая возможность согласования этих устремлений. Высшая нервная деятельность обезьян достигла наивысшего совершенства, возможного в животном мире. У них больше, чем у каких-либо других животных, развита способность коры регулировать деятельность подкорки. Поэтому воздействия внешней среды, падающие на кору больших полушарий, с большей легкостью, чем у других животных, могут подавлять инстинкты. У обезьян один только вид доминирующего животного, малейшее выражение недовольства со стороны последнего сразу подавляет стремление доминируемого удовлетворить свою потребность.
Важно подчеркнуть, что систему доминирования ни в коем случае нельзя рассматривать как систему самоограничения животных, входящих в состав объединения. Нельзя согласиться с утверждением Н.А.Тих (1947, I, c.420), что система доминирования развивает у животных способность к саморегулированию поведения, способность к самоограничению. Не доминируемое животное само подавляет, обуздывает свои инстинкты. Их подавляет внешняя среда, в данном случае такой ее компонент, как доминирующее животное.
Следствием существования системы доминирования является большее или меньшее ограничение возможности удовлетворения потребностей подавляющего большинства животных, образующих объединение. Возникает вопрос, чем же в таком случае объяснить сам факт существования биологических объединений, что же заставляет животных, все поведение которых направлено на удовлетворение инстинктов, образовывать объединения, в которых стремление к удовлетворению потребностей большинства из них ограничено более сильными индивидами.


3. Основа зоологических объединений и их типы

Одно из распространенных объяснений причин существования зоологических объединений состоит в утверждении, что у „общественных" животных существует врожденное стремление к объединению, существует особый инстинкт, побуждающий их образовывать объединения, — социальный, или стадный, или инстинкт взаимопомощи. Свое наиболее крайнее выражение эта точка зрения нашла в трудах К.Каутского (1907а, 19076, 1922, 19236), в которых утверждается, что прочность связей и единство в объединениях животных обеспечиваются целым рядом общественных, социальных инстинктов, к числу которых он относит: самоотверженность, преданность общему делу, храбрость при защите общих интересов, верность общине, подчинение воле общины—дисциплину, правдивость по отношению к общине, честолюбие (1922, с.58). Совокупность этих инстинктов образует один общий социальный инстинкт — нравственный закон. „Нравственный закон,—писал К.Каутский (1922, с.59),—такой же животный инстинкт, как инстинкт самосохранения и размножения". Идя дальше, К.Каутский обнаруживает у животного и долг, и совесть и т.п. (с.60).
В трудах большинства ученых теория социального инстинкта нашла гораздо более умеренное выражение (Сутерланд, 1900; Васманн, 1906; Кропоткин, 1922; Yerkes, 1943, р.41 —42; Грей, 1961 и др.). Среди советских ученых наиболее последовательным сторонником этой точки зрения является Н.А.Тих (1947, I, 1956, 1957), в трудах которой мы находим категорическое утверждение, что стадный инстинкт у обезьян является не менее сильным, чем пищевой, половой и другие сложнейшие безусловные рефлексы (1947, 1, с.429).
Данная точка зрения в том варианте, в котором она представлена в трудах К.Каутского, не выдерживает самой легкой критики. Ничего подобного тому, что он рисует, не отмечено даже в объединениях самых „социальных" животных—обезьян. Но и в более умеренных вариантах она вызывает серьезные сомнения.
Прежде всего следует подчеркнуть, что допущение существования социального инстинкта ни в малейшей степени не может помочь ответить на вопрос, что является причиной возникновения существования зоологических объединений. Предположив, что причиной возникновения зоологических объединений является социальный инстинкт, мы должны допустить, что этот инстинкт неизвестно каким образом появился у одиночных животных и, возникнув, превратил их в „общественных". Такую постановку вопроса, вполне понятно, нельзя признать серьезной. Остается, таким образом, одно допущение, а именно: что социальный инстинкт возник у животных, начавших еще до его появления образовывать объединения, начавших еще до его появления вести „общественный" образ жизни. Но, допустив появление зоологических объединений до возникновения социального инстинкта, мы должны допустить и существование каких-то иных, отличных от социального инстинкта факторов, обусловивших появление этих объединений. А это делает совершенно излишним предположение о существовании социального инстинкта. Если зоологические объединения возникли без социального инстинкта, тем более они могли существовать в дальнейшем без него.
Все без исключения явления, имеющие место в зоологических объединениях и истолковываемые обычно как проявления социального инстинкта, вполне объясняются и без допущения существования последнего.
В качестве доказательства правильности теории социального инстинкта нередко ссылаются на сотрудничество и взаимопомощь внутри объединений животных. Анализ фактического, материала показывает, однако, во-первых, что даже у обезьян взаимопомощь, сотрудничество и кооперирование действий если и имеют место, то в самом зачаточном виде, во-вторых, что наблюдаемые в зоологических объединениях случаи сотрудничества и взаимопомощи можно объяснить, не прибегая к допущению существования социального инстинкта.
Единственным совершенно точно установленным фактом сотрудничества и кооперирования действий у обезьян является совместная защита от нападения извне. Все без исключения исследователи (Zuckerman, 1932, Yerkes, 1943; Kohler, 1948; Тих, 1947, 1; Дембовский, 1963) единодушно утверждают, что при нападении на любого члена объединения извне все объединение в целом выступает на его защиту, независимо от того, какое положение в системе доминирования занимает атакованный индивид. „Эгоизм и жестокость, порожденные системой доминирования, стоят в бьющем контрасте с поддержкой, оказываемой один другому приматами, когда они атакованы", — пишет С.Цукерман (р.296). Но указанная выше ситуация — единственная, в которой все без исключения члены объединения действуют совместно. Ни в каких других обстоятельствах объединение обезьян как единое целое не выступает.
Для объяснения этого факта нет необходимости обращаться к помощи стадного или социальною инстинкта. Он вполне объясним как проявление оборонительною инстинкта. Опасность для одного — опасность для всех. Члены объединения действуют совместно, ибо их стремления к удовлетворению инстинкта совпадают.
Кроме совместных оборонительных действий, других сколько-нибудь развитых форм сотрудничества у обезьян исследователями не отмечено. Р.Иеркс (Yerkes, 1943, р.41) прямо утверждает, что у шимпанзе, которые считаются самыми „общественными" из всех обезьян, не существует сотрудничества ни в сборе пищи, ни в сооружении гнезд и т. п. и что поэтому ошибочно было бы рассматривать их как естественно-кооперативных животных. Сходные утверждения мы находим и у других зарубежных ученых (Crawford, 1937; Warden and Gait, 1943, p.216 — 218, 231; Sahlins, 1959, p.64).
„Скажем сразу,—пишет Н.Ю.Войтонис (1949, с. 215), касаясь вопроса о взаимопомощи у обезьян, — что в сколько-нибудь развитой форме этих явлений мы у обезьян не наблюдаем. Однако некоторые зачатки действий помощи установлены у них с несомненностью". Но последнее утверждение он тут же сопровождает оговоркой, что „во многих случаях действия этого рода неотделимы от того, что называют „заботой о потомстве" и что наблюдается у других животных", объясняя, таким образом, большинство наблюдаемых зачаточных действий взаимопомощи проявлением материнского инстинкта. По существу ничего определенного не может сказать по этому вопросу и Н.А.Тих, посвятившая проблеме взаимопомощи и сотрудничества у обезьян целую главу (1947,I, с, 181 —225).
Важнейшим аргументом, приводимым в пользу существования стадного инстинкта у обезьян, является наличие у них тяготения друг к другу. Наиболее ярко оно проявляется в стремлении обезьяны, изолированной от других животных, вернуться в объединение. Обезьяна, лишенная общества других животных, очень тяжело переживает изоляцию: она кричит, рвется, зачастую отказывается от пищи и т.п. (Yerkes, 1943, р.44—46; Kohler, 1948, р.283; Тих, 1947, I, с.51, 108; Войтонис, 1949,с.203).
Все эти факты, несомненно, имеют место, но все они полностью объяснимы и без допущения существования сложнейшего безусловного социального рефлекса. Ключ к их пониманию дает учение И.П.Павлова о динамическом стереотипе. Как указывал И.П.Павлов (1951, с.369 ел.), в коре больших полушарий головного мозга животных под воздействием внешней среды образуется постепенно динамический стереотип, т.е. слаженная, уравновешенная система нервных процессов. Образование динамического стереотипа есть возникновение привычки к жизни в определенной среде, привычки к определенному образу жизни. Чем больше продолжительность жизни в данных условиях, тем прочнее образовавшийся динамический стереотип. У обезьян, с самого момента своего рождения живущих в объединениях, постепенно вырабатывается прочная, устойчивая привычка к жизни в объединениях.
Образование в коре их головного мозга прочного, устойчивого стереотипа и является основой их тяготения к себе подобным. Тенденция к объединению, отмеченная у обезьян, имеет своей физиологической основой не какой-то никому не известный социальный безусловный подкорковый центр, а образовавшийся в коре больших полушарий прочный и устойчивый динамический стереотип. Она по своей природе является не подкорковой, врожденной, а корковой, индивидуально приобретенной. Ее источник не подкорка, а внешняя „общественная" среда, обусловившая образование динамического стереотипа.
Изолирование обезьяны от себе подобных, представляя собой изменение внешней среды, вызывает ломку старого сложившегося динамического стереотипа. Ломка же старого динамического стереотипа и установление нового, как показали опыты И.П.Павлова и его сотрудников, всегда происходит крайне мучительно. „Этот процесс, — писал И.П.Павлов (1951, с.397—398), характеризуя протекание эксперимента по замене старого стереотипа новым, — сопровождается чрезвычайным возбуждением животного: животное рвется из станка, срывает все на нем прикрепленные наши приборы, кричит, дело доходит до отказа от подаваемой еды... Это мучительное состояние продолжается целых два, три месяца, пока, наконец, животное не решает задачу; устанавливается стереотип".
К такой точке зрения, что тяготение обезьян друг к другу является вторичным явлением, возникшим на почве половых и материнских связей, обусловивших возникновение и существование объединений обезьян, склонялся и Н.Ю.Войтонис (1949, с. 198— 199).
Нужно отметить, что ученые, являвшиеся сторонниками теории социального инстинкта, по существу ничего конкретного об этом инстинкте сказать не могли. В тех местах их трудов, где речь заходит о социальном инстинкте, нельзя найти ничего, кроме самых общих положений, мало приближающих к пониманию сущности зоологических объединений. Чувствуя всю неудовлетворительность объяснения возникновения и существования зоологических объединений социальным инстинктом, большинство из них стремилось выявить и раскрыть иные факторы, лежащие в основе объединений животных. И в этом отношении они многое сумели сделать. Ими фактически были раскрыты все реальные факторы, обусловливающие возникновение и существование зоологических объединений. Это сделало совершенно ненужной теорию социального инстинкта, так же как, например, выявление сущности процессов горения сделало ненужной теорию флогистона.
В ходе развития науки выяснилось, что объединения животных вызваны к жизни теми же факторами, которые определяют и поведение одиночных животных, самыми обыкновенными известными науке инстинктами, такими, как половой, оборонительный и др. „Общественные" животные образуют объединения, в которых инстинкты большинства из них ограничиваются более сильными особями, потому что вне этих объединений удовлетворение этих инстинктов было бы для них либо совсем невозможным, либо, по крайней мере, еще более затрудненным, чем в объединении.
Основываясь на указании И.П.Павлова (1951, с.219, 315), все инстинкты животных можно разделить на две группы: инстинкты, удовлетворение которых обеспечивает существование индивида, индивидуальные инстинкты (пищевой, оборонительный), и инстинкты, удовлетворение которых обеспечивает существование вида — видовые инстинкты (половой, материнский). Это деление, как подчеркивал И.П.Павлов, является во многом условным. Удовлетворение индивидуальных инстинктов, обеспечивая существование индивида, тем самым обеспечивает и существование вида. В этом смысле индивидуальные инстинкты являются одновременно и видовыми. С другой стороны, видовые инстинкты не могут существовать иначе, как инстинкты конкретного индивида, и в этом смысле всегда являются индивидуальными. Для самого животного нет разницы между индивидуальными и видовыми инстинктами, и те, и другие одинаково являются его собственными инстинктами. К удовлетворению видовых инстинктов животное стремится не только не с меньшей, но даже с большей силой, чем к удовлетворению индивидуальных. И это понятно: если бы животное стремилось к удовлетворению видовых инстинктов с меньшей силой, чем индивидуальных, то вид мог бы вымереть.
Однако, несмотря на всю относительность, деление инстинктов на две группы имеет под собой объективную основу. Существенное различие имеется, в частности, между объектами видовых и индивидуальных инстинктов. Объектами видовых инстинктов всегда являются животные того же вида. Удовлетворение видовых инстинктов невозможно без установления связей между животными данного вида, без определенного согласования их поведения. Прочность и длительность существования этих связей зависят от особенностей функционирования данного конкретного видового инстинкта у животных определенного вида. В том случае, когда данный инстинкт функционирует в течение более или менее длительного периода времени, на этот срок образуется объединение животных этого вида. Это объединение возникает на базе данного видового инстинкта и для его удовлетворения. Вне такого объединения удовлетворение этого видового инстинкта у данного вида животных невозможно. Поэтому невозможно без возникновения и существования такого объединения само бытие данного зоологического вида.
Объектами индивидуальных инстинктов животные данного вида, как правило, не являются. Поэтому удовлетворение индивидуальных инстинктов не предполагает с необходимостью установление связей между особями данного вида, хотя в конкретных условиях без установления таких связей удовлетворение того или иного индивидуального инстинкта может стать и невозможным.
Все это дает возможность выделить два основных типа зоологических объединений, каждый из которых связан с одной из двух основных групп зоологических инстинктов,
К первому типу зоологических объединений относятся такие, без образования которых невозможно удовлетворение того или иного инстинкта и тем самым бытие данного зоологического вида, существование которых обусловлено не столько внешними факторами, сколько вытекает из самой сущности данного вида, из особенностей биологии. Эти объединения, существование которых безусловно необходимо для бытия данного вида, мы будем именовать в дальнейшем безусловными зоологическими объединениями.
Ко второму типу зоологических объединений относятся такие, без которых в данных конкретных условиях может быть и невозможно удовлетворение тех или иных индивидуальных инстинктов, но существование которых не является абсолютной необходимостью для бытия данного вида, но вытекает из особенностей его биологии. Эти объединения, образование которых обусловлено не столько действием внутренних факторов, сколько внешних, которые в зависимости от конкретных условий обитания данного вида или части вида животных могут существовать, а могут и не существовать, мы в дальнейшем изложении будем называть условными зоологическими объединениями.
Рассмотрим каждый из двух основных типов зоологических объединений подробнее.


4. Безусловные зоологические объединения. Гаремная семья обезьян

К видовым инстинктам относятся материнский и половой. Так как объединения, возникающие на базе материнского инстинкта, являются более простыми, начнем рассмотрение с них.
У всех млекопитающих детеныши неспособны сразу после рождения начать самостоятельную жизнь. В течение более или менее длительного периода времени они не могут обходиться без материнского молока и вообще без материнской заботы. Поэтому у всех млекопитающих необходимостью является существование в течение определенного, иногда довольно длительного, срока времени отношений между матерью и детенышем—материнских отношений. Материнские отношения лежат в основе существования такой формы зоологического объединения, как материнская семья (Вагнер, 1929, с.48— 52).
Материнская семья возникает с рождением детеныша (или детенышей) и существует до тех пор, пока он (или они) не станет способным к самостоятельному существованию. По достижении этого момента материнский инстинкт перестает функционировать и материнская семья распадается. С рождением нового детеныша снова возникает материнская семья. У тех млекопитающих, у которых период приобретения молодой особью способности к самостоятельному существованию настолько велик, что в течение него происходит рождение нового детеныша, материнская семья является постоянно существующим объединением. Типичные примеры материнских семей мы встречаем у медведей, соболей, некоторых грызунов (Мензбир, 1882, с.43; Огнев, 1951, с. 199; Наумов, 1956, с.6; Бромлей, 1956).
Если на базе материнского инстинкта у млекопитающих возникает довольно прочное объединение, то на основе половых отношений у большинства из них сколько-нибудь прочных и долговременных объединений не образуется. У многих видов на базе полового инстинкта вообще никаких объединений не возникает, ни временных, ни постоянных. Это объясняется особенностями биологии размножения млекопитающих, на которых необходимо хотя бы кратко остановиться. Знакомясь с трудами, в которых рассматривается физиология размножения млекопитающих (Marshall, 1922; Zuckerman, 1932; Asdeli, 1946; Bullough, 1951; Ford and Beach, 1951; Огнев, 1951; Киршенблат, 1951; Астанин, 1958), нельзя не заметить, что в этих вопросах имеется еще много неясного. О недостаточной разработанности проблемы говорит и тот факт, что авторы указанных работ не только противоречат друг другу, но иногда и сами себе. Все это делает трудной попытку дать краткую характеристику физиологии размножения млекопитающих. В такой характеристике уже в силу ее краткости сложные процессы размножения должны быть схематизированы и огрублены. Но другого выхода нет. Подробное рассмотрение физиологии размножения увело бы нас слишком далеко от темы.
У подавляющего большинства млекопитающих спаривание возможно лишь во время особого периодически наступающего сравнительно кратковременного полового, или брачного, сезона. В этот период у самок наступает так называемая течка (эструс)—состояние полового возбуждения, которое сопровождается набуханием наружных половых органов, слизистыми выделениями и т.п. и проявляется в стремлении отыскать самца. Во время течки у большинства млекопитающих происходит овуляция (Marshall, 1922, р. 131; Zuckerman, 1932, p.72; Asdell, 1946; Barnett, 1957, p. 54; Мюллер, 1913; Огнев, 1951).
Течке (эструсу) предшествует период, в течение которого происходит подготовка половой системы самки к совокуплению и оплодотворению. Он носит название предтечки (проэструма). Если во время течки происходит оплодотворение, то дальше следует период беременности, завершающийся родами. Если оплодотворение не наступает, то за течкой наступает период, в течение которого половая система самки постепенно возвращается к исходному состоянию. Процессы, происходящие после течки в половой системе неоплодотворенной самки, носят различный характер и протекают по-разному у животных, принадлежащих к разным видам, а иногда даже протекают по-разному у животных одного вида. Отсюда различные и иногда противоречивые характеристики периода, следующего за течкой, которые мы встречаем у различных авторов, существование различных терминов для обозначения этого периода или его подразделений („метаэструм", „диэструм", „псевдобеременность). Не вдаваясь в детали, мы вслед за С.Асделом (Asdell, 1946, р.20) будем называть этот период послетечкой (постэструмом), а цикл, состоящий из предтечки, течки и послетечки,— диэстральным циклом.
У самок одной части видов млекопитающих после окончания диэстрального цикла наступает длительный период покоя — анэструм, который длится вплоть до наступления нового диэстрального цикла. Прекращение течки у самок данных видов млекопитающих приводит к окончанию брачного сезона. На смену ему приходит сезон полового покоя, который длится до наступления нового брачного сезона.
Цикл, состоящий из проэструма, эструса, постэструма и анэструма, носит название эстрального цикла. Животные, у которых в течение брачного сезона течка имеет место только один раз, у которых астральный цикл включает в себя лишь один диэстральный, носят название моноэстральных.
У самок другой части видов млекопитающих за послетечкой следуют не анэструм, а снова предтечка и течка. Если и в это время второй течки оплодотворение не происходит, то за наступившей послетечкой могут последовать снова предтечки и течка и т.д. Животные, у которых наблюдается целая серия следующих непосредственно друг за другом диэстральных циклов, носят название полиэстральных. Среди полиэстральных животных следует выделить две группы. К первой группе относятся животные, у которых чередование диэстральных циклов происходит в течение ограниченного периода времени — брачного сезона, Это сезонно полиэстральные животные. Число диэстральных циклов, которые могут иметь место в течение одного брачного сезона, различно. У разных видов животных оно колеблется от двух до шести-семи. За последним в данном сезоне диэстральным циклом у сезонно полиэстральных животных наступает период покоя—анэструм. У них, таким образом, эстральный цикл включает в себя несколько диэстральных и анэструм. С прекращением чередования диэстральных циклов у самок данных видов млекопитающих брачный сезон заканчивается и наступает сезон полового покоя.
У другой группы полиэстральных животных диэстральные циклы повторяются непрерывно в течение всего года. Это постоянно полиэстральные животные. У них эстрального цикла как такового не существует, он растворился в непрерывно следующих друг за другом диэстральных циклах. Необходимо отметить, что резкой грани между сезонно и постоянно полиэстральными животными не существует. Одни и те же животные в одних условиях могут быть постоянно полиэстральными, в других — сезонно полиэстральными (Asdell, 1946, р.314— 308).
Большинство млекопитающих являются моноэстральными и сезонно полиэстральными животными. Так как существование ограниченных во времени брачных сезонов отмечено и у постоянно полиэстральных животных (Zuckerman, 1932, р.ЗЗ; Asdell, 1946, р.331), то можно сказать, что брачные сезоны имеют место у подавляющего большинства млекопитающих.
Самка млекопитающих подпускает к себе самцов только в период течки, продолжительность которой у разных видов колеблется от нескольких часов до нескольких суток (Miller, 1931, р.380—385; Киршенблат, 1951, с.41; Астанин, 1958, с.290, табл.19)1 [1 Не следует смешивать период течки с половым сезоном. Брачный сезон есть период, в течение которого происходит течка у самок того или иного вида млекопитающих. Так как у различных самок течка происходит не одновременно, то брачный сезон даже у моноэстральпых животных, не говоря уже о полиэстральных, продолжительнее, чем период течки у каждой из самок в отдельности.]. Только в это время возможно у большинства видов млекопитающих спаривание и оплодотворение (Zuckerman, 1932, р.125—136; Огнев, 1951, с.175). В остальное время половые отношения между самками и самцами исключены. Поэтому у большинства млекопитающих невозможно образование сколько-нибудь прочных и постоянных объединений на базе полового инстинкта.
У некоторых видов млекопитающих, в частности, у зайцев, вообще никаких объединений на базе полового инстинкта не возникает (Огнев, 1951, с. 178). У других они возникают, но время их существования ограничивается рамками брачного сезона.
У полигамных животных во время брачного сезона возникают так называемые гаремы—объединения, состоящие из одного самца и нескольких самок. Гаремы известны у буйволов, оленей, лосей, горных баранов, котиков и других животных (Мензбир, 1882, с.43; Машковцев, 1940, с. 159; Огнев, 1951, с. 180— 182; Dice, 1952, р.268—270). У всех этих видов во время брачного сезона между самцами происходят ожесточенные драки из-за самок. Гаремы существуют только во время брачного сезона. С его окончанием они распадаются, ибо исчезает та основа, на которой они возникли, — половые отношения.
У моногамных животных во время брачного сезона образуются парные объединения, состоящие из самца и самки. С окончанием этого сезона у части животных (соболь, например) эти объединения распадаются (Огнев, 1951, с. 183). У других животных (лисы, волки, шакалы, барсуки) они сохраняются и превращаются с появлением потомства в отцовско-материнские семьи (Мензбир, 1882, с.43; Огнев, 1951, с. 183, 199; Dice, 1952, р.269). Объединение; состоящее из самца, самки и потомства, не может быть названо в полном смысле слова безусловным объединением. Существование отцовско-материнской семьи у данного вида обусловлено не столько внутренними, сколько внешними факторами (правда, переходящими во внутренние). Эта семья в зависимости от конкретных условий может существовать, а может и не существовать, в отличие от материнской семьи, которая не может не существовать. Отцовско-материнская семья является по существу скорее условным объединением, имеющим своим ядром безусловное объединение — материнскую семью, чем безусловным. Об условном во многом характере отцовско-материнской семьи говорит такой факт, как существование у одного и того же вида животных и только материнской, и отцовско-материнской семей (Огнев, 1951, с. 184).
Если у подавляющего большинства млекопитающих объединения на базе полового инстинкта либо совсем не возникают, либо носят неустойчивый и временный характер, то совершенно иную картину мы наблюдаем у части низших узконосых и всех высших обезьян, у которых на основе половых отношений возникают прочные и долговременные объединения. Причины такого различия кроются в отличии физиологии размножения большинства обезьян от физиологии размножения низших млекопитающих. У обезьян нет ни эстральных, ни диэстральных циклов. У них, как у человека, существуют менструальные циклы,
Менструальные циклы обезьян возникли из диэстральных циклов низших млекопитающих. У низших приматов нет менструальных циклов. Лемуры сезонно полиэстральны (Zuckerman, 1932, р.66), долгопяты постоянно полиэстральны (Marshall, 1922, р.225; Asdell, 1946, р.97; Bullough, 1957, P.I 6—17). Возникнув непосредственно из диэстральных циклов, менструальные циклы обезьян сохранили часть их Особенностей, отсутствующих у человека.
Особое место в этом отношении занимают менструальные циклы обезьян Нового Света (широконосых обезьян), представляющие собой, по-видимому, переходную форму между диэстральными циклами и менструальными. В пользу такого предположения свидетельствует факт отсутствия у части видов обезьян Нового Света менструальных кровотечений (Asdell, 1946, р.96; Нестурх, 1960а, с.40). Соответственно спаривание у них, по-видимому, имеет место лишь в период цикла, соответствующий течке низших млекопитающих (Miller, 1931, р.390; Carpenter, 1934, p.82—94; Sahlins, 1959,p.61).
У большинства низших узконосых обезьян и всех без исключения высших обезьян существуют более или менее ярко выраженные менструальные циклы. Менструальные циклы человекообразных обезьян мало чем отличаются от менструальных циклов человека (Marshall, 1922, р.57—58; R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.260—261; Zuckerman, 1932, p.83—93; Гартман, 1936; Елигулашвили, 1955, с.13—14, 48—55).
У самок обезьян Старого Света во время овуляции также наблюдаются явления, сходные с теми, которые имеют место во время течки низших животных. В этот период они, как и самки низших млекопитающих, находятся в состоянии полового возбуждения и стремятся к спариванию (Zuckerman, 1932, р.84—93, 139—142; Yerkes, 1943, p.64 — 66; Kohler. 1948, p.303; Гартман, 1936, с.635 —637; Тих. 1947, I, с. 157 и др.). У части узконосых обезьян наблюдаются и внешние изменения, в частности, набухание и покраснение половой кожи, достигающее максимума к моменту овуляции (Zuckerman, 1932, p.83 — 84; Hooton, 1947, p.252; Гартман, 1936, р.635—637; Елигулашвили, 1955, с.13 ел.; Алексеева и Нестурх, 1958, с.71 —81;Лакин, 1959, с.51 ел.).
У части, и может быть даже значительной, низших узконосых обезьян, так же как и у обезьян Нового Света, спаривание осуществляется лишь во время овуляции. У другой части низших узконосых и всех высших обезьян оно, как и у человека, может иметь место в любое время, за исключением занимающего незначительную часть цикла периода менструального кровотечения (Miller, 1931, р.381 —389; Zuckerman, 1932, p.45—50, 137, 147; Hooton, 1947, p.254—255; Kohler, 1948, p.303; Schultz, 1961, р.69; Гартман, 1936, с.634; Тих, 1947, I, c.108)1 [1 У части исследователей, наряду с положением о том, что обезьяны спариваются круглый год, мы встречаем указания на сушествование у них известной сезонности размножения (Marshall. 1922, р.56. 57, R.Yerkes and Л.Yerkes, 1929. p.260; Гартман. 1936, с.638; Елигулашвили, 1955. с.80). Но имеющая, по-видимому, место у некоторых видов обезьян известная сезонность в размножении имеет мало общего с сезонностью размножения низших млекопитающих. У обезьян нет сезонов полового покоя, перемежающихся с брачными сезонами. У них можно наблюдать лишь чередование периодов более интенсивного и менее интенсивного спаривания.]. Эта особенность физиологии размножения части обезьян Старого Света (прежде всего высших) и человека связана с наблюдающимся в отряде приматов по мере подъема по филогенетической лестнице постепенным высвобождением половых актов из-под чисто гормонального контроля и соответственно со столь же постепенным возрастанием роли коры больших полушарий в их регулировании (Beach, 1947; Ford and Beach, 1951; Spuhler, 1959, p. 6). (См. примечание 3.)
В силу описанной выше особенности физиологии размножения половые отношения у части низших и всех высших обезьян Старого Света носят прочный и постоянный характер. Будучи прочными и постоянными, они являются фундаментом, базисом постоянных и прочных объединений, состоящих из одного самца и, как правило, нескольких самок, — гаремов2 [2 О неразрывной связи гаремной формы организации половых отношений у обезьян с указанной выше особенностью физиологии размножения части обезьян Старого Света говорит тот факт, что у тех видов широконосых и низших узконосых обезьян, у которых спаривание происходит в основном лишь во время периода, соответствующего течке низших млекопитающих, гаремы отсутствуют (Carpenter, 1934, 1942, р.196, 197; Sahlins, 1959, p.61). У последних отмечено существование лишь состоящих из материнских семей и самцов стад.].
„Полигиния" находит объяснение как в особенностях физиологии размножения, так и в особенностях взаимоотношений особей в их объединениях. Самец способен к спариванию в любое время. У самок есть периоды, в течение которых они не могут спариваться — менструации, беременность. Кроме того, даже у высших обезьян стремление самок к спариванию неодинаково интенсивно в течение всего менструального цикла. Наиболее интенсивно оно во время овуляции. В остальное время цикла оно значительно меньше (Zuckerman, 1932, р.142— 143; Yerkes, 1943, p.64). Вследствие этого „полигиния" является необходимым условием постоянного нормального функционирования полового инстинкта самца. Стремясь обеспечить по возможности более полное удовлетворение своего полового инстинкта, самец применяет все усилия, чтобы закрепить за собой монопольное право на половые отношения с возможно большим числом самок. Гарем не возникает сам собой. Он создается самцом, достаточно доминирующим, чтобы подавить попытки других самцов завладеть данными самками. Самец всегда занимает доминирующее положение в своем гареме. Это исключает возможность для самок покинуть гарем и соединиться с другими самцами.
Возникая как объединение, состоящее из самца и самок, гарем с появлением потомства превращается в более сложное объединение, состоящее из самца, самок и молодых особей. Это объединение можно было бы назвать гаремной семьей. Если гарем имеет своей основой половые отношения, то в основе гаремной семьи лежат не только половые отношения, но и материнские. Половые отношения связывают самца и самок, материнские — самок и их детенышей. Гаремная семья представляет собой синтез гарема и нескольких материнских семей. Она совмещает в себе особенности гарема, материнской и отцовско-материнской семей низших млекопитающих.
У обезьян являются прочными не только половые отношения, более прочными, чем у других млекопитающих, являются у них и материнские отношения. Это вытекает из того, что у обезьян, особенно у высших, человекообразных, молодые животные приобретают способность к самостоятельному существованию сравнительно поздно. Р.Иеркс (Yerkes, 1943, р.54) утверждает, что детеныши шимпанзе являются совершенно неспособными существовать без материнской заботы в течение первых двух лет жизни. Другие авторы (Briffault, 1927, I, p.99; Keith, 1948, p. 151; Schultz, 1961, p.70) повышают эту цифру до трех и даже четырех лет.
У орангутанов детеныш остается беспомощным в течение четырех лет, у гиббонов—двух лет (Schultz, 1961, р-70), у макак и ревунов—восемнадцати месяцев (Zuckerman, 1932, р.97. Carpenter, 1934, p.60, 68 — 78).
Возникнув на базе полового и материнского инстинктов, гаремная семья облегчает удовлетворение и таких инстинктов, как, например, оборонительный и, возможно, пищевой. Половые и материнские отношения являются базисом, фундаментом, на котором зиждется гаремная семья. Но эти отношения не исчерпывают всех существующих в ней. Как надстройка на этих базисных фундаментальных отношениях возникают другие разнообразные отношения между особями, входящими в состав этого объединения (Zuckerman, 1932, р.263—296; Тих, 1947, 1, с. Ill, 182, 314, 419; Войтонис, 1949, с.203—221). Существование гаремной семьи вызывает возникновение соответствующего динамического стереотипа у всех ее членов, возникновение привычки к. жизни в объединении и тяготение к себе подобным. Это в свою очередь способствует укреплению гаремной семьи.
Гаремная семья обезьян является самым прочным и постоянным объединением из всех существующих у млекопитающих. В ней наибольшего развития достигает взаимосогласованность поведения ее членов. Поэтому гаремная семья является также и объединением, в котором в наиболее крайней своей форме представлена система доминирования. Самец, являющийся главарем гаремной семьи, полностью доминирует над всеми ее остальными членами.


5. Условные зоологические объединения. Стадо обезьян

По своим формам условные зоологические объединения крайне разнообразны. Различны и отношения особей внутри них. В одних объединениях существуют лишь крайне слабые зачатки взаимосогласованности и взаимообусловленности поведения, в других взаимосогласованность поведения достигает сравнительно большой степени развития.
Как на простейшую зачаточную форму зоологических условных объединений можно указать на кратковременные скопления животных, образующиеся на местах кормежек, водопоя и т.п. Связь особей в таких объединениях ограничивается предупреждением об опасности (Наумов, 1955, с.68). Более сложную форму представляют колониальные поселения и колонии (Наумов, 1955, с.88; 1956, с.7).
Однако подлинную взаимосогласованность и взаимообусловленность поведения мы наблюдаем лишь в высших формах условных объединений — стадах и стаях. Очень часто ядром, вокруг которого образуется условное объединение, является материнская или отцовско-материнская семья, У волков, например, на зиму к паре с выводком (отцовско-материнской семье) присоединяются одиночные животные. В результате образуется стая численностью иногда до 12 особей. Причиной образования волчьей стаи является необходимость приспособления к неблагоприятным для одиночной охоты зимним условиям (Огнев, 1951, с. 161; Наумов, 1955, с.77, 84; 1956, с.8 — 9). Возникшие стаи к весне распадаются. Распадаются и служившие их ядром отцовско-материнские семьи.
Если стаи возникают для облегчения охоты, то стада обычно образуются для защиты от внешних опасностей (Вагнер, 1928, с.40 — 45). Стада копытных животных прежде всего представляют собой конгломерат материнских семей (Dice, 1952, р.273). У одних видов в состав стада входят и взрослые самцы, у других они образуют самостоятельные однополые объединения (Мензбир, 1882. с.44; Наумов, 1956, с.5; Dice, 1952, р.273). Стада не являются объединениями с постоянным составом. Все время происходит перегруппировка и изменение величины стад. В такое неблагоприятное время года, как зима, стада копытных включают в себя значительное число особей. Летом крупные объединения распадаются на более мелкие (Наумов, 1955, с, 86; 1956, с.5, 12 — 13). С наступлением брачного сезона стада распадаются, вместо них у копытных и некоторых других животных образуются гаремы.
Существуют такие условные объединения, как стада, и у обезьян. Стада обезьян прежде всего представляют собой конгломераты гаремных семей1 [1 Здесь и в последующем изложении, где особи не оговорено, речь идет о стадах лишь тех видов обезьян Старою Света, у которых существуют гаремы. Состоящие, по-видимому, из материнских семей и самцов стада некоторых видов обезьян Нового и Старого Света здесь не затрагиваются.]. Кроме гаремных семей, в состав стада могут входить самцы, не успевшие или не сумевшие обзавестись гаремами (холостяки). Иногда молодые самцы образуют отдельные стада. Гаремная семья, входящая в состав стада обезьян, как правило, в нем не растворяется. Она сохраняет свою обособленность, самостоятельность (Zuckerman, 1932,p.315).
Стада обезьян в отличие от гаремных семей являются более текучими по своему составу. Большие конгломераты гаремных семей и холостяков могут распадаться на меньшие; небольшие стада могут объединяться, образуя крупные. Гаремные семьи могут отделяться от стада и вести самостоятельное существование, могут, соединяясь с другими семьями, вновь образовывать стада, могут присоединяться к уже существующим стадам. Молодые самцы могут то отделяться от общего стада, образуя свое собственное — однополое, то вновь входить в его состав или состав другого стада. Самцы, отделяясь от стада, могут вести и одиночный образ жизни.
Подобную картину можно наблюдать у подавляющего большинства обезьян Старого Света, как низших, так и высших.
Низшие обезьяны, особенно наземные, живут чаще всего стадами, насчитывающими в своем составе иногда несколько сот особей. Встречаются у них и самостоятельно существующие гаремные семьи, и объединения молодых самцов, и одиночные самцы (Zuckerman, 1932, р. 189—204; Bourliere, 1961, p.7—9; Chance, 1961, p.19; Нестурх, 1958, с.220 ел.). Часть гиббонов (хулоки и симианги) живет большими стадами, другая — небольшими стадами (до двадцати особей) и гаремными семьями (Zuckerman, 1932, р. 171 — 180; Chance, 1961, p.19; Schaller and Ernlen, 1963, p.372, 376; Нестурх, 1958, с.225). Из крупных человекообразных обезьян орангутаны живут, по-видимому, только гаремными семьями, гориллы и шимпанзе как самостоятельными гаремами, так и стадами. Кроме того, у всех антропоидов отмечено существование одиночных самцов и объединений молодых самцов (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p. 136, 247, 439; Zuckerman, 1932, p. 174— 179; Yerkes, 1943, р.40; Тих. 1947, I, с. 18 — 19; Нестурх, 1958, с.226 ел.). (См. примечание 4.)
Уже приведенные выше данные свидетельствуют о том, что стада обезьян представляют собой условные объединения. Главной причиной существования стад у обезьян является потребность в защите от врагов (De Vore and Washburn, 1963, p.341 — 342). Об этом, в частности, убедительно говорят данные, приводимые С.Цукерманом (1932, р.213) и М.Чансом (Chance, 1951, р.19). Названные авторы обращают внимание на то важное обстоятельство, что гаремными семьями живут, как правило, обезьяны, обитающие в сердце тропического леса, далеко от людей, а стадами — обитающие вне лесной зоны и в близком соседстве с людьми. Живут стадами почти все (если не все) обезьяны, обитающие на земле. И это понятно. Жизнь на земле таит в себе больше опасностей для обезьян, чем жизнь на деревьях.


6. Антагонизм гаремной семьи и стада у обезьян

Некоторые авторы полагают, что в основе такой формы объединения обезьян, как стадо, лежит половой инстинкт. „Половой инстинкт, — писал, например, А.М.Золотарев, — постоянно, а не периодически связывает приматов в прочные стадные объединения" (19406; см. также: 1964, с.46— 47). В какой-то степени такого рода взгляд можно считать оправданным в отношении к безгаремным стадам некоторых видов обезьян Нового и Старого Света. Но с распространением его на стада большинства обезьян Старого Света согласиться, на наш взгляд, нельзя. Половой инстинкт у большинства обезьян Старого Света является базой для образования не стада, а гарема и тем самым гаремной семьи. Он не только не связывает обезьян в стада, но, наоборот, заключает в себе тенденцию к разрушению уже существующего стада.
Существование гарема, состоящего из нескольких самок, является, как уже указывалось, необходимым условием постоянного и нормального функционирования полового инстинкта самца. Чем больше самок входит в состав гарема, тем полнее удовлетворяется половая потребность самца. Особенности биологии размножения обезьян порождают у самца стремление ввести в состав гарема как можно большее число самок.
Хотя у высших животных число представителей одного пола, как правило, никогда в точности не совпадает с числом представителей другого, однако в целом числовое соотношение полов обычно колеблется около пропорции 1:1, отклоняясь не очень значительно в ту или другую сторону (Рыжков, 1936, с.219—224: Жегалов, 1950, с. 131; Теплов, 1954, с. 174— 176). Так как в целом у обезьян, как и у других высших животных, число самок если и превышает число самцов, то ненамного (Chance and Mead, 1953, р.418), то вполне понятно, что стремление любого самца обзавестись гаремом должно неизбежно сталкиваться с подобными же стремлениями остальных самцов, что между ними должны неизбежно происходить драки и столкновения.
Драки из-за самок имеют место у всех обезьян и носят обычно ожесточенный характер. В этих драках принимают участие все взрослые самцы. Наличие многочисленных конфликтов на половой почве отмечено у низших обезьян (Zuckerman, 1932, р. 182—230; Тих, 1947, I, с, 169 ел.). О частоте и ожесточенном характере этих конфликтов красноречиво говорит хотя бы такой отмеченный С.Цукерманом (1932, р,198) факт, что, например, все без исключения взрослые самцы павианов-чакма имели на теле следы драк. Имеют место драки из-за самок и у высших обезьян. Существование их отмечено у гиббонов (Тих, 1947, I, с. 26; Schultz, 1961, р.81 —82). Тела взрослых самцов гориллы всегда носят следы конфликтов (Zuckerman, 1932, р. 175). Дерутся из-за самок самцы орангутанов, о чем свидетельствуют повреждения, имеющиеся на их Телах (Briffault, 4927, I, p. 174; Zuckerman, 1932, p.175; Schultz, 1961, p.81 — 82).
Драки из-за самок имеют место не только в естественных условиях, но и в неволе. Когда в одной вольере оказывается несколько самцов и самок, то в результате целой серии столкновений и драк все самки оказываются распределенными между самцами. Сильные самцы обзаводятся большим гаремом. Менее удачливые довольствуются одной самкой. Образующаяся в таком случае пара является крайним случаем гарема. Слабые самцы остаются совсем без самок. С.Цукерман (1932, р.211) приводит такие цифры. В колонии, состоявшей из 25 взрослых самцов, 25 взрослых самок и 100 молодых животных, 5 самцов владели всеми самками, причем один из них имел в гареме 7 самок. В колонии, состоявшей из 8 взрослых самцов, 10 взрослых самок и 42 незрелых самцов, 4 самца владели всеми самками, причем из них один имел в своем гареме 4 самки, другой 3 самки, третий 2 самки и четвертый — одну самку.
В стаде обезьян, как и в гаремной семье, существует система доминирования. Но она отличается целым рядом черт. В отличие от гаремной семьи, где система доминирования является прежде всего системой подавления пищевого инстинкта более слабых, система доминирования в стаде в свою очередь представляет собой систему подавления и ограничения полового инстинкта слабых самцов более сильными. Система доминирования в стаде охватывает главным образом самцов — главарей гаремных семей и холостяков. Число самок в гареме того или иного самца зависит от его статуса, от его положения в системе доминирования, существующей в стаде. Самцы, занимающие самые низшие места в системе доминирования, самок вообще не имеют. Система доминирования в стаде не является столь абсолютной, как в гаремной семье. В отличие от гаремной семьи, в которой взрослый самец является полностью доминирующим над всеми остальными его членами, в стаде обезьян обычно нет абсолютно доминирующей особи (Zuckerman, 1932, р.201).
Существующая в гаремной семье система доминирования ограничивает стремление слабых особей удовлетворить ту или иную свою потребность, но обычно не лишает их полностью возможности ее удовлетворения. Система доминирования в стаде полностью лишает значительное число особей возможности удовлетворить одну из важнейших и сильнейших потребностей — половой инстинкт. Это делает систему доминирования в стаде гораздо менее устойчивой, чем систему доминирования в гаремной семье.
Холостяки, побуждаемые стремлением удовлетворить половой инстинкт, то и дело пытаются изменить свое место в системе доминирования, пытаются обзавестись гаремом. Само вхождение холостяков в состав общего стада объясняется, вероятно, не только и, может быть, даже не столько потребностью в совместной защите от врагов, ибо такую защиту они могут найти в объединении, состоящем только из самцов, сколько стремлением держаться вблизи самок (Zuckerman, 1932,p,214).
Стремление холостяков овладеть самками заставляет главарей гаремов быть все время настороже. Все исследователи указывают, что вожак гарема ревниво следит за своими самками, пресекая угрозами и применением силы всякие попытки сближения между ними и другими самцами (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929 p.260; Zuckerman, 1932, p.213 —255; Тих, 1947, I, с. 112). Вожак пресекает и попытки самок объединиться с подрастающими в семье самцами и в конце концов изгоняет последних (Тих 1947, 1, с.25, 110, 170—173; Chance and Mead, 1953, p.417; Chance, 1961, p.20).
Подрастая и набираясь сил, молодые самцы вступают в бой с главарями гаремов. Взрослые самцы — вожаки гаремов, старея, лишаются возможности успешно отстаивать свои права на самок от молодых. В стаде постепенно происходит изменение соотношения сил между самцами, что ведет к дракам, конфликтам, имеющим своим следствием изменение положения самцов в системе доминирования и перераспределение самок.
Над каждым вожаком в стаде всегда висит угроза лишиться гарема и тем самым возможности удовлетворения полового инстинкта. Все это побуждает его к отделению вместе с гаремом от стада. Везде, где условия среды делают возможным самостоятельное существование гаремных семей, стада не образуются. Гаремные семьи объединяются в стада лишь в тех условиях, когда изолированное существование гаремной семьи становится невозможным в силу внешней опасности.
Половой инстинкт, связывая гарем, расшатывает помимо него возникшее стадо и разрушает последнее при первой возможности. Гаремная семья и стадо обезьян находятся в антагонизме. Антагонизм, существующий у высших животных между объединениями, имеющими своей основой половой инстинкт, и объединениями имеющими другую базу, был подмечен еще А.Эспинасом (1887 с.393), писавшим, что нет общества у млекопитающих, состоящего из семейств, которое если и не разрушалось совсем, то по крайней мере не расшатывалось бы половыми факторами.
Если теперь коротко подвести итоги всему изложенному выше, то прежде всего следует сказать, что в мире животных безраздельно царит зоологический индивидуализм. Любое животное стремится удовлетворить свои и только свои инстинкты, свои и только свои потребности, не считаясь со стремлением всех остальных животных, и часто за их счет. Животное неспособно обуздывать само свои инстинкты. Неспособно подавлять их и зоологическое объединение. Все без исключения объединения животных независимо от их типа и формы порождены потребностью удовлетворения инстинктов составляющих их индивидов и возможностью удовлетворения этих инстинктов без объединения. Ни в одном из них нет и не может быть потребностей, отличных от биологических индивидуальных потребностей входящих в их состав особей. В силу этого ни одно зоологическое объединение не способно обуздать и ограничить зоологический индивидуализм своих членов.
То подавление инстинктов, которое наблюдается в объединениях животных, не имеет ничего общего с обузданием зоологического индивидуализма. Наоборот, оно является ярчайшим проявлением зоологического индивидуализма, ибо всегда представляет собой подавление сильным животным более слабого для обеспечения более полного удовлетворения инстинктов первого. Ничем не обуздываемый зоологический индивидуализм в полной мере господствует во всех зоологических объединениях.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРЕДЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТРУДА, ПРЕДЛЮДЕЙ И ПРЕДЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАДА


1. Проблема возникновения труда

Человек и человеческое общество возникли в процессе трудовой деятельности. Естественно, что решение проблемы становления человека и общества немыслимо без обращения к вопросу о возникновении и развитии труда. Последний вопрос был подробно рассмотрен нами в работе „Возникновение и основные этапы развития труда (в связи с проблемой становления человеческого общества)" (1956а) и целом ряде примыкающих к ней публикаций (19566, 1958а, 19586, 1958г). Это освобождает нас от необходимости подробного рассмотрения проблемы возникновения и развития труда во всем ее объеме в настоящей работе и позволяет сосредоточиться лишь на тех ее моментах, которые прямо нужны для понимания процесса превращения зоологического объединения в человеческое общество. В то же время это делает необходимым изложение основных положений по вопросу о возникновении и развитии труда, содержащихся в указанных выше работах.
Коротко они сводятся к следующему:
Обезьяны вообще, человекообразные в частности, являются высшими представителями животного мира. У обезьян высшая нервная деятельность животных достигает своею последнего, третьего этапа развития, характеризующегося появлением исследовательской тенденции и исследовательской (чистокорковой) деятельности — стремления и . способности животного к многообразным действиям с предметами внешнего мира, не имеющими для него непосредственного биологического значения (Ю.Семенов, 1956а, с. 145 —172; 1958а, с.31—59). Закономерным и неизбежным следствием высокого развития исследовательской деятельности является возникновение у человекообразных обезьян (и не только человекообразных) отдельных, случайных актов использования естественных предметов для овладения объектами потребностей (1956а, с. 150 — 162; 1958а, с.55 — 59). Многочисленные примеры такого рода актов приведены в трудах ученых, занимавшихся изучением поведения обезьян (Ладыгина-Коте, 1928, 1935, 1958, 1959; Келер, 1930; Войтонис, 1936, 1940, 1948, 1949; Вацуро, 1947, 1948; Г.Рогинский, 1948, 1955; Протопопов, 1950; Хильченко, 1953; Фабри, 1958; Новоселова, 1960; Yerkes, 1943; Kohler, 1948).
Анализ акта использования обезьяной естественного предмета для овладения объектом потребности (например, использования палки для доставания плода) убеждает, что в данном случае мы имеем дело с актом труда, но труда не человеческого, а животного, дочеловеческого. „Простые моменты процесса труда,—писал К.Маркс (Соч., т.23, 1, с. 189—190),—следующие: целесообразная деятельность, или самый труд, предмет труда и средства труда.
Земля (с экономической точки зрения к ней относится и вода), первоначально снабжающая человека пищей, готовыми средствами жизни, существует без всякого содействия с его стороны как всеобщий предмет человеческого труда. Все предметы, которые труду остается лишь вырвать из их непосредственной связи с землей, суть данные природой предметы труда... Средство труда есть вещь или комплекс вещей. которые рабочий помещает между собою и предметом труда и которые служат для него в качестве проводника его воздействий на этот предмет. Он пользуется механическими, физическими, химическими свойствами вещей для того, чтобы в соответствии со своей целью заставить их действовать в качестве орудия его власти. Предмет, которым рабочий овладевает непосредственно, — мы оставляем в стороне захват готовых жизненных средств, напр., плодов, причем только органы тела рабочего и служат средствами труда,— есть не предмет труда, а средство труда. Таким путем предмет, данный самой природой, становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом, вопреки Библии, естественные размеры последнего".
В случае использования обезьяной палки для доставания плода палка в руках обезьяны есть вещь, которую она помещает между собой и другим природным объектом и которая служит в качестве проводника ее воздействия на этот предмет. Палка — предмет, данный природой, — является органом деятельности обезьяны, органом, который она присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом естественные размеры последнего. Предмет, которым обезьяна овладевает непосредственно, палка, не является готовым жизненным средством, она функционирует в данном случае как средство труда, является не чем иным, как средством труда. Объект, который обезьяна при помощи средства труда вырывает из его непосредственной связи с землей, в данном случае плод, является предметом труда. Два момента труда здесь налицо. Из этого следует, что акт использования одного природного предмета (средства труда) для овладения другим предметом (предметом труда) является не чем иным, как актом труда.
Однако нельзя не видеть, что трудовой акт обезьяны не отвечает полностью данному К.Марксом определению труда. Трудовой акт обезьяны, как и все ее действия, как и все поведение любого животного, является деятельностью не целесообразной, а рефлекторной. Действие обезьяны есть акт труда, но труда не человеческого, не целесообразного, а животного, рефлекторного. Являясь актом животного, рефлекторного, инстинктивного (в смысле несознательного) труда, действие обезьяны не подходит полностью под определение К.Маркса, ибо последний, не затрагивая, как он сам предупреждает, в данном месте „первых животнообразных инстинктивных форм труда" (с. 185), дает определение не труда вообще, а труда лишь „в такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека" (с. 185).
Необходимыми моментами всякого труда являются деятельность, или самый труд, средство труда и предмет труда. Это то общее, что позволяет как животный, так и человеческий труд как труд противопоставить всем остальным формам внешней деятельности. В то же время животный и человеческий труд качественно отличаются друг от друга. В процессе человеческого труда при помощи средства труда подвергается заранее намеченному изменению предмет труда. В конце процесса труда получается предмет, отличный от предмета труда. Результат процесса труда, существуя к его началу в голове работника, т.е. идеально, как цель, определяет течение процесса труда и его результат. В конце процесса труда начинает существовать объективно то, что к началу его существовало только в голове работника. Человеческий труд есть целесообразная, сознательная деятельность по преобразованию природы. Акт человеческого труда есть акт производства. Процесс животного труда, как и вся внешняя деятельность животного, является деятельностью рефлекторной и, как всякая рефлекторная деятельность, может ^направляться лишь такими явлениями, которые существуют объективно к началу процесса труда. Из этого следует, что результат животного труда, чтобы определить процесс труда, должен существовать объективно к его началу, или, иными словами, продукт животного труда не должен отличаться от предмета труда.
Таким образом, если в процессе человеческого труда получается то, что существовало в его начале лишь идеально, то в конце процесса животного труда должно получиться то же, что существовало к его началу реально. Если акт человеческого труда есть акт производства, то акт животного труда есть акт присвоения готовых, доставляемых природой продуктов. Если человеческий труд есть сознательное, целенаправленное преобразование природы, то животный — рефлекторное по своему механизму приспособление к среде. Животный труд по самой своей природе предполагает не изготовленные, а готовые средства труда. Если труд вообще начинается с использования готовых, данных природой средств труда, то человеческий труд начинается с сознательного (пусть в самой зачаточной степени) изготовления орудий. Сущность различия между трудом животным и человеческим заключается в том, что первый есть условно-рефлекторная по своему механизму деятельность по присвоению предметов природы при помощи естественных, природных средств труда, есть приспособление к среде, а второй—сознательная деятельность по изменению предметов природы при помощи предварительно подвергнутых обработке орудий труда, есть целенаправленное преобразование природы, производства. Только человеческий труд является трудом в полном и точном смысле этого слова. Что же касается животного труда, то он является трудом и не является им, это труд, но труд не в полном смысле этого слова.
Говорить о существовании животного, рефлекторного труда у обезьян нет оснований. У них встречаются лишь отдельные, спорадические, случайные акты животного труда, не имеющие сколько-нибудь существенного значения в приспособлении этих животных к среде. Несомненно, что отдельные спорадические акты животного труда были присущи . далеким предкам человека — крупным антропоидам миоцена. На последней стадии развития высшей нервной деятельности животных необходимо возникает возможность животного труда, выражающаяся в появлении отдельных рефлекторно-трудовых актов. Эта возможность превратилась в действительность, когда в результате имевшего место в миоцене биологического процветания крупных человекообразных обезьян начался переход наиболее высокоорганизованных из них на землю. Физическую слабость, недостаток естественного вооружения антропоиды, принадлежавшие к наиболее развитой из всех пород обезьян, переходивших на землю, стали восполнять использованием для защиты от хищников тех предметов, которыми они манипулировали раньше и которые они использовали в отдельных случаях в качестве средств труда. Постепенно рефлекторно-трудовые акты из случайности стали правилом, а с переходом к охоте на крупных животных превратились в необходимость. На смену отдельным случайным рефлекторно-трудовым актам, биологическое значение которых ничтожно, пришел животный труд, являющийся необходимым условием существования.
Возникновение животного труда имело своим следствием превращение крупных человекообразных обезьян, развитие которых пошло в этом направлении, в прямоходящие существа, обладающие свободными верхними конечностями. Существа, основным видом деятельности которых был рефлекторный труд, были не людьми, а животными, но такими, которые сделали первый шаг к человеку, встали на путь, ведущий к человеку. Этим они качественно отличались от всех обезьян, не исключая и человекообразных. Для их обозначения нами был предложен термин „предлюди" (прегоминиды, проантропы) (1956а, с.177; 1958г, с.121). К числу предлюдей должны быть отнесены южноафриканские австралопитеки1 [1 Взгляд на прсдлюдей, как на существа, отличные от антропоиден, находит свое подтверждение в работах целого ряда антропологом. Дж.Робинсон (Robinson. 1953a. 1953в, 1954. 1955, 1963) подчеркивает, например. в своих работах, что австралопитеки представляют собой группу. морфологически отличную как от истинных гоминидон (чугоминидов), так и от нонгидов (антропоидов), но имеющую родственные связи и с той, и с другой группами при большей близости к первой. Но его мнению, все австралопитеки составляют подсемейство австралопитсковых, образующее вместе с подсемейством эугоминин, или гоминич, единое семейство гоминин или гоминид. Такой же точки зрения придерживается и I -Хеберср. Единственное расхождение между ним и Дж.Робинсоном заключается в том, что он везде в своих работах называет австралопитеков прегоминидами (т.е. предлюдьми) и соответственно пишет не о „подсемействе австралопитековых", а о „подсемействе прегоминидных" (Неbегег, 1962). Термин „прегоминиды", или „прегоминины", для обозначения австралопитеков нередко употребляет и Дж.Робинсон (1953в, р.490; 1955.р.430— 432; 1962, р.480).]
. Рефлекторный труд является основным видом деятельности предлюдей, присущ только им. Поэтому его можно именовать предчеловеческим трудом.
Эпоха существования и развития предчеловеческого труда и предлюдей является периодом подготовки условий для становления человека и общества. Развитие предчеловеческого труда закономерно подготовляет и на определенном этапе требует перехода от использования готовых средств труда к их изготовлению, что в свою очередь делает необходимым освобождение труда от рефлекторной формы, возникновение человеческого труда. На смену этапу предчеловеческого труда приходит период освобождения труда от животной, рефлекторной формы, период становления человеческого труда, становления производства. Этот период является эпохой социогенеза и антропогенеза. На грани раннего и позднего палеолита труд окончательно освобождается от животной формы, становится подлинно человеческим трудом. Начинается третий этап развития труда — развитие труда в его исключительно человеческой форме. Завершение процесса освобождения труда от животной, рефлекторной формы есть вместе с тем завершение процесса антропогенеза и социогенеза.
Сходные в ряде положений взгляды мы находим в статье О.Н.Бадера, А.Я.Брюсова, С.В.Киселева и А.А.Формозова „Некоторые вопросы возникновения человеческого общества" (1957), в работах А.П.Окладникова „Становление человека и общества" (1958а) и П.Ф.Протасени „Происхождение сознания" (1959), в которых систематическое использование естественных орудий австралопитеками характеризуется как животный труд.
Положение о существовании, кроме человеческого труда, труда животного, дочеловеческого, инстинктивного мы находим также в работах Б.Ф.Поршнева (1955в, 1957, 1958а), однако взгляды последнего на животный труд расходятся с изложенными выше. Б.Ф.Поршнев отказывается признать систематическое использование готовых предметов природы для овладения объектами потребностей, имевшее место у австралопитеков, трудом, даже животным, дочеловеческим. Как животный, инстинктивный труд он рассматривает деятельность пауков, муравьев, бобров, а также питекантропов, синантропов и ранних неандертальцев (1955в, 1958а, с.147—154). Взгляды Б.Ф.Поршнева на животный труд нам представляются неверными. То, что он именует животным, инстинктивным трудом, либо совсем трудом не является (деятельность муравьев, бобров и т.п.), либо не является животным трудом (деятельность ранних гоминид)1 [1 Подробный критический разбор концепции Б.Ф.Поршнева см. в наших работах „Возникновение и основные этапы развития труда" (1956а) и „К дискуссии по проблемам возникновения труда и становления человеческого общества" (1958г).].


2. Возникновение предчеловеческого стада

Первый этап в развитии труда — период существования и эволюции рефлекторного, предчеловеческого труда, период существования и развития предлюдей—представлял собой эпоху подготовки условий для становления человека и человеческого общества, эпоху вызревания предпосылок антропосоциогенеза. Он может быть назван периодом предантропогенеза и предсоциогенеза. Именно предлюди, а не какие-либо другие существа превратились в формирующихся людей, именно из объединения предлюдей возникло первобытное человеческое стадо. Поэтому нельзя понять, как начался процесс формирования человеческого общества, не выяснив предварительно, что из себя представляло предшествовавшее первобытному человеческому стаду объединение предлюдей. Однако прямыми данными, которые позволили бы дать ответ на последний вопрос, наука не располагает. Предлюди были животными, но своеобразными животными, вступившими на путь, ведущий к человеку, а поэтому отличавшимися от всех остальных представителей зоологического мира, в том числе и от человекообразных обезьян. Это делает невозможным прямую аналогию между объединениями предлюдей и объединениями всех других животных, в том числе и объединениями обезьян.
Но предками предлюдей были крупные человекообразные обезьяны миоцена, прямая аналогия между объединениями которых и объединениями современных крупных антропоидов вполне законна и правомерна. Это открывает возможность выявления природы предчеловеческих объединений. Нужно выяснить, что из себя представляли объединения человекообразных обезьян, являвшихся предками предлюдей, а затем попытаться представить, какие изменения могло внести в эти объединения возникновение рефлекторного труда.
В вопросе о том, что из себя конкретно представляли миоценовые антропоиды, давшие начало ветви, развитие которой завершилось возникновением человека, много спорного и неясного. Не вдаваясь в детали существующих в науке разногласий, коротко суммируем выводы, которых придерживается в настоящее время подавляющее большинство ученых.
Прежде всего более или менее твердо установленным можно считать факт, что миоценовые антропоиды, являвшиеся предками предлюдей (и тем самым людей), вели в основном древесный образ жизни (dark Le Gros, 1955, p.170; 1959, p.337; Hockett and Ascher, 1964, p. 137— 138; Рогинский и Левин, 1955, с.285; Нестурх, 1957, с.163 — 166; 1958, с.47—56; 1960а, с.8—9; 19606, с.100—105; Якимов, 19496, с.232; В.П.Алексеев, 1960, с. 184—188). Столь же твердо установленным можно считать положение, что у них отсутствовала специализация к древесному образу жизни, в частности, они не были специализированными брахиаторами (dark Le Gros, 1955, р. 169; 1956, р.61; 1959, р.340; Spuhler, 1959, р.З; Якимов, 19496, с. 232; Бонч-Осмоловский, 1941, 1944а, 19446,1954, с. 184—186; Бунак, 1954, с.368, 375— 384; 1959, с.21, 125—126; Рогинский и Левин, 1955, с.285;
В.П.Алексеев, 1960, с. 184— 188). Крупные миоценовые антропоиды обладали способностью к разным видам передвижения, главным из которых была круриация (Якимов, 19496, с.232; Нестурх, 1957, с. 167; 19606, с.8 — 9). Брахиация у них либо полностью отсутствовала (Бонч-Осмоловский, 1954, с. 184— 186; Бунак, 1954; 1959, с.21, 125 — 126), либо носила умеренный характер (Нестурх, 1957, с.167— 169; 19606, с.9; Patterson, 1955, p.9). Будучи в основном древесными животными, миоценовые предки предлюдей в то же время часть своего времени и, может быть, даже довольно значительную проводили на земле, по которой свободно передвигались (Бунак, 1954,с.368,381 —382; 1959, с.21, 125— 126; Clark Le Gros, 1955, p. 169; 1956, p. 61; Hockett and Ascher, 1964, p. 138). По образу жизни к миоценовым предкам человека из современных человекообразных обезьян ближе всего стоит, по-видимому, шимпанзе, который, будучи в основном древесной формой, часть времени бодрствования, т.е. активного периода суток, и даже большую, проводит на земле (Рогинский и Левин, 1955, с. 161; Нестурх, 1957, с. 165; Schaller and Emlen, 1963,p.371).
Переходя к вопросу о формах объединений у миоценовых антропоидов, необходимо прежде всего остановиться на проблеме существования у них гаремной семьи. Некоторые ученые (Золотарев, 19406, с.32 — 36; Нестурх, 1958, с.231 — 232) утверждают, что у человекообразных обезьян, являвшихся предками человека, гаремная семья отсутствовала, что половые отношения у них носили беспорядочный, промискуитетный характер. Мнение это находится в столь разительном противоречии со всем имеющимся фактическим материалом о половых отношениях у многих низших узконосых и у всех без исключения высших обезьян (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929; Zuckerman, 1932; Yerkes, 1943; Kohler, 1948; Sahlins, 1959; Войтонис, 1937, 1949; Тих, 1947, I и др.), в том числе и с тем, которое содержится в указанной выше работе М.Ф.Нестурха (1958, с.220—231), что согласиться с ним, на наш взгляд, невозможно.
Отсутствие гаремной организации половых отношений отмечено лишь у части широконосых и низших узконосых обезьян (Carpenter, 1934, 1942; Sahlins, 1959). Оно обусловлено такой особенностью физиологии размножения этих видов, как ограничение времени спаривания в основном лишь кратковременным периодом, соответствующим течке низших млекопитающих.
Как уже указывалось, характерным для приматов является постепенное высвобождение по мере подъема по филогенетической лестнице половых актов из-под гормонального контроля и столь же постепенное возрастание роли коры в их регулировании. В результате у высших представителей этого отряда спаривание может происходить и происходит в любое время, за исключением лишь кратковременного периода менструального кровотечения. Этой особенностью их физиологии размножения и обусловлено существование у них гаремной организации. Гаремные семьи являются у них безусловными объединениями. Вряд ли, на наш взгляд, могут быть сомнения в том, что физиология размножения миоценовых человекообразных обезьян была ближе к физиологии современных антропоидов, чем к физиологии широконосых и части низших узконосых обезьян. Это дает основание с большей степенью достоверности полагать, что у миоценовых человекообразных обезьян существовала такая форма объединения, как гаремная семья.
Кроме гаремной семьи, можно предположить существование у миоценовых предков человека стадных объединений. Известно, что из всех современных крупных человекообразных обезьян стада отсутствуют лишь у орангутанов, являющихся узко специализированными животными, ведущими исключительно древесный образ жизни (Schaller and Emien, 1963, p.371 —373). Вероятным является также существование у миоценовых предков предлюдей объединений молодых самцов и отдельных самцов, ведущих одиночный образ жизни.
Все, что было сказано в предшествующей главе о гаремной семье и стаде обезьян, а также о взаимоотношениях. особей внутри этих объединений, должно быть отнесено и к объединениям миоценовых антропоидов. Гаремная семья и стадо миоценовых крупных человекообразных обезьян ничем существенным не могли отличаться от соответствующих объединений современных крупных антропоидов.
Миоцен был эпохой биологического процветания крупных человекообразных обезьян. Они необычайно размножились в числе и заняли все области Старого Света с жарким и теплым климатом. Быстрое увеличение численности обезьян имело своим следствием нехватку привычных пищевых ресурсов. Естественный отбор в условиях возросшей конкуренции между крупными антропоидами неизбежно привел к возникновению среди них специализированных древесных форм. Специализация к древесному образу жизни давала обезьянам, развитие которых пошло по этому пути, известные преимущества перед формами, оставшимися неспециализированными. Последние не могли при поисках пищи на деревьях успешно конкурировать со специализированными древесными формами. Это обстоятельство толкало их к изысканию иных источников пищи, причем находящихся вне сферы, в которой начали господствовать специализированные к древесному образу жизни антропоиды. Путь этот в конечном счете вел неспециализированные формы высших обезьян к переходу на землю, где пища была обильней и где легче было ее найти. Переход к наземному образу жизни был облегчен тем, что они и раньше никогда не вели исключительно древесного образа жизни. Им поэтому было нетрудно перейти сначала к полуназемному образу жизни, а затем и к полностью наземному. Объяснение причины перехода части антропоидов на землю конкуренцией другой их части, приобретшей специализацию к жизни на деревьях, полностью согласуется с данными палеонтологии, свидетельствующими о том, что появление специализированных к древесному образу жизни крупных человекообразных обезьян совпадает во времени с переходом другой части антропоидов к жизни на земле (Бунак, 1954, с.382—383, 385 — 386;Нестурх, 1954,0.45),
Жизнь на земле таила в себе огромные опасности для животных, не отличавшихся большой физической силой и не обладавших мощным естественным вооружением, какими были миоценовые человекообразные обезьяны. Они могли стать легкой добычей для хищников, которыми изобиловали леса. Необходимым условием перехода человекообразных обезьян к полностью наземному образу жизни являлось приобретение ими таких качеств, которые позволили бы им успешно противостоять опасностям, угрожавшим им на земле.
Приспособление одной части крупных человекообразных обезьян к наземному образу жизни пошло но линии возрастания размеров тела и соответственно физической силы, по линии совершенствования естественного вооружения— по пути гигантизма (Якимов, 1951, с.42—43', Ю.Семенов. 1956а, с.167— 168). Из числа гигантских форм человекообразных обезьян третичного периода можно указать на гигантского дриопитека, из числа современных — на гориллу.
Эволюция другой части человекообразных обезьян, переходивших на землю, пошла по линии возникновения и утверждения предчеловеческого труда и завершилась возникновением предлюдей. Детальный анализ процесса возникновения предчеловеческого труда и превращения крупных антропоидов в предлюдей был дан нами в работе „Возникновение и основные этапы развития труда" (1956а, с. 169— 186). Отсылая желающих подробно ознакомиться с этими вопросами к ней, мы остановимся в настоящем труде лишь на тех моментах процесса становления и развития предчеловеческого труда, без которых невозможно понять те изменения, которые произошли в объединении обезьян в ходе превращения последних в предлюдей.
Как уже указывалось, развитие предчеловеческого труда началось с того, что„антропоиды", переходившие на землю, стали восполнять физическую слабость и недостаточность естественного вооружения использованием для защиты от хищников тех предметов природы (камней, палок и т. п.), с которыми они манипулировали ранее и которые они в отдельных случаях использовали в качестве средств труда1 [1 Значительное число фактов использования обезьянами камней, палок. ветвей для защиты от врагов приведено в статье Л, Шульца (Schultz, 1961,р.67—68).]. По мере перехода к наземному образу жизни акты самозащиты с использованием естественных орудий из случайных становятся правилом, и, наконец, необходимостью. За палкой, камнем и другими им подобными предметами постепенно закрепляется функция орудий труда, орудий самозащиты. Предлюди уже не могут без них обходиться. (См. примечание 5).
Однако само по себе одно лишь использование естественных орудий для защиты не могло гарантировать существования предлюдей. Сам по себе отдельный предчеловек, даже вооруженный камнем или палкой, не мог успешно противостоять нападению хищников. Вряд ли им могла противостоять и отдельная гаремная семья, состоящая всего лишь из одного взрослого самца и нескольких самок, большая часть которых либо уже была обременена заботой о детенышах, либо ждала их появления. Нападению хищников могло противостоять лишь более крупное объединение— стадо. Лишь стадо предлюдей, вооруженных камнями и палками, могло представлять силу, способную не только отразить нападение даже самого опасного хищника, но и уничтожить его.
В том, что предлюди должны были жить стадами, а не самостоятельными гаремными семьями, убеждают и имеющиеся данные об объединениях обезьян.
Целым рядом исследователей было обращено внимание на то, что самостоятельными гаремными семьями живут, как правило, лишь обезьяны, ведущие древесный образ жизни, в то время как обезьяны, обитающие вне пределов лесной зоны, ведут стадное существование. Все крупные человекообразные обезьяны, не исключая горилл, в том числе горных, живут в лесах (Вебер, 1936, с.223; Экли, 1923, с.159— 200; 1935, с.127—167; Нестурх, 1958, с.39—40). Однако, как уже указывалось, из всех них исключительно древесный образ жизни ведут лишь орангутаны (Рогинский и Левин, 1955, с. 157', Нестурх, 1960а, с.34). Шимпанзе ведет полудревесный — полуназемный образ существования (Рогинский и Левин, 1955, с.161; Нестурх, 1957, с.165; 1960а, с.29). Гориллы ведут в основном наземный образ жизни, причем особенно это относится к горным, являющимся почти исключительно наземными животными (Рогинский и Левин, 1955, с. 158; Нестурх, 1958, с.40; 1960а, с.29—31). Если сопоставить эти сведения с имеющимися данными об объединениях упомянутых выше антропоидов, то получится весьма убедительная картина. Орангутаны живут исключительно семьями, существование общих стад у них не отмечено (Zuckerman, 1932, р. 174—179; Тих, 1947, 1, с. 18—19; Нестурх, 1958, с.226). Шимпанзе живут как самостоятельными гаремными семьями, так и стадами. Но число особей в стаде обычно не превышает 20— 30 (Yerkes, 1943, p.40; R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.247). Гориллы тоже живут и самостоятельными гаремными семьями, и стадами. Но число особей в стаде доходит у них до 30 — 40 и даже 50 (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.430; Zuckerman, 1932, p.174— i76; Тих. 1947, 1, с.18; Нестурх, 1958, с.227), причем у горных горилл стада крупнее, чем у береговых (Экли, 1923, с.154—201; Zuckerman, 1932, р. 174).
Несколько иные данные приводятся в работе Г.Шаллера и Дж.Эмлена „Наблюдения над экологией и социальным поведением горных горилл" (Shaller and Emien, 1963). Согласно их материалам, размеры стад горных горилл варьируются от 5 до 30 особей, составляя в среднем около 17 животных. Одним из важнейших факторов, определяющих численность групп, являются внешние условия. Стада горилл, обитающих в открытых горных лесах и, как следствие, ночующих на земле, значительно превышают по размерам стада этих же антропоидов, живущих в густых равнинных лесах и ночующих, как правило, на деревьях (р.370 — 373). Авторы подчеркивают также, что стада горных горилл, являющихся животными наземными, представляют собой гораздо более сплоченные и замкнутые объединения, чем стада ведущих полуназемный образ жизни шимпанзе (р.373). Обращается внимание в статье и на то обстоятельство, что ведущие исключительно древесный образ жизни орангутаны образуют неустойчивые группы, редко насчитывающие в своем составе более 3 — 4 особей (р.373).
Если стадо имеет столь важное значение в жизни такой наземной человекообразной обезьяны, как горилла, обладающей могучим телосложением, огромной физической силой и большими клыками, живущей, добавим к этому, в лесах и имеющей возможность в случае опасности забраться на дерево, то тем более было оно необходимо для обеспечения существования предлюдей, покинувших в большинстве своем после перехода на землю леса и перешедших к обитанию в безлесной местности. Все южноафриканские австралопитеки являлись обитателями открытых, безлесных и даже (в западной части ареала их распространения) полупустынных областей, характеризовавшихся довольно суровыми климатическими условиями. Все это вместе взятое позволяет сделать заключение, что предлюди жили стадами, численностью. вероятно, во всяком случае не менее 35 — 50 особей.
Систематическое использование естественных орудий сделало стадо предлюдей грозной силой. И эта сила, возрастая, формируясь в борьбе с хищниками, получила вскоре и другое применение.
Человекообразные обезьяны были по преимуществу растительноядными животными. Переход на землю, побудительной причиной которого было стремление изыскать новые источники пищи, имел своим следствием значительное расширение круга природных пищевых ресурсов. Результатом его явилось не только употребление в пищу новых растений, но и мелких животных, которые в изобилии водились на земле1 [1 Спорадическое употребление в пищу мяса отмечено у некоторых наземных низших обезьян, в частности у павианов. Известны случаи, когда павианы, являющиеся в основном животными растительноядпыми, убивали и ели птиц, зайцев, даже детенышей антилопы (Schultz, 1961. р.83. Washburn and Ue Vore. 1961. p.94; l)e Vore and Washburn. 1963, p.360 — 364). Аналогичные данные имеются и о нолуназемных шимпанзе. (См. примечание 6).]. В охоте за мелкими животными предлюди использовали орудия, употреблявшиеся ими для защиты от хищников, С употреблением мясной пищи возникла потребность в этом ценнейшем пищевом продукте, стремление иметь его в достаточном количестве. Охота на мелких животных эту потребность удовлетворить не могла. Она могла быть удовлетворена лишь путем охоты на более или менее крупных животных.
Человекообразные обезьяны по своим природным данным мало приспособлены к образу жизни хищников. У предлюдей отсутствие естественных органов нападения было восполнено искусственными органами — орудиями, недостаток физической силы отдельной особи — силой значительного по размерам стада. По мере расширения масштаба использования предметов природы в качестве средств труда они из орудий самозащиты превращаются в орудия охоты на крупных животных. Охота на крупных зверей, развиваясь, приобретает все большее значение в жизни предлюдей, становится ведущей формой их приспособительной деятельности.
В настоящее время можно считать доказанным, что южноафриканские австралопитеки, являющиеся наиболее изученными представителями предлюдей, вели довольно систематическую охоту на различных животных, в том числе и крупных, причем в качестве охотничьего оружия они применяли различные предметы, в частности, кости и рога копытных животных (Broom and Shepers, 1946, p.31; Broom, 1951, p.34 — 37, 86; Dart, 1948, 1949, 1957).
Особенно убедительные данные по этому вопросу были приведены в работах Р.Дарта (Dart, 1948, р.260 — 279; 1949, P.I—38). В Таунге (месте находки австралопитека африканского), Стеркфонтейне (месте находки плезиантропа — австралопитека трансваальского) и Макапансгате (месте находки австралопитека прометея) было найдено 58 черепов павианов (21 в Таунге, 22 в Стеркфонтейне и 15 в Макапансгате). Из этих черепов более чем на 50 (80%) были обнаружены радиальные трещины, подобные тем, которые образуются при ударе острым камнем, и различного рода проломы, которые могли быть причинены лишь сильными хорошо нацеленными ударами тяжелых орудий типа дубин,
Анализ особенностей проломов, обнаруженных на черепах павианов, позволил Р.Дарту сделать вывод, что австралопитеки в качестве орудий использовали длинные кости конечностей копытных животных, в большом количестве найденные вместе с проломленными черепами павианов. Кроме костяных орудий, австралопитеки использовали также деревянные дубины и камни (Dart, 1949, р.9). О более или менее систематическом характере охотничьей деятельности австралопитеков говорят данные, приведенные в другой работе Р.Дарта (Dart, 1957). Только в сравнительно небольшой части брекчии в Макапансгате были обнаружены остатки 433 животных, из которых 293 были бычьими. Статистический анализ костных, зубных и роговых фрагментов, извлеченных из брекчии, свидетельствует в пользу предположения об использовании австралопитеками в качестве орудий костей, челюстей и рогов животных, особенно копытных.
По мере того, как у предлюдей все большее развитие получала охота с использованием в качестве орудий камней, деревянных и костяных дубин, все большее значение в их жизни приобретало стадо. О стадном характере охоты предлюдей в достаточной степени убедительно говорят находки в их логовищах черепов павианов. Охота на павианов, живущих большими стадами и оказывающих ожесточенный коллективный отпор врагам (Zuckerman, 1932, р. 194—207; Dart, 1949, p,9), могла быть успешной только в том случае, если велась довольно крупными объединениями — стадами.
Только наличие стада сделало возможной успешную охоту на более или менее крупных животных. Только наличие стада делало возможной успешную защиту от нападения хищников и других опасностей наземной жизни. Только в стаде могла успешно осуществляться предчеловеческая трудовая деятельность — основной и важнейший вид деятельности предлюдей, обеспечивающий их приспособление к внешней среде, их существование. С тех пор, как предчело-веческий труд стал основным и необходимым способом приспособления к среде, важнейшим условием приспособления к среде стало и стадо. Предлюди не могли существовать ни в одиночку, ни самостоятельными гаремными семьями, они могли жить только стадами. Предчеловеческое стадо в отличие от обезьяньего было не условным, а безусловным объединением.
Превращение антропоидов в предлюдей имело своим следствием развитие коллективных действий. У обезьян мы знаем по существу лишь одну форму коллективной деятельности — оборону от врагов. У предлюдей не только получила развитие и усложнилась коллективная оборонительная деятельность, но и возникла новая форма коллективной деятельности — охота. У обезьян объединение выступает как единое целое лишь в момент отражения нападения извне. Стадо предлюдей выступало как единое целое и при нападении на_ животных, являющихся объектами их охотничьих устремлений. По мере того, как возрастало значение охоты в жизни предлюдей, становились все более частыми и все более сложными их коллективные действия. Развитие охоты требовало все большего сплочения стада, вес большей согласованности действий отдельных его членов.
Но следствием возникновения и совершенствования предчеловеческого труда явилось не только развитие тенденции к сплочению стада. Следствием его явилось развитие и противоположной тенденции — тенденции к развалу предчеловеческого стада.


3. Антагонизм предчеловеческого стада и гаремной семьи предлюдей

Физиология размножения предлюдей не могла отличаться сколько-нибудь существенно от физиологии размножения антропоидов. Предлюди были животными и, как все животные, стремились лишь к удовлетворению своих инстинктов. Это делало неизбежным существование у предлюдей гаремных семей и системы доминирования как в гаремной семье, так и в стаде. Как и стадо обезьян, предчеловеческое стадо состояло из гаремных самок и самцов-холостяков.
V обезьян обычно лишь часть холостяков входит в состав общего стада, остальные либо образуют однополые стада, либо ведут одиночный образ жизни. Для предлюдей одиночный образ жизни был невозможен. Вряд ли также можно
предполагать существование у них однополых стад самцов-холостяков. Чтобы такие стада могли существовать, они должны были представлять собой сравнительно большие по размерам (хотя и меньшие, чем общие стада), прочные и постоянные объединения. Но стада холостяков прочными и постоянными объединениями быть не могут. Кроме того, существование больших стад холостяков должно было бы обессиливать общие стада, делая их неспособными ни успешно защищаться, ни успешно охотиться, обрекая их на гибель и тем самым всех предлюдей на вымирание. Общие стада поэтому были единственной самостоятельно существующей формой объединения предлюдей. Даже если учитывать только указанное выше обстоятельство, то и в этом случае мы должны прийти к выводу, что процент самцов, лишенных существующей системой доминирования возможности удовлетворения полового инстинкта, должен был в стаде предлюдей значительно превышать процент холостяков в стаде обезьян. Но, помимо него, были и другие, не менее важные.
Известный французский антрополог А.Валлуа в одной из своих статей (Vallois, 1961) на основании анализа большого фактического материала пришел к выводу, что в эпоху раннего и позднего палеолита и мезолита продолжительность жизни женщин была меньше продолжительности жизни мужчин и что поэтому в течение данного длительного периода времени число взрослых мужчин в человеческих коллективах превышало, причем довольно значительно, число взрослых женщин. Причиной более ранней смертности женщин А.Валлуа считает осложнения во время беременности и родов. Интересно в этой связи напомнить сделанный А.В.Немиловым в книге „Биологическая трагедия женщин" (1929) вывод о том, что переход к прямохождению и связанная с ним перестройка организма неизбежно должны были повлечь за собой возрастание числа осложнений при беременности и родах, а следовательно, и повышение женской смертности. Если принять во внимание, что у всех видов обезьян число взрослых самок превышает, как правило, число взрослых самцов, то данное А.Валлуа объяснение большей женской смертности в ранний период истории человечества представляется весьма вероятным.
Предлюди были прямоходящими существами. Однако в отличие от людей двуногий способ передвижения был у них еще далек от совершенства. Организм у них не был еще полностью перестроен в направлении приспособления к прямохождению (Washburn, 1960). Поэтому следует ожидать у них наличие большего, чем у ранних людей, числа осложнений при беременности и родах и соответственно большей смертности среди самок.
Сочетающаяся с вхождением всех взрослых самцов в состав общего стада резкая диспропорция между их числом и числом взрослых самок неизбежно должна была делать попытки со стороны холостяков изменить свое положение в системе доминирования и обзавестись гаремами гораздо более частыми, чем в стаде обезьян, должна была делать систему доминирования в стаде предлюдей крайне неустойчивой. Стычки и драки из-за самок, представляющие нередкое явление и среди обезьян, должны были быть очень частыми в предчеловеческих стадах. Возможность драк усугублялась и тем обстоятельством, что вожаки гаремных семей не могли избегнуть столкновений с холостяками путем отделения вместе с семьей от стада. (См. примечание 7).
Стадо должно было представлять собой, за исключением лишь времени обороны от хищников и коллективной охоты, арену постоянных драк и стычек между самцами.
Косвенным подтверждением такого предположения мо-1уг послужить наблюдения С.Цукермана (Zuckerman, 1932, р.215—230) над жизнью колоний павианов в Лондонском зоологическом саду в 1925 — 1930 гг. и на Парижской выставке 1931 г. Эти колонии были ненормальными по своему составу. Так, например, в колонии павианов на Парижской выставке были 81 самец и всего лишь 29 самок. Самки были распределены между 12 самцами, причем один из них имел девять самок, три самца по три самки каждый, три самца по две самки, пять самцов по одной самке. Остальные 69 самцов были холостяками. Не менее ненормальным было положение и в Лондонском зоологическом саду. В этих колониях битвы из-за самок происходили почти каждый день в течение всего времени существования этих колоний. Результатом этих битв была большая смертность среди павианов.
Сам С.Цукерман (р.217, 220) указал, что битвы в наблюдаемых колониях были, несомненно, более частыми, чем в природных условиях, в силу неестественного соотношения полов в колониях и неестественности обстановки. Сосредоточенные на малой площади животные не могут отделиться друг от друга, как в естественных условиях. Самец, не настолько доминирующий, чтобы сохранить гарем в большом стаде, не может даже временно отделиться от него, как это имеет место в природных условиях (р.217). Резонно поэтому думать, пишет далее С.Цукерман (р.220), что в этих колониях семейные группы приходят в контакт с холостяками много чаще, чем на воле. Большое число холостяков в колониях также было обстоятельством, способствовавшим „социальному разрушению" (р. 220).
Аналогия между ненормальными по составу колониями павианов, описанными С.Цукерманом, и стадом предлюдей бросается в глаза. В стаде предлюдей, как и в этих колониях, число взрослых самцов значительно превышало число взрослых самок; вожаки предчеловеческих гаремных семей также были не в состоянии отделиться вместе со своим гаремом от стада, как и вожаки гаремных семей павианов описанных колоний.
Драки в стадах предлюдей были не только более частыми, чем у обезьян, но и носили более жестокий характер. Обезьяны в большинстве своем являются растительноядными животными. Единственными орудиями, которые они пускают в ход во время драк, являются руки, ноги и зубы. Предлюди были хищниками, владевшими искусством убивать довольно крупных животных дубинами из дерева и кости и камнями. Несомненно, что эти орудия они должны были пускать в ход и во время драк между собой. Использование дубин и камней в драках имело следствием серьезные ранения и нередко вело к смертельному исходу. Мнения о том, что во время вспыхивавших в стаде австралопитеков на почве полового соперничества конфликтов между самцами широко применялось оружие, придерживается ряд ученых (Bartolomew and Birdsell, 1953, p.490— 491).
В работах Р.Брума и Г.Шеперса (Broom and, Schepers, 1946) и особенно Р.Дарта (Dart, 1948, 1949) приведены многочисленные данные, доказывающие, что в стадах австралопитеков имели место частые кровавые конфликты, завершавшиеся нередко смертью. Об этом достаточно красноречиво говорит хотя бы такой, особо отмеченный Р.Брумом (Broom,Schepers, 1946) и Р.Дартом (Dart, 1948, 1949) факт, что практически все найденные черепа австралопитеков носят следы повреждений, аналогичных тем, что были обнаружены на черепах павианов. Черепа австралопитека африканского и одного из плезиантропов носят следы бокового удара, черепа двух других плезиантропов — вертикального удара, причем один из этих черепов проломлен использованной в качестве дубины длинной костью конечности копытного животного (Dart, 1949, р.5, 37—38). Череп австралопитека прометея вначале был проломлен тяжелым косым ударом дубиной по макушке, а затем от него была отделена затылочная кость (р.38). В черепе парантропа массивного был обнаружен кусок камня около 5 см. в диаметре. Камень этот пробил кость и застрял во внутренней полости черепа (р.5, 38). На основании этих данных Р.Дартом был сделан вывод, что австралопитеки использовали костяные и деревянные дубины и камни не только для охоты на животных, но и в „истребительной междоусобной борьбе" (1948, р.278).
С.Цукерман (Zuckerman, 1932) указал, что смерть любого члена колонии павианов неизбежно влекла за собой новые драки, ибо нарушала систему доминирования, сложившуюся в объединении. Новая система не могла сложиться без стычек и столкновений. Подобное положение должно было иметь место и в стаде предлюдей. Смерть одного из членов стада должна была повлечь за собой новые драки, которые также могли приводить к смертельному исходу, что в свою очередь закладывало основу для новых столкновений, и так без конца. К нарушению системы доминирования приводили и ранения.
Непрерывные, непрекращающиеся драки в стаде предлюдей подрывали систему доминирования. Последняя не столько существовала в стаде предлюдей, сколько ломалась, нарушалась, перестраивалась. Зоологический индивидуализм в стаде предлюдей достиг своего наивысшего развития и подрывал сам себя, ибо все в большей и большей степени становился угрозой самому существованию предлюдей. Вся жизнь предчеловеческого стада представляла собой чередование периодов междоусобных конфликтов, подрывавших и расшатывавших стадо, и периодов совместной обороны от врагов и коллективной охоты, когда стадо выступало как единое целое. В жизни стада брала верх то имевшая своей основой оборонительный и пищевой рефлексы тенденция к объединению и сплочению, то имевшая основой половой инстинкт тенденция к его расшатыванию и разрушению. И последняя тенденция в части стад угрожала стать преобладающей. Бесконечные кровавые конфликты могли приводить и приводили в некоторых случаях к сокращению размеров стада до такой степени, что оно становилось неспособным ни к успешной обороне, ни к успешной охоте. В таком случае стадо рано или поздно неизбежно погибало.
Антагонизм между гаремной семьей и стадом, отмеченный у обезьян, принял у предлюдей необычайно острые формы. Для тех стад, в которых он достиг такой степени развития, что превратился в угрозу для самого существования предлюдей, разрешение конфликта между гаремной семьей и стадом стало насущной жизненной необходимостью. Конфликт этот мог быть разрешен либо путем разрушения гаремных семей и растворения их в стаде, либо путем распада стада на отдельные ведущие самостоятельное существование гаремные семьи. Первый путь предполагал постоянное и прочное подавление полового инстинкта всех входящих в состав стада самцов, второй — выработку у предлюдей таких качеств, которые делали возможным их существование небольшими объединениями.
Предлюди были животными. Их эволюция определялась теми же закономерностями, которые действуют в животном мире, и прежде всего естественным отбором.
Факты показывают, что естественный отбор в определенных условиях может привести и приводит к постоянному и прочному подавлению полового инстинкта большинства членов биологического объединения. В „обществах" муравьев, пчел и т.п. половой инстинкт большинства особей полностью подавлен. Почти все индивиды, входящие в состав этих, обществ", являются бесполыми. Эта бесполость подавляющего большинства „общественных" насекомых является необходимым условием существования их „обществ",
Бесполость большинства членов „обществ" насекомых является необычайно ярким проявлением господствующей в этих „обществах" специализации особей к выполнению лишь нескольких или даже одной функции из тех, что имеются у „необщественных" животных. Эта специализация не представляет выгоды для каждого индивида, взятого в отдельности, ибо она лишает его возможности существовать самостоятельно. Она выгодна для объединения, для вида и тем самым для индивида. Специализация эта, как и другие формы приспособления к среде, несомненно возникла под действием естественного отбора, но отбора не вполне обычного, отбора, объектом которого были не индивиды непосредственно, а их объединения и лишь тем самым они. В результате этого отбора каждое объединение, состоявшее первоначально из особей, обладавших всеми функциями биологически полноценных, превратилось в своеобразный коллективный биологический организм, внутри которого отдельные особи и группы их выполняют функции различных его органов. „Общества" животных являются по своей природе не объединениями, а коллективными биологическими организмами, сверхорганизмами, сверхиндивидами.
Такой взгляд на „общества" насекомых полностью согласуется с новейшими данными энтомологии. Вот, например, что пишет крупнейший специалист в этой области Р.Шовен, обобщая результаты своих исследований над пчелами: „Попытаемся отвлечься от привычного понятия о рое и представить себе (рой) пчел как организм нового типа. Эти живые существа, место которых на одной из верхних ступеней эволюции, могут быть сопоставлены с животными класса губок, занимающими одну из низших исходных ступеней ее. Сравним их с устойчивым организмом, полости которого заполнены скоплениями газов с большим содержанием углекислоты, в котором сильнодействующий механизм вентиляции работает лишь от случая к случаю. Обмен некоторых веществ, например, витаминов или различных питательных веществ, по всей вероятности, высокоактивен. Никсон и Риббандс дали шести пчелам радиоактивный фосфор. Через 24 часа 40 процентов всего населения улья (составляющее до 40 тысяч пчел) было радиоактивным. Это яркий показатель активности обмена питательными веществами внутри сверхорганизма. Организм этот—двуполый (ведь в каждом улье есть самцы и самки), но двуполость эта носит сезонный характер, так как самцы исчезают с наступлением холодов. Он обладает органами защиты (сторожевые пчелы), органами, выделяющими воск (строительницы), и своеобразной маткой (масса кормилиц), внутри которой расплод развивается до конца стадии куколки" (1960, с. 197— 198).
Стать объектом естественного отбора и начать эволюцию могут лишь объединения, способные превратиться в биологический коллективный организм, сверхиндивид. Первым результатом действия естественного отбора на объединение, первым шагом в эволюции объединения является его превращение в сверхорганизм, пусть самый зачаточный, пусть самый примитивный, но сверхорганизм. Последующие шаги будут состоять в дальнейшем развитии и совершенствовании этого первичного сверхорганизма. Объединения животных могут развиваться, лишь превращаясь в сверхорганизм.
Естественный отбор, действием которого определяется эволюция сверхорганизма, отличается от обычного индивидуального естественного отбора, но это отличие не носит принципиального характера. И в том, и в другом случае мы. имеем дело с отбором биологических индивидов, но в одном
— с отбором обычных биологических индивидов, в другом
— с отбором биологических сверхиндивидов. Отбор индивидов и отбор „обществ" насекомых представляют собой не два совершенно различных вида отбора — отбор биологический и отбор „социальный", а две разновидности естественного отбора—отбор индивидуальный и отбор сверхиндивидуальный.
Таким образом, естественный отбор может привести к постоянному и прочному подавлению полового инстинкта членов зоологического объединения, лишь выступая в форме сверхиндивидуального отбора.
Иного пути постоянного и прочного подавления полового инстинкта животных, кроме превращения их объединения в коллективный биологический организм, а подавляющего большинства его членов в бесполые существа, нет. Но превращение объединения высших млекопитающих животных в сверхорганизм, а их самих в бесполые существа является делом невероятным. Поэтому разрешение конфликта между стадом предлюдей и предчеловеческой гаремной семьей путем подавления полового инстинкта и растворения семей в стаде было немыслимо, пока предлюди оставались животными, пока предлюди оставались предлюдьми.
Что же касается второго пути разрешения конфликта между стадом и гаремной семьей предлюдей, предполагающего приобретение предлюдьми таких качеств, которые делали возможным самостоятельное существование отдельных гаремных семей, то он вполне мог иметь место. Сами бесконечные конфликты в стаде предлюдей подготавливали возможность такого пути разрешения указанного конфликта. В условиях, существовавших в стаде предлюдей, выживали и получали возможность оставить потомство главным образом самцы, обладавшие наибольшими размерами и наибольшей физической силой. Естественный отбор неизбежно вел к развитию у предлюдей полового диморфизма и общей их эволюции по линии гигантизма.
У той части предлюдей, в стадах которых конфликты происходили чаще и носили более ожесточенный характер, развитие по линии гигантизма пошло быстрыми темпами и довольно скоро привело к такому возрастанию размеров тела и физической силы, что сделало возможным в конце концов отделение гаремных семей от стада. С возникновением возможности отделения гаремных семей от стада начали образовываться и самостоятельные объединения самцов-холостяков. Общее стадо у этой части предлюдей если и продолжало существовать, то в виде текучего по своему составу, неустойчивого условного объединения.
Гигантизм и распад стада имел своим следствием умаление роли предчеловеческого труда и в конечном счете его Деградацию. Гигантские предлюди, обладавшие огромной физической силой, могли успешно обороняться от врагов и не прибегая к помощи орудий. Они, вероятно, продолжали по-прежнему пользоваться орудиями, но это использование орудий перестало быть для них жизненной необходимостью. Если в процессе перехода на землю использование орудий из случайности превратилось в правило, а затем стало необходимостью, то у этой части предлюдей эволюция предчеловеческого труда пошла в обратном направлении. Следствием деградации предчеловеческого труда явилось развитие естественного вооружения — челюстного аппарата, клыков и т.д. В целом эволюция этой части предлюдей пошла в сторону от пути, ведущего к человеку.
Предлюди, у которых развитие пошло по линии деградации предчеловеческого труда, собственно, уже не могут быть названы предлюдьми в полном и точном смысле этого слова. В отличие от истинных, настоящих предлюдей, их можно было бы именовать бывшими предлюдьми или мнимыми предлюдьми.
Высказанное выше предположение находит свое подтверждение в палеонтологическом материале.
В настоящее время всеми без исключения учеными в группу австралопитеков (т.е. в число предлюдей) включаются австралопитек африканский (место находки — Таунг), плезиантроп (австралопитек) трансваальский (Стеркфонтейн), австралопитек прометей (Макапансгат), парантроп крупнозубый (Сворткранс) и парантроп массивный (Кромд-раай близ Стеркфонтейна). Существует много иногда довольно значительно отличающихся друг от друга классификаций австралопитеков (Dart, 1948, 1955а; Broom, 1950;
Washburn and Patterson, 1951; Robinson, 1953a, 19536, 1954, 1955, 1962, 1963; Oakley, 1954; Howell, 1955; dark Le Gros, 1955; Leakey, 1959; Бунак, 1959; Зубов, 1964; Якимов, 1964). Однако, несмотря на все различия, большинство указанных ученых в той или иной форме выделяют среди австралопитеков две основные группы: группу собственно австралопитеков (австралопитек африканский, плезиантроп трансваальский и австралопитек прометей) и группу парантропов (парантроп крупнозубый и парантроп массивный).
Значительные расхождения существуют и в вопросе о датировке австралопитеков (Broom, Schepers, 1946; Broom, 1951; Robinson, 1953a, 1954; Oakley, 1954, 1957a; Howell,
1955; Singer, 1958; Dietrich, 1958; Leakey, 1959), однако большинство ученых считают группу австралопитеков геологически более древней, а группу парантропов более молодой (Oakley, 1954, 1957a; Howell, 1955; Leakey, 1959; Washburn, I960; Washburn and dark, 1960; Якимов, 1964).
Парантропы значительно отличаются от австралопитеков большими размерами тела, сильным развитием челюстей и зубов и, вероятно, соответственно большей физической силой (Washburn, 1960, р.67; Robinson, 1962, р.483; 1963, р.393). Как указывал В.П.Якимов (1951, с.43), развитие парантропов шло по пути приобретения признаков гигантизма. Эти данные вместе с имеющимися указаниями, что парантропы больше отличались от людей, чем австралопитеки (Robinson, 1962, р.481; 1963, р.286), дают основания полагать, что парантроп крупнозубый и парантроп массивный должны быть скорее отнесены к числу не истинных предлюдей, а мнимых, что они представляют собой боковую ветвь в развитии предлюдей. Как представителей поздней боковой ветви в развитии австралопитеков, ветви, развитие которой отклонилось от пути, ведущего к человеку, рассматривал парантропов У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955, р. 157).
В пользу взгляда на парантропов как на представителей той ветви предлюдей, у которых предчеловеческий труд начал претерпевать обратное развитие, свидетельствует и тот факт, что несомненные доказательства использования орудия для охоты на животных обнаружены лишь в местах находок представителей группы австралопитеков—Таунге, Стеркфонтейне и Макапансгате (Dart, 1948,1949).
К выводу о том, что использование орудий было у парантропов развито значительно слабее, чем у австралопитеков, пришел Дж.Робинсон (Robinson, 1962, 1963). Имеются также основания полагать, что в отличие от всеядных австралопитеков парантропы были существами растительноядными (Robinson, 1962, р.484; 1963, р.393,406).
Но наиболее типичным представителем мнимых или бывших предлюдей следует, по-видимому, считать гигантопитека. По вопросу о природе этого очень своеобразного существа имеется несколько точек зрения. Ф.Вейденрейх (Weidenreich, 1946, р.58—61) видел в гигантопитеке представителя гигантской стадии в эволюции людей. В.П.Якимов (19476, 1951), М.Ф.Нестурх (1948, 1954, 1958), У Жукан и Н.Н.Чебоксаров (1959) рассматривают его как гигантского антропоида, Г.Кенигсвальд (Бунак, 19596, с.65) и А.Валлуа (Vallios, 1957) как азиатского представителя австралопитековых.
Многие ученые считают гигантопитека двуногим прямоходящим существом (Weidenreich, 1946, р.58—61; Pei Wen-Cnung, 1957. p.836; Vallios, 1957). Тот факт, что гиган-топитеки были прямоходящими существами, обладавшими освобожденными верхними конечностями, говорит о том, что они в своем развитии прошли стадию систематического использования естественных орудий, ибо только возникновение и развитие предчеловеческого труда могло привести к освобождению передних конечностей и появлению двуногой локомации (Ю.Семенов, 1956а, с. 172—184). Огромные размеры гигантопитека позволяют предположить, что он был представителем боковой ветви предлюдей, развитие которой пошло по линии отказа от стадного образа жизни и умаления роли предчеловеческого труда.
Это предположение подтверждает находка, сделанная в провинции Гуанси (КНР), где в пещере горы Лэнцзай была обнаружена нижняя челюсть гигантопитека (Pei Wen-Chung, 1957). В пещере были найдены также остатки оленей, кабанов и других животных. Животные эти не могли сами попасть в пещеру, находившуюся на склоне крутой горы на высоте 90 м. Они могли попасть в нее лишь как объекты охотничьей деятельности обитавших в этом месте гигантопитеков. Пэй Вэнь-чжуном (р.83 7) было обращено особое внимание на то обстоятельство, что в пещере не было обнаружено ничего, напоминающего орудия, ни камней, ни дубин. На основании изложенных выше данных им был сделан вывод, что гигантопитеки в своей охотничьей деятельности не использовали орудий. С этим выводом хорошо согласуется и другой отмеченный Пэй Вэнь-чжуном факт, что добычей гигантопитеков были только либо молодые, либо одряхлевшие животные, т.е. такие, которых можно было убить при помощи естественных органов, не прибегая к помощи орудий.
Судьба парантропов и гигантопитеков служит наглядным опровержением всех теорий, в которых животная семья рассматривается как отправной пункт развития человеческого общества (Мэн, 1884; Ратцель, 1901, 1—11; Старке, 1901; Westermark, 1925, 1—111; Seligman, 1929, 1950; Zuckerman, 1932; Murdock, 1949; Etkin, 1954; Count, 1958; Sahlins, 1960; Bergounioux, 1961; Washburn and De Vore, 1961 и др.).
Таким отправным пунктом может быть только стадо. Переход от стада животных к первобытному человеческому стаду предполагает иной путь решения конфликта между стадом предлюдей и гаремной семьей, чем тот, который имел место у мнимых предлюдей. И он стал возможным потому, что у той части предлюдей, в стадах которых стычки были менее частыми и носили менее ожесточенный характер, ранее приобретенные ими качества, делавшие возможным обособленное существование гаремных семей, произвели существенные изменения характера их деятельности, именно: произошел переход от систематического использования естественных орудий к изготовлению средств труда.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА И ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАДА


1. Возникновение рефлекторной производственной деятельности

Пред человеческий рефлекторный труд, возникнув, в своем развитии рано или поздно неизбежно должен был дойти до такого предела, за которым его дальнейшее совершенствование было невозможно без совершенствования используемых орудий, т.е. без перехода к изготовлению орудий труда. Эволюция предчеловеческого приспособительного труда сделала этот переход не только необходимым, но и возможным, подготовив все условия для него.
В деятельности современных человекообразных обезьян (и не только человекообразных) можно наблюдать многообразные акты „обработки" различных предметов при помощи зубов, рук и других органов тела (Ладыгина-Коте, 1959, с.92 ел., 127 ел.). В экспериментальных условиях неоднократно наблюдались случаи использования обезьяной в качестве средств труда предметов, которые были приспособлены для выполнения этой функции подобного рода обработкой (Келер, 1930; Г.Рогинский, 1948; Вацуро, 1948; Ладыгина-Коте, 1959). Вполне понятно, что такого рода действия по обработке предметов не могут быть охарактеризованы как трудовые, ибо в них отсутствуют орудия труда, Кроме непосредственной обработки, т.е. обработки предметов при помощи лишь органов тела, у обезьян отмечены отдельные случаи и опосредствованной обработки, т.е. обработки одних предметов при помощи других. Так, например, обезьяны палками разбивали стекла, электрические лампочки, ковыряли стены и т.д. (Хильченко, 1953, с. 52; Ладыгина-Коте, 1959, с. 128 — 130 и др.). Эти акты также не могут быть названы трудовыми, ибо они не направлены на овладение объектами потребностей и носят чисто игровой характер. К этому можно добавить, что в результате подобных актов не возникают предметы, которые были бы использованы в дальнейшем в качестве орудий труда. Не являются действиями по изготовлению средств труда и другие акты опосредствованной обработки предметов, отмеченные у обезьян, хотя некоторые из них, как, например, разбивание капуцинами орехов при помощи камней, и могут быть названы актами рефлекторного труда.
Использование обезьяной в качестве средства труда предмета, который был бы приспособлен к выполнению этой функции предшествующим процессом опосредствованной обработки, не было ни разу зарегистрировано ни одним исследователем. Все отмеченные у обезьян действия по „изготовлению" средств труда не являются актами предчеловеческого труда, все отмеченные у них акты рефлекторного труда не являются действиями по „изготовлению" средств труда. Трудовые акты, которые представляли бы собой действия по „изготовлению" орудий труда, у обезьян полностью отсутствуют, хотя возможность добиться их осуществления в условиях эксперимента, конечно, не может быть исключена.
Возникновение и развитие рефлекторного труда прочно закрепило за определенными предметами функции средств труда и сделало эти предметы необходимыми условиями существования. Став у предлюдей важнейшим и необходимейшим средством удовлетворения потребностей, орудие труда и само стало объектом потребности. У предлюдей возникла потребность в орудиях труда и стремление иметь орудия и их использовать. Эта потребность не могла быть удовлетворена всяким предметом, ибо не каждый предмет может успешно функционировать в качестве средства труда. Предлюди из многих предметов выбирали такие, которые могли успешно выполнять роль орудия труда. Эти поиски не всегда могли приводить к удаче. Поэтому предлюди наряду с поисками подходящих предметов неизбежно должны были заниматься приспособлением имеющихся налицо вещей к исполнению функций орудий труда путем предварительной их обработки.
Эта обработка первоначально осуществлялась, вероятно, лишь органами тела. Но такая обработка не могла получить развития. Уже дерево в незначительной степени поддается обработке невооруженными руками. Что же касается камня, то обработка его без применения средств труда является практически невозможной. Неэффективность непосредственной обработки побуждала к переходу к опосредствованной, к обработке при помощи предметов, к трудовой обработке. Систематическое использование орудий, в ходе которого вырабатывались навыки их разнообразного применения, делало возможным такой переход.
Можно предположить, что первоначально обработке подвергалось в основном лишь дерево, из которого изготовлялись такие орудия охоты, как дубины. В качестве орудий для обработки дерева могли применяться кости и челюсти крупных животных (Dart, 1957). Однако использование костей для обработки дерева вряд ли могло получить развитие. Единственно подходящими для обработки дерева орудиями могли быть лишь каменные. К использованию камня толкала предлюдей не только потребность в орудиях, пригодных для обработки дерева. Каменные орудия более, чем какие-либо другие, подходили для выполнения таких операций, как сдирание шкуры с убитого зверя, разделка его туши, раздробление костей (Толстов, 1931, с.79).
Большинство кусков камня, находимых в природе, мало подходит к использованию в качестве орудий обработки. Найти камень, пригодный для функционирования в качестве средства труда, не всегда легко. Это обстоятельство делало необходимым обработку самого камня, изготовление из него. орудий, пригодных для обработки дерева и совершения указанных выше операций.
На первых порах обработка камня носила крайне примитивный характер. Предлюди, по-видимому, просто ударяли один камень о другой и подбирали случайно получившиеся удобные для использования в качестве орудий куски камня. Первоначальной техникой обработки камня скорее всего была техника разбивания. Мнения, что разбивание и раскалывание было древнейшим приемом обработки камня, придерживаются многие археологи (Обермайер, 1913, с. 131; Равдоникас, 1939,1, с. 194; Замятнин,1951, с. 117; Паничкина, 1953, с.13, 26; С.Семенов, 1957, с.56). Возникнув как первоначальный прием обработки камня, разбивание долгое время сохранялось наряду с более совершенными приемами и у некоторых народов дожило чуть ли не до нашего времени. Так, например, тасманийцы изготовляли орудия, ударяя камнем о скалу или другой камень и выбирая из получившихся кусков наиболее подходящие. Бросая один камень на другой, лежащий на земле, тасманиец отскакивал, широко расставляя ноги, чтобы не быть раненным осколками (Roth Ling, 1899, р. 151; Пиотровский, 1933, с. 168). Наряду с разбиванием у тасманийцев существовали и более совершенные приемы (Roth Ling, 1899, р.150—152; Пиотровский, 1933, с. 169; Ефименко, 1934а, с. 149— 150).
Степень пригодности полученных приемом разбивания кусков камня для функционирования в качестве средств труда, степень совершенства полученных таким путем орудий зависела от случая. Результаты подобного рода актов изготовления орудий не могли первоначально качественно отличаться от результатов „обработки", которой могли подвергнуться камни в естественных условиях, без вмешательства предлюдей. Поэтому подобного рода орудия не могут быть отличены от кусков камня, подвергшихся естественной обработке, — эолитов. Но хотя орудия, полученные приемом разбивания, не могли первоначально отличаться от кусков камня, находимых в природе, тем не менее появление техники разбивания было огромным прогрессом, ибо она могла доставлять куски камня, пригодные для использования в качестве орудий, в значительно большем количестве, чем их можно найти в природе.
Предлюдям, когда у них возникала потребность в орудиях, не нужно было бродить в поисках подходящих каменных осколков или валунов. Они могли удовлетворить эту свою потребность, разбивая один камень за другим и выбирая из большого числа полученных кусков такие, которые могли служить в качестве орудий. Хотя куски камня, подходящие для использования в качестве орудий, составляли незначительную часть всех полученных в результате подобного рода обработки каменных обломков, тем не менее таким путем удовлетворить потребность в орудиях можно было скорее и легче, чем путем поисков таких кусков камня в природе.
Получение в сравнительно большом количестве каменных орудий, пригодных для обработки дерева, сделало систематическим изготовление деревянных орудий, являвшихся прежде всего орудиями охоты. Применение в широком масштабе изготовленных деревянных охотничьих орудий не могло не способствовать успеху охоты. Результатом было возникновение настоятельной потребности в изготовленных деревянных и тем самым изготовленных каменных орудиях. Прогресс охотничьей деятельности и прямо требовал дальнейшего развития производства каменных орудий. Будучи более успешной, чем раньше, охота стала доставлять все большее число туш крупных животных, разделка которых могла успешно осуществляться лишь при помощи искусственных каменных орудий.
В результате всего этого производство орудий как деревянных, так и каменных постепенно превратилось из случайности, чем оно было раньше, в правило, а затем стало и необходимостью. С превращением случайных, спорадических актов производства в необходимость, с началом систематического и массового изготовления орудий в развитии рефлекторного предчеловеческого труда произошел крутой перелом. Если раньше рефлекторный труд представлял собой деятельность по присвоению объектов биологических потребностей с помощью готовых естественных орудий, то теперь он превратился в единство двух видов деятельности: деятельности по изготовлению орудий труда и деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью этих изготовленных орудий.
Деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью орудий была животным трудом как по форме, так и по содержанию. Она была животным трудом по содержанию, ибо представляла собой приспособление к внешней среде; она была животной по форме, ибо была деятельностью рефлекторной. Деятельность по изготовлению орудий также была рефлекторной. В этом смысле она также была трудом рефлекторным, животным. Но, не отличаясь по форме от предшествующей деятельности по использованию естественных орудий, она отличалась от нее по своему содержанию. По своему содержанию она была деятельностью не животной, а человеческой, была трудом не животным, а человеческим, ибо представляла собой не присвоение готовых существующих в природе объектов потребностей, а производство новых, не существовавших в природе предметов, не приспособление к внешней среде, а ее преобразование.
Таким образом, первоначальная производственная деятельность представляла собой крайне противоречивое явление. По своему содержанию она была трудом уже человеческим, но по своей форме она все еще оставалась трудом животным, предчеловеческим. Новое, человеческое по своему существу содержание было облечено в старую, животную по, своему существу, рефлекторную форму. Будучи облеченным в старую, животную форму, новое содержание было человеческим лишь в потенции, в возможности, а не в действительности. Первоначальная деятельность по изготовлению орудий была трудом человеческим лишь в потенции, в возможности, в действительности же она представляла собой труд рефлекторный, предчеловеческий. Но, оставаясь предчеловеческим, рефлекторным трудом, она представляла новую его форму, отличную от предшествовавшей ей деятельности по использованию естественных орудий. В развитии предчеловеческого рефлекторного труда можно выделить две основные стадии. Первая стадия —эпоха существования такого рефлекторного труда, который является животным и по форме, и по содержанию, труда полностью животного. Вторая стадия—эпоха существования такого рефлекторного труда, который является животным по форме, человеческим по содержанию, который, оставаясь в действительности трудом животным, предчеловеческим, в возможности был уже трудом человеческим. В отличие от чисто животного, присваивающего, приспособительного труда, эту форму рефлекторного предчеловеческого труда можно было бы назвать преобразующим, производящим предчеловеческим трудом.
Переход от стадии приспособительного рефлекторного труда к стадии преобразующего не мог не сказаться на тех существах, деятельностью которых был предчеловеческий груд. Существа, деятельностью, которых был преобразующий рефлекторный труд, не могли не отличаться от существ, деятельностью которых был приспособительный предчеловеческий труд. В отличие от последних, они не только присваивали готовые жизненные средства, но и производили не существующие в природе предметы, не только приспособлялись к среде, но и преобразовывали ее. В этом смысле они являлись уже людьми. Однако людьми, даже формирующимися, они названы быть не могут, ибо их поведение было рефлекторной деятельностью и, как всякая рефлекторная деятельность, определялось биологическими и только биологическими потребностями, инстинктами. Они были не социальными существами, даже формирующимися, а чисто биологическими. В этом смысле они были животными. Но это были такие биологические существа, такие животные, которые вплотную подошли к грани, отделяющей их от людей, стояли на этой грани. Хотя в действительности они оставались животными, биологическими существами, в потенции, в возможности они уже были людьми, существами социальными. Характерным для этих существ было резкое противоречие между их по содержанию во многом уже чисто человеческой деятельностью и чисто животным ее механизмом, их животной морфологической организацией.
Для обозначения этих существ еще в большей степени, чем для обозначения их предшественников подходит термин „предлюди" (проантропы, прегоминиды). Они прямо, непосредственно предшествовали формирующимся людям. Не желая отказываться от термина „предлюди" для обозначения существ, основным видом деятельности которых был приспособительный рефлекторный труд, мы будем называть предлюдьми и тех, и других: одних — ранними предлюдьми, других — поздними. Общим признаком, роднящим первых и вторых и позволяющим обозначать их одним термином, является то, что основной деятельностью и тех и других был предчеловеческий рефлекторный труд. Отличие между ними состоит в том, что ранние предлюди только присваивали объекты потребностей, только приспосабливались к среде, в то время как поздние предлюди не только присваивали готовые природные предметы, но и производили новые, не только приспосабливались к среде, но и преобразовывали ее.
Предположение о существовании стадии поздних предлюдей находит свое подтверждение в фактическом материале, в первую очередь в том, который был доставлен открытиями известного английского исследователя Л.Лики в Олдовайском ущелье в Танганьике.
В 1959 г. в слое Олдовай I был обнаружен почти полный череп существа, получившего название зинджантропа. Вместе с черепом были найдены остатки многих мелких животных (грызунов, ящериц и др.), кости свиней и антилоп, а также галечные орудия, относящиеся к так называемой олдовайской культуре, что позволило Л.Лики выступить с утверждением, что зинджантроп был существом, изготовлявшим орудия и охотившимся на животных. Изучение морфологических особенностей черепа привело Л.Лики к выводу, что зинджантроп должен быть включен в подсемейство ав-стралопитековых в качестве особого рода, отличного как от рода австралопитеков, так и парантропов (Leakey, 1959, 1960а).
Однако далеко не все ученые согласились с мнением Л.Лики. Большинство из них сочло более правильным отнести зинджантропа к числу парантропов (Washburn and How-ell. 1960; Oakley, 1962; Robinson, 1962, 1963; Mayr, 1963; Napier, 1964b). В одной из работ Дж.Робинсона зинджантроп охарактеризован не только как типичный парантроп, но и как вегетарианец (1962, р.485), что, конечно, плохо согласуется с представлением о нем, как о существе, изготовлявшем орудия. Некоторые ученые, в частности В.П.Якимов (1960в), прямо заявили, что морфологические особенности зинджантропа чрезвычайно противоречат приписываемой ему способности изготовлять орудия. Новые открытия заставили в дальнейшем и самого Л.Лики пересмотреть свои взгляды на зинджантропа.
В последующие годы в том же слое Олдовай I, но в горизонте, расположенном ниже того, где была сделана описанная выше находка, были обнаружены остатки существа, за которым постепенно закрепилось название „презинджан-тропа" (Leakey, 1960b, 196 la, 1961b). Уже в довольно ранних публикациях Л.Лики (Leakey, 1961b. 1963а) высказал предположение, что презинджантроп, отличающийся от зинджантропа и меньшей специализацией, и большим объемом мозга, является представителем не австралопитековых, а гоминин и что именно в нем следует видеть истинного творца галечных орудий, причем не только тех, что были найдены вместе с ним, но и связанных с остатками зинджантропа. Что же касается самого зинджантропа, то он был объектом охоты со стороны ранних гоминин. Этим и объясняется связь черепа с орудиями и костями животных (1963а, р.453—455). В дальнейшем остатки существ, сходных, по мнению Л.Лики и ряда других ученых, с презинджантропом, были найдены и в горизонте, лежащем ниже того, в котором был обнаружен презинджантроп, и в том, к которому относится находка зинджантропа, и, наконец, в нижних горизонтах Олдовай II (Leakey and Leakey, 1964). Все это дало основание Л.Лики, Ф.Тобиасу и Дж.Нэпиру (Leakey, Tobias, Napier, 1964;
Tobias, 1964) выступить с утверждением, что все эти находки образуют новый вид рода Homo, которому ими было присвоено наименование „Homo habilis".
Однако рядом ученых это утверждение было встречено критически (Campbell, 1964; Robinson, 1965). В скором времени и один из авторов указанной выше совместной работы вынужден был несколько пересмотреть свои позиции. В появившейся в том же году статье Ф.Тобиаса и Г.Кенигсвальда (Tobias, Koenigswald 1964) был сделан вывод, что остатки из Олдовай I, с одной стороны, и из нижних горизонтов Олдовай II—с другой, относятся не к одному типу гоминид, а к двум, отличным друг от друга. Существа из нижних горизонтов Олдовай II относятся к той же стадии человеческой эволюции, что питекантроп IV и телантроп, которых большинство исследователей рассматривает как самых ранних людей. Существа из Олдовай I представляют форму более примитивную. Они образуют особую группу гоминин, уже поднявшуюся выше стадии австралопитеков, но еще не достигшую стадии питекантропов. Морфологические данные позволяют рассматривать их как находящихся на гоминидной линии, идущей от австралопитека африканского и, возможно, ведущей к питекантропу. К этой же стадии, следующей за стадией австралопитеков и предшествующей стадии питекантропов, должен быть, по мнению
Ф.Тобиаса и Г.Кенигсвальда, отнесен также мегантроп древнеяванский. По вопросу о положении этой группы в систематике мнения авторов статьи разошлись. Г.Кенигсвальд рассматривает ее как особый род или по меньшей мере под-род, Ф.Тобиас — как вид рода Homo.
Значительно более решительно высказался Дж.Робинсон (Robinson, 1965). По его мнению, не имеется никаких оснований для выделения олдовайских находок в особый вид (р. 121). Так же, как Ф.Тобиас и Г.Кенигсвальд, он различает среди них две морфологически отличные группы, одну из которых образуют находки в Олдовай I, а другую — находки в нижних горизонтах Олдовай II. Остатки из Олдовай II обнаруживают большую близость к телантропу, несомненно, по мнению Дж. Робинсона, являющемуся человеком, и относятся к той же стадии, что и последний,— к самой ранней стадии в человеческой эволюции. Они представляют собой самые ранние формы Homo erectus. Остатки из Олдовай I обнаруживают близость не к питекантропу, а к австралопитеку африканскому и представляют собой группу австралопитеков, лишь несколько продвинувшихся в своем развитии по сравнению с остальными. В морфологическом отношении сходство между австралопитеком африканским и остатками из Олдовай I, с одной стороны, и Homo erectus и остатками из Олдовай II — с другой, является значительно большим, чем между находками в Олдовай I и находками в Олдовай II. Данные морфологии говорят в пользу отнесения Олдовай I и Олдовай II к двум различным родам (р. 123). Однако в то же время имеются черты, сближающие находки в Олдовай I с находками в Олдовай II и отличающие их от остальных австралопитеков. Существа из Олдовай I изготовляли орудия, в то время как все остальные австралопитеки их лишь использовали (р. 123). Они находились на стадии перехода от использования естественных орудий, что было существенно для австралопитеков, к изготовлению орудий, характерному для человека (р. 123).
Мимо того факта, что существа из Олдовай I по своей ^рфологии стоят ближе к австралопитекам, чем к людям, не могли пройти и сторонники выделения Homo habilis. Так, например, Дж.Нэпир (Napier, 1964a, 1964в) прямо признает, что руки существ из Олдовай I имеют „странно нечеловеческий" характер (1964Ь, р.88) и рассматриваемые сами по себе никак не могут навести на мысль об их причастности к изготовлению орудий, даже столь примитивных, как олдовайские (1964а, р. 35 —36), что объем мозга и многие другие особенности черепа и зубной системы этих существ в принципе не выходят за пределы вариаций, возможных у австралопитеков (1964Ь, р.89). В результате, стремясь обосновать выделение Homo habilis, Дж.Нэпир напирает не столько на морфологические различия между существами из Олдовай I и австралопитеками, сколько на то несомненное обстоятельство, что они в отличие от австралопитеков изготовляли орудия, а не просто пользовались ими.
Таким образом, имеющиеся в настоящее время материалы о существах из Олдовай I позволяют сделать два основных вывода: во-первых, о том, что они изготовляли орудия; во-вторых, о том, что по своему морфологическому облику они были еще австралопитеками, хотя уже и продвинувшимися по направлению к человеку. Именно такими и должны были быть поздние предлюди. Возникшая производственная деятельность еще не могла на этой стадии существенным образом преобразовать морфологическую организацию предлюдей, но она уже должна была в какой-то степени наложить на нее свой отпечаток. В пользу предположения о том, что в основе определенного отличия морфологической организации существ из Олдовай I от морфологических обликов и австралопитеков и парантропов лежит прежде всего отличие характера их деятельности от характера деятельности последних, говорит и то обстоятельство, что нет достаточных оснований приписывать австралопитекам и парантропам способность изготовлять орудия. Находки орудий в Стеркфонтейне и Макапансгате относятся к слоям более поздним, чем те, в которых были обнаружены остатки плезиантропа и австралопитека прометея (Brain, Lowe, Dart, 1955; Dart, 1955b; Robinson, Mason, 1958; Robinson, 1962)1 [1 В последнее время некоторые ученые выступили с утверждением, что уже австралопитеки начали изготовлять орудия (Oak Icy, 1957a; Wash-bum, 1959, 1960; С.Семенов, 1958). Но это их утверждение не только не расходится с выдвинутыми выше положениями, как это кажется на первый взгляд, но. наоборот, но существу с ними совпадает. Чтобы правильно понять их высказывания, необходимо принять во внимание, во-первых, что вес они, говоря об австралопитеках, имеют в виду не группу, состоящую из австралопитека африканского, австралопитека прометея и плезиантропа трансваальского, а употребляют этот термин в том же смысле, в каком мы употребляем термин „предлюди", во-вторых, что способность изготовлять орудия они приписывают, как правило, не всем австралопитекам, понимаемым в самом широком смысле этого слова, а лишь самым поздним из них, т.е. по существу тем из них, которых мы выделяем под названием поздних предлюдей.].
Открытие существ из Олдовай I вместе с другими имеющимися данными об австралопитеках позволяет прийти к выводу, что ранние предлюди дали начало двум ветвям развития. Развитие одной пошло по линии отказа от стадного образа жизни и умаления роли предчеловеческого труда и завершилось возникновением мнимых предлюдей, наиболее типичным представителем которых является гигантопитек. Развитие второй пошло по пути перехода от приспособительного труда к преобразующему рефлекторному труду и привело к возникновению поздних предлюдей, представители которых, по-видимому, и были найдены в Олдовай I.
Трудовая деятельность поздних предлюдей не сводилась к рефлекторному производству. Она представляла, как указывалось, единство двух видов деятельности: деятельности по изготовлению орудий и деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью изготовленных орудий. Деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью искусственных орудий, как и предшествовавшая ей деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью естественных орудий, представляла собой не преобразование среды, а приспособление к ней, была трудом животным не только по форме, но и по содержанию. В то же время она отличалась от своей предшественницы. Отличие это состояло в том, что она была опосредствована деятельностью по изготовлению орудий, производственной деятельностью. Деятельность по присвоению объектов биологических потребностей с помощью искусственных орудий была приспособлением к внешней среде, но таким, которое было опосредствовано производством, преобразованием внешней среды.
В результате возникновения деятельности по изготовлению орудий и раздвоения единой трудовой деятельности на производственную и присваивающую успех приспособления к внешней среде начал все в большей степени зависеть от уровня развития производственной деятельности. Совершенствование производственной деятельности стало важным условием совершенствования деятельности по приспособлению к внешней среде, по удовлетворению биологических инстинктов, стало необходимым условием существования поздних предлюдей. Но развитие производственной деятельности существенно отличалось от развития приспособительной трудовой деятельности.


2. Особенности развития рефлекторной производственной деятельности

Развитие приспособительного предчеловеческого труда, как и развитие всякой приспособительной деятельности, шло под действием естественного отбора. В процессе оборонительной и охотничьей деятельности, в процессе внутристадных конфликтов выживали и оставляли потомство индивиды, наиболее приспособленные по своей физической организации к использованию орудий, обладающие наибольшим боевым и охотничьим опытом.
Совершенствование производственной деятельности под действием такого отбора происходить не могло, ибо лучшая по сравнению с другими членами стада приспособленность к совершению производственных операций и больший производственный опыт сами по себе не могли обеспечить данному конкретному индивиду преимущества перед ними ни в охотничьей и оборонительной деятельности, ни во внутристадных конфликтах. Преимущество в охоте, обороне и драках давала большая физическая сила, ловкость, лучшая приспособленность к использованию орудий, большее умение ими оперировать, что не всегда могло совпадать с большим умением их изготовлять. Не могло дать преимуществ и использование более совершенных орудий, ибо последние не могли быть монопольным достоянием тех, кто их изготовлял. Более совершенные приемы и навыки производства быстро усваивались другими членами стада; более совершенные орудия, изготовляемые более приспособленными к этой операции индивидами, могли использоваться и другими, менее способными к производственной деятельности.
Большая приспособленность к производственной деятельности и больший производственный опыт некоторых членов стада не давали им преимуществ перед другими членами стада, но наличие этих индивидов в стаде давало преимущества в приспособлении к среде всем членам данного стада по сравнению с членами стада, в котором таких индивидов было меньше и они обладали меньшим производственным опытом.
Большая приспособленность индивида к присваивающему рефлекторному труду прежде всего давала ему преимущества перед всеми другими индивидами и только в конечном счете давала и определенные преимущества объединению, членом которого он являлся, перед другими объединениями. Приспособительный предчеловеческий труд, несмотря на то, что он был невозможен вне объединения, оставался деятельностью по своему существу индивидуальной, деятельностью, направленной на удовлетворение инстинктов той или иной особи. Иначе обстоит дело с производственной трудовой деятельностью. Большая приспособленность индивида к ней прежде всего давала преимущества объединению, членом которого он являлся, перед другими объединениями и только тем самым ему самому. Производственная деятельность с самого момента своего возникновения по своему существу была деятельностью не индивидуальной, а коллективной, деятельностью, направленной на удовлетворение потребностей всех членов стада, вместе взятых, и только тем самым к удовлетворению индивидуальных потребностей каждого из его членов, взятых в отдельности. Опосредствование возникшей производственной деятельностью деятельности по приспособлению к среде означало опосредствование деятельности, направленной на удовлетворение биологических инстинктов каждого из индивидов, деятельностью, направленной на удовлетворение потребностей всех индивидов, входящих в объединение, взятых вместе.
Будучи по своей природе не индивидуальной, а коллективной, производственная деятельность с момента своего возникновения не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Но, обусловив выход производственной деятельности из сферы индивидуального естественного отбора, коллективный ее характер породил возможность иной формы отбора. Как указывалось, лучшая приспособленность тех или иных членов стада к производственной деятельности, наличие у них большого производственного опыта давало значительные преимущества всем индивидам, принадлежащим к данному объединению, перед всеми членами объединения, в котором таких индивидов было меньше и они обладали меньшей приспособленностью к производственной деятельности. Это обстоятельство открывало возможность совершенствования способности к производственной деятельности и тем самым самой производственной деятельности путем отбора всех членов объединений, в состав которых входило больше индивидов, обладавших лучшей приспособленностью к производственной деятельности и большим производственным опытом, т.е. путем своеобразного группового отбора. Эту форму отбора мы предпочитаем называть не стадным отбором, а групповым, потому что, хотя в процессе его отбирались стада, но отбирались они не как что-то единое целое, а лишь как сумма, совокупность индивидов. Истинными объектами отбора были не стада как таковые, а индивиды, их составлявшие. В результате отбора происходило совершенствование способности индивидов к производственной деятельности, но не развитие стада. Стадо предлюдей не могло эволюционировать и не эволюционировало, ибо представляло собой зоологическое объединение, а не организм.
Групповой отбор способствовал совершенствованию производственной деятельности, но его роль в развитии этой деятельности отличалась от роли индивидуального естественного отбора в совершенствовании приспособительного рефлекторного труда, в совершенствовании любой формы приспособительной деятельности. Это отличие обусловливалось еще одной особенностью производственной деятельности, делавшей ее качественно отличной от приспособительной деятельности. Производственная деятельность отличалась от любой формы приспособительной деятельности своей способностью развиваться независимо от какой-либо формы отбора, способностью к саморазвитию, самодвижению. Чтобы понять суть этого различия, нужно хотя бы коротко остановиться на вопросе о путях совершенствования приспособительной деятельности.
Совершенствование приспособительной деятельности (поведения) может происходить двояко: путем совершенствования способности животного к этой деятельности, что связано с совершенствованием его морфологической организации, и путем совершенствования только самой деятельности без изменения организации животного. Первый путь предполагает фиксирование и накопление из поколения в поколение изменений морфологической организации, делающих животное более способным к приспособительной деятельности, второй—закрепление и накопление из поколения в поколение действий, обеспечивающих более успешное приспособление организма к среде, фиксирование и накопление опыта приспособительной деятельности.
В животном мире как фиксирование и накопление морфологических признаков, делающих организм более способным к приспособительной деятельности, так и фиксирование и накопление приспособительных действий невозможно без превращения их в наследственные, без передачи их от поколения к поколению при помощи механизма наследственности.
У низших животных сочетаются оба пути совершенствования приспособительной деятельности. Примерами наследственно фиксированных приспособительных действий являются инстинкты — сложные цепи безусловных рефлексов. Выработка и изменение инстинктов, так же как и изменение морфологической организации животного, происходят в процессе смены поколений под действием естественного отбора. Вполне понятно, что наследственно фиксированная деятельность животных не может не отличаться консерватизмом. Преобладание наследственно предопределенной деятельности в поведении животного делает его мало способным реагировать на быстрые и неожиданные изменения внешней среды. Второй путь совершенствования приспособительной деятельности, таким образом, необходимо предполагает понижение пластичности поведения животного и тем самым сужение его приспособительных возможностей.
Повышение пластичности и гибкости приспособительной деятельности невозможно без превращения ее в наследственно не фиксируемую. Такой деятельностью является поведение высших млекопитающих, представляющее собой условно-рефлекторную деятельность, деятельность коры больших полушарий. „Развитие наследственно не фиксируемых действий,—писал А.Н.Северцев (1949),—шло прогрессивно в ряду млекопитающих. Приспособление посредством изменения поведения в течение индивидуальной жизни имеет огромное биологическое значение, ибо позволяет высшим млекопитающим быстро приспособиться к изменениям, вносимым в их жизнь другими животными и человеком" (с.214; см.также: 19456, с.289 — 311).
У высших млекопитающих индивидуально приобретенные действия, являющиеся по своему механизму условными корковыми рефлексами, не могут стать наследуемыми, не могут передаваться по наследству. Это отнюдь не значит, что у них вообще невозможна передача опыта деятельности от одного индивида к другому. Возникновение высшей нервной деятельности повлекло за собой развитие такой формы передачи опыта, как подражание, имитация. Опыты показывают, что даже у животных, стоящих по уровню развития высшей нервной деятельности ниже обезьян, возможно образование условных рефлексов на основе подражания (В.Кряжев, 1955; Л.Воронин, 1957). У обезьян на основе подражания могут образовываться самые разнообразные рефлексы и цепи рефлексов. Обезьяны подражают друг другу как в отдельных движениях, так и в сложной направленной деятельности (Штодин, 1947; Войтонис, 1949; Л.Воронин, 1957; Harlow, 1959). Жизнь в объединениях при наличии развитого подражания ведет к тому, что жизненный опыт обезьяны складывается не только из ее индивидуального опыта, но и из опыта товарищей по объединению. Путем подражания происходил обмен трудовым опытом и у предлюдей.
Но если у млекопитающих возник новый способ передачи опыта приспособительной деятельности, то нового способа фиксирования, закрепления и накопления из поколения в поколение опыта приспособительной деятельности у них не возникло. Естественный отбор действий, наилучше обеспечивающих приспособление к среде, и накопление этих действий из поколения в поколение у высших млекопитающих было невозможным, ибо эти их действия не являлись ни наследственными, ни способными превращаться в наследственные. Приспособительная деятельность высших млекопитающих, взятая сама по себе, выпадает из сферы действия естественного отбора (Кремянский, 1941). У высших млекопитающих невозможно закрепление и накопление из поколения в поколение опыта приспособительной деятельности, невозможно совершенствование приспособительной деятельности, взятой самой по себе. Совершенствование их приспособительной деятельности может осуществляться лишь одним путем — путем совершенствования способности организма к такой деятельности, путем совершенствования морфологической организации животного. Совершенствование приспособительной деятельности высших млекопитающих осуществляется путем отбора животных, морфологическая организация которых делает их более способными к совершению приспособительных действий. Естественный отбор совершенствовал приспособительную деятельность, поведение высших млекопитающих путем совершенствования их морфологической организации, прежде всего структуры головного мозга и двигательного аппарата. Таким путем шло совершенствование и предчеловеческого приспособительного труда.
Положение начало меняться с переходом от использования готовых орудий к изготовлению средств труда. Каждое изготовление орудия в принципе является не чем иным, как материальной, объективной фиксацией, закреплением деятельности по его изготовлению. С началом фиксирования в орудиях производственного опыта каждое новое поколение, вступая в жизнь, получало в свое распоряжение материализованный, закрепленный в орудиях опыт: производственной деятельности предшествовавших поколений.
В процессе деятельности этого поколения опыт предшествующего обогащался и в таком виде передавался следующему и т.д. Возникновение производственной деятельности означало по существу появление совершенно нового, не имеющего места в животном мире способа фиксирования, передачи и накопления опыта деятельности, нового способа совершенствования деятельности. Развитие производства есть совершенно новая форма движения, качественно отличная от развития приспособительной деятельности. Если приспособительная деятельность может развиваться и совершенствоваться только под определяющим действием естественного отбора, то развитие и совершенствование производственной деятельности никакой формой отбора не определяется. Производство имеет источник развития в себе и поэтому способно к самодвижению, саморазвитию.
Однако это не значит, что развитие производственной деятельности вообще могло обходиться без действия какой бы то ни было формы отбора. Забегая несколько вперед, мы должны сказать, что вплоть до возникновения человека современного физического типа совершенствованию производства неизбежно ставила преграды морфологическая организация тех существ, которые занимались изготовлением орудий. Возникающее противоречие между потребностью дальнейшего развития производственной деятельности и морфологической организацией могло быть преодолено лишь путем совершенствования этой организации, а это не могло произойти без действия отбора. Но отбор, под действием которого шло совершенствование способности организма к производственной деятельности, отличался от того, который определял совершенствование способности к приспособительной деятельности. Он не только не определял направление развития и совершенствования производственной деятельности, направление изменения морфологической организации, но, наоборот, само направление его действия определялось развитием производственной деятельности.
Однако все, что было сказано выше, в полной мере относится лишь к производственной деятельности, уже начавшей освобождаться от рефлекторной, животной формы. К рефлекторной производственной деятельности все это приложимо лишь с определенными оговорками. Рефлекторная форма, в которую была облечена на первых порах возникшая производственная деятельность, мешала проявлению ее способности к саморазвитию, мешала ее прогрессу.
В том случае, когда средство труда является результатом акта изготовления средства труда, степень его совершенства определяется течением самого этого акта, акта производства. Течение акта производства может с необходимостью привести к появлению желаемого результата, т.е. предмета, обладающего желаемыми свойствами, лишь в том случае, если оно будет направлено к этому результату, будет определяться этим результатом. Иначе говоря, течение акта производства может с необходимостью привести к желаемому результату, если этот результат будет существовать к его началу и определять его течение. Вполне понятно, что результат акта производства не может существовать к его началу в действительности, материально. Он может существовать лишь в голове работника, лишь идеально. Существующий в голове работника к началу производства идеальный результат этого процесса — цель — определяет течение этого процесса и тем самым его материальный результат. В конце процесса производства начинает существовать в действительности, материально то, что существовало в его начале лишь идеально, лишь в голове работника.
Цель — идеальный результат процесса производства — не может быть чем-либо иным, кроме как результатом идеального процесса производства. Для успешного развития и совершенствования производственной деятельности, таким образом, требуется, чтобы, кроме материальной обработки предмета, имела место его идеальная переработка и чтобы эта идеальная переработка предмета обгоняла его материальную переработку и направляла ее. Производство по своей природе предполагает и требует существования активного отражения мира, такого отражения мира, которое способно опередить и направить процесс преобразования мира. Таким отражением мира является человеческое мышление, человеческое сознание и воля. Акты производства могут успешно осуществляться и развиваться лишь при условии, если они будут действиями целенаправленными, сознательными, волевыми. Такими целенаправленными, сознательными, волевыми являются акты человеческого труда.
У поздних предлюдей, как и у ранних, и у других высших животных, формой отражения мира была высшая нервная деятельность, представляющая собой неразрывное единство отражения и поведения. В их мозгу могли отражаться лишь раздражители рефлексов. Образы еще не существующих в данный момент явлений не могли возникнуть в их мозгу1 [1 Подробнее но этому вопросу см. раздел 2 главы IV настоящей работы, а также нашу статью „Материальное и идеальное в высшей нервной деятельности животных" (19586).]. Они, как и другие животные, не могли предвидеть. течение и результаты своих действий, представлявших собой рефлекторные акты. Отсюда крайне резкое противоречие между содержанием и формой имевшихся у них актов изготовления орудий. Будучи актами производства, актами преобразования природы, а не приспособления к ней, они по содержанию не отличались от актов человеческого труда и не могли успешно развиваться лишь при условии существования процесса идеальной переработки предметов, обгоняющего и направляющего материальную их переработку. Но, будучи по содержанию актами человеческого труда, по своей форме они оставались актами животного труда и как любые рефлекторные акты могли определяться лишь внешними явлениями, существующими к началу этих актов. Это обусловливало во многом случайный характер результатов этих актов, полностью преодолеть который было невозможно без возникновения качественно иной формы отражения" мира.
Как уже указывалось, результаты рефлекторных актов, направленных на изготовление орудий, носили первоначально чисто случайный характер. Степень пригодности полученных приемом разбивания каменных осколков для функционирования в качестве орудий зависела от случая. Вполне понятно, что полученные таким образом орудия не могут рассматриваться как подлинная фиксация результата деятельности по их изготовлению, как подлинная материализация трудового опыта. Возникающая рефлекторная производственная деятельность обладала способностью к самодвижению, саморазвитию, но не столько в действительности, сколько в возможности. Поэтому на первых шагах своего развития она во многом совершенствовалась под определяющим воздействием группового отбора, обусловливавшего совершенствование способности к производственным операциям. Но по мере развития производственной деятельности ее способность к самодвижению начала все в большей и большей степени превращаться из возможности в действительность, что неизбежно вызывало изменение роли группового отбора. Последний из фактора, определявшего развитие рефлекторной производственной деятельности, начинал все в большей и большей степени превращаться в фактор, направление действия которого определялось развитием самой производственной деятельности, в фактор, подчиненный производственной деятельности и выполняющий „заказы" последней.
Рефлекторная форма, в которую была облечена первоначальная производственная деятельность, с самого начала мешала, препятствовала ее развитию. Однако определенное совершенствование производственной деятельности было возможно и в рефлекторной форме. О том, какого уровня развития оказалась способной достигнуть производственная деятельность до начала ее освобождения от рефлекторной формы, позволяют судить орудия, найденные вместе с существами из Олдовай I. Они единодушно были отнесены к олдовайской культуре (Leakey, 196 la, 1961b, 1963a; dark, 1961; Leakey, Tobias, Napier, 1964 и др.).
Как полагает ряд исследователей, олдовайская каменная индустрия Африки не является самой древней из известных науке. Она, по их мнению, выросла из предшествовавшей ей на этой же территории кафуанской индустрии1 [1 Другие исследователи считают, что никакой кафуанской культуры не существует, что так называемые „кафуанские" орудия имеют естественное происхождение (Leakey, 1960а).]. Кафуанская и олдовайская культуры по существу представляют две последовательно сменяющие стадии развития одной (Cole, 1954, р. 1034— 1035), относящейся к периоду, предшествовавшему шелльской археологической эпохе, переход к которой связан с появлением первого каменного орудия, имеющего выработанную, устойчивую стандартизированную форму,—ручного рубила (Childe, 1944, р.41; Равдоникас, 1939, I, с. 157—158; Ефименко, 1953, с. 107; Паничкина, 1953, с.31 —32; Арциховский, 1955, с.26 и др.).
Г.Мортилье (1903, с. 189), давший первую четкую схему периодизации палеолита, рассматривал ручное рубило как первое орудие, изготовленное человеческой рукой, а шелль — как первую эпоху в развитии человеческой каменной индустрии, как первую эпоху древнекаменного века. Орудия, относимые к эпохе, предшествовавшей шелльской, Г.Мортилье рассматривал как продукты деятельности не человека, а теоретически конструируемого им существа, промежуточного между животными и человеком, — антропопитека или гомосимиуса.
Трудами последующих исследователей периодизация Г.Мортилье была дополнена введением дошелльской эпохи. Однако многие ученые до сих пор не признают эту эпоху за самостоятельную. Первой общепризнанной археологической эпохой по-прежнему остается шелльская (Арциховский, 1947, с,8—9; 1955, с, 26; Ефименко, 1953,c.109— 110). Исследователи, признающие за первую археологическую эпоху дошелльскую, нигде не дают ей развернутой характеристики, ограничиваясь самыми общими положениями. В их трудах подчеркивается, что орудия дошелльской эпохи обычно имеют случайную, неустойчивую, крайне неопределенную форму и с трудом могут быть отличены от осколков камня, подвергшихся естественной обработке (Осборн, 1924, с. 103; Борисковский, 1957а, с.40; Паничкина, 1953, с. 18).
Из всех археологов более развернутую характеристику дошелльской эпохи дает лишь Л.Лики (Leakey, 1953, р.57, 66 — 68), детально изучивший относящуюся к ней олдовай-скую культуру, но и он подчеркивает, что характерной чертой этой индустрии является отсутствие каких бы то ни было выработанных устойчивых форм каменных орудий (р.68). Несколько более выработанную форму имеют, пожалуй, лишь поздние олдовайские орудия, прямо предшествующие раннешелльским.
Случайность, неустойчивость форм дошелльских орудий позволяет, на наш взгляд, с достаточным основанием считать их, за исключением, может быть, лишь самых поздних, непосредственно предшествующих шелльским рубилам, результатами деятельности не людей, даже формирующихся, а поздних предлюдей, продуктами рефлекторной производственной деятельности, преобразующего предчеловеческого труда. Каменную индустрию поздних предлюдей, которой является, по всей вероятности, почти вся дошелльская индустрия, исключая, может быть, лишь самую позднюю, лучше всего было бы назвать эолитической, а эпоху ее существования и развития эолитом. Орудия, обнаруженные в Олдовай I, позволяют с большой степенью вероятности отнести к эолиту всю или почти всю олдовайскую индустрию и всю кафуанскую.
Кафуанские орудия очень просты. Они представляют собой обкатанные водой гальки (или иногда желваки кремневого известняка или кварцитовые валуны), от которых отделены один-два отщепа, чтобы заострить конец. Олдовайские орудия отличаются от кафуанских лишь несколько большим числом сколов (Leakey, 1953, р.57, 67—68; Алиман, 1960, с.169—170, 236—238, 274, 314; dark, 1961, и др.). Гальки и валуны, заостренные одним-двумя-тремя сколами, встречаются не только в Африке. Они были найдены и в дошелльских слоях Европы и Азии (Ефименко, 1953, с.109— 110; Паничкина, 1953, с.18—20; „Всемирная история", 1955,1,с.24— 25; Movis, 1944, р.З, 104— 107). Вместе с подобного рода орудиями, которые часто именуются грубыми рубящими орудиями, встречается большое число отщепов чисто случайных очертаний.
Находка вместе с существами из Олдовай I орудий одноименной культуры свидетельствует о том, что уже в эпоху эолита наряду с техникой разбивания камня возник и получил развитие новый прием обработки камня, заключающийся в отбивании от каменного желвака или гальки осколков и тем самым в оббивании желвака или гальки. Можно предполагать, что первоначально этот прием возник как средство устранения какого-нибудь дефекта, мешавшего успешному использованию куска камня в качестве орудия (Городцов, 1930, с. 10; 1935, с.69—70). В дальнейшем этот прием приобрел самостоятельное значение и положил начало новому виду техники обработки камня — техники оббивки, которая одновременно была и техникой отбивки. В качестве орудий использовались как отбитые от гальки (валуна) осколки, так и оббитая галька(валун).
Возникновение и развитие техники оббивки-отбивки открыло возможность получения более совершенных орудий, чем могла дать техника разбивания. Кроме совершенствования приемов обработки камня, прогрессу каменной техники способствовала и выработка умения выбирать для изготовления орудий из большого числа камней самых разнообразных пород и размеров наиболее подходящие.
Орудия, полученные в результате техники оббивки-отбивки, хотя и продолжали носить во многом случайные очертания и не имели выработавшейся формы, тем не менее в определенной степени уже могут быть охарактеризованы как фиксация деятельности по их изготовлению, как материализация производственного опыта. С возникновением техники оббивки-отбивки производственная деятельность получила возможность проявить свою способность к саморазвитию, возможность превратить отбор в фактор, ей подчиненный. Однако, несмотря на все это, прогресс техники обработки камня в эолитическую эпоху шел крайне низкими темпами и был не столько качественным, сколько количественным. Он состоял не столько в повышении качества изготовляемых орудий, сколько в повышении процентного отношения числа кусков камня, пригодных для использования в качестве орудий, к общему числу каменных осколков, получаемых в результате обработки.
Качественному совершенствованию производственной деятельности мешала рефлекторная форма, в которую были облечены акты производства. Чем дальше развивалась производственная деятельность, тем в большей степени рефлекторная форма, в которую она была облечена, мешала ее саморазвитию. Новое содержание до поры, до времени могло развиваться и в старой форме, но рано или поздно последняя должна была стать непреодолимым препятствием для дальнейшего развития содержания. Производство, развиваясь, рано или поздно должно было достигнуть такого предела, за которым его дальнейшее развитие было совершенно невозможно без освобождения его актов от рефлекторной формы, без превращения их из рефлекторных в волевые, сознательные, без возникновения мышления и воли.
Но рефлекторная деятельность была не единственным препятствием для ее развития. Другим не менее, а может быть, и более важным препятствием был господствовавший в стаде поздних предлюдей ничем не обуздываемый зоологический индивидуализм.



3. Конфликт между производственной деятельностью и зоологическим индивидуализмом в стаде поздних предлюдей

Поведение поздних предлюдей, так же как и поведение ранних предлюдей и других животных, было рефлекторной деятельностью и, как всякая рефлекторная деятельность любого животного, могло быть направлено лишь к удовлетворению биологических потребностей, инстинктов. Поэтому отношения внутри стада поздних предлюдей не могли сколько-нибудь существенно отличаться от тех, которые имели место в стаде ранних проантропов. У поздних предлюдей, как и у ранних, существовал антагонизм между стадом и гаремной семьей. В стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, шла постоянная ломка и перестройка системы доминирования, имели место кровавые конфликты, завершавшиеся нередко смертью. В стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, существовали лишь зоологические отношения, господствовал зоологический индивидуализм. Стадо поздних предлюдей было зоологическим объединением.
И в то же время оно отличалось от всех предшествовавших ему зоологических объединений, в том числе и от стада ранних предлюдей. Будучи зоологическим объединением, оно было в то же время объединением существ, которые не только приспособлялись к среде, но и производили, существ, у которых приспособление к внешней среде было опосредствовано производством. И это обстоятельство делало зоологический индивидуализм в стаде поздних предлюдей явлением, препятствовавшим совершенствованию их приспособления к внешней среде и тем ставившим под угрозу их существование.
Определенное противоречие между зоологическим индивидуализмом и потребностью приспособления к среде существовало, как отмечалось в главе V, уже в стаде ранних предлюдей. Происходившие в нем бесконечные конфликты могли ставить и ставили под угрозу существование стада и тем самым его членов. Но прямо осуществлению и совершенствованию приспособительного предчеловеческого труда, осуществлению и совершенствованию деятельности по приспособлению к внешней среде они не мешали.
Во время отражения нападения извне и во время охоты все конфликты внутри стада прекращались и оно выступало как единое целое. Единство действий всех членов стада во время обороны и охоты обусловливалось совпадением их стремлений к удовлетворению инстинктов. Нападение извне угрожало всем членам стада и поэтому все они стремились его отразить. Совпадение стремлений всех членов стада удовлетворить пищевой инстинкт лежало в основе единства их действий в момент охоты. Пока животное не было убито, стремления всех членов стада совпадали. Столкновение их стремлений к удовлетворению пищевого инстинкта начиналось уже после успешного завершения охоты.
Конфликты и стычки в стаде ранних предлюдей не только прямо не мешали протеканию приспособительного предчеловеческого труда, но даже в определенном отношении способствовали его совершенствованию. Как правило; из внутристадных конфликтов победителями выходили индивиды, которые по своей физической организации были в большей степени, чем остальные, способны к использованию палок, камней и других орудий, которые обладали наибольшим опытом их использования, которые наиболее ловко и умело ими оперировали. В результате стычек происходил отбор особей, наиболее приспособленных к рефлекторному присваивающему труду. Отбор, происходивший в результате внутристадных конфликтов, совпадал с направлением отбора, приспосабливавшего ранних предлюдей к внешней среде.
Бесконечные конфликты внутри стада ранних предлюдей могли мешать и мешали их деятельности по приспособлению к среде лишь косвенно — путем уменьшения размеров стада до уровня, делавшего его мало способным или совсем не способным к обороне и нападению. В стаде поздних предлюдей бесконечные конфликты начали мешать приспособлению к среде не только этим, но и другим путем.
Как уже указывалось, приспособление поздних предлюдей к внешней среде было опосредствовано производством. Успех их деятельности по приспособлению к внешней среде прямо зависел от уровня развития деятельности по изготовлению орудий, от ее успешности. Все, что расстраивало производственную деятельность и мешало ее развитию, расстраивало и препятствовало приспособлению поздних предлюдей к среде. А бесконечные конфликты в стаде поздних предлюдей прямо расстраивали производственную деятельность, прямо препятствовали ее совершенствованию.
Стычки и столкновения в стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, прекращались на время обороны от врагов и охоты. Эти периоды были резко очерчены во времени. Период обороны открывался нападением извне и завершался уничтожением или бегством врага. Период охоты начинался с момента обнаружения животного, которое могло быть добычей, и завершался либо убиением этого животного, либо отказом от его дальнейшего преследования, если оно оказывалось безнадежным. Во время этих резко очерченных периодов, характеризовавшихся единством действий членов стада и прекращением конфликтов внутри него, осуществление производственной деятельности было, разумеется, невозможно. Она могла осуществляться лишь в остававшиеся свободными от охоты и обороны периоды времени, т.е. в периоды, в течение которых происходили конфликты внутри стада.
Производственная деятельность не могла сама по себе вызвать такого единства действий, как охота и оборона. В.. основе единства действий животных лежит прежде всего совпадение их стремлений к удовлетворению инстинктов.
Такого совпадения стремлений производственная деятельность вызвать не могла, ибо в отличие от охотничьей и оборонительной прямо к удовлетворению инстинктов направлена не была. Она способствовала удовлетворению инстинктов лишь косвенно, обеспечивая поздних предлюдей более совершенными орудиями обороны и охоты. К этому нужно добавить, что, будучи по своей природе коллективной, производственная деятельность в то же время не требовала с необходимостью, чтобы ею занимались все без исключения члены стада в одно время. Если оборона и охота могли быть успешными лишь при условии, если все или почти все члены стада, принимали в них участие, то производственная деятельность могла завершиться успешно и в том случае, если в ней принимало в данный момент участие лишь некоторое количество членов объединения.
Вследствие всего этого начало производственной деятельности не могло быть столь резко и прямо отмечено, как начало периодов обороны и охоты, и не могло повлечь за собой прекращение внутристадных конфликтов. Производственная деятельность не могла строго локализоваться во времени и образовать свой собственный период, свободный от всякой иной деятельности. Внутристадные конфликты, продолжавшиеся и во время протекания производственной деятельности, неизбежно должны были нарушать ее ход, расстраивать ее, мешать передаче трудового опыта, препятствовать ее дальнейшему совершенствованию.
Внутристадные конфликты препятствовали успешному развитию производственной деятельности и тем, что в результате их могли погибать и погибали индивиды, наиболее приспособленные к ней и обладавшие наибольшим производственным опытом. Если качества, делавшие индивида более приспособленным к использованию орудий, совпадали с теми, которые давали ему возможность выходить победителем из междоусобных стычек, то этого нельзя сказать о качествах, делавших индивида более способным к производственной деятельности. Лучшая приспособленность к совершению производственных операций, больший производственный опыт сами по себе не давали преимуществ в драках и стычках.
Таким образом, конфликты, бытовавшие в стаде поздних предлюдей и являвшиеся проявлением зоологического индивидуализма, прямо расстраивали производственную деятельность и препятствовали ее совершенствованию. Тем самым они мешали ее приспособлению к среде и в том случае, когда не вели к сколько-нибудь значительному уменьшению размеров стада и даже вообще не вели к уменьшению размеров стада. Даже тот уровень остроты конфликтов, который ни в малейшей степени не помешал бы стаду ранних предлюдей успешно обороняться и охотиться, вообще никак не сказался бы на их деятельности по приспособлению к среде, был опасным для поздних предлюдей, ибо расстраивал их производственную деятельность и мешал ее развитию, не говоря уже о том уровне остроты конфликтов, который делал стадо ранних предлюдей менее способным к обороне и нападению.
Стадо обезьян, явившееся той основой, на которой возникло стадо ранних предлюдей, и тем самым и стадо поздних предлюдей, было вызвано к жизни потребностью приспособления к внешней среде, прежде всего потребностью удовлетворения такого биологического инстинкта, как оборонительный. Вызванное к жизни потребностью приспособления к внешней среде стадо обезьян вполне удовлетворяло эту потребность. Возникшее из стада обезьян стадо ранних предлюдей также было призвано обеспечить удовлетворение потребности приспособления к внешней среде. Только в стаде могла успешно осуществляться такая форма приспособительной деятельности, как присваивающий рефлекторный труд, могло успешно обеспечиваться удовлетворение двух таких важнейших биологических инстинктов, как пищевой и оборонительный. Вызванное к жизни потребностью приспособления к среде стадо ранних предлюдей в целом способствовало удовлетворению этой потребности, но не вполне. Стадо ранних предлюдей, как и предшествовавшее ему стадо обезьян, было конгломератом гаремных семей и холостяков. Это обстоятельство в условиях, когда основной формой приспособления к внешней среде стал присваивающий животный труд, неизбежно превратилось в источник кровавых конфликтов, которые могли приводить и в определённых случаях приводили к распаду стада и гибели предлюдей.
Переход от ранних предлюдей к поздним был связан с возникновением совершенно новой формы деятельности — производственной, качественно отличной от приспособительной. Этой новой формой деятельности было опосредствовано приспособление поздних предлюдей к среде. Но если отношение поздних предлюдей к природе носило иной характер, чем отношение к ней ранних предлюдей, то отношение их друг к другу не отличалось сколько-нибудь существенно от отношения последних друг к другу. Стадо поздних предлюдей по своей структуре не отличалось от стада ранних предлюдей и стада обезьян. Оно также представляло собой конгломерат гаремных семей и холостяков,
Возникшее из потребности приспособления к внешней среде стадо, состоящее из гаремных семей и холостяков, уже не вполне соответствовало такой форме деятельности, как животный присваивающий труд, несмотря на то, что он являлся деятельностью приспособительной, деятельностью, хотя и не могущей осуществляться вне объединения, но тем не менее по самому своему существу индивидуальной. Тем более не могло оно отвечать потребности функционирования и развития такой качественно отличной от приспособительной формы деятельности, как производственная, бывшей по самой своей сущности коллективной. Безраздельное господство зоологического индивидуализма в стаде поздних предлюдей находилось в резком противоречии с коллективной по своей природе производственной деятельностью, подрывало и расстраивало ее, мешало, препятствовало ее развитию. Тем самым оно подрывало и расстраивало приспособление поздних предлюдей к среде, мешало его совершенствованию.
Коллективная по своей природе производственная деятельность не могла успешно развиваться в оболочке возникшего из потребности удовлетворения индивидуальных по своей сущности биологических инстинктов зоологического приспособительного объединения. Чем дальше развивалась производственная деятельность, тем в большей степени зоологический, приспособительный по своему существу характер объединения, в котором она осуществлялась, становился тормозом для ее развития, тем в меньшей степени это объединение удовлетворяло потребностям производства, а тем самым и потребностям приспособления к среде. Рано или поздно развитие производственной деятельности неизбежно должно было дойти до такого предела, за которым ее дальнейшее совершенствование в оболочке зоологического объединения, в обстановке безраздельного господства зоологического индивидуализма стало абсолютно невозможно. С этого момента насущной жизненной необходимостью, настоятельной потребностью стало ограничение зоологического индивидуализма, перестройка объединения, в котором осуществлялась производственная деятельность, превращение последнего из объединения биологического, приспособительного в объединение производственное, экономическое.
Так как основой и источником большинства конфликтов в объединении поздних предлюдей, как и в предшествовавшем ему объединении ранних предлюдей, был антагонизм между стадом и гаремной семьей, то эта производственная по своему существу необходимость, экономическая по своему существу потребность проявилась прежде всего в форме потребности, необходимости преодоления антагонизма между стадом и гаремной семьей. Производство, развиваясь, на определенном этапе своей эволюции, таким образом, неизбежно потребовало разрешения антагонизма между гаремной семьей и стадом, причем разрешения его одним строго определенным способом — путем разрушения гаремных семей, путем растворения их в стаде. Никакой другой путь разрешения антагонизма между гаремами и стадом не мог отвечать потребностям развития производственной деятельности, Распад стада на самостоятельные гаремные семьи, приведший к деградации даже приcпособительного труда, неизбежно положил бы конец не только развитию, но и самому существованию производственной деятельности. Только стадо без гаремных семей могло быть объединением, в котором производственная деятельность получила бы возможность дальнейшего развития.
Ликвидация гаремов, растворение их в стаде было невозможно без прочного подавления полового инстинкта всех самцов, входивших в стадо. Порожденная развитием производственной деятельности настоятельная потребность в коренной перестройке объединения, в котором она осуществлялась, в ограничении зоологического индивидуализма прежде всего проявилась в форме потребности обуздания такого биологического инстинкта, как половой.
Возникшая в объединении поздних предлюдей объективная потребность в перестройке этого объединения, в ограничении зоологического индивидуализма качественно отличалась от всех существовавших в нем остальных потребностей. Все остальные существовавшие в стаде поздних предлюдей потребности были биологическими потребностями, зоологическими инстинктами входивших в состав этого объединения существ. Возникшие и оформившееся в процессе приспособления к среде предшествующих поколений потребности могли существовать и существовали лишь как потребности отдельных конкретных индивидов, как индивидуальные потребности. В отличие от них потребность в ограничении зоологического индивидуализма, возникшая и оформившаяся в процессе развития производственной деятельности, была потребностью не биологической, а производственной, т.е. экономической. Имея своей основой коллективную по своей природе производственную деятельность, эта потребность была не индивидуальной, а коллективной. Она существовала как потребность всех членов объединения, вместе взятых, как потребность социальная, общественная,
Между производственной, социальной потребностью и биологическими, индивидуальными потребностями существовало противоречие. Удовлетворение социальной потребности требовало и предполагало ограничение такой важнейшей биологической потребности, как половая, требовало и предполагало обуздание полового инстинкта. Но это противоречие не было и не могло быть абсолютным. Между социальной, производственной потребностью и биологическими, индивидуальными существовало не только противоречие, но и совпадение. У поздних предлюдей, как уже неоднократно отмечалось, деятельность, прямо направленная к удовлетворению биологических потребностей, была опосредствована производственной. Все, что расстраивало производственную деятельность, препятствовало и приспособительной деятельности, мешало удовлетворению биологических потребностей.
Важнейшим фактором, расстраивавшим производственную деятельность поздних предлюдей, было ничем не ограничиваемое проявление полового инстинкта. Все в большей и большей степени расстраивая производственную деятельность, ничем не обуздываемое стремление к удовлетворению полового инстинкта все в большей и большей степени расстраивало приспособительную деятельность, все в большей и в большей степени препятствовало удовлетворению таких важнейших инстинктов, как пищевой и оборонительный, все в большей и большей степени ставило под угрозу существование поздних предлюдей, а тем самым и удовлетворение самого полового инстинкта. Неизбежно поэтому на определенном этапе удовлетворение производственной, социальной потребности в обуздании полового инстинкта стало необходимым условием удовлетворения всех индивидуальных, биологических потребностей, не исключая и половой, необходимым условием существования поздних предлюдей. Опосредствование приспособительной деятельности производственной необходимо привело к опосредствованию удовлетворения индивидуальных, биологических инстинктов удовлетворением социальной, производственной потребности.
Удовлетворение этой потребности состояло, как указывалось, прежде всего в подавлении полового инстинкта. Чтобы подавить такой стимул поведения каждого из поздних предлюдей, как половой инстинкт, социальная производственная потребность сама должна была стать фактором поведения каждого из них, стимулом их индивидуального поведения, причем более сильным, чем биологические потребности.
Поведение поздних предлюдей было высшей нервной, рефлекторной деятельностью и могло определяться и определялось прежде всего двоякого рода факторами: инстинктами и внешними раздражениями, падавшими на кору больших полушарий головного мозга. Оно представляло собой прежде всего результат взаимодействия влияния подкорковых безусловных центров и влияния внешних раздражителей. Известную роль в определении поведения поздних предлюдей, как и поведения ранних предлюдей и обезьян, играла исследовательская тенденция, имевшая своей основой чистокорковую доминанту.
Социальная, производственная потребность не могла, разумеется, стать подкорковой тенденцией, не могла обрести центр в подкорке. Не могла она стать и чистокорковой. Она могла влиять на поведение поздних предлюдей, лишь проявляясь в форме различного рода внешних явлений. Проявляясь, как и всякая необходимость, в форме случайностей, производственная, социальная потребность в обуздании полового инстинкта могла приводить и приводила к подавлению этого инстинкта, могла заставлять и заставляла членов стада подавлять половые инстинкты друг друга. Но такое подавление, будучи внешним, не могло быть ни прочным, ни сколько-нибудь длительным. Чтобы это подавление стало прочным и длительным, необходимо было превращение его из внешнего и во внутреннее. Необходимо было, чтобы производственная потребность, которая была потребностью всех индивидов, взятых вместе, но ни одного из них, взятого в отдельности, продолжая оставаться социальной, коллективной, стала бы в то же время внутренней потребностью каждого из членов стада, стала наряду с зоологическими инстинктами их индивидуальной потребностью, причем более важной, чем потребности биологические.
Однако пока поведение поздних предлюдей было рефлекторной деятельностью, это было невозможно. Невозможен был у поздних предлюдей, как и у других высших животных, и тот известный в животном мире путь прочного подавления полового инстинкта, который состоял в превращении зоологического объединения в коллективный биологический организм, а большинства его членов в бесполые существа.
Но производство, сделав настоятельной необходимость в прочном и постоянном подавлении полового инстинкта, открыло дорогу для превращения этой социальной, производственной потребности в индивидуальную. Эта дорога была открыта начавшимся освобождением производственной деятельности от рефлекторной формы.


4. Начало освобождения производства от рефлекторной формы и возникновение первобытного человеческого стада

Можно с большой долей вероятности полагать, что потребность в обуздании зоологического индивидуализма, в превращении зоологического объединения в производственное назрела примерно в то же время, когда настоятельной необходимостью стало освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы, возникновение мышления и воли,
В отличие от высшей нервной деятельности животных, представляющей единство поведения и отражения и являющейся в сущности отражением отдельного, явлений, человеческое мышление есть в своей сущности отражение общего. Только отражение общего, сущности может быть активным отражением, только отражение общего может дать возможность заглянуть в будущее, предвидеть течение объективных процессов и своих собственных действий и, следовательно, направить свою деятельность по преобразованию мира.
Высшая нервная деятельность животных, являясь в своей сущности отражением отдельного, в то же время таит в себе возможность возникновения мышления. Эта возможность заключается в появлении у высших животных „группированного представительства явлений внешнего мира" („Павловские среды", 1949, III; с.8; см.также с.135, 152, 193, . 284, 325, 357, 367, 382, 396, 414), появлении своеобразных очень неглубоких и непрочных образов общего, которые можно было бы назвать „предпонятиями", в появлении зачатков индукции и дедукции, обобщения и отвлечения (Ю.Семенов, 19586, с. 101 — 108). На третьей ступени развития высшей нервной деятельности животных „предпонятия" достигают своего высшего развития и становятся необходимыми. На третьей ступени эволюции высшей нервной деятельности животных оформляется возможность возникновения человеческого понятийного мышления (там же, 19586, с.108—110).
Понятия человека могут существовать только в материальной языковой оболочке. Человеческое мышление не могло возникнуть без появления языка. Рефлекторная производственная деятельность, развитие которой сделало настоятельной необходимость перехода к мышлению, создала все необходимые предпосылки для возникновения языка.
Необходимым условием не только совершенствования, но и вообще существования всякой производственной деятельности, в том числе и рефлекторной, является обмен производственным опытом и координация действий производящих существ. Производственные акты до возникновения мышления были по своему механизму индивидуально приобретенными условными корковыми рефлексами и цепями таких рефлексов. У поздних предлюдей, как и у ранних, основным средством передачи трудового опыта была имитация, подражание. Но навыки и приемы производственной деятельности были настолько сложны по сравнению с приемами и навыками использования орудий, что имитация не могла удовлетворить все более возрастающую потребность в обмене производственным опытом. Не могла она более удовлетворять и возрастающую потребность в координировании действий. Необходимо было возникновение нового средства общения — звукового языка. И он начал возникать. Базой, на которой начал формироваться звуковой язык, была звуковая сигнализация, носящая довольно разнообразный характер у обезьян (Гарнер, 1899; Тих, 1947, II — III; Бунак, 19516, 1951 в; Спиркин, 1957, 1960) и, несомненно, в гораздо более развитой форме существовавшая у предлюдей.
С возникновением слов „предпонятия" стали превращаться в понятия, с началом становления языка начали формироваться человеческое мышление и человеческая воля1 [1 Подробнее на вопросе о возникновении и развитии языка и мышления мы не останавливаемся, ибо это увело бы нас в сторону от основной проблемы — становления человеческого общества. Желающих ознакомиться с предлагаемыми решениями тгого вопроса отсылаем к работам Л.С.Выготского. (1934). С.М.Доброгаева (1945, 1946, 1947), Л.О.Резникова (1940), В.В.Бунака (19516, 1951в). Л.Г.Сниркина (1957. 1960), 11.O.IIpoтасени(1959. 1961),А.А.Леонтьева(1963),М.С.Войно(1964) и др.].
„Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг", — писал Ф.Энгельс (Соч., т.20, с.490).
С началом становления языка, мышления и воли началось освобождение производственной и всей вообще деятельности от рефлекторной, животной формы, превращение ее в деятельность целенаправленную, сознательную, волевую, началось становление труда человеческого как по содержанию, так и по форме, началось формирование человека. С началом освобождения производства от рефлекторной формы поздние предлюди превратились в людей, но людей еще не готовых, людей формирующихся.
„Животное,—писал К.Маркс (1956, с.565),— раскрывая различие между поведением животных и поведением человека, — непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность. Человек же делает самоё свою жизнедеятельность предметом своей воли и своего сознания. Его жизнедеятельность—сознательная. Это не есть такая определенность, с которой он непосредственно сливается воедино. Сознательная жизнедеятельность непосредственно отличает человека от животной жизнедеятельности". Процесс формирования сознания и воли был процессом превращения жизнедеятельности из рефлекторной в сознательную, волевую, в предмет сознания и вопи, превращения ее из определяемой инстинктами и внешними раздражениями в управляемую и контролируемую волей и сознанием. С началом становления воли и сознания возникла, правда, в самой зачаточной форме, способность управлять своими действиями, своим поведением, своей жизнедеятельностью. Тем самым возникла возможность обуздания, подавления своих инстинктов, возможность самообуздания, самоограничения. И, возникая, эта возможность сразу же стала превращаться в действительность.
Превращение этой возможности в действительность так же, как и освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы, началось под действием уже упоминавшегося выше подчиненного производству и обеспечивавшего удовлетворение потребностей производства группового отбора. Ставшая насущной необходимость в ограничении зоологического индивидуализма, появляясь в форме сменившего групповой стадного отбора, все в большей и большей степени заставляла формирующихся людей обуздывать половые инстинкты друг друга, все в большей и большей степени заставляла их разрушать уже существующие гаремы и препятствовать образованию новых, все в большей и большей степени вбивала в головы формирующихся людей практическое проявляющееся в действиях сознание того, что стремление любого самца обзавестись гаремом таит в себе опасность для всех остальных членов стада, угрожает гибелью всем им, что избежать этой опасности можно лишь путем обуздания подобного стремления, путем его подавления силами всех остальных членов коллектива. Это сознание опасности было не теоретическим, а практическим. Оно возникало, проявляясь в действиях, направленных на подавление опасных стремлений, и только проявляясь в этих действиях, формировалось.
Трудно сказать что-либо конкретное о том, как протекал этот процесс. Но несомненно одно: обусловленная развитием производственной деятельности объективная потребность в разрешении конфликта между стадом и гаремной семьей путем растворения гаремов в стаде выразилась первоначально в форме стремления каждого члена объединения подавить ощущаемое им как опасное для него действие любого другого самца, направленное на то, чтобы обзавестись гаремом. Первоначально каждый из членов объединения, действуя вместе со всеми остальными, обуздывал инстинкты каждого из остальных членов объединения, взятого в отдельности. Такое обуздание биологических инстинктов носило внешний характер и, возможно, было еще до начала превращения жизнедеятельности в предмет воли и сознания. С началом этого процесса, с возникновением у каждого из формирующихся людей потенциальной способности регулировать и контролировать свою деятельность внешнее подавление инстинктов начало во все большей степени превращаться во внутреннее, внешнее обуздание биологических потребностей, начало во все большей степени дополняться внутренним самообузданием.
В процессе обуздания всеми членами объединения вместе взятыми всех членов объединения, взятых в отдельности, у каждого из его членов стала вырабатываться способность обуздывать самого себя, заставлять себя воздерживаться от тех действий, которые подавлялись объединением. Обуздывая вместе со всеми остальными членами коллектива, взятыми вместе, всех остальных членов коллектива, взятых в отдельности, каждый член коллектива учился обуздывать самого себя, подавлять свои инстинкты в соответствии с требованиями коллектива, в которых находила свое выражение производственная, экономическая необходимость в ограничении зоологического индивидуализма.
Таким образом, воля каждого из членов коллектива, его практическое, проявляющееся в действиях сознание формировалось как выражение выступающей как коллективная и в действительности являющейся коллективной производственной потребности, как частичка социальной, коллективной воли, как форма существования общественного сознания. Общественное сознание, сознание коллектива, как и формирующееся индивидуальное сознание, носило на первых порах своего развития не теоретический характер, а чисто практический. Оно представляло собой имеющую своим содержанием производственную, экономическую потребность, волю коллектива, общественную волю, формирующуюся мораль. Первым требованием коллектива к индивиду было требование не допускать образования гаремов внутри стада, первой моральной нормой был запрет обзаводиться гаремами, гаремный запрет. (См. примечание 8).
Объективная производственная, коллективная потребность в разрешении конфликта между гаремной семьей и стадом путем растворения гаремов в стаде, проявляясь в деятельности формирующихся людей, отражалась и закреплялась в форме требований коллектива к своим членам воздерживаться от попыток образования гаремов, требований, являвшихся одновременно и требованиями индивидов к самим себе. Чем больше эта потребность закреплялась в требованиях коллектива к своим членам и членов коллектива к самим себе, чем больше она становилась содержанием общественной воли, а тем самым и являвшейся ее частичкой индивидуальной воли членов коллектива, тем в большей степени она, оставаясь социальной, становилась и внутренней потребностью каждого из индивидов, внутренним стимулом их поведения, тем в большей степени внешнее подавление полового инстинкта дополнялось внутренним подавлением, самоподавлением, тем в большей степени длительным и прочным становилось это обуздание.
Объективная коллективная потребность в ликвидации главного источника конфликтов внутри стада — антагонизма между гаремной семьей и стадом, став содержанием коллективной и тем самым индивидуальной воли, отразившись в требованиях коллективной воли не допускать образования гаремов, закрепившись в форме гаремного запрета, обусловила полное и окончательное растворение гаремных семей в стаде. Результатом было окончательное оформление первобытного человеческого стада, начало становления которого было положено началом освобождения производства от рефлекторной, животной формы.
Возникшее первобытное человеческое стадо, несомненно, было более единым и сплоченным, чем предшествовавшее ему стадо поздних предлюдей, значительно более отвечавшим потребностям развития производственной деятельности. Растворение гаремных семей в стаде прежде всего в значительной степени способствовало смягчению конфликтов внутри коллектива. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что с ликвидацией гаремных семей рухнули перегородки, которые существовали между членами стада. Из конгломерата гаремной семьи и холостяков стадо превратилось в единый аморфный коллектив. С уничтожением такой формы биологической организации отношения полов, какой был гарем, половые отношения внутри стада приняли неорганизованный, неупорядоченный характер. Возникновение первобытного человеческого стада было возникновением промискуитета. Таким образом, совершенно правильным является впервые четко сформулированное И.Я.Бахофеном (Bachofen, 1861, S.XVII1—XIX) и развитое Л.Морганом (1934а, с.33, 234) и Ф.Энгельсом (Соч., т.21, с.37 сл.) положение о промискуитете как начальной и универсальной стадии в развитии человеческих половых отношений, разделяемое в настоящее время всеми советскими учеными.
Но если положение о промискуитете как исходной стадии в развитии человеческих семейно-брачных отношений является верным, то этого, по нашему мнению, полностью нельзя сказать о взгляде на промискуитет только как на пережиток животного состояния, взгляде, которого придерживается в настоящее время большинство ученых (Золотарев, 1940б, 1964, с.48; „Всемирная история", 1955, I, с.ЗЗ; Нестурх, 1958, с. 231—232; Зыбковец, 1959, с.227—228 и др.). В объединениях предков людей (антропоидов и прегоминид) не было промискуитетных отношений. Возникновение промискуитета было результатом развала животной семьи, которая распалась потому, что, как совершенно правильно указывал Ф.Энгельс (Соч., т.21, с.39), она была несовместима с человеческим обществом. Промискуитет, таким образом, представляет собой отрицание той формы отношения полов, которая была присуща животным предкам человека. Нельзя согласиться и со взглядом на эпоху промискуитета как на период ничем не ограничиваемого, ничем не обуздываемого проявления инстинктов вообще, полового инстинкта в частности (Золотарев, 1940а, с. 163 — 164; Ефименко, 1953, с.214, 224, 227).
Возникновение промискуитета является результатом проявления в деятельности людей производственной, коллективной потребности в разрешении антагонизма между стадом и гаремной семьей, нашедшей свое отражение и закрепление в форме гаремного запрета. Возникновение имеющего своим содержанием производственную, коллективную потребность гаремного запрета было первым ударом по зоологическому индивидуализму вообще, по системе доминирования в частности. Требованию коллектива воздерживаться от попыток обзавестись гаремом должны были подчиниться все самцы независимо от их физической силы, величины, уменья пользоваться оружием. Ни один из них не мог не считаться с этим требованием, ибо на страже данной первой моральной нормы стояло все стадо в целом.

* * * * *

Промискуитетное первобытное человеческое стадо качественно отличалось от всех предшествовавших ему объединений. Все эти объединения возникали из потребности приспособления к среде, были приспособительными, биологическими объединениями. Первобытное человеческое стадо было вызвано к жизни потребностью развития производственной деятельности. Производственная деятельность, зародившаяся в недрах биологического, приспособительного объединения, развиваясь, неизбежно пришла в противоречие с существовавшими в нем зоологическими отношениями, с господствовавшим в нем зоологическим индивидуализмом, неизбежно на определенном этапе потребовала возникновения новых отношений между индивидами, отличных от биологических, обуздания зоологического индивидуализма, возникновения такого объединения, в котором она получила бы возможность дальнейшего развития. И таким объединением явилось первобытное человеческое стадо.
Первобытное человеческое стадо возникло как объединение не приспособительное, биологическое, а производственное, экономическое.
В отличие от всех предшествовавших ему объединений, первобытное человеческое стадо имело свои потребности, не сводившиеся к биологическим потребностям составлявших его членов. Этими его потребностями были потребности производственные. Потребности производства не могли не быть потребностями производственного объединения. Имея свои потребности, не сводящиеся к потребностям составляющих его членов, первобытное человеческое стадо имело свое бытие, не сводимое к бытию составлявших его членов, бытие по своей сущности производственное, экономическое. Тем самым оно представляло собой не просто объединение индивидов, а коллективный организм, обладающий способностью к изменению и развитию.
Но этот возникший из зоологического объединения коллективный организм качественно отличался от коллективных организмов, сверхорганизмов типа „обществ" насекомых. „Общества" насекомых и им подобные вызваны к жизни потребностью приспособления данного вида животных к внешней среде. Они представляют собой коллективные приспособительные биологические организмы. Первобытное человеческое стадо представляло собой организм совершенно иной природы—организм производственный, экономический, социальный, или, точнее сказать, организм становящийся социальным, формирующийся социальный организм.
Различие между коллективным социальным организмом и коллективным биологическим резко проявляется в различии между отношением социального организма и образующих его членов и отношением сверхорганизма и составляющих его индивидов. Основным признаком биологического коллективного организма является биологическая специализация его членов, превращение их в органы или части органов сверхорганизма. Производство, вооружив индивида способными к совершенствованию искусственными орудиями, сделав возможным и необходимым возникновение у индивида способности контролировать и регулировать свою жизнедеятельность и тем самым способности обуздывать свои инстинкты в соответствии с требованиями коллектива, сделало возможным и необходимым появление такого коллективного организма, в котором отсутствует биологическая специализация составляющих его индивидов, появление коллективного организма, состоящего из биологически равноценных индивидов. Если в коллективном биологическом организме подавление инстинктов составляющих его индивидов происходит путем их упразднения, то в социальном — путем обуздания этих биологических стимулов поведения качественно отличными от них новыми стимулами. Этими новыми факторами поведения являются производственные по своей природе потребности социального организма.
Производственные по своей природе потребности коллективного организма, каким было первобытное человеческое стадо, не могут быть сведены к потребностям составляющих его членов. И в то же время они не могут быть удовлетворены без их превращения в потребности членов коллектива, в стимулы поведения членов коллектива, причем более мощные, чем биологические потребности. Поведение членов первобытного человеческого стада с самого начала его становления определялось не только биологическими инстинктами, но и обуздывавшими, подавлявшими их социальными, экономическими потребностями. Первобытное человеческое стадо с самого начала не представляло собой чисто биологического объединения. Оно было становящимся социальным организмом. Соответственно и члены его с самого начала уже не являлись чисто биологическими существами. Они были становящимися социальными существами, формирующимися людьми,
В поведении формирующихся людей, в их отношениях друг к другу проявлялись не только биологические инстинкты, но и обуздывавшая их социальная, производственная необходимость.
С самого начала в отношениях между формирующимися людьми уже не господствовал безраздельно зоологический индивидуализм, они уже не были чисто зоологическими. С самого начала отношения между формирующимися людьми были в определенной степени уже социальными, производственными. Начало становления первобытного человеческого стада было началом становления производственных отношений, общественного бытия и тем самым началом становления производства в полном смысле этого слова.
Производство есть единство производительных сил и производственных отношений. До начала становления первобытного человеческого стада, которое, как указывалось, совпадало с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, производственных отношений как таковых не существовало. Поэтому о производстве в полном смысле этого слова до начала освобождения труда от рефлекторной формы, являвшимся одновременно и началом становления первобытного человеческого стада, не может быть и речи. Можно говорить лишь о производственной деятельности. Становление производства в полном смысле этого слова началось с того момента, когда производственная деятельность начала освобождаться от двойной животной формы, в которую она была облачена при своем зарождении, — от рефлекторной формы и от оболочки зоологического объединения.
Начало процесса становления производства было началом процесса становления человека и общества. Процесс становления человеческого общества есть. процесс становления социальных, прежде всего производственных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, процесс становления человека как общественного существа. Становление производственных отношений, общественного бытия является одной стороной процесса становления производства, другой стороной которого является формирование производительных сил. Поэтому невозможно понять процесс становления общественного бытия без рассмотрения процесса формирования производительных сил.
Производительные силы, как известно, являются неразрывным единством двух элементов, одним из которых являются орудия производства, а другим — люди, оперирующие этими орудиями. Формирование производительных сил есть поэтому неразрывное единство процесса формирования человека как производительной силы, прежде всего процесса формирования морфологической организации человека и процесса развития орудий труда.
Процесс становления производительных сил является основой процесса формирования производственных и тем самым всех вообще общественных отношений. Поэтому естественно начать анализ процесса формирования человеческого общества с рассмотрения того, как протекал процесс развития орудий труда в период формирования общества и как шло формирование человека как производительной силы, формирование физического типа человека.
Начать рассмотрение становления человеческого общества с анализа формирования производительных сил необходимо еще и потому, что об этом процессе, в отличие от процесса формирования общественных отношений, общественного бытия и общественного сознания, имеются прямые данные, позволяющие составить более или менее полное представление о том, как он протекал. Проследить процесс развития средств труда в период формирования общества позволяют находки орудий труда, относимых к этой эпохе. Они же позволяют косвенно судить и об уровне развития человека как производительной силы. Прямыми данными, позволяющими представить, как шел процесс формирования человека как производительной силы, процесс формирования физического типа человека, являются костные остатки формирующихся людей.

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>