<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ. РАЗВИТИЕ КАМЕННОЙ ИНДУСТРИИ В ЭПОХУ СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ОБЩЕСТВА




1. Развитие производства орудий труда — ведущий, определяющий момент процесса формирования производительных сил, процесса становления производства

Ведущим моментом в развитии производительных сил всегда является совершенствование такого их элемента, как орудия производства. Вполне естественным поэтому представляется начать анализ формирования производительных сил с выявления внутренней объективной логики происходившего в период становления человека и общества процесса эволюции орудий труда. Процесс совершенствования орудий труда в эпоху становления общества не мог быть ничем иным, кроме как совершенствованием деятельности формирующихся людей по изготовлению этих орудий. Поэтому выявление внутренней объективной логики эволюции орудий труда есть выявление объективной логики развития деятельности по изготовлению этих орудий.
Трудовая деятельность формирующихся людей не исчерпывалась, само собой разумеется, изготовлением орудий. Они не только выделывали орудия, но и использовали их для обороны, охоты и других целей. Трудовая деятельность формирующихся людей представляла собой единство изготовления орудий труда и присвоения объектов потребностей с помощью этих орудий. Деятельность по изготовлению орудий с самого момента своего появления была не приспособлением к среде, а преобразованием среды. Она являлась производственной в узком и точном смысле этого слова. Сложнее обстоит с деятельностью по присвоению предметов потребностей с помощью искусственных орудий.
Являвшаяся специфической для ранних предлюдей деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью естественных, природных орудий была чисто биологическим отношением к среде, была приспособлением и только приспособлением к среде. Как приспособление к внешней среде в общем и целом может быть охарактеризована и возникшая с появлением рефлекторного производства деятельность поздних предлюдей по присвоению предметов потребностей с помощью первых изготовленных орудий. Но данный вид приспособления к среде отличается от того, который был присущ ранним предлюдям, не говоря уже об обыкновенных животных. Это было такое приспособление к среде, которое было опосредствовано своей противоположностью — преобразованием среды, производством. И в этом была заложена возможность превращения данного вида приспособления к среде в свою противоположность, возможность, которая постепенно и стала превращаться в действительность.
С началом освобождения труда от рефлекторной формы началось сравнительно быстрое совершенствование деятельности по изготовлению орудий, т.е. собственно производственной, и соответственно возрастание ее роли в жизни формирующихся людей. Чем больше совершенствовалась эта деятельность, тем в большей степени зависимой от нее становилась деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью произведенных орудий, тем в большей степени развитие деятельности по изготовлению орудий становилось необходимым условием совершенствования деятельности по присвоению объектов потребностей.
Производственная деятельность зародилась первоначально как момент деятельности по приспособлению к среде, но, возникнув, она в своем дальнейшем развитии начала во все большей и большей степени преобразовывать последнюю, превращая ее в свой собственный момент, своеобразную форму своего проявления. Формирование производства (понимаемого в узком смысле слова, как отношение к природе) было процессом не только освобождения от животной формы и совершенствования деятельности собственно производственной, т.е. изготовления орудий, но и превращения деятельности по присвоению объектов потребностей из формы приспособления к среде в форму производственной деятельности — в производство предметов потребления. Процесс формирования производства был процессом формирования его как единства двух подразделений: производства средств производства и производства предметов потребления1 [1 О двух подразделениях общественного производства см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., изд.2 т.24. с.441 — 448.].
Превращение деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью изготовленных орудий из формы приспособления к среде в форму производственной деятельности завершилось лишь с завершением формирования человека и общества. Вплоть до этого момента деятельность по присвоению предметов потребностей с помощью орудий уже не была приспособлением в полном смысле этого слова, но еще не была и производством. Этим она отличалась от деятельности по изготовлению орудий, которая была производством в полном смысле слова. Чтобы подчеркнуть это различие, мы в дальнейшем изложении будем именовать производственной деятельностью только изготовление орудий, производство средств труда. Что же касается деятельности по присвоению предметов потребностей, которая переставала, но не перестала быть приспособлением, становилась, но еще не стала производством, то мы будем именовать ее, в отличие от изготовления орудий, присваивающей или приспособительной трудовой деятельностью1 [1 Такое употребление терминов „производство", „присвоение", „приспособление" является не вполне точным, ибо, с одной стороны, деятельность формирующихся людей по присвоению объектов потребностей с помощью орудий не была приспособлением в полном смысле этого слова, а, с другой стороны, всякое производство одновременно является и присвоением, но нам не хотелось бы вводить новые термины.].
В эпоху становления человека и общества особенно наглядно проявлялась общая закономерность соотношения двух подразделений производства—определяющая роль производства средств производства по отношению к производству предметов потребления. Возникшее как первая и единственная форма производственной деятельности производство орудий производства, развиваясь, преобразовывало присвоение предметов потребностей с помощью орудий из формы приспособления к среде, из формы животного отношения к среде в человеческую деятельность, во второе подразделение общественного производства и тем самым сформировало себя как первое его подразделение. На всем протяжении эпохи становления человека и общества развитие деятельности по изготовлению орудий труда определяло и направляло развитие деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью орудий и процесс изменения физического типа человека, формирование человека как производительной силы. Формирование производства было прежде всего процессом развития собственно производственной деятельности, деятельности по изготовлению орудий. Именно это обстоятельство и нашло свое выражение в факте совпадения ведущего момента в формировании производительных сил — процесса совершенствования орудий труда в эпоху антропосоциогенеза с процессом совершенствования деятельности формирующихся людей по изготовлению орудий.



2. Ранний палеолит (археолит) — эпоха формирования человека и общества

Формирующиеся люди изготовляли и использовали не только каменные, но и деревянные орудия. Но проследить развитие деревянных орудий в период становления человека и общества не представляется возможным. До нас от этой эпохи дошли лишь каменные орудия. Однако это обстоятельство не является препятствием для выявления объективной логики эволюции орудий труда в этот период. Дело в том, что именно развитие каменных, а не деревянных орудий, совершенствование техники обработки камня, а не дерева было главным и определяющим в эволюции первобытных орудий труда. Факт определяющей роли развития каменных орудий в эволюции техники эпохи становления производства, человека и общества общепризнан в науке. Согласно археологической периодизации эта эпоха относится к каменному веку истории человеческой индустрии, поэтому выявление внутренней объективной логики развития каменной техники в период становления производства, человека и общества является и выявлением внутренней объективной логики развития орудий труда в эту эпоху вообще.
Как уже указывалось, эпоха становления человека и общества примерно совпадает с тем периодом в развитии каменной индустрии, который в настоящее время большинством советских ученых называется ранним, древним или нижним палеолитом. Твердо установленным можно считать, что процесс формирования производства, человека и общества завершился с переходом от раннего (нижнего) палеолита к позднему (верхнему) палеолиту. Завершение этого процесса было ознаменовано грандиозным скачком в развитии материальной и духовной культуры. За небольшой сравнительно промежуток времени произошли такие сдвиги в развитии каменной индустрии, которые не идут ни в какое сравнение с теми изменениями, которые произошли в течение всего предшествовавшего периода.
„От расколотого камня к трем-четырем установившимся формам каменных орудий, еще не имевшим строго дифференцированного назначения, — этим, — писал С.Н.Замятнин (1951, с. 117),—исчерпывается развитие техники обработки камня на протяжении нижнего палеолита, эпохи, длившейся сотни тысяч лет". С переходом от раннего (нижнего) палеолита к позднему возникла новая техника обработки камня, радикально усовершенствовались приемы изготовления орудий, совершенно изменился характер каменного инвентаря. Примитивный, бедный формами инвентарь раннего палеолита сменился необычайно богатым и разнообразным набором специализированных орудий. Появились всевозможные скребки, резцы, тесла, проколки, ножи, пилки, острия, наконечники копий и дротиков. Наряду с каменной индустрией развилась и достигла расцвета техника обработки кости и рога. Из бивней мамонта, оленьего рога и кости изготовлялись разнообразные наконечники копий, дротиков, мотыг и орудия домашнего обихода (шилья, иглы, лопаточки и т.п.). Впервые возникают разнообразные составные орудия. Появляются гарпуны, копья, дротики с костяными и кремнёвыми наконечниками. Огромным достижением явилось и изготовление орудий, специально предназначенных для изготовления орудий. Очень важным орудием такого рода явились резцы, которые возникли из потребности в прочном режущем инструменте, предназначенном для обработки наиболее твердых материалов — кости, камня (Бонч-Осмоловский, 1928, с,157; Борисковский, 1935, 5—6, с.4—5; Замятнин, 1951,с.119—120;Ефименко. 1953, с.320— 321, 373 —381; Чайльд, 1957,1, c.32 — 33; Childe, 1944, p.4 — 5).
Резкий перелом в развитии материальной культуры, происшедший при переходе к позднему палеолиту, служит прямым свидетельством завершения процесса освобождения труда от животной, рефлекторной формы, формирования мышления, воли, языка, процесса формирования человека и косвенным свидетельством завершения формирования человеческого общества (Ю.Семенов, 1956а, с.202 — 206).
Предшествующая позднему палеолиту эпоха развития каменной индустрии, являющаяся временем становления человека и общества, одними исследователями рассматривается как состоящая из двух периодов — нижнего (древнего) и среднего палеолита, каждый из которых по своему значению равен верхнему палеолиту (Равдоникас, 1939, 1; Ефименко, 1953; Дикшит, I960), другими—как один период— ранний (нижний, древний) палеолит (Паничкина, 1950; Замятнин, 1951; Борисковский, 1953, 1957а; Арциховский, 1955; Косвен, 1957; Любин, 1960 и др.). Из этих двух точек зрения, на наш взгляд, более близкой к истине является вторая, ибо различия между теми периодами, которые именуются сторонниками первой точки зрения нижним и средним палеолитом, несравненно менее глубоки, чем различия, существующие между этими двумя периодами, вместе взятыми, с одной стороны, и поздним палеолитом — с другой. Однако и со второй точкой зрения полностью согласиться нельзя.
Сдвиги, которые произошли в развитии каменной индустрии при переходе к позднему палеолиту, не имеют себе равных не только в течение всего предшествующего периода истории каменного века, но и в течение всего последующего периода этой истории. Поэтому даже с чисто археологической точки зрения каменный век должен быть прежде всего разделен на два крупных, основных периода, первый из которых совпадает с ранним палеолитом одних авторов, нижним и средним других, а второй включает в себя верхний палеолит, мезолит и неолит. Если же принять во внимание, что грандиозный скачок в развитии материальной культуры, происшедший при переходе к позднему палеолиту, связан с крупнейшим переломным моментом в истории человечества —сменой эпохи становления формирования человека и человеческого общества эпохой развития сформировавшегося человека и сформировавшегося человеческого общества, — то тем более настоятельной представится необходимость и законность выделения раннего палеолита в качестве самостоятельного периода, равного по значению всем последующим этапам каменного века, взятым вместе.
Деление каменного века на два основных периода требует внесения изменений в принятую терминологию. Для обозначения первого периода каменного века лучше всего было бы принять предложенный Г.Чайльдом (Childe, 1951, р.73) термин „археолит"; второй период каменного века, состоящий из позднего палеолита, мезолита и неолита, можно было бы именовать кайнолитом.
Из этих двух основных периодов истории каменного века предметом нашего рассмотрения явится исключительно лишь первый.
Начало археолита совпадает с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, началом становления производства в полном и точном смысле этого слова, началом становления человека и общества. Весь предшествовавший началу освобождения труда от рефлекторной формы период развития каменной индустрии не относится к археолиту. Он составляет самостоятельную эпоху, которая была названа нами в предшествующей главе эолитом. Выше уже отмечалось, что, по всей вероятности, к эолиту следует отнести почти всю дошелльскую эпоху, за исключением, может быть, лишь самого позднего ее отрезка, непосредственно предшествовавшего шеллю.
Переход к шелльской эпохе связан, как указывалось, с появлением первого каменного орудия, имевшего выработанную, устойчивую, стандартизированную форму, — ручного рубила. Такое орудие не могло быть продуктом рефлекторного труда. Столь крупный перелом в развитии каменной индустрии мог быть связан лишь с начавшимся освобождением труда от рефлекторной формы.
Появление ручного рубила является показателем крупного сдвига не только в развитии производственной деятельности, но и в области отношений между производящими существами. Возникновение орудия, имевшего устойчивую, стандартизированную форму, было невозможно в зоологическом объединении. Оно могло возникнуть лишь в коллективе, в какой-то степени уже приспособленном к нуждам развития производственной деятельности, лишь в первобытном человеческом стаде. „Стандартизированное орудие,— писал Г.Чайльд, — есть само по себе ископаемая концепция. Оно является археологическим типом именно потому, что в нем воплощена идея, выходящая за пределы не только каждого индивидуального момента, но и каждого отдельного индивида, занятого конкретным воспроизведением этого орудия: одним словом, это понятие социальное. Воспроизвести образец, значит знать его, а это знание сохраняется и передается обществом" (1957, I, с.30; см.также: Childe, 1944, р.4). Появление первого стандартизированного орудия свидетельствует о том, что к этому времени возникло первобытное человеческое стадо, окончательно утвердился промискуитет.
Одним из сложнейших вопросов является проблема периодизации археолита. Г.Мортилье, создавший первую четкую схему периодизации палеолита, выделил в периоде, который мы называем археолитом, первоначально лишь две эпохи— шелль и мустье (1903, с. 189). В дальнейшем им была введена между шеллем и мустье третья эпоха — ашельская, переходная от первой ко второй. „Орудия, оббитые с двух сторон,—писал Г.Мортилье (1903, с.133),— характеризуют шелльскую эпоху. Орудия с одной оббитой стороной характерны для... мустьерской эпохи. Смешение обоих родов орудий характеризует ашельскую, переходную между низшей и средней палеолитической эпохами". Заменив двухчленное деление археолита1 [1 Точнее, периода, выделенного нами под названием археолита. Сам Г.Мортилье этого периода никогда не выделял и не обозначал одним термином. Однако для краткости мы в дальнейшем изложении будем говорить не о периоде, названном нами археолитом, а просто об археолите.] (шелль, мустье) трехчленным (шелль, ашель. мустье), Г.Мортилье в то же время не счел возможным отказаться и от двухчленного. Одновременно с введением ашеля археолит был им разделен на два основных периода: на нижний и средний палеолит. Но это последнее деление, которое Г.Мортилье считал главным, более важным, чем дробное, трехчленное, им не было доведено до конца, ибо из него выпала ашельская эпоха. Последнюю Г.Мортилье не отнес ни к нижнему палеолиту, ни к среднему.
Отчетливо сознавая необходимость деления археолита на два основных периода, Г.Мортилье в то же время видел, что граница между ними не совпадает ни с гранью между шеллем и ашелем, ни с гранью между ашелем и мустье. Ответить на вопрос, где проходит эта граница, он не мог. Собственно, и сама ашельская эпоха была введена им потому, что он не мог уловить, где кончается первый и начинается второй этап археолита.
Если сам Г.Мортилье не решался отнести ашель ни к нижнему, ни к среднему палеолиту, то в позднейшей литературе установился взгляд, что грань между нижним и средним палеолитом совпадает с рубежом, отделяющим ашель от мустье, что к нижнему палеолиту относятся шелль и ашель, а к среднему — мустье. Однако эта точка зрения расходится с фактическим материалом. Нет никаких данных, позволяющих считать грань между ашелем и мустье более глубокой, чем грань между шеллем и ашелем. Граница между ашелем и мустье носит настолько неопределенный характер, что вообще не может быть установлена. Многие археологи прямо утверждают, что раннее мустье совпадает с поздним ашелем (Обермайер, 1913, с.183; Арциховский, 1947, с.13 — 14; Окладников, 19586, с.69). „Следует отметить, — пишет П.П.Ефименко,—что в пещерных местонахождениях с хорошо выраженными напластованиями соответствующего времени, как, например, в нижнем гроте Мустье, слои с инвентарем мустьерского и позднеашельского характера, с ручными рубилами и без рубил часто взаимно чередуются, указывая тем самым на одновременное существование в данной части Европы двух различных приемов изготовления орудий—„ашельского" и „мустьерского" (1953, с.150; см.также с.245). Невозможно также отделить и поздний шелль от раннего ашеля (Паничкина, 1950, с.43 — 44; Арциховский, 1955, с.28).
Накопление данных, свидетельствующих о неразрывной связи между шеллем и ранним ашелем, с одной стороны, и поздним ашелем и мустье, с другой стороны, привело целый ряд археологов к выводу, что грань между нижним и средним палеолитом проходит между ранним и поздним ашелем. Одним из первых к такому выводу пришел А.В.Арциховский, прямо отнесший (1947, с.11) шелль и ранний ашель к нижнему палеолиту, а поздний ашель вместе с мустье к среднему палеолиту. То же деление, хотя и не вполне последовательно, было несколько ранее проведено В.И.Равдоникасом (1939, I, с. 185). П.П.Ефименко в третьем издании своей монографии „Первобытное общество" (1953) в целом придерживается традиционной точки зрения, но весь приводимый им фактический материал убедительно свидетельствует о том, что переломным моментом в развитии археолита является не смена ашеля мустье, а переход от раннего ашеля к позднему (с. 148—149, 156— 159, 179 и др.). Да и сам П.П.Ефименко часто объединяет шелль и ранний ашель, противопоставляя их рассматриваемым также вместе позднему ашелю и мустье. Нужно отметить, что в первых двух изданиях своего труда (1934а, 1938) П.П.Ефименко был более последователен. „...Состояние культуры, которое обычно определяется как поздний ашель, — читаем мы в первом издании, — в действительности должно быть отнесено к мустьерской эпохе... Таким образом, мустьерская стадия истории палеолитической культуры... в противоположность обычным представлениям должна начинаться приблизительно с середины ашельской эпохи, если пользоваться этим термином в обычном понимании" (1934а, с. 167; см. также: 1938.С.227).
Все это вместе взятое дает достаточно оснований для деления археолита на два основных периода, из которых первый включает шелль и ранний ашель, а второй — поздний ашель и мустье.
Выделение основных этапов археолита дает прочную основу для выявления внутренней объективной логики развития каменной индустрии в период становления человека и общества. Эта задача в значительной степени облегчается тем обстоятельством, что развитие каменной индустрии в эту эпоху носило в основном одинаковый характер по всей территории расселения формирующихся людей.
„Повсюду, где только прослеживаются памятники нижнепалеолитического времени, эти наиболее ранние памятники человеческой культуры, дошедшие до нас, — пишет С.Н.Замятнин (1951, с.117),—они рисуют совершенно сходную картину, поражающую своей однородностью... Везде этот процесс шел от простейшего раскалывания камня к повторному скалыванию нескольких отщепов от одного куска породы, более пригодной для обработки (и к возникновению, таким образом, примитивного ядрища), далее — к постепенному увеличению правильности формы отщепа и ядрища, затем — к приспособлению того и другого путем подправки для лучшего использования в работе, и, наконец, в результате этой подправки, появлялись три-четыре устойчивые намеренно изготовляемые формы орудий (ручное рубило, остроконечник, скребло)". Этот взгляд, разделяемый большинством советских археологов, находит свое все большее и большее подтверждение в накапливаемом наукой фактическом материале.
Новые археологические данные заставили, например, отказаться от представления о своеобразии пути развития крымского палеолита (Крайнев, 1947, с.29). Несостоятельной оказалась и предпринятая А.Брейлем и целым рядом Других зарубежных ученых попытка противопоставить технику рубил технике отщепов (Замятнин, 1951; Борисковский, 1953; Формозов, 1958а, 19586). Все больше выясняется ошибочность выдвинутого Х.Мовиусом (Movius, 1944) положения о существовании в эпоху раннего палеолита (археолита) двух совершенно самостоятельных культурных областей, из которых одна (Западная и Южная Европа, Африка, Передняя Азия и Индостан) характеризуется употреблением ручных рубил, а другая (Северо-Западная Индия, Верхняя Бирма, Китай, Малакка, Ява) — употреблением вместо рубила грубого рубящего орудия, обработанного с одной стороны (чоппера).
Сам Х.Мовиус не может не признать, что грубые рубящие орудия встречаются вместе с ручными рубилами по всей территории, рассматриваемой им как область ручных рубил (р. 104— 107). Не может он также не признать факта находки ручных рубил в Северо-Западной Индии, на Яве и Малакке, т. е. на территориях, характеризуемых им как область грубых рубящих орудий (р.21 — 28, 91 — 107, 111 — 113). Ручные рубила найдены и в других районах этой области—в Китае, Верхней Бирме (Замятнин, 1951, с. 115— 116; У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с,8—9; Pei Wen-Ghung, 1937, p.224 и др.). В результате новых археологических открытий, пишет В.Е.Ларичев (I960, с.115), „старые представления о низшем палеолите Китая, который традиционно считался особым культурным миром, где развитие шло особыми путями, вне связи с западными культурами, коренным образом меняются. Новые находки свидетельствуют о том, что ни о какой изолированности и резком своеобразии нижнего палеолита Китая говорить не приходится".
Положение о единстве развития техники обработки камня в археолите нельзя понимать как полное отрицание существования какого бы то ни было своеобразия каменного инвентаря разных стоянок, относящихся к одному времени. Некоторое своеобразие не могло не иметь места. Оно находит выражение, в частности, в различии процентного соотношения разных типов орудий (Паничкина, 1952, 1953; Борисковский, 1957а; Формозов, 1958а, 19586). Более ярко своеобразие проявлялось в тех случаях, когда для изготовления орудий использовался материал, по своим качествам значительно отличавшийся от кремня, являвшегося породой, наиболее пригодной для этой цели (Арциховский, 1947, с.9). Своеобразием отличается, например, аньятская культура Верхней Бирмы, большая часть орудий которой изготовлена из ископаемого дерева (Movius, 1944, р.34—44; Сорокин, 1953). Однако это своеобразие является относительным. -Сделанные из ископаемого дерева шелльские отщепы, грубые рубящие орудия -и -ручные рубила Бирмы,—-пишет П.И.Борисковский (1957а, с.55),—ничем существенным не отличаются от изготовленных из обсидиана отщепов, грубых рубящих орудий и ручных рубил Армении и от кремневых отщепов, грубых рубящих орудий и ручных рубил Франции".


3. Эволюция каменной индустрии первой половины археолита (раннего палеолита)

Еще в эпоху эолита наряду с техникой разбивания возник и получил развитие новый прием обработки камня, состоящий в отбивании от каменного желвака (или гальки) осколков и тем самым в оббивании желвака (гальки). Деятельность поздних предлюдей, у которых зародился данный прием обработки камня, была не целенаправленной, сознательной, а рефлекторной. Первоначально она была направлена не к получению орудия определенного типа (осколка иди оббитого валуна), а вообще к получению куска камня, пригодного для использования в качестве орудия. Что оказывалось более пригодным для использования в качестве средства труда, — отбитые от гальки осколки или сама оббитая галька, определял первоначально случай. Чаще всего в дело шли и осколки, и оббитый желвак. Техника отбивания поздних предлюдей была одновременно и техникой оббивания, она первоначально представляла собой единую технику отбивки-оббивки.
Следующий шаг в развитии деятельности по обработке
камня должен был состоять в ее дифференцировании. С одной стороны, развитие должно было пойти по линии получения все более совершенных орудий из оббиваемого каменного валуна и привести в конце концов к превращению отбивки осколков от валуна лишь в средство придания ему определенной формы, т.е к выделению техники оббивки. С Другой стороны, развитие техники отбивки-оббивки могло пойти по линии получения отщепов, как можно более пригодных для функционирования в качестве орудия безотносительно к тому, какую форму примет валун, от которого они отбивались, т.е. по линии, ведущей к появлению самостоятельной техники отбивки.
Выделение техники оббивки началось, можно полагать, еще на стадии поздних предлюдей, однако свое настоящее развитие она смогла получить лишь с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, с началом ее превращения из рефлекторной в сознательную, целенаправленную. Развитие техники оббивки по линии увеличения числа отбиваемых осколков и уменьшения размеров каждого из них привело на определенном этапе к появлению первого орудия, имевшего вполне законченную форму, — ручного рубила. Появление ручного рубила знаменовало начало первой эпохи археолита — шелльской. Дальнейшее совершенствование техники оббивки, шедшее в течение всей шелльской эпохи по линии уменьшения размеров отбиваемых осколков, привело к появлению простейшего приема вторичной обработки—отбивки или ударной ретуши. „Переход к ударной ретуши,—пишет С.А.Семенов (1957. с.60), — означает по существу возникновение нового, более тонкого способа оббивки орудий, требующего очень многих легких и более частых ударов, направленных к удалению небольших частиц материала с поверхности обрабатываемого орудия". Наличие ударной ретуши несомненно в раннем ашеле (Замятнин, 1937, с.30—39; Паничкина, 1950, с.З0— 39; С.Семенов, 1957, с.60). Возникновение ее нужно отнести, вероятно, к концу шелля — началу раннего ашеля.
В отличие от техники оббивки, развитие которой было самостоятельным процессом, мало зависевшим от совершенствования других приемов обработки камня, техника оббивки, взятая сама по себе, не была способна к сколько-нибудь значительному прогрессу. Сколько-нибудь совершенные орудия не могли быть получены путем отбивки осколков от находимых в природе каменных желваков. Совершенствование техники отбивки было невозможно без подготовки ядрищ для скалывания оббивки, т.е. без ее соединения на новой основе с техникой оббивки. Технику изготовления отщепных орудий, представляющую собой синтез техники отбивки и техники оббивки, мы будем называть техникой скалывания.
Соединение техники отбивки и образование техники скалывания не могло начаться раньше достижения техникой оббивки сравнительно высокого уровня развития, по-видимому, такого, какого она достигла лишь к концу шелля. Об этом говорит тот факт, что на протяжении всей шелльской эпохи не замечается сколько-нибудь заметного совершенствования отщепных орудий (Ефименко, 1953, с. 145). В течение всего шелля наблюдается прогрессивное развитие лишь ядрищных орудий, прежде всего ручных рубил. Совершенствование техники оббивки, которая первоначально развивалась преимущественно как техника изготовления ручных рубил, подготовило к концу шелля возможность появления зачатков техники скалывания. „По техническим признакам рубило,— пишет М.З.Паничкина (1953, с.31), характеризуя роль этого орудия в развитии всей ранней техники обработки камня, — является руководящей формой и наиболее эффективным орудием среди остального инвентаря древнего палеолита. Приемы его обработки определяют дальнейшее направление в развитии первобытной техники".
С конца шелля наряду с совершенствованием ручного рубила начинается становление техники скалывания и совершенствование отщепных орудий. Прогресс последних обусловливается не только началом становления техники скалывания, но и применением ударной ретуши как средства вторичной обработки отбиваемых отщепов. Архаическая ретушь носила крайне примитивный характер. Она не формировала края орудия, а следовала за его естественным очертанием (Замятнин, 1937, с.14, 23; Паничкина. 1950, с. 30 — 39). Но, тем не менее, ее появление способствовало совершенствованию как ручных рубил, так и отщепных орудий.
Примером каменной индустрии конца шелля — начала ашеля является древний комплекс орудий Сатани-Дара. М.З.Паничкина, описавшая его, первоначально охарактеризовала его как шелльско-раннеашельский (1950, с.29), позднее она отнесла его к шеллю (1952, 1953). Начало совершенствования отщепных орудий, выразившееся, в частности, в появлении первых крайне грубых и примитивных остроконечников и скребел (Паничкина, 1953, с. 16), позволяет считать более близкой к истине первую датировку. Такой же, может быть, только несколько более архаичный характер, носит каменный инвентарь Луки Врублевецкой, относимый П.И.Борисковским (1953, с.45—55; 1957а, с.64) к концу шелля или раннему ашелю. Более совершенным по своему облику является древний комплекс орудий Яштуха, относимый С.Н.Замятниным (1937, с.27) к ашелю.
Если переход к раннему ашелю был ознаменован дальнейшим совершенствованием ручного рубила и началом совершенствования отщепных орудий, то в дальнейшем развитие каменной индустрии в этот период приобрело иной характер. Прежде всего началось ухудшение техники изготовления ручных рубил. Одной из причин этого явился, вероятно, перенос центра тяжести с изготовления рубил на производство отщепных орудий, преимущества которых перед рубилами все более выявлялись по мере их дальнейшего совершенствования. Этому переносу способствовало начавшееся примерно с конца шелля возрастание роли охоты, которое привело к тому, что с середины ашеля (т.е. начала второй половины археолита) охота стала главным источником жизни формирующихся людей (Ефименко, 1953, с. 147, 149, 157). Возрастание роли охоты требовало развития в первую очередь отщепных орудий (Равдоникас, 1939, 1, с. 169; Арциховский и, 1947, с. 13; Сардарян, 1954, с. 8).
Признаки начавшейся деградации ручного рубила ярко проявляются в каменном инвентаре появляющихся в раннем ашеле первых настоящих охотничьих стойбищ. Ручные рубила одного из самых ранних известных охотничьих стойбищ — Торральбы — в своей массе настолько массивны и грубы, что многие ученые по этому признаку относят данную стоянку к шеллю. Но этой датировке противоречит весь облик этого настоящего лагеря охотников за слоном, носорогом, быком, оленем. На более позднее — ашельское время—указывают и отдельные экземпляры рубил, отличающиеся правильностью форм и хорошей оббивкой. Это делает более обоснованным отнесение Торральбы не к шеллю, а к раннему ашелю (Равдоникас, 1939, I, с. 168; Ефименко, 1953, с. 123, 158; „Всемирная история", 1955,1, с.28).
Следующий шаг представлен нижними слоями грота Обсерватории, в которых ручных рубил значительно меньше, и все они носят очень грубый и примитивный облик. Это также дает основание части ученым относить их не к раннему ашелю, а к шеллю (Борисковский, 1957а. с.50; Любин, 1960, с.63). Однако, вероятно, более правильной является датировка грота Обсерватории ранним ашелем (Равдоникас, 1939, 1, с.169; Ефименко, 1953, с.123, 158;. „Всемирная история", 1955, I, c,29). По всем признакам к раннему ашелю должны быть, на наш взгляд, отнесены также охотничьи стойбища Бурбах и Шпихерн, датируемые обычно шеллем (Борисковский, 1957а, с.50; Замятнин, 1960, с.95).
Ближайшую аналогию с Торральбой и гротом Обсерватории представляет каменный инвентарь Чжоукоудяня — места находки синантропа (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 150; Ефименко, 1953, с.123, 148, 158). Суждения ученых об орудиях синантропа крайне противоречивы. В.И.Равдоникас (1939, 1, с. 149) рассматривал эти орудия как наиболее примитивные из всех, сделанных рукой человека. Сходную оценку мы находим в работах других исследователей (Childe, 1944, р.З; Чайльд, 1949; Бонч-Осмоловекий, 1928, 1940). Другие ученые отмечают наличие в инвентаре Чжоукоудяня орудий, приближающихся к мустьерским (Ефименко, 1953, с. 139). В целом в настоящее время большинство археологов склоняется к датировке синантропа ранним ашелем (Ефименко, 1953, с.139—144, 160; „Всемирная история", 1955,1, с.31; Борисковский, 1957а, с.35).
Для конца второй половины археолита характерно не только вырождение и постепенное исчезновение ручного рубила. Постепенно замедляется начавшееся с переходом к раннему ашелю совершенствование отщепных орудий и в их развитии также начинают проявляться черты деградации. И это закономерно.
Вырождение производства ручных рубил означало деградацию техники оббивки вообще, ибо последняя существовала главным образом в форме техники изготовления рубил. Прекращение развития и ухудшение Техники оббивки имело своим закономерным следствием деградацию техники подготовки нуклеуса (ядрища), являвшейся одним из моментов техники скалывания, и тем самым деградацию всей техники скалывания в целом. Центр тяжести производственной деятельности переместился на технику скалывания. Но та еще не достигла такого уровня развития, чтобы техника оббивки могла развиваться только как ее составная часть, и поэтому не могла прогрессировать без продолжавшегося самостоятельного развития техники оббивки. Техника скалывания еще не оформилась, еще не сложилась как самостоятельная форма, поэтому деградация техники рубил сказалась и на ней.
Деградация техники изготовления каменных орудий в раннем ашеле постепенно приняла общий характер. „Чрезвычайно интересно, — писал П.П.Ефименко, — что почти на всем пространстве Европы первые известные нам охотничьи стойбища рисуют по большей части не прогресс и усложнение, а, наоборот, как будто громадный упадок кремневого инвентаря" (1938, с.208—209; см. также: 1953, с.163). Этот упадок носит столь глубокий характер, что не может быть объяснен только теми причинами, которые были приведены выше, и позволяет предположить действие каких-то других, более важных причин. Не останавливаясь на этом вопросе, отметим лишь, что такие причины действительно существовали.



4. Эволюция каменной индустрии второй половины археолита (раннего палеолита)

Движение вспять, наметившееся в развитии каменной индустрии раннего ашеля, должно было, можно предполагать, привести к почти полному исчезновению техники двухсторонней обработки и еще большей деградации техники скалывания. И это действительно наблюдается. Примером стоянки, где нет не только ручных рубил, но и почти полностью отсутствуют какие бы то ни было двухсторонне оббитые орудия, является нижний горизонт стоянки Ля Микок. Изделия из кремня представлены здесь исключительно лишь мелкими грубыми сколами. Громадное большинство орудий представляет собой бесформенные отщепы, шедшие в употребление без какой-либо подретушевки и приспособления. Нуклеусов, т.е. кусков камня, подготовленных предварительно для снятия отщепов, здесь не встречается (Ефименко, 1953, с, 168 — 169). В целом кремневый инвентарь Ля Микок носит явные признаки деградации. Он крайне аморфен и атипичен. И в то же время в нем встречаются орудия, являющиеся грубыми прообразами изделий верхнего палеолита (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 152: Ефименко, 1953, с. 169). Это говорит о том, что здесь уже началось преодоление деградации, снова началось поступательное развитие техники обработки камня.
Самая низшая точка деградации каменной техники и отделяет ранний ашель от позднего. Все, что предшествует ей, относится к первой половине археолита (шелль, ранний ашель), все, что следует за ней, относится ко второй (позднему ашелю и мустье). Нижний горизонт Ля Микок относится к началу второй половины археолита.
Памятники типа нижнего горизонта Ля Микок характерны для начала позднего ашеля. Они получили название стоянок с „атипичным", „аморфным" или „премустьерским" инвентарем. К числу их, кроме Ля Микок, относятся нижние горизонты стоянок Киик-Коба, Умм-Катафа, Шипка, Зир-генштейн, Гуденус, Эрингсдорф, Таубах, Комб-Капелль, Ля Ферасси, Белькэр, Кастильо, стоянки Аман-Кутан, Круглик, Ненасытец, Крапина, Рюбеланд, Котеншер, Вильдкирхли, Драхенлох, первый слой нижнего грота Ле Мустье (Бонч-Оемоловский, 1928, с.147— 160; 1934, с.139; 1940, с.154— 155; Борисковекий, 1935, 1 —2, с.38; 1953, с.57 — 60; Ефименко, 1953, с. 163 — 180, 190; Лев, 1949, 1953).
Каменный инвентарь этих стоянок не менее противоречив, чем инвентарь Ля Микок. Отсутствие хорошо отделанных ручных рубил и примитивный, аморфный характер отщепов дали части ученых основание относить их даже к дошелльскому времени (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 148, 183; 1940, с.155). Эта точка зрения не встретила поддержки. Большинство ученых датирует их ранней порой позднего ашеля (Ефименко, 1953, с.163 ел.) или гранью между ашелем и мустье (Борисковекий, 1953, с.57—60; 1957а, с.66). Каменный инвентарь стоянок типа нижнего горизонта Ля Микок обнаруживает родство с инвентарем раннеашельских памятников типа Торральбы, грота Обсерватории и Чжоукоудяня, причем настолько близкое, что Г.А.Бонч-Осмоловский (1934, с. 139; 1940, с. 155) прямо включает грот Обсерватории и Чжоукоудянь в их число. Неопределенную позицию занимает П.П.Ефименко, то относящий грот Обсерватории и Чжоукоудянь к раннему ашелю, то причисляющий их к стоянкам типа Ля Микок (1953, с. 142, 144, 174). Отделить стоянки типа Ля Микок от раннеашельских позволяет то обстоятельство, что, в отличие от последних, они обнаруживают признаки подъема от нижней точки деградации каменной индустрии, имевшей место в конце раннего ашеля. Одним из таких признаков является наличие в каменном инвентаре многих из них, в частности, в инвентаре нижнего горизонта Киик-Кобы, Ля Ферасси, в наборе орудий Белькэра, Ненасытца, Шипки, Вильдкирхли, нижнего слоя Мустье, черт, сближающих их с позднепалеолитическим инвентарем (Бонч-Осмоловский, 1934,с.133; 1940,с.74,85,90—91, 115. 152; Ефименко, 1953, с. 167— 170, 177, 199). Во всех этих стоянках следы прогрессивного развития каменной индустрии гораздо более заметны, чем в нижнем слое Ля Микок, хотя и признаки предшествующей деградации дают себя еще знать.
Более высокую ступень развития, чем техника нижнего горизонта Ля Микок, представляет набор орудий нижнего слоя Ля Ферасси (Ефименко, 1953, с. 169— 170). Еще более развитой является индустрия Круглика и особенно нижнего горизонта Киик-Кобы (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 175). Хотя в целом каменный инвентарь Круглика и Киик-Кобы отличается аморфностью и атипичностью, однако наличие специально отретушированных ударных площадок у ряда нуклеусов, следы довольно правильной хорошо формирующей рабочий край ретуши на некоторых орудиях (Бонч-Осмоловский, 1940, с.73, 75, 83; Борисковский, 1953, с.58 — 59) свидетельствуют об определенном прогрессе техники по сравнению с ранним ашелем. Среди грубых, аморфных отщепов нижнего горизонта Киик-Кобы обнаружено более десятка пластинок, близких к позднепалеолитическим. На ряде орудий, кроме ретуши, проступают намеки на новый прием вторичной обработки — резцовые сколы, —характерный для позднего палеолита. Несколько орудий по своей форме напоминают орудия, совершенно не свойственные раннему палеолиту,—скребки (Бонч-Осмоловский, 1940, с.74, 85, 90—91).
Для Круглика и нижнего горизонта Киик-Кобы, как и для нижних горизонтов Ля Микок и Ля Ферасси, характерно отсутствие подлинных типичных рубил. Но отсутствие последних не означает отсутствие вообще двухсторонне оббитых орудий. В инвентаре нижнего горизонта Киик-Кобы ручные рубила заменяют изготовленные из отщепов двухсторонние обтесанные массивные орудьица неправильной овальной формы (Бонч-Осмоловский, 1940, с.73). Такие „рубильца" являются одним из характерных элементов инвентаря стоянок описываемого типа (Ефименко, 1953, с. 164). Их нет, пожалуй, лишь в Ля Микок.
Дальнейшее развитие камерной техники от уровня, представленного нижним горизонтом Киик-Кобы и Кругли-ком, идет по линии превращения ее в мустьерскую. П.П.Ефименко (1953, с. 178), характеризуя „премустьерский" инвентарь нижнего горизонта Ля Ферасси, который является менее развитым, чем соответствующий инвентарь Киик-Кобы, указывал, что его с достаточным основанием можно рассматривать как непосредственно предшествующий мустьерскому набору орудий. П.И.Борисковский (1953, с.59) все стоянки с „атипичным" инвентарем характеризовал как относящиеся к эпохе, непосредственно предшествовавшей мустьерской.
Следующий шаг в развитии каменной индустрии представлен нижним слоем нижнего грота Мустье. Г.А.Бонч-Осмоловский (1928, с. 160 — 162; 1934, с.139; 1940, с.152), в целом относивший этот горизонт к числу стоянок с „атипичным" инвентарем, в то же время отмечал, что индустрия нижнего слоя Мустье в целом более развита, чем индустрия нижних горизонтов Киик-Кобы, Ля Ферасси и т.п., представляя собой переход к более высокой стадии. П.П.Ефименкo (1953, с.183— 184), отмечая близость первого слоя Мустье к „премустьерским" памятникам типа Ля Ферасси, подчеркивал, что каменный инвентарь его обнаруживает черты
большего усложнения и усовершенствования. Здесь встречаются орудия, напоминающие настоящие мустьерские скребла и остроконечники, удлиненные ножевидные пластины с подретушевкой, хорошо оформляющей рабочий край инструмента. В довольно большом количестве встречаются дисковидные нуклеусы, переходящие в грубые скребла или в ручные рубила (Ефименко, 1953, с. 183 — 184).
Явный прогресс техники скалывания, бросающийся в глаза при сравнении нижних слоев Ля Микок, Ля Ферасси, Киик-Кобы и Ле Мустье, несомненно, должен быть связан с устранением тех причин, которые повлекли за собой ее деградирование в конце первой половины археолита. Одной из причин деградации техники скалывания был упадок техники двусторонней оббивки и тем самым вообще техники оббивки. Прогресс техники скалывания был невозможен без возрождения и развития техники двусторонней обработки. И она возрождается, но первоначально не как техника обработки ядрищ, а как техника обработки отщепов.
Возрождение и развитие техники двусторонней обработки, техники оббивки дало толчок к развитию техники скалывания. Зависимость прогресса техники скалывания от развития техники двусторонней оббивки ярко видна при сравнении стоянок с „атипичным" инвентарем. Наиболее примитивной является Ля Микок, за ней следует Ля Ферасси, еще выше Киик-Коба и, наконец, Ле Мустье. Среди изделий нижнего горизонта Ля Микок орудия с двусторонней обработкой почти полностью отсутствуют, в Ля Ферасси — составляют 3% всех орудий, в Киик-Кобе — 5%, в нижнем слое Ле Мустье—13% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл. II),
В нижнем слое Ле Мустье мы наблюдаем довольно широкое распространение возродившейся в форме техники двусторонней обработки техники оббивки. Двусторонней оббивке начинают подвергаться не только отщепы, но и ядрища. Развитие техники оббивки приводит к появлению очень своеобразного приема изготовления каменных орудий, обычно именуемого техникой Леваллуа (Ефименко, 1953, с. 178, 183—184).
Исходя из общей тенденции развития каменной техники начала второй половины археолита, можно ожидать, что дальнейший ее прогресс от уровня, представленного первым слоем Ле Мустье, должен выразиться в еще большем возрастании роли двусторонне обработанных орудий и появлении среди них орудий из ядрищ — настоящих ручных рубил. Это и наблюдается. Следующий шаг в развитии каменной индустрии представлен средним (вторым) слоем нижнего грота Ле Мустье. Среди общей массы изделий этого слоя двусторонне обработанные орудия составляют 50,5% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл.11). Останавливают внимание многочисленные ручные рубила миндалевидной или овальной, переходящей в округлую, формы разнообразных размеров, большей частью тонко отделанных двусторонним стесыванием. Встречаются скребла, грубые остроконечники, дисковидные нуклеусы. Ретушь еще грубоватая, но отдельные типы начинают приобретать правильные стойкие формы. Среди отщепного инвентаря встречаются пластинки, близкие к типу Леваллуа (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 164;
Ефименко, 1953 с, 184). Близок к инвентарю среднего слоя Ле Мустье поздний комплекс Сатани-Дара, относимый М.З.Паничкиной (1950, с.45сл.) к позднему ашелю. В этом комплексе двусторонне обработанные орудия составляют 60% (там же, с.45).
Развитие двусторонней обработки и соответственно развитие техники оббивки вообще не могло не способствовать прогрессу техники скалывания, складывающейся из техники отбивки и техники оббивки. Процесс синтезирования техники оббивки и техники отбивки, процесс становления техники скалывания, начавшийся с переходом к раннему ашелю и затем оборвавшийся в конце этого периода, после своего возрождения в начале позднего ашеля — раннего мустье пошел быстрыми темпами и в конце концов завершился. Возникла оформившаяся, созревшая, самостоятельная техника скалывания.
Такой оформившейся техникой скалывания является техника типичного, зрелого, развитого, классического мустье. Не останавливаясь на характеристике зрелой мустьерской техники, ибо ее можно найти в любом труде по археологии палеолита (Равдоникас, 1939, I; Арциховский, 1947, 1955; Ефименко, 1953), напомним лишь, что типичными мустьерскими орудиями являются скребло и остроконечник. С момента завершения синтезирования техники отбивки и техники оббивки в единую технику скалывания ее дальнейшее развитие перестает зависеть от развития техники двусторонней обработки, ибо теперь техника оббивки может развиваться как момент техники скалывания. С появлением зрелой техники скалывания отпадает необходимость в дальнейшем самостоятельном развитии техники двусторонней обработки. Оформившаяся и созревшая техника скалывания начинает вытеснять технику двусторонней обработки. При-. чина. победы техники скалывания над техникой двусторонней обработки лежит в том, что она позволяла с меньшей затратой сил и материала получать орудия не только не менее, но даже более совершенные, чем техника двусторонней обработки.
Показателем завершения процесса становления техники скалывания, показателем окончательного оформления этой техники является снижение числа двусторонне обработанных орудий. Одной из первых стоянок, представляющих новый этап развития, является верхний горизонт Ля Микок. Каменный инвентарь этого слоя имеет черты сходства с инвентарем среднего слоя Ле Мустье (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 162— 163). Среди кремневых изделий большое место занимают орудия с двусторонней обработкой. Встречается множество мелких „ручных рубил", но особого рода. Небольшие размеры, тонкость отделки указывают на то, что они меньше всего были пригодны для выполнения функций, о которых говорит их название (Ефименко, 1953, с. 180). Остальные орудия являются типично мустьерскими и если чем-либо замечательны, то, указывает П.П.Ефименко (1953, с. 180), разве лишь относительно высоким качеством своей отделки. В целом индустрия верхнего горизонта Ля Мидок, несомненно, представляет собой более высокую ступень развития, чем индустрия среднего слоя Ле Мустье. В то же время число двусторонне обработанных орудий падает с 50,9% в среднем слое Ле Мустье до 30% в верхнем горизонте Ля Микок (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 163, табл. II).
В каменном инвентаре верхнего горизонта Киик-Кобы, сходном с соответствующим горизонтом Ля Микок (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 147; Ефименко, 1953, с. 192), но свидетельствующем о более высоком уровне развития, двусторонне обработанных орудий еще меньше. Они составляют всего лишь 13,5%—14% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл. II). Инвентарь верхнего слоя Киик-Кобы складывается в основном из вполне определившихся типов орудий, сводящихся к скреблу и остроконечнику. Пережиточное бытование двусторонней техники обработки почти полностью подчинено выработавшимся типам. Двусторонне обработанные орудия изготовлены по типу мустьерских, копируют последние. Особой тонкостью отличается ретушь, оформляющая орудие и все его рабочие элементы (Бонч-Осмоловский, 1940, с.99 — 115).
Еще меньше двусторонне обработанных орудий в верхнем слое нижнего грота Мустье, а также в Ля Кине и Плякаре. В первом двусторонне обработанные орудия составляют 5 — 7 % всех изделий, во втором — 5 %, в третьем — 3,5 % (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 163, табл.11). В верхнем горизонте Ля Ферасси двусторонне обработанные орудия полностью отсутствуют (там же).
Это обстоятельство, однако, не означает, что последние четыре стоянки обязательно являются более поздними, чем верхний горизонт Киик-Кобы. Дело в том, что процесс вытеснения техники двусторонней обработки протекал не одинаково в различных коллективах формирующихся людей. В одних этот процесс довольно быстро привел к полному исчезновению двусторонне оббитых орудий, в других—они продолжали сохраняться в качестве пережиточных форм наряду с господствующими типично мустьерскими орудиями вплоть до конца мустье. Так, например, в Чокурче, относимой большинством советских археологов к самому концу раннего палеолита (Ефименко, 1953, с. 196, 200, 261; Формозов, 1958а, с.110 и др.), двусторонне обработанные орудия составляют 24% всех изделий (Эрнст, 1934, с. 196; Бонч-Осмоловский, 1934, с. 139). То же самое наблюдается с техникой Леваллуа. В одних стоянках она исчезает сразу после оформления типично мустьерской техники, в других — продолжает существовать рядом с последней вплоть до конца мустье.
Подводя итоги всему изложенному выше, мы видим, что в развитии техники второй половины археолита довольно отчетливо выделяются два этапа. Первый этап представляет собой эпоху складывания, становления техники скалывания. Характерным для него являются поиски новых приемов обработки камня, неустойчивость техники изготовления орудий, отсутствие законченных выработанных форм изделий и множественность типов каменного инвентаря. Этот этап в основном совпадает с поздним ашелем — ранним мустье. Второй этап характеризуется господством уже сложившейся, стабилизировавшейся, отлившейся в определенные формы техники скалывания — типичной зрелой мустьерской техники, существованием законченных, выработанных форм отщепных орудий, какими являются скребло и остроконечник.
В одних стоянках, относящихся к этой эпохе, мустьер-ская техника скалывания является единственно или почти единственно существующей (верхний горизонт Ля Ферасси, Плякар, Ля Кина). Эти стоянки относятся к так называемому классическому или типичному мустье. В других наряду с господствующими типично мустьерскими орудиями продолжают сохраняться двусторонне обработанные (верхние горизонты Ля Микок и Киик-Кобы). Эти стоянки относятся к так называемому развитому мустье с ашельской традицией. В третьих наряду с типично мустьерскими орудиями продолжают существовать орудия, изготовленные техникой Леваллуа (Спи, Ля Шапелль). Эти стоянки относятся к так называемому развитому мустье с леваллуаской традицией иди развитому леваллуа-мустье. В четвертых стоянках отмечается наличие как леваллуаской, так и ашельской традиций. Зарубежные археологи относят их к ашело-леваллуа-мустье (Leakey, 1953, р. 115 — 116). Но, несмотря на существующие различия, все эти стоянки имеют общий признак — господство сложившейся зрелой мустьерской техники скалывания. Все они принадлежат к одной стадии последней половины археолита — ко второй, которая, таким образом, совпадает в общем и целом с эпохой, именуемой зрелым, развитым, типичным или поздним мустье (Ефименко, 1953, с.216, 217).
Переход от эпохи позднего ашеля — раннего мустье к эпохе зрелого, позднего мустье в целом, несомненно, был крупным шагом в развитии каменной индустрии. И в то же время, как это ни странно, в определенном отношении этот переход представлял собой и некоторый шаг назад, был связан с известным регрессом. С переходом к развитому мустье почти совсем исчезли те черты техники позднего палеолита, которые были присущи инвентарю стоянки типа нижних горизонтов Ля Микок, Ля Ферасси, Киик-Кобы. Как отметил Г.А.Бонч-Осмоловский (1940, с.115), в нижнем слое Киик-Кобы резцовые орудия многочисленнее, чем в верхнем, хотя индустрия верхнего горизонта является несравненно более развитой, чем индустрия нижнего. И это не случайность. То же самое явление было отмечено Д.Пейрони в стоянках Ля Микок и Ля Ферасси. В нижнем слое Ля Ферасси с атипичным инвентарем „резцы, — писал он, — более часты, чем в мустье из вышележащего слоя" (цит. по: Бонч-Осмоловский, 1940, с. 115). Такое же уменьшение числа резцов отмечено им и для Ля Микок.
С переходом к развитому мустье эволюция каменной индустрии приобрела консервативный, застойный характер. В течение всего позднего, зрелого мустье обработка камня развивалась с трудом, топталась на месте. Признаки прогресса в ее эволюции совмещались с чертами регресса. Явно преувеличивая наметившиеся в развитии мустьерской техники черты регресса, Г.Осборн (1924, с. 149) писал: „Следующая культурная эпоха, мустьерская, представляющая, несомненно, заключительный период в искусстве неандертальской расы изготовлять орудия, отличается заметным ухудшением техники в противоположность ее совершенствованию, которое мы до сих пор наблюдали. Мы видим, действительно, несколько последующих эпох, отмеченных улучшением в технике, за которыми следует мустьерская эпоха упадка".
Более, на наш взгляд, правильная характеристика состояния каменной индустрии этого периода была дана П.П.Ефименко (1953), указавшим на противоречивость ее развития, на совмещение в ней регрессивных и прогрессивных моментов. Рассматривая эпоху позднего мустье в целом как более прогрессивную, чем предшествующая ей, П.П.Ефименко в то же время обращает внимание „на исключительную медленность развития общества в мустьерское время и крайний консерватизм его материального уклада" (с.242). „Следует заметить, — пишет он, — что примитивность мустьерской культуры и чрезвычайно медленный темп ее развития находятся как будто в известном противоречии с фактом растущего значения охоты на крупных животных уже со сравнительно ранней поры, по крайней мере с конца древнего палеолита. Растущая продуктивность охоты, в большей мере обеспечивавшей существование человека, казалось бы, должна была явиться предпосылкой достаточно быстрого расцвета культуры".
Однако этот расцвет долго не наступал. Только в самом конце мустьерской эпохи начинаются сдвиги в развитии каменной индустрии, происходит возрождение на новой основе приемов, характерных для позднего палеолита. Черты нового все больше растут, умножаются и, наконец, на смену раннему палеолиту (археолиту) приходит поздний палеолит. Происходит тот грандиозный скачок в развитии материальной культуры, который был нами охарактеризован в начале главы.
Таким образом, к двум охарактеризованным выше этапам развития каменной индустрии второй половины археолита следует добавить еще один этап, представляющий собой переход к позднему палеолиту. К числу стоянок, относящихся к этой переходной эпохе, именуемой обычно позднейшим, самым поздним или финальным мустье, относятся Морго (Любин, 1960), Ильская (Ефименко, 1953; Борисковский, 1957а), Шайтан-Коба (Бонч-Осмоловский, 1930, 1934; Борисковский, 1957а), Чаграк-Коба (Бадер, 1940а, 19406; Ефименко, 1953), верхний горизонт Волчьего грота (Бадер, 1940s), Чокурча (Ефименко, 1953; Формозов, 1958а), Старо-селье (Формозов, 1954, 1958а), Бахчисарайская стоянка (Крайнев, 1947; Ефименко, 1953), Ле Извор (Борисковский, 19576), Чертова Дыра (Замятнин, 1934), Абри-Оди (Бонч-Осмоловский, 1928, 1930; Ефименко, 1953), Ла Верриер (Ефименко, 1953) и целый ряд других.
Таким образом, выявление внутренней объективной логики развития каменной индустрии археолита (раннего палеолита) — эпохи становления человека и общества — дало возможность установить наличие в нем двух основных периодов, последний из которых делится натри этапа: поздний ашель—раннее мустье (1), позднее мустье (2) и финальное мустье (3).
Теперь, прежде чем перейти к рассмотрению формирования второго элемента производительных сил — самого человека, следует хотя бы очень коротко остановиться еще на одном моменте, причем очень важном в процессе становления производительных сил человеческого общества. Мы имеем в виду освоение огня, первой силы природы, которую человек сумел поставить под свой контроль и использовать для достижения своих целей (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., изд.2,т.20,с.116, 117,430),
Из всех существующих в настоящее время концепций освоения огня особого внимания заслуживает, на наш взгляд, та, которая развивается в работах Б.Ф.Поршнева (1955а, 19556). Наибольший интерес вызывает высказанная им мысль о неразрывной связи освоения огня человеком с развитием его каменной индустрии. Б.Ф.Поршнев считает, что знакомство человека с огнем произошло в процессе его деятельности по изготовлению каменных орудий. Искры, возникавшие при ударе камнем о камень, неизбежно то и дело вызывали воспламенение всегда имевшихся на стоянках человека горючих материалов. Постоянно сталкиваясь в своей повседневной деятельности с огнем, человек научился пользоваться им и сохранять его, а в дальнейшем и намеренно добывать. К выводу о том, что первым способом добывания огня было высекание, вслед за Б.Ф.Поршневым пришел видный английский исследователь К.Оукли (Oakley, 1958, 1961). В статьях Б.Ф.Поршнева немало положений, с которыми, на наш взгляд, нельзя согласиться. Но основная его мысль является совершенно правильной. Только становясь на такую точку зрения, мы получаем возможность понять освоение огня не как счастливую случайность, а как закономерный результат развития человеческой производственной деятельности.
Имеющиеся данные говорят о том, что формирующиеся люди научились пользоваться огнем еще в первой половине раннего палеолита. Несомненным, например, является систематическое использование огня синантропами, относимыми к раннему ашелю, и обитателями раннеашельской стоянки Торральба (Oakley, 1958,р.267; 1961,р.179— 180). Однако нет оснований считать, что люди этой эпохи уже умели намеренно добывать огонь (Oakley, 1958, 1961; Борисковский, 1957а, с.75). Овладение приемами добывания огня совпадает, можно полагать, с выявленным выше переломом в развитии каменной индустрии раннего палеолита, с переходом от первой его основной стадии ко второй. Во всяком случае общепризнанно, что люди мустьерского времени не только использовали огонь, но и добывали его (Равдоникас, 1939, I, с. 180; Ефименко, 1953, с.240; Борисковский, 1957а, с.73 — 75; Oakley, 1958,p.267; 1961, р.181).
Таким образом, данные об освоении огня человеком, как и материалы об эволюции каменной индустрии, говорят в пользу выделения в процессе формирования производительных сил человеческого общества двух основных стадий.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ. СТАНОВЛЕНИЕ ФИЗИЧЕСКОГО ТИПА ЧЕЛОВЕКА


1. Основные стадии формирования человека—стадия протантропов и стадия палеоантропов. Этапы развития протантропов

В развитии формирующихся людей еще более отчетливо, чем в эволюции каменной индустрии археолита, выделяются два основных этапа — стадия питекантропов, синантропов и атлантропов и стадия людей неандертальского типа. За последними в антропологической литературе довольно прочно закрепился термин „палеоантропы", которым мы и будем в дальнейшем пользоваться наряду с термином „неандертальцы". Признанного всеми общего термина для обозначения питекантропов, синантропов и атлантропов пока не существует. Одни авторы называют их протерантропами (Гремяцкий, 1948; Нестурх, 1948; Хрисанфова, 1958) или протантропами (У Жу-кан и Чебоксаров, 1959; Ю.Семенов, 1960; Якимов, 1960в), другие—архантропами (Wiedenreich, 1956; Я.Рогинский, 1956; Урысон, 1957; Бунак, 1959а). На наш взгляд, более удачным является термин „протантропы" (перволюди), которым мы и будем пользоваться. Что же касается термина „архантропы" (пралюди), то мы предложили бы его в качестве общего термина, обозначающего всех формирующихся людей, как питекантропов, синантропов и атлантропов, так и всех палеоантропов. Такой термин в антропологической литературе отсутствует, хотя необходимость в нем имеется.
Самыми поздними из протантропов являются синантропы, у которых ряд авторов отмечает наличие черт, сближающих их с неандертальцами (Трофимова и Чебоксаров, 1932, с.35—36;У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с.10). Большинство ученых относят их к раннему ашелю (Ефименко, 1953, с. 136— 144; „Всемирная история", 1955, I, с.31; Борисковский, 1957а, с.33 —37). Первые люди неандертальского типа появляются в позднем ашеле — раннем мустье. Это свидетельствует о том, что превращение протантропов в палеоантропов произошло на грани раннего и позднего ашеля. Две стадии в развитии каменной индустрии раннего палеолита полностью совпадают с двумя стадиями в развитии архантропов. Первая половина раннего палеолита является эпохой протантропов. Вторая — эпохой палеоантропов.
Синантропы, несомненно, являются представителями самой поздней стадии в развитии протантропов. Поэтому их можно было бы назвать позднейшими протантропами. Самая поздняя стадия в развитии протантропов совпадает во времени с самой поздней стадией в развитии каменной индустрии первой половины раннего палеолита. Временем существования ранних протантропов является ранний ашель. Кроме синантропов, к числу позднейших протантропов должны быть, по всей вероятности, отнесены датируемые ранним и грубым средним ашелем атлантропы (Arambourg, 1955; Arambourg and Biberson, 1956; Straus, 1956; Me Burney, 1958; Якимов, 1956; Урысон, 1957; Алиман, 1960).
Сложнее обстоит дело с питекантропами. Прежде всего следует отметить, что под этим термином объединяются существа, принадлежащие к двум отличающимся друг от друга группам. К первой из этих групп относятся питекантроп I, найденный Е.Дюбуа в 1891 — 1893 гг., и питекантропы II и III, обнаруженные Г.Кенигсвальдом в 1937—1938гг. Именно представители этой группы обычно и имеются в виду, когда речь заходит о питекантропах. Это, если можно так выразиться, классические, типичные питекантропы. По своему морфологическому облику классические питекантропы очень близки к синантропам, хотя в целом являются более примитивными (Якимов, 1951, с.64; Рогинский и Левин, 1955, с.230; У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с.7 и др.). Их нельзя рассматривать иначе, как представителей стадии в развитии протантропов, прямо предшествующей позднейшим протантропам.
Представителем второй группы является найденный Г.Кенигсвальдом в 1939г. питекантроп IV. Относящийся к более раннему времени, чем классические питекантропы, питекантроп IV Отличается от них значительно большей близостью к антропоидам. Если в настоящее время нет ученых, которые бы сомневались в человеческой природе классических питекантропов, то принадлежность питекантропа IV к числу гоминид не является столь бесспорной. Наличие на черепе питекантропа IV большего числа чисто обезьяньих особенностей позволило М.Ф.Нестурху (1948, с. 13) выступить с утверждением, что этот череп основан в значительной степени на фрагментах черепа крупного ископаемого антропоида, родственного классическому питекантропу Дюбуа. Остальные ученые, в большинстве своем относящие питекантропа IV к числу формирующихся людей, не могут в то же время не отметить существование морфологических различий между ним и классическими питекантропами. Эти морфологические различия столь велики, что часть ученых выделяет питекантропа IV в особый вид „питекантропа массивного" (Wiedenreich, 19456) или „питекантропа моджокертского" (Koenigswald, 1950). И Ф.Вейденрейх и Г.Кенигсвальд относят к этому виду ребенка из Моджокерто, также обнаруженного в слоях, более древних, чем те, где были найдены классические питекантропы, и челюсть Сангиран В. В особый вид выделяет питекантропа IV М.А.Гремяцкий (1952), рассматривающий его как самого примитивного из всех гоминид.
Если классические питекантропы являются представителями стадии в развитии протантропов, непосредственно предшествовавшей позднейшим протантропам, то моджокертских питекантропов нельзя рассматривать иначе, как представителей стадии, непосредственно предшествовавшей классическим питекантропам. Как представителей не просто особого вида, а стадии человеческой эволюции, предшествовавшей классическим питекантропам и синантропам, рассматривают питекантропа IV и Сангиран В в одной из последних работ Ф.Тобиас и Г.Кеннгсвальд (Tobias, Koenigcwald, 1964). К этой же стадии они относят телантропа и гоминид из нижних горизонтов Олдовай 11. Следует отметить, что принадлежность телантропа к числу формирующихся людей не является бесспорной. В первых публикациях Р.Брум и Дж. Робинсон (Broom. Robinson, 1950) охарактеризовали его как человека. В последующих статьях Дж.Робинсона (Robinson, 1953a. 19536, 1955) мы находим характеристику телантропа как существа, обладающего чертами, роднящими его как с прегоминидами, так и с гоминидами, но в целом уже завершившего или почти завершившего переход от прогоминидной стадии к гоминидной. Наконец, в последних своих работах Дж.Робинсон (Robinson, 1962, 1963) безоговорочно включил его в число людей, в связи с чем переименовал его в Homo erectus. К взгляду на телантропа как на человека склоняется большинство советских ученых (Дебец, 1951; Дебец, Трофимова и Чебоксаров 1951; Якимов, 1951,1956; Нестурх, 1951, 1960; Рогинский и Левин, 1955; Борисковский, 1955, 1957а). Иную позицию занимают Р.Дарт (Dart, 1955a) и У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955), включающие телантропа в группу австралопитеков.
Спорность вопроса о принадлежности питекантропа IV и телантропа к числу гоминид свидетельствует в пользу положения, что стадию, представителями которой они являются, следует рассматривать как самую раннюю в развитии протантропов, непосредственно следующую за стадией поздних предлюдей. Это предположение находит свое подтверждение в рассмотренных в главе VI находках в Олдовай I и II.
Таким образом, в развитии протантропов следует, по нашему мнению, выделить три стадии: стадию ранних протантропов, представителями которой являются питекантроп IV, ребенок из Моджокерто, телантроп и гоминиды из нижних горизонтов Олдовай II, стадию поздних протантропов, представленную классическими питекантропами, и стадию позднейших протантропов, представителями которой являются синантроп и атлантроп. Временем существования позднейших протантропов является ранний ашель. Это дает основание для вывода, что временем существования ранних и поздних протантропов был шелль и, может быть, самый поздний дошелль.
На грани раннего и позднего ашеля позднейшие протан-тропы типа синантропов трансформировались в неандертальцев, палеоантропов. Если вопрос об отношении разных форм перволюдей является во многом еще полностью не решенным, то еще сложнее обстоит дело с палеоантропами. В частности, в неандертальской проблеме невозможно разобраться, не принимая во внимание данных об относительной и абсолютной датировке тех или иных относящихся ко второй половине раннего палеолита находок. Это делает необходимым предварительное, хотя бы очень краткое, рассмотрение вопроса о датировке ступеней процесса становления человека и развития его каменной индустрии вообще.

2. О датировке ступеней формирования человека и развития его каменной индустрии

Эта проблема является одной из самых сложных и запутанных. Расхождения между точками зрения отдельных ученых зачастую столь велики, что буквально ставят в тупик, не позволяя сделать какого-либо определенного вывода. Единство между ними существует, пожалуй, лишь по одному вопросу: все они без исключения относят ранний палеолит к плейстоценовому периоду, подразделяемому ими на нижний, средний и верхний плейстоцен. Однако сами представления о плейстоцене не остаются неизменными. Еще сравнительно недавно за нижнюю границу плейстоцена принималось начало гюнцского альпийского оледенения1 [1 В настоящее время большинством ученых признается существование четырех ледниковых эпох (гласиалов) в плейстоцене: гюнцского, миндельского, рисского и вюрмского, и соответственно трех межледниковых эпох (интергласиалов): гюнц-миндельской, миндель-рисской и рисс-вюрмской. Внутри некоторых из них в свою очередь выделяется несколько стадий (стадиалов), разделяемых эпохами некоторого отступления ледника —интерстадиалами. Так, например, две стадии выделяются в мин-дельском оледенении (Миндель I и II). В вюрмском оледенении одни авторы выделяют четыре стадии (Вюрм I, II, III, IV), другие—лишь три (Вюрм I, II, III). Соответственно выделяется несколько промежуточных эпох — интерстадиал Готтвейга (Вюрм I — II), Паудорфа (Вюрм II — III) и др. Некоторые ученые рассматривают готтвейговский интерстадиал как Вюрм II — III. Другие сомневаются в его существовании и принимают за первый интерстадиал вюрма паудорфовский.]. В настоящее время большинство зарубежных исследователей включает в плейстоцен все виллафранкское время, что по меньшей мере удваивает, а то и утраивает его продолжительность. Но и среди них нет единства в вопросе о грани между виллафранкским и поствиллафранкским временем. Одни связывают конец виллафранка с началом гюнца, другие — с началом гюнц-минделя. В результаты всего этого в изданных только за последние 15 — 20 лет работах в термины „нижний", „средний", „верхний плейстоцен" вкладывается далеко не одинаковый смысл. Еще больше разногласий в частных вопросах. Так, например, отложения, относимые одними авторами к Вюрму I, рассматриваются другими как рисские и т.п.
Большие расхождения существуют между предлагаемыми различными авторами датировками археологических культур. Как на две крайности в этом вопросе можно указать на датировку Г.Обермайера, с одной стороны, и М.В.Воеводского и В.И.Громова—с другой. Г.Обермайер (1913) относил дошелль и шелль к рисс-вюрму, а ашель и мустье к первой половине вюрма. М.В.Воеводский (1952) и В.И.Громов (1948, 1950) относили дошелль и шелль к минделю и миндель-риссу, мустье — к первой половине и до максимума рисса, ориньяк — к максимуму рисса, солютре — к рисе-вюрму и мадлен — к вюрму. Таким образом, если Г.Обермайер принимал за границу между ранним и поздним палеолитом середину вюрма, то М.В,Воеводский и В.И.Громов—максимум рисса.
Не менее огромные различия существуют в ряде случаев между предлагаемыми абсолютными датировками тех или иных культурных остатков, а также тех или иных находок ископаемых людей. Так, например, один и тот же автор приводит для пещеры Староселье столь отличные друг от друга цифры, как 31 и 110 тыс. лет, для Ильской — 34 — 39 и 155 тыс. лет, для Сухой Мечетки — 51 — 70 и 10 тыс. лет (Чердынцев и Мешков, 1954; Чердынцев, 1955, 1956). Из всех методов определения абсолютного возраста наиболее надежным является радиокарбоновый (по С14), но он может применяться лишь для определения возраста находок, отстоящих от нашего времени не более чем на 60000 лет (Heinzein, 1963).
Приведенные выше примеры (а число их можно было бы увеличивать беспредельно) говорят о том, что ко всем как относительным, так и абсолютным датировкам и культурных остатков, и находок людей нужно подходить крайне осторожно. При выявлении места той или иной находки формирующихся людей в эволюции нужно учитывать все данные, причем морфологические и археологические не в меньшей, а, может быть, даже и в большей степени, чем все остальные.
Не рассматривая всех предлагаемых в настоящее время схем датировки археологических культур и находок ископаемых людей, ибо это увело бы нас слишком далеко, попытаемся, сводя воедино мнения современных исследователей и следуя за большинством из них, наметить приблизительную датировку начальных этапов формирования человека и развития каменной техники. В соответствии с мнением большинства исследователей гюнцскую эпоху мы будем рассматривать как заключительную фазу виллафранка.
Находки австралопитеков в Таунге, Стеркфонтейне, Макапансгате одними исследователями датируются догюнцским временем (Howell, 1955, р.651; 1962, р,409; Washburn and Howell, 1960, p.36; Kurten, 1962, p.489—490), другими — поздним виллафранкским (Leakey, 19б0а, р.22; Oakley, 1954, 1962, р.419). Это позволяет рассматривать виллафранкское время как эпоху существования ранних предлюдей. Находки парантропов в Сварткрансе и Кромдраай датируются верхним виллафранком (Howell, 1955, р.651, Washburn and Howell, 1960, p.36) или началом гюнц-минделя (Kurten, 1962, р.490). Зинджантроп большинством исследователей относится к позднему виллафранкскому времени (Leakey, 19б0а, р.24; 1963, р.448—449; Washburn and Howell, I960. P.36; Kurten, 1962, р.490). Соответственно к позднему виллафранкскому времени относятся и существа из Олдовай I типа презинджантропов (поздние предлюди). Это дает основания для предположения, что превращение одной части ранних предлюдей в поздних, а другой в мнимых произошло где-то скорее всего в конце виллафранкской эпохи.
Моджокертских питекантропов (ранних протантропов) некоторые ученые датируют поздним виллафранком (Hooijer, 1951 р.270—272; Breitinger, 1962a), некоторые — началом минделя (Washbum and Howell, 1960, p.36), но большинство гюнц-минделем (Movius, 1944, р.87; Oakley, 1962, р.419; Kill-ten, 1962, p.489). Абсолютный их возраст определяется в 600000 лет (Oakley, 1962, р.420). Питекантропов I, II, III (поздних протантропов) часть ученых относит к гюнц-минделю и минделю (Zeuner 1952, р.285), другие— только к минделю (Movius, 1944, р.87; Washbum and Howell, 1960, p.36; Kurten, 1962, p.489). Абсолютный их возраст определяется в 500000 лет (Oakley, 1962, р.420). К понц-минделю большинство авторов относит появление первых настоящих шелльских орудий (Zeuner, 1952, р.285; Movius, 1956, р.55).
Атлантропов почти все исследователи относят к минделю (Washbum and Howell, 1962, p.36; Kurten, 1962, p.489).
Синантропов (позднейших протантропов) одни авторы датируют Минделем II (Oakley, 1962, р.434; Kurten, 1962, p.489), другие — миндель-риссом (Movius, 1944, р.68; Washbum and Howell, I960, p.36; Kwang-chin Chang, 1961, p.758). Возраст их определяется в 400000 лет (Oakley, 1962, р.424). В этой связи следует отметить, что именно с миндель-риссом связывают обычно появление ашельской индустрии (Sollas, 1924, р.202; Zeuner, 1952, р. 285; Movius, 1956, p.59).
Так как к миндель-риссу же относится появление первых людей неандертальского типа, то все сказанное выше дает достаточные основания считать, что первая половина раннего палеолита — эпоха протантропов охватывает гюнц-миндель, миндель и первую половину миндель-рисса. С середины, а может быть, и с конца миндель-рисса начинается вторая половина раннего палеолита — эпоха палеоантропов.
В настоящее время подавляющее большинство ученых связывает смену раннего палеолита поздним и появление современного человека с первым интерстадиалом вюрма (Vallois, 1954, 1962; Movius, 1956; Zeuner, 1958; Washbum and Howell, 1960, Breitinger, I962a; Heinzein, 1963 и др.). Если стать на такую точку зрения, то вторую половину раннего палеолита — эпоху неандертальцев — следует рассматривать как охватывающую часть миндель-рисса, рисе, рисс-вюрм и Вюрм I. Позднее, классическое мустье появляется лишь с началом Вюрма I (Bordes, 1961). Предшествующее время является эпохой позднего ашеля — раннего мустье.


3. Неандертальцы и неандертальская проблема

Сделанный выше, по необходимости более чем краткий, экскурс в область датировки этапов человеческой эволюции делает возможным переход к рассмотрению неандертальской проблемы—одного из самых сложных вопросов антропологической науки, до сих пор не получившего своего .решения. Не останавливаясь сколько-нибудь подробно на ее истории, ибо она в достаточной степени освещена в антропологической литературе (Якимов, 1949а, 19576; Войно, 1959; Brace, 1964 и др.), отметим лишь наличие двух основных этапов в постановке и разрешении вопроса о месте людей неандертальского типа в человеческой эволюции.
На первом этапе люди неандертальского типа были представлены главным образом значительным числом находок в Западной Европе (Неандерталь, Ля-Ноллет, Спи I и II, Баньолас, Малярно, Ля Шапелль-о-Сен, Ле Мустье, Ля Фе-расси I, II, III, IV, V, VI, Ля Кина и др.), образовывавших морфологически сравнительно однородную группу так называемых типичных, классических, крайних, консервативных, специализированных, поздних неандертальцев. Все без исключения палеоантропы, принадлежавшие к этой группе, жили в Вюрме I и были связаны с индустрией позднего, классического, типичного мустье.
Вполне понятно, что на том этапе развития науки вопрос об отношении неандертальцев к людям современного физического типа сводился по существу к вопросу об отношении к последним классических неандертальцев. И на этот вопрос ученые давали два диаметрально противоположных ответа. Одни из них утверждали, что люди неандертальского типа являются предками современного человека. Наиболее последовательно эта точка зрения была развита А.Грдличкой (Hrdlicka, 1929), четко сформулировавшим положение о существовании в эволюции человека неандертальской фазы. Другие рассматривали неандертальцев как боковую, тупиковую ветвь в эволюции гоминид, истребленную вторгшимися в Европу на грани мустье и ориньяка людьми современного физического типа. В качестве доказательства последние указывали на глубокую морфологическую специализацию классических неандертальцев, не позволяющую видеть в них промежуточное звено между древнейшими гоминидами и Homo sapiens, на резкое различие между мустьерским и раннеориньякским населением Европы и необычайно быструю смену неандертальцев человеком современного физического типа. Наиболее последовательным защитником изложенной точки зрения был М.Буль (Boule, 1921 и др.).
Наступление нового этапа в постановке и разрешении вопроса о месте неандертальцев в человеческой эволюции было обусловлено выявлением того обстоятельства, что палеоантропы типа Шапелль представляют собой не всех неандертальцев, а являются лишь одной из нескольких групп людей этого типа.
Этот сдвиг прежде всего был связан с учащением находок и Западной Европе остатков палеоантропов, которые хронологически предшествовали классическим неандертальцам и в то же время отличались от них отсутствием специализации и наличием, с одной стороны, черт, сближавших их с людьми современного физического типа, а с другой — архаичных, питекоидных признаков. Они получили название ранних, атипичных, умеренных, генерализованных, прогрессивных неандертальцев или пренеандертальцев. У разных представителей этой группы архаичными и сапиентными являются не одни и те же черты, но они всегда присутствуют наряду с неандерталоидными (Дебец, 1934; Нестурх, 1937, 1960; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а; Рогинский и Левин, 1955; dark Le Gros, 1955; Sergi, 1962; Vallois, 1962 и др.).
Почти все антропологи относят к этой группе находки в Штеингейме, Эрингсдорфе, Крапине, а большинство также Саккопасторе I и II и Гибралтар I (Гремяцкий, 1948; Brodrik, 1948; Howell, 1951, 1952; Bach, 1955; Gieseler, 1956;
Montagy, 1955; Blanc,1958; Sergi, 1962a). Вопрос о датировке черепа из Штейнгейма является спорным. Его относят и к миндель-риссу, и риссу, и рисс-вюрму. Однако в последнее время большинство исследователей все более и более склоняется к тому, чтобы датировать его миндель-риссом (Montagy, 1955; Zeuner, 1958; Washburn and Howell, 1960; Oakley , 1962 и др.). Что же касается людей из Эрингсдорфа, Крапины и Саккопасторе, то подавляющее большинство ученых датирует всех их рисс-вюрмом (Zeuner, 1952, 1958; Howell, 1954; dark Le Gros, 1955; Ozegovic, 1958; Blanc, 1958 и др.).
Там, где вместе с остатками людей были найдены орудия, то все они были либо позднеашельскими, либо примитивномустьерскими (Гремяцкий, 1948, с. 54; Ефименко, 1953, с.123: Рогинский и Левин, 1955, с.243— 246; Keith, 1931, р.315, 323, 337; Leakey, 1953, p.99. 191).
Кроме перечисленных выше находок, к этой же группе должны быть отнесены также датируемый миндель-риссом человек из Сванскомба и относимые к рисс-вюрму люди из Фонтешевад (Vallois, 1949, 1954; Zeuner, 1952; dark Le Gros, 1955; Montagy, 1955; Washburn and Howell, 1960 и др.). Частью зарубежных антропологов они выделяются в особую группу „пресапиенс-форм", принципиально, по их мнению, отличных от неандертальцев (Vallois, 1949, 1954; Montagy, 1952, 1955; Bach, 1955; Gienseler, 1956). Однако реальных оснований для противопоставления этих находок пренеан-дертальцам не имеется. Я.Я.Рогинский в целом ряде своих работ (19476, 1951, 1956) убедительно показал, что отдельные сапиентные черты, имеющиеся у Сванскомба и Фонте-шевада, сочетаются с резко выраженными неандертальскими признаками и чертами, роднящими их с питекантропами и синантропами. Включают эти находки в группу пренеандертальцев и многие зарубежные антропологи (Howell, 1951, 1958; Weinert, 1955; Drennan, 1956; W.L.S., 1956; Julien, 1957; Twisselman, 1957; Singer.1958; Weiner,. Campbell, 1962; Sergi, 1962b; Maur, 1962; Breitinger, 1962b; Brace, 1964). Стирает грань между Штейнгеймом и Эрингсдорфом, с одной стороны, и Сванскомбом и Фонтешевадом — с другой, У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955), включающий их в одну группу — примитивного, премустьерского Homo sapiens.
В пользу включения Сванскомба и Фонтешевада в одну группу с пренеандертальцами говорят также и археологические данные. Вместе со сванскомбским черепом найдены среднеашельские орудия, с остатками людей из Фонтешевада— премустьерские (Vallois, 1949, 1954; Montagy, 1955; Oakley, 1957b; dark Le Gros, 1955; Sergi, 1962b).
К числу пренеандертальцев должны быть отнесены связанные с премустьерской индустрией находки в Монморене и Квинцано, из которых первая предположительно, а вторая твердо датируется рисс-вюрмом (Vallois, 1954, 1956; dark LeGros, 1955; Montagy, 1957; Howell, 1958).
Некоторые исследователи относят к ранним неандертальцам и гейдельбергского человека (Трофимова и Чебоксаров, 1932; Гремяцкий, 1948; Нестурх, 1948; McCown and Keith, 1939, p. 181; Drennan, 1955). Однако этому противоречит принятая большинством антропологов датировка его минделем (dark Le Gros, 1959; Howell. 1951; Washburn and Howell, 1960;0akley, 1962).
Сходные во многих отношениях формы были найдены и за пределами Европы. Характерное для пренеандертальцев сочетание архаичных, неандерталоидных и сапиентных черт обнаруживается и у относимых частью исследователей к риссу (Movius, 1944; Vallois, 1949, 1954), а другими—к рисс-вюрму (Montagy, 1955; Washburn and Howell, 1960) людей из Нгандонга (Гремяцкий, 1948; Рогинский и Левин, 1955; Нестурх, 1958; Montagy, 1955). К группе ранних неандертальцев, возможно, должны быть также отнесены датируемые поздним ашелем — ранним мустье люди из Эясси и человек из Салданьи, на черепах которых также обнаруживается сочетание архаичных и сапиентных черт (Г.Петров, 1940; Рогинский и Левин, 1955; Алиман, I960; Drennan. 1953; Singer, 1954; Straus 1957).
Из сказанного видно, что все перечисленные выше находки неандертальцев (Эрингсдорф, Штейнгейм, Крапина, Саккопасторе, Гиблартар I, Монморен, Квинцано, Нгандонг, может быть, Эясси и Салданья) относятся к одному периоду бремени — миндель-риссу, риссу, рисс-вюрму. Но это далеко не единственное, что их объединяет. Все они связаны с одной и той же стадией в развитии каменной индустрии — поздним ашелем — ранним мустье. И, наконец, характерным для всех них является крайне своеобразное сочетание в морфологическом облике архаичных, неандертальских и сапиентных черт. Наличие питекоидных, архаичных черт позволяет рассматривать эту группу как наиболее древнюю из всех групп неандертальцев, как непосредственно следующую за протантропами.
У таких представителей пренеандертальцев, как, например, явантропы и африкантропы, архаичные черты носят столь ярко выраженный характер, что некоторые авторы склоняются к тому, чтобы считать их не неандертальцами, а существами промежуточными между питекантропами и синантропами, с одной стороны, и палеоантропами — с другой (Weidenreich, 1943b, p.275; 1947b, p.388; 1956, р.39—40; 1962; Нестурх, 1948, с.25 —26; Якимов, 1951, с.78—80).
В пользу положения о том, что пренеандертальцы являются прямыми и непосредственными преемниками протантропов, говорят и приведенные выше данные археологии и стратиграфии. Они жили в эпоху (миндель-рисс, рисе, рисс-вюрм), непосредственно следующую за временем существования самых высших представителей протантропов — синантропов (минделем, миндель-риссом). Стадия развития их каменной индустрии (поздний ашель—раннее мустье) является непосредственно следующей за стадией, которой достигла каменная техника синантропов (ранний ашель).
Все это вместе взятое позволяет сделать вывод, что пренеандертальцы представляли собой не просто одну из групп людей неандертальского типа, а определенную стадию в развитии палеоантропов, а именно первую. В дальнейшем изложении мы будем называть их ранними палеоантропами.
Как уже указывалось, переход от первой стадии постановки и разрешения неандертальской проблемы ко второй был прежде всего связан с выявлением существования, кроме палеоантропов типа Шапелль, неандертальцев типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг. Однако, помимо названных выше находок, были сделаны и такие, которые не могут быть отнесены ни к первой, ни ко второй из указанных выше групп. Мы прежде всего имеем в виду остатки людей, обнаруженных в пещерах Мугарет-эт-Табун и Мугарет-эс-Схул горы Кармел. В первой из них в слое С были найдены остатки двух индивидов (Табун I и 11), во второй—в слое В— более десяти (Схул I — X).
Авторы двух монографий (Garrod and Bate, 1937; MсCown and Keith, 1939), в которых обстоятельнейшим образом были описаны и проанализированы стратиграфия, каменная индустрия пещер и остатки людей, найденных в них, единодушно охарактеризовали связанную со скелетами индустрию как нижнее леваллуа-муетье, а сами находки столь же единодушно отнесли к рисс-вюрму, т.е. ко времени существования людей из Эрингсдорфа, Крапины, Саккопасторе. Если добавить к этому, что у всех кармелеких палеоантропов и особенно у схулцев, ярко выраженные неандертальские черты сочетались с признаками, сближавшими их с людьми современного типа, то невольно напрашивается вывод, что они должны быть включены в одну группу с пренеандертальцами. Именно к такому выводу и пришли некоторые исследователи (Howell, 1951; dark Le Gros, 1955).
Однако необходимо отметить, что часть ученых, принимая предложенную Д.Гаррод и Д.Бэйтом датировку кармелцев рисс-вюрмом, в то же время подчеркнули, что, если не все они, то по крайней мере схулцы, не могут быть включены в одну группу с неандертальцами типа Эрингсдорф, ибо по своему морфологическому облику являются несомненно более поздними, чем первые (Montagy, 1940). Для неандертальцев типа Эрингсдорф характерно сочетание архаичных, неандертальских и сапиентных черт. У по крайней мере схулских неандертальцев архаичные черты отсутствуют. В отличие от пренеандертальцев они не могут быть охарактеризованы как архаичная группа. Пренеандертальцев, несмотря на наличие у них отдельных сапиентных черт, нет оснований рассматривать как формы, переходные к неоантропу. Что же касается схулцев, то они во многом являются не столько неандертальцами, сколько существами, промежуточными между последними и современными людьми.
В своей работе „Некоторые проблемы, связанные с древними людьми" Ф.Вейденрейх (Weidenreich, 1940), соглашаясь со включением Табун I в одну группу с Эрингсдорф, в то же время подчеркнул, что люди из Схул должны рассматриваться не как неандертальцы, а как формы, промежуточные между палеоантропами и неоантропами. Но взгляды его на место Табун I в человеческой эволюции не остались неизменными. В своих более поздних работах он включил эту находку в группу классических неандертальцев (Weidenreich, 1943a, 1947а). В этом отношении он не одинок.
Как почти классического, типичного неандертальца характеризовали Табун I многие ученые (Hooton, 1947; Mayr, 1963; Дебец, 195la). Как „консервативного" неандертальца рассматривает Табун I Р.Солецкий, противопоставляя ее „прогрессивным" неандертальцам из Схул (Solecki, 1960, р.631). И основания для такого заключения имеются. Несомненной является близость Табун I к палеоантропам типа Шапелль. Наличие ее отмечают и те из ученых, которые людей из Табун относят к одной группе с людьми из Схул и рассматривают всех кармелцев как формы, переходные к неоантропам (Рогинский и Левин, 1955, с.251). Взгляда на кармелцев как на формы, промежуточные между палеоантропами и неоантропами, придерживаются почти все советские и некоторые зарубежные антропологи (Гремяцкий, 1948; Якимов, 19496, 1950а; Дебец. 1956; Нестурх, 1958; Урысон, 1964; Keit and MсCown, 1937; Keith, 1948).
Этот взгляд находит свое подтверждение в археологических данных. В процессе дальнейших исследований все более и более выяснялось, что „нижнее леваллуа-мустье" горы, Кармел нельзя рассматривать как стадиально соответствующее раннему мустье Европы, что оно должно рассматриваться как позднее, а частично и как финальное мустье. Об этом говорит наличие в нем черт позднепалеолитичсской техники (Carrod and Bate, 1937; Sauter, 1948; Формозов, 1958а). Я.Я. Рогинский (1951) датирует кармелцев поздним мустье, А.А.Формозов (1958а) относит их к концу мустье.
Но поздний характер и морфологического облика кармелцев, и их каменной индустрии остается совершенно необъяснимым, если придерживаться их датировки рисс-вюрмом. Однако эта датировка с самого начала была поставлена под сомнение.
Р.Вофре (Vaufrey) еще в 1939 г. на основании целого ряда данных пришел к выводу, что кармелские палеоантро-пы жили не в рисс-вюрме, а во время первого интерстадиала вюрма, т.е. в эпоху, к которой большинство исследователей относят смену неандертальцев людьми современного физического типа. Эта точка зрения получила свое развитие и обоснование в работах Ф.Борда (Bordes, 1955). К очень позднему вюрму отнес кармелцев У.Хоуэллс (Howels, 1954).
Как самых поздних из всех палеоантропов рассматривал палестинцев Г.Вейнерт (Weinert, 1955). Выразил сомнение в правильности датировки кармелцев рисс-вюрмом Р.Брэйдвуд (Braidwood, 1943). В свете новых данных пересмотрела свои взгляды и Д.Гаррод. Первоначально этот пересмотр выразился в том, что она стала относить людей из Табун и Схул не к рисс-вюрму, а к ранней стадии вюрма (Garrod, 1958). В дальнейшем же она пришла к выводу, что леваллуа-мустье пещер горы Кармел следует датировать второй половиной раннего вюрма и первой половиной интерстадиала Готтвейга (Garrod, 1962).
Совершенно оригинальная датировка Табун и Схул была предложена недавно Э.Хиггсом (Higgs, 1961, 1962). Подавляющее большинство исследователей, следуя за Т.Мак Коуном и А.Кизсом, рассматривали людей из этих пещер как современников. Считалось, что, если люди из Схул и моложе людей из Табун, то не намного. Оба раннепалеолитических слоя Схул (В и С) рассматривались как хронологически соответствующие поздней части слоя С Табун, непосредственно перед слоем В Табун (Garrod and Bate, 1937, p. 147 — 149). Э.Хиггс же пришел к выводу, что названные слои Схул являются не только не более ранними, чем В Табун, а наоборот, более поздними, что людей из Схул отделяет от людей из Табун целая ледниковая стадия и что, следовательно, первые на 10— 11 тыс. лет моложе вторых. Так как схулцев он относит к интерстадиалу Вюрма I — II, то тем самым табунцы попадают у него в рисс-вюрм. Разделяющий его точку зрения Д.Бросвелл (Brothwell, 1961) прямо датирует Табун I —II рисс-вюрмом или началом Вюрма I, а Схул I — Х — первым интерстадиалом вюрма.
В свете всего изложенного выще датировка людей из Схул первым интерстадиалом вюрма представляется несомненно более близкой к истине, чем датировка их рисс-вюрмом или началом вюрма. Сложнее обстоит дело с людьми из Табун. Вслед за Д.Гаррод (Garrod, 1962) нам представляется весьма сомнительным, чтобы они были отделены от схулцев целой ледниковой фазой. Датировка первых рисс-вюрмом или даже началом вюрма находится в резком противоречии с установленным радиоуглеродным методом абсолютным возрастом слоев С и В Табун. Возраст первого из них оказался равным 41000, а второго—39000 (Oakley, 1962, р.425), в то время как начало вюрма, по мнению большинства авторов, отстоит от нас по меньшей мере на 50000, а то и на 70000 лет (Emiliani, 1960; Oakley, 1962; Me Burney, 1962; Heinzein, 1963). Если исходить из абсолютного возраста, то следует признать, что табунцы жили где-то в самом конце вюрма 1 или даже в начале готтвейговского интерстадиала1 [1 Согласно мнению одних авторов, шперстадиал Готтвейга начался 44—45 тыс. лет тому назад (Garrod, 1962; Heinzein, 1963), согласно мнению других, от его начала прошло 40 тыс. лет (Me Bumey, 1962; Oakley, 1962).].
Абсолютный возраст Схул точно не установлен, но некоторые авторы считают его равным 37000 (Solecki, 1963) или даже 35000 лет (Brace, 1962), что дает еще одно основание для датировки людей из Схул первым интерстадиалом вюрма — эпохой смены палеоанптропов неоантропами.
Взгляд на схулцев (а может быть, и всех кармелцев) как на формы, переходные к человеку современного типа, находит свое полное подтверждение в ряде находок, из которых самой интересной является старосельская. В кремневом инвентаре пещеры Староселье (Крым) обнаруживается множество черт, связывающих мустьерские типы орудий с поздне-палеолитическими формами кремневых изделий. Если слои С Табун и В Схул относятся к началу или середине финального мустье, то стоянка Староселье относится к самому его концу (Формозов, 1958а). Вполне естественно ожидать, что обитатели этой стоянки были еще ближе к современному человеку, чем люди из Схул. И действительно, ребенок из Староселья во многом уже является почти современным человеком (Я.Рогинский, 19546; Якимов, 1954; Формозов, 1958а). Близость его к современному человеку настолько велика, что Г.Ф.Дебец (1956, 1957) рассматривает его как настоящего Homo sapiens. Подобно тому, как каменная индустрия Староселья находится на самой грани, отделяющей ранний палеолит от позднего, человек из Староселья стоит на самой грани, отделяющей палеоантропа от неоантропа.
Таким образом, если пренеандертальцы представляют собой первую, начальную стадию в развитии палеоантропов, то схулцы и староселец являются представителями последней, завершающей стадии в эволюции поздних архантропов. Они являются палеоантропами, находящимися в процессе трансформации в неоантропов. В дальнейшем мы будем именовать их позднейшими палеоантропами.
К числу позднейших палеоантропов должны быть, по всей вероятности, отнесены во всех отношениях сходные с людьми из Схул неандертальцы из пещеры Джебель-Кафзех (Weidenreich, 1940, р.379; Howell, 1958, р. 191; Garrod, 1962, p.235, 245). В слоях, обнаруживающих близкое сходство с леваллуа-мустье Схул и Табун и несомненно относящихся ко времени после Вюрма I, были найдены остатки людей из Хауа Фтеах. Их абсолютный возраст оказался равным 34000 лет (Me Burney, Trevor, Wells, 1953; Me Burney, 1958). В эту же группу, возможно, должен быть отнесен человек из пещеры Мугарет-эль-Зуттие, найденный в слое, во многих отношениях сходном с леваллуа-мустье кармелских гротов (Keith, 1931; Garrod and Bate, 1937; Me Cown and Keith, 1939). Имеются основания полагать, что он жил во время еще более позднее, чем люди из Хауа Фтеах (McBurney, 1958, р.261). Многие ученые к числу форм, переходных к современному человеку, относят ребенка из грота Тешик-Таш в Узбекистане (Weidenreich, 1945a; Бунак. 1951а; Дебец, 1956, 1957; Якимов, 1954, 19576),
Очень сложным является вопрос о месте среди неандертальских форм людей из пещеры Шанидар в Ираке. В первом предварительном сообщении об этом открытии указывалось, что найденные неандертальцы относятся к типу, известному антропологам как „консервативный", причем специально подчеркивалось их сходство с палеоантропом из Ля Шапелль („Neanderthal found in Iraq", 1957). В ходе дальнейших исследований у шанидарцев было выявлено наличие, кроме большого числа черт, типичных для классических неандертальцев, ряда признаков, сближающих их с человеком современного физического типа (Stewart, 1909; Solecki, 1960, 1963; Коробков, 1963). Однако, несмотря на это, ни один из антропологов не рискнул их охарактеризовать как формы, промежуточные между неандертальцами и людьми современного типа. Объясняется это тем, что наличие у шанидарцев отдельных сапиентных черт не меняет факта глубокой специализации их морфологического облика в целом (Коробков, 1963). Против включения людей из Шанидар в группу позднейших палеоантропов, т.е. неандертальцев, находившихся в процессе трансформации в людей современного физического типа, говорит и такое обстоятельство, как почти полное отсутствие изменений в их физической организации за более чем 15 тыс. лет, отделяющих Шанидара II от Шанидара I (Soleski, 1963, р. 187). Оно же дает основания для характеристики их морфологического облика как консервативного.
Все это вместе взятое позволяет сделать вывод, что шанидарцы скорее всего должны рассматриваться как локальная, несколько смягченная разновидность типичных, классических неандертальцев типа Шапелль. В этой связи следует отметить, что и у отдельных представителей западноевропейских классических неандертальцев отмечено наличие ряда сапиентных черт. Такие признаки имеются у людей из Ле Мустье, Ля Ферасси, Спи, Ля Кины, Пеш де л'Азе (Осборн, 1924,с.202;Я.Рогинский 1936.С.348; 1951, с, 189; Урысон, 1959; Hrdlicka, 1929, р.613 —615;Brace, 1962, p.731; 1964, p. 10).
В пользу включения шанидарцев в круг классических неандертальских форм говорят и другие данные. Их каменная индустрия характеризуется Р.Солецким как типичное мустье. Время их существования падает на Вюрм I. Абсолютный возраст ребенка из Шанидар равен 64000 лет, Шанидара II — 60000, Шанидара III — 50000, Шанидара I — 44000 лет (Solescki, 1960, 1963).
На наш взгляд, к этой же локальной азиатской разновидности классических неандертальцев должны быть отнесены и люди из Табун, о близости которых к палеоантропам типа Шапелль уже говорилось. Р.Солецкий, противопоставляя в своих работах людей из Табун людям из Схул как „консервативных" неандертальцев „прогрессивным", подчеркивает, что шанидарцы по всем данным входят в одну группу с первыми (Solecki, 1960, р.631 — 632). На большую близость шанидарцев к Табун, чем к Схул, указывает и Т.Стюарт (Stewart, 1959, p.474).
Не исключена, на наш взгляд, возможность и того, что представителем „смягченных" классических неандертальцев является и ребенок из Тешик-Таш, рассматриваемый в настоящее время большинством ученых как форма, переходная к Homo sapiens. Но следует подчеркнуть, что такой взгляд утвердился не сразу. Первоначально все без исключения советские антропологи безоговорочно охарактеризовали тешик-ташца как типичного неандертальца типа Шапелль (Дебец, 1939, 1947, 19486; Гремяцкий, 1949; Гинзбург, 1951;
Герасимов, 1955). Да и в настоящее время никто не ставит под сомнение его необычайную близость к классическим неандертальцам.
Возможно, наконец, существование и еще одной локальной разновидности специализированных неандертальцев — южноафриканской, представленной находкой в Брокен-Хилле. Как „крайнюю" неандертальскую форму характеризуют родезийца, а вместе с ним и человека из Салданьи Р.Зингер (Singer, 1958, р.53), Э.Майр (Мауг, 1962), 3.Брейтингер (Breitinger, 1962a, 19б2в).
Таким образом, все многообразие находок неандертальских форм можно в основном свести к трем основным группам: группе палеоантропов типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг, группе палеоантропов типа Шапелль-Шанидар и группе палеоантропов типа Схул.
Палеоантропы типа Эрингсдорф-Нгандонг, жившие в миндель-риссе, риссе и рисс-вюрме и связанные с каменной индустрией позднего ашеля — раннего мустье, представляют собой первую стадию в развитии палеоантропов, непосредственно сменившую стадию позднейших протантропов типа синантропов. Палеоантропы типа Схул, жившие в первом интерстадиале вюрма и связанные с индустрией финального мустье, представляют собой последнюю, завершающую стадию в развитии палеоантропов, являются неандертальцами, превращающимися в людей современного типа. Несомненно, что позднейшие Палеоантропы являются потомками ранних, но столь же несомненно, что первые не являются непосредственными потомками вторых. Невозможно непосредственное превращение неандертальцев типа Эрингсдорф в неандертальцев типа Схул, так же как невозможен прямой переход от раннего мустье к финальному. Между ними должно было существовать промежуточное
звено.
Неандертальцы, являвшиеся прямыми потомками ранних палеоантропов и непосредственными предками позднейших, должны были жить в Вюрме I и быть связанными с позднемустьерской индустрией. Как уже указывалось, именно в эту эпоху жили классические неандертальцы и именно они были связаны с индустрией позднего мустье. Но против признания их промежуточным звеном существуют серьезные возражения.
Естественно признать классических неандертальцев потомками предшествовавших им во времени палеоантропов типа Эрингсдорф. Такого взгляда на отношение пренеандертальцев и классических палеоантропов придерживается в настоящее время большинство антропологов (Я.Рогинский, 1956; Howell, 1952; Howels, 1954; dark Le Gros, 1955, 1956; Breitinger, 1962b и др.). Но если классические неандертальцы являются потомками пренеандертальцев, то их нельзя рассматривать иначе, как группу, уклонившуюся от линии, ведущей к современному человеку. Утрата классическими неандертальцами сапиентных черт, присущих их предкам, может быть расценена только как известное уклонение от пути сапиентного развития. В свете новых открытий необычайно ярко выступили отмеченные раньше противниками неандертальской фазы в развитии человека черты далеко зашедшей специализации неандертальцев типа Шапелль.
В результате подавляющее большинство антропологов — сторонников неандертальской фазы в развитии человечества — признало справедливость доводов своих противников в части, относящейся к неандертальцам типа Шапелль, подчеркнув в то же время, что исключение последних из числа предков человека современного типа ни в коем случае не означает отказа от признания существования в человеческой эволюции неандертальской фазы, ибо классические па-леоантропы представляют собой не всех неандертальцев, а являются лишь одной из нескольких групп людей неандертальского типа. На такой точке зрения стоят в настоящее время почти все советские антропологи (Я.Рогинский, 1938, 1949, 1956, 1959; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а, 1950а, 19506, 1954, 1957а; Рогинский и Левин, 1955; Нестурх, 1958, 1960а; Войно, 1959; Бунак, 1959а; Урысон, 1964 и др.).
Открытие неспециализированных неандертальских форм заставило пересмотреть взгляды не только почти всех сторонников неандертальской фазы, но и ее противников. В результате часть из них пришла к выводу, что нет оснований исключать всех неандертальцев из числа предков современного человека, что исключены должны быть лишь палеоантропы типа Шапелль.
В настоящее время в науке существует два основных направления в решении вопроса о месте неандертальцев в человеческой эволюции.
Сторонники первого вообще исключают всех неандертальцев из числа предков современного человека. Согласно их взглядам, довольно рано произошло разделение человеческого ствола на по крайней мере две ветви, которые в дальнейшем развивались совершенно самостоятельно. Эволюция одной из них — сапиентной — привела в конце концов к появлению человека полностью современного физического типа. Другая ветвь — неандертальская — оказалась тупиковой. В том или ином варианте эти взгляды излагаются в работах значительного числа зарубежных ученых (Vallois, 1949, 1954, 1962: Weckler, 1954; Bach, 1955; Gieseler, 1956; Montagy, 1955; Hibben, 1959; Skerlj, 1960; Mayr, 1963 и др.). Так как фактическая несостоятельность этой точки зрения в достаточной степени убедительно раскрыта в трудах советских исследователей (Я.Рогинский, 1951; Войно, 1959; Якимов, 1963 и др.), то, не задерживаясь на ней, обратимся ко взглядам сторонников второго направления.
Всех их объединяет признание предками современного человека одной части неандертальцев и исключение из их числа другой части, прежде всего западноевропейских палеоантропов типа Шапелль. В то же время по отдельным вопросам между ними существуют разногласия.
Среди зарубежных антропологов наиболее распространен взгляд, согласно которому от ранних неандертальцев, обладавших сапиентными чертами, эволюция пошла по крайней мере в двух направлениях. Развитие одной ветви пошло по линии дальнейшей сапиентации и завершилось возникновением современного человека. Развитие другой ветви пошло по линии специализации и завершилось на территории Европы возникновением классических неандертальцев, которые, если и приняли участие в формировании Homo sapiens, то лишь путем метисации. Они представляют собой боковую, тупиковую ветвь в развитии палеоантропов. Нетрудно заметить, что между изложенным выше взглядом и точкой зрения сторонников первого основного направления нет принципиальных различий. И здесь и там признается существование двух ветвей в развитии формирующихся людей: одной—прогрессивной, другой—тупиковой. Разногласия между ними по существу лишь в вопросе о времени разделения этих ветвей. Поэтому иногда очень трудно провести грань между этими точками зрения, тем более что сторонники первого основного направления, заявляя о необходимости исключения всех неандертальцев из линии, ведущей к Homo sapiens, в то же время рассматривают как предков неоантропов людей из Сванскомба и Фонтешевад (которых они не считают неандертальцами), а также иногда и человека из Штейнгейма.
Существует и более смягченный вариант второй основной концепции, представленный главным образом трудами советских антропологов. Согласно их взглядам, хотя классические неандертальцы и не дали начало человеку современного типа, однако рассматривать их как зашедших в эволюционный тупик было бы ошибочным. „Европейские неандертальцы типа Шапелль приобрели, — писал, например, В.П.Якимов,—вследствие их существования в своеобразных условиях внешней среды, морфологические признаки специализации, отличающие их от Homo sapiens. Однако они не представляют собой тупика в эволюции гоминид... Основное значение морфологической специализации неандертальцев этой группы заключается в том, что такая особенность, не являясь сама по себе препятствием к их преобразованию в человека современного физического типа, задержала и усложнила процесс „сапиентации". Тем самым она дала возможность неандертальцам, сходным с типом Эрингсдорф (например, Схул V из числа палестинских неандертальцев), опередить шапелльцев в историческом развитии. Эти группы, вследствие более благоприятных условий среды на вне-ледниковых территориях, быстрее превращались в Homo Sapiens" (!950a, с.32). Сходные положения мы находим и в работах Я.Я.Рогинского ( 19476, 1949, 1951).
С тем, что развитие разных локальных групп неандертальцев могло идти неодинаковыми темпами, что одни из них могли развиваться медленнее, а другие — быстрее, вряд ли можно спорить. Однако в случае с классическими неандертальцами речь идет не просто о темпах развития, а об его направлении. Несомненно отклонение неандертальцев типа Шапелль от пути, ведущего к человеку современного типа. И вопрос стоит так: существовали ли в ту эпоху, кроме неандертальцев, отклонившихся от сапиентного направления (т.е. классических), палеоантропы, продолжавшие развиваться в этом направлении. Отрицательный ответ на этот вопрос равнозначен признанию классических неандертальцев предками человека современного типа. Утвердительный ответ — равнозначен признанию существования двух ветвей в развитии палеоантропов. Третьего же не дано. И Я.Я.Рогинский, и В.П.Якимов отвечают на этот вопрос положительно. И неудивительно, что в их работах мы встречаем положения, ничем не отличающиеся от тех, что выдвигаются сторонниками „крайнего" варианта. Так, например, В.П.Якимов пишет о двух „принципиально различных линиях", двух „путях" эволюционного развития палеоантропов (1950а, с.25 — 26). „Последние находки в пещерах горы Кармел, а, может быть, и находка в Староселье,—читаем мы у Я.Я.Ро-гинского, — невольно направляют взоры исследователей на восток от Западной Европы и побуждают там искать те исходные формы палеоантропов, от которых пошло развитие в сторону Homo sapiens. Можно предположить, что где-то в западной части азиатского материка, в обширной области Передней Азии и прилежащих территорий, начиная с первой половины мустьерского времени, а может быть, с начала мустье, от древних палеоантропов обособилась линия, впоследствии закончившаяся появлением неоинтропа на рубеже мустье и позднего палеолита" (1956, с.17. Подчеркнуто мною— Ю. С. См. также: 1959, с. 179).
Таким образом, между взглядами сторонников „крайнего" варианта и сторонников „смягченного" варианта нет принципиальных различий. И те и другие в одинаковой степени признают существование двух ветвей в эволюции палеоантропов.
Но если допустить существование нескольких ветвей в развитии палеоантропов, то, естественно, возникает вопрос, чем объяснить, что развитие части неандертальцев пошло в сторону от основной линии, в то время как другая часть продолжала развиваться по направлению к современному человеку. Большинство антропологов от ответа на этот вопрос уклоняются. Чуть ли не единственная в советской антропологии попытка объяснить специализацию части палеоантропов была сделана В.П.Якимовым (1949а, 1950а,1954,1957а). В.П.Якимов объясняет отклонение классических неандертальцев от сапиентного направления их длительным изолированным существованием в неблагоприятных условиях приледниковой зоны, какой являлась в ту эпоху Западная Европа. К сходным взглядам пришел и американский антрополог Ф.Хоуэлл (Howell, 1951,1952,1958).
Внешние условия, в частности, климатические, естественно, не могли не оказывать влияния на развитие формирующихся людей. Но их действие не могло иметь своим результатом разделение единого ствола палеоантропов на несколько ветвей, развивающихся в разных направлениях. Влияние среды не могло изменить направления развития формирующихся людей, ибо последнее определялось внутренними закономерностями. Уже эти соображения заставляют поставить под сомнение концепцию В.П.Якимова и Ф.Хоуэлла. Но, главное, она находится в противоречии с фактами.
Дело в том, что классические неандертальцы не представляют собой группы, замкнутой в узких пределах Западной Европы. Они жили и в тех областях с благоприятными условиями, которые В.П.Якимов и Ф.Хоуэлл рассматривают как территории, где обитали более прогрессивные неандертальцы и где успешно шел процесс сапиентации. Из находок классических неандертальцев за пределами Западной Европы прежде всего следует назвать человека из Киик-Кобы. Детальные описания Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, 1941, 1954) не оставляют сомнения в том, что мы имеем дело со специализированным неандертальцем классического типа, что полностью согласуется с оценкой верхнего горизонта Киик-Кобы, к которому относится находка, как позднемустьерского. Принадлежность человека из Киик-Кобы к классическому типу никем не оспаривается, в том числе и В.П.Якимовым (1949а, 1950а). К числу классических неандертальцев, по всем имеющимся данным, должна быть отнесена находка в пещере Мугарет-эль-Алия (Танжер). Танжерский человек обнаруживает явственные черты специализации (Senyurek, 1940; Castillo-Fiel, 1955). Существенно, что в этой пещере обнаружена индустрия, относящаяся к позднему мустье (Senyurek, 1940).
Как уже отмечалось, черты далеко зашедшей специализации характерны для морфологического облика людей из Шанидар, Огромное сходство с классическими неандертальцами обнаруживает Табун I. Несомненно наличие большого числа специализированных, классических черт у ребенка из Тешик-Таша (Дебец 1947 и др.), а также у человека из Дже-бель-Ирхуд в Марокко (Урысон, 1964, с. 144). Хотя и не классической, но тем не менее „гиперспециализированной" формой является родезиец (Урысон, 1964, с. 128).
Уже тот факт, что находки людей классического неандертальского или сходных с ним типов были сделаны в столь отдаленных друг от друга районах (Западная Европа, Крым, Палестина, Ирак, Узбекистан, Северная и Южная Африка), существенно отличавшихся по своим природным условиям, делает невозможным объяснение морфологической специализации классических неандертальцев климатическими и другими внешними причинами. Отклонение неандертальцев позднего мустье от сапиентного направления представляет собой явление, закономерно происходившее в самых различных условиях среды, и поэтому может быть объяснено лишь действием каких-то внутренних факторов эволюции формирующихся людей. Но если причина отклонения классических неандертальцев от сапиентного направления коренится не во внешних условиях, а обусловлена внутренними факторами развития, то из этого необходимо следует, что такого рода отклонения претерпели все поздне-мустьерские неандертальцы, т.е. что все они в той или иной степени были специализированными. Иное допущение ведет с неизбежностью к отрицанию единых закономерностей эволюции человека.
Действительно, допустив существование наряду с неандертальцами, отклонившимися от сапиентного направления, неандертальцев, продолжавших развиваться в этом направлении, мы должны неизбежно признать, что по крайней мере часть внутренних факторов, закономерно определявших развитие одной ветви, не действовала в другой и, наоборот, что развитие разных ветвей определялось различными внутренними факторами, различными закономерностями.
Однако нет никаких сомнений в том, что формирование человека и общества было единым процессом, определяемым едиными закономерностями. Вследствие этого в развитии формирующихся людей вообще, палеоантропов в частности, не могло быть и не было нескольких ветвей. Отсюда следует вывод, что классические неандертальцы были не только потомками палеоантропов типа Эрингсдорф, но и предками палеоантропов типа Схул, а тем самым и неоантропов, что они представляют собой не просто одну из групп неандертальцев, а определенную стадию в развитии палеоантропов, именно среднюю, следующую за стадией ранних палеоантропов и предшествующую стадии позднейших. В дальнейшем изложении мы будем называть их поздними палеоантропами.


4. Проблема места классических неандертальцев в развитии палеоантропов и закон необратимости эволюции

Но все сказанное не снимает, однако, возражений морфологического и общебиологического характера. Несомненным фактом является специализация классических неандертальцев (Рогинский, 1938, 1956, 1959; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а, 1950а; Vallois, 1954 и др.), фактом является утрата ими сапиентных черт, присущих их предкам —пренеандертальцам1 [1 Нельзя, однако, не отметить, что переход от пренеандертальцев к классическим налеоантронам даже в морфологическом отношении был шагом не только в сторону, но и вперед, но целому ряду особенностей последние стоят выше первых.]. Признание палеоантропов типа Шапелль предками палеоантропов типа Схул необходимо влечет за собой допущение возможности возвращения утраченных признаков. Нельзя признавать классических неандертальцев предками современных людей, не допуская того, что при переходе от них к неандертальцам типа Схул и далее к Homo sapiens произошло возвращение утраченных ими в процессе эволюции сапиентных признаков, произошла деспециализация. Большинство антропологов отрицает такую возможность, ссылаясь на закон необратимости эволюции. Однако достаточно хотя бы кратко ознакомиться с историей и современным состоянием проблемы необратимости эволюции, чтобы понять всю неосновательность этой ссылки.
Необратимость эволюции была открыта Ч.Дарвином. „Если вид однажды исчез с лица земли, — писал он в „Происхождении видов" (1939, с.540), — мы не имеем основания думать, что та же самая тождественная форма когда-нибудь появится вновь" (там же, с.541). Но фактически, открыв закон необратимости эволюции, Ч.Дарвин был далек от его абсолютизации. Отрицая возможность возрождения исчезнувших видов, он в то же время считал несомненным фактом явление возвращения давно утраченных организмом признаков и стремился дать ему объяснение. „Я уже высказывал мнение, — читаем мы в „Происхождении видов" (1939, с.382), — что самой вероятной представляется гипотеза, объясняющая проявление очень древних признаков наличием у молоди каждого следующего друг за другом поколения наклонности к воспроизведению этих давно утраченных признаков — наклонности, которая по неизвестной причине иногда оказывается преобладающей".
Фактически открытый Ч.Дарвином закон необратимости эволюции получил известность благодаря трудам бельгийского ученого А.Долло, который проиллюстрировал его палеонтологическими данными и дал ему сжатую формулировку. „Организм, — писал он, — не может вернуться, даже частично, к предшествующему состоянию, которое уже было осуществлено в ряду его предков" (Dollo, 1893, р.164— 165). Правильность закона необратимости эволюции была подтверждена на самом разнообразном материале. Поэтому он был принят на вооружение биологической наукой, причем первоначально принят большинством ученых безо всяких оговорок, как абсолютный закон.
Однако признание эволюции абсолютно необратимой не согласовывалось с целым рядом твердо установленных биологией фактов, свидетельствовавших о том, что в каких-то определенных пределах возвращение исчезнувших признаков возможно. Это заставило целый ряд ученых выступить против абсолютизации закона необратимости эволюции, а некоторых (Соболев, 1924) толкнуло и дальше—на путь полного отрицания этого закона.
Против безоговорочного принятия закона Долло еще в 1914г. выступил А.Н.Северцев в работе „Современные задачи эволюционной теории" (19456, с.279). Через год появилась статья П.П.Сушкина „Обратим ли процесс эволюции?" (1915), в которой были приведены многочисленные факты, говорящие о возможности возвращения утраченных примитивных особенностей. Не ограничиваясь перечислением фактов, автор предложил свое объяснение механизма возвращения утраченных признаков. Согласно взгляду П.П.Сушкина, возможность возврата признака дается его повторением в онтогенезе. В основе возвращения утраченных признаков лежит „помолодение", т.е. преждевременное окончание онтогенеза, как бы его преждевременный обрыв и закрепление эмбриональных особенностей во взрослом состоянии организма. Утраченные признаки возвращаются, всплывая из глубин онтогенеза и фиксируясь во взрослом состоянии. Возможен возврат не только единичных признаков, но и их комбинаций, что же касается возвращения всей организации, то, по мнению П.П.Сушкина, такая возможность полностью исключена. В этом смысле он признает эволюцию необратимой. Нельзя не признать, что приведенный в работе П.П.Сушкина фактический материал в достаточной степени убедительно обосновывает сделанный им вывод о том, что „специализация в тех или иных признаках, присущая взрослому состоянию данного организма, не представляет собой обязательной помехи к появлению у потомков его таких особенностей организма, которые морфологически необъяснимы из специализированных черт, присущих взрослому состоянию предка" (с. 18). Важность этого вывода состоит в том, что с признанием его „отпадает необходимость представления об исходной форме как о чем-то обязательно лишенном признаков специализации" (с. 18).
Во многом к сходным выводам в вопросе о возможности возвращения утраченных особенностей пришел Б.М.Житков. (1922). „Вероятно,—писал последний,—что организм, если можно так выразиться, ничего не забывает. Он хранит в себе факторы всех признаков всей линии своих предков, и при условиях благоприятствующих древние признаки могут вновь вступать в жизнь сразу или постепенно" (с.39). Аналогичные высказывания мы находим в трудах Л.Бербанка(1955,с.б1 —64, 133).
Из последних работ, специально посвященных проблеме необратимости эволюции, можно указать на статьи А.М.Сергеева (1935) и С.И.Огнева (1945). Решительно выступая в защиту принципа необратимости эволюции, Л.М.Сергеев в то же время далек от его абсолютизации. Формулировка закона Долло, указывает он, „вряд ли теперь применима, ибо хотя против того, что „организм... целиком... не может вернуться к состоянию, раз осуществленному в ряду предков", нет возражений, то частичный возврат отдельных, иногда сразу многих предковых признаков имеет, по-видимому, место" (с.43). Выводы, к которым приходит А.М.Сергеев на основе обобщения большого материала, коротко сводятся к следующему: „I. Вид никогда не может вернуться к состоянию, раз осуществленному в ряду его предков. Эволюция вида необратима. II. Отдельные органы потомка могут прийти к состоянию, напоминающему предковое, но никогда к тождеству с ним. III. Отдельные признаки потомка могут прийти к состоянию, тождественному состоянию предка" (с.43—44).
В статье С.И.Огнева дается краткий очерк проблемы и подвергается анализу обширный фактический материал. На основе этого автор приходит к следующим выводам: „...2.Известны несомненные многочисленные факты, доказывающие необратимость эволюционного процесса... 3.Наряду с этим мы наблюдаем многочисленные случаи настоящей филогенетической реверсии, частично приводящей виды животных к некоторым чертам исконного морфологического состояния. Эта реверсия обычно захватывает только малое количество признаков, но может быть и более существенной... 4.Мы считаем допустимым, что в результате филогенетической реверсии вид или группа видов может быть выведена из эволюционного застоя, в который она попала вследствие процесса далеко зашедшей специализации" (с. 15 — 16). С.И.Огнев, как и А.М.Сергеев, вслед за П.П.Сушкиным механизмом возвращения утраченных признаков считает выпадение конечных стадий онтогенеза, „помолодение".
Большой интерес для понимания механизма возвращения утраченных признаков представляют работы А.Н.Иванова (1945а 19456), в которых на большом материале доказывается, что сохранение потомком онтогенетической стадии предка в более позднем возрасте, называемое им брадигенией, является одним из всеобщих способов эволюционных изменений. Как на крайний случай брадигении, А.Н.Иванов указывает на превращение преходящей онтогенетической стадии предка в признак взрослого организма потомка.
Изложенное выше понимание закона необратимости эволюции является ныне господствующим в советской биологической науке. Возможность возвращения утраченных признаков и „деспециализации" признается большинством советских биологов (Давиташвили, 1940, 1948; Зенкевич, 1944; Парамонов, 1945; Громова, 1946; Быстров, 1957). Возможность „деспециализации" признает и такой защитник закона необратимости эволюции, как И.И.Шмальгаузен (19466). Против метафизического истолкования закона Долло выступают и многие антропологи (Вейнерт, 1935; Левин, 1950; Якимов, 19506; Бунак, 1959а).
Из всего сказанного выше вытекает вывод, что допущение возможности „деспециализации" классических неандертальцев, возможности возвращения утраченных ими сапи-ентных признаков не находится в противоречии с правильно понятым законом необратимости эволюции. Классические неандертальцы, несмотря на всю свою специализацию, вполне могли быть предками палеоантропов типа Схул и тем самым современных людей.
Что это допущение не находится в противоречии с данными морфологии, не могут не признать даже те ученые, которые сами исключают классических неандертальцев из числа предков неоантропа. „Если исходить только из данных морфологии (безотносительно к палеонтологической последовательности), — писал, например, английский антрополог У.Ле Гро Кларк (dark Le Cros, 1955, p.45), — то нет никаких аргументов против признания неандертальцев [классических.—Ю. С.] предками Homo sapiens". Американский антрополог Э.Хутон (Hooton) еще в 1947 г. подчеркивал, что в настоящее время ссылка на специализацию классических неандертальцев не может рассматриваться как сколько-нибудь серьезное возражение против допущения их трансформации в Homo sapiens. „Это возражение снято, — пишет он, — за последние годы целым рядом находок ископаемых человеческих существ, скелет и зубной аппарат которых обнаруживает частичное замещение „специализированной" неандертальской морфологии современной" (р.336). Э.Хутон прежде всего имел в виду находки в гротах горы Кармел.

5. Проблема места классических неандертальцев в человеческой эволюции и некоторые данные антропологии и археологии

„Наиболее замечательной особенностью людей из пещер горы Кармел, — пишет Я.Я.Рогинский (Рогинский и Левин, 1955, с.252),—было сочетание в их строении нескольких резко выраженных основных неандертальских черт со множеством признаков человека современного типа. Палестинские неандертальцы, таким образом, заслуживают этого наименования лишь с некоторой оговоркой, так как точнее их следовало бы определять как формы, во многом промежуточные между Неандертальцами и современными людьми". Ответ на вопрос, между неандертальцами какого типа и современными людьми представляют собой промежуточные формы кармелские палеоантропы, дает палеоантропологический материал.
Близость к западноевропейским неандертальцам типа Шапелль обнаруживают не только люди из Табун, которые, как указывалось, возможно, являются локальным вариантом поздних палеоантропов. Черты классических неандертальцев имеются и у всех людей из Схул, несомненно являющихся формами, переходными к современному человеку. Это дало возможность Ф.Вейденрейху (Weidenreich, 1943a, 1945а, 1947а) сделать заключение, что группа Схул является переходной формой не просто между неандертальцами и современными людьми, а между классическими неандертальцами и людьми современного типа1 [1 Взгляды Ф.Вейденрейха на место классических неандертальцев и человеческой эволюции довольно противоречивы. С одной стороны, он рассматривает классических неандертальцев не как боковую ветвь, а как фазу в развитии налеоантропов (Weidenreich, 1947а, р. 148), решительно подчеркивая, что „нет разумных оснований исключать европейских неандертальцев из -эволюционных линий", что ни в коем случае „не может исключаться возможность их продвижения к Homo sapiens" (1943a, р. 133 — 134). С другой стороны, он не решается прямо признать европейских классических неандертальцев предками позднепалеолитического населения Европы (1943a, р.133—134). Сходные позиции занимает Г.Вейнерт (Weincrt, 1955, 1957).].
К такому же выводу пришел и Кобберт (Cobbert, 1949, р. 143). На близость кармелцев к классическим неандертальцам указывал У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955, р.69), рассматривавший их как формы, переходные между прему-стьерским Homo sapiens и типичными неандертальцами, а также М.Ф.Нестурх (1937, с.64).
Т.Мак Коун и А.Кизс, рассматривая вопрос об отношении кармелцев и западноевропейских неандертальцев классического типа, подчеркивают различие между первыми и вторыми. И в то же время они не могут не отметить того поразившего их факта, что „через всю анатомическую структуру людей из пещер горы Кармел проглядывает подоснова из черт, связывающих их с классическими неандертальцами" (1939, р. 16). Все сапиентные черты, пишут они в другом месте (р.322), кажутся выросшими на этом архаическом фундаменте. Я.Я.Рогинский (Рогинский и Левин, 1955, с.255) приводит целый ряд интересных данных, которые, как он сам указывает, позволяют прийти к выводу, что кармелским палеоантропам предшествовали люди с еще более резко выраженными неандертальскими особенностями. Но людьми с еще более резко выраженными неандертальскими особенностями, чем, скажем, Схул VI и X, могли быть только настоящие классические неандертальцы.
Если рассматривать Тешик-Таш не как локальный вариант классических неандертальцев, а как форму, переходную к неоантропу, то его ближайших предков также нельзя представить себе иначе, кроме как в облике типичных неандертальцев типа Шапелль.
Важно отметить существование у Схул VI и Тешик-Таш тавродонтизма (Mс Kown and Keith, 1939, p. 197, 207; Гремяцкий, 1949, с. 179). Как известно, наличие у классических неандертальцев тавродонтизма рассматривается многими антропологами как признак крайней специализации, исключающей возможность видеть в них предков современного человека (Гремяцкий, 1948; Рогинский, 1949; Vallois, 1954 и др.). Наличие тавродонтизма у форм, признаваемых почти всеми советскими антропологами предками неоантропов, снимает это возражение.
В пользу положения, что именно классические неандертальцы, а не какие-либо другие являются предками позднейших палеоантропов и тем самым неоантропов, говорит не только морфологический облик неандертальцев типа Схул, но и особенности морфологии человека современного физического типа. Превращение поздних палеоантропов в позднейших и затем в неоантропов немыслимо без утери специализированных признаков и возвращения утраченных сапиентных особенностей. Последнее же невозможно без „помолодения" организма. Если классические палеоантропы были предками Homo sapiens, то морфологический облик современного человека обязательно должен носить следы „помолодения". И такие следы действительно обнаруживаются. Современный человек в известной степени отличается от своих предков чертами педоморфизма. На абсолютизации такого рода особенностей построена теория фетилизации Л.Болька. Но если сама теория Л.Болька несостоятельна, то факты, которые легли в ее основу, действительно имеют место. Сохранение некоторых эмбриональных и инфантильных особенностей в строении Homo sapiens не подлежит сомнению (П.Иванов, 1928; Я.Рогинский, 1933; Холден, 1935; Гексли, 1937; De Beer, 1948; Нестурх, 1958; Montagy, 1955; Debetz, 1961)1 [1 В связи с этим возникает вопрос, не обусловлено ли наличие довольно значительного числа сапиептных черт у Тешик-Гаш и ребенка из Шанидар молодым возрастом этих индивидов. В пользу такого предположения говорит тот факт, что у ребенка из Шанидар, возраст которого определен п 64000 лет, обнаруживается большее число саписнтных черт, чем у значительно более поздних Шанидар I и 111 (Solecki, 1960). Возможно, что возрастом объясняется наличие черт. сближающих с современным человеком, и у ребенка из Неш де л'Азе (Урысон. 1959).]. В пользу признания палеоантропов типа Шапелль предками Homo sapiens говорит появление на черепах современных людей отдельных черт классических неандертальцев (Яцута, 1935).
С выявлением того факта, что данные морфологии не только не находятся в противоречии с признанием классических неандертальцев предками неоантропа, но, наоборот, его подтверждают, противники этого положения все в большей и большей степени стали ссылаться на данные палеонтологии и стратиграфии. В частности, У.Ле Гро Кларк, признавая, что с чисто морфологической точки зрения не может быть возражений против взгляда на классических неандертальцев как на предков современного человека, в то же время заявил, что такое допущение находится в противоречии с палеонтологической последовательностью. Однако это утверждение не соответствует действительности.
Как уже указывалось, классические неандертальцы жили в Вюрме I, т.е. в эпоху, предшествовавшую появлению людей современного физического типа. Причем важно отметить, что нет данных, которые свидетельствовали бы о существовании в это время палеоантропов, сколько-нибудь существенно отличных от западноевропейских неандертальцев типа Шапелль. Все неандертальцы, жившие в этот период, являются специализированными. Все известные находки неспециализированных неандертальских форм либо датируются миндель-риссом, риссом, рисс-вюрмом и относятся к группе ранних палеоантропов, либо датируются первым интерстадиалом вюрма и относятся к позднейшим палеоантропам. Эти данные полностью подтверждают сделанный нами выше вывод о том, что в развитии палеоантропов не могло быть и не было двух ветвей — „консервативной" и „прогрессивной".
Полностью в пользу признания классических неандертальцев предками современного человека свидетельствуют данные археологии. Как отмечалось, все палеоантропы типа Шапелль были связаны с позднемустьерской индустрией, являющейся связующим звеном между поздним ашелем — ранним мустье, с одной стороны, и финальным мустье — с другой. Но археология располагает и прямыми доказательствами того, что палеоантропы типа Шапелль трансформировались в неоантропов.
Как совершенно справедливо указывал Г.Ф.Дебец (1950), если исходить из предположения, что в одной области люди позднего палеолита являются потомками предшествовавших им неандертальцев, а в другой области не являются, то следует ожидать, что характер перехода от раннего палеолита к позднему в этих областях будет различным. В первом случае между мустьерской и позднепалеолитической культурами должна существовать глубокая преемственность, во втором — такая связь должна отсутствовать. В частности, если согласиться с тем, что развитие классических неандертальцев Западной Европы не завершилось возникновением неоантропа, что позднепалеолитическая индустрия на этой территории не возникла из предшествовавшей мустьерской, а была привнесена пришедшими извне людьми современного физического типа, то следует ожидать отсутствия следов превращения мустьерской техники в позднепаг леолитическую, отсутствия стоянок, относящихся к финальному мустье, — эпохе перехода от раннего палеолита к позднему.
Однако археологический материал опровергает такое предположение. Во Франции давно уже известны стоянки (Абри Оди, Ла Верриер и др.), кремневый инвентарь которых, сохраняя особенности, присущие инвентарю западноевропейских позднемустьерских стоянок, обнаруживает в то же время черты позднепалеолитической техники (Hrdlicka, 1929, р. 604; Бонч-Осмоловский, 1928, с. 182; 1930; Ефименко, 1953, с.261, 323). Подобного же рода инвентарь встречается и в гротах Испании. К этому можно добавить, что широкое распространение на территории Западной Европы имеют позднепалеолитические стоянки (Шаттельперрон, Орэ, Гаргас, Рош-о-Лу, Жермолль, навес в Комб-Капелль и др.), в инвентаре которых новые виды орудий сочетаются с пережиточно сохраняющимися мустьерскими формами (Ефименко, 1953, с. 261, 332 и ел.; Vallois, 1954, р.117— 118).
Известны и такие памятники, как Фестон и Истюриц, в позднемустьерских слоях которых отмечено постепенное появление позднепалеолитических орудий, а в позднепалеолитических—длительное бытование мустьерских (Григорьев, 1963).
Убедительные доказательства существования глубокой преемственной связи между мустье и поздним палеолитом Франции приведены были в последнее время в работах Ф.Борда (Bordes, 1960, 1961). На основании приведенных им многочисленных фактов последний пришел к выводу, что классические неандертальцы являются предками позднепалеолитического населения Западной Европы (1961, р. 810).
Свидетельством происходившего на территории Западной Европы процесса превращения палеоантропа в неоантропа является наличие у человека современного физического типа, найденного под навесом Комб-Капелль в ранне-ориньякском слое, содержащем пережиточные мустьерские формы орудий, некоторых пережиточно сохранившихся типично неандертальских черт (Vallois, 1954, p.l 17 — 118).
Заслуживает внимания и такой твердо установленный антропологической наукой факт, как сходство по значительному количеству признаков современных европейцев, классических неандертальцев и предшествовавших последним европейских неандертальцев типа Эрингсдорф (Рогинский, 1949,с.39—41;Дебец, 1957, с.19; Якимов, 1957а,с,152).
Все эти факты, вместе взятые, по нашему мнению, в достаточной степени опровергают положение о том, что не-оантропы Западной Европы являются не потомками неандертальского населения этой области, а пришельцами с внеевропейских территорий. Несостоятельность „теории вторжения" была в свое время достаточно убедительно раскрыта А.Грдличкой (Hrdlicka, 1929, р.604—605). Вторжением в Западную Европу возникших за ее пределами неоантропов многие антропологи пытались объяснить ту быстроту, с которой произошла на этой территории смена неандертальцев людьми современного физического типа. Однако быстрая смена неандертальцев пришедшими извне неоантропами могла произойти лишь при том условии, если бы неоантропы вторглись в Европу огромными организованными массами и истребили бы физически ее коренное население. Допущение существования у ранних неоантропов организации, охватывавшей большую массу людей, является совершенно несерьезным. Даже если бы переселение людей современного типа в занятую классическими неандертальцами Западную Европу действительно имело место, то оно могло происходить лишь путем постепенного проникновения отдельных не связанных друг с другом групп неоантропов в область обитания неандертальцев. Вполне понятно, что такое проникновение не могло бы иметь своим следствием быструю смену коренного населения пришедшими извне неоантропами. Теория переселения не способна, таким образом, объяснить даже те факты, для объяснения которых она была создана.
Еще более наглядным опровержением взгляда на классических неандертальцев как на боковую, тупиковую ветвь в развитии палеоантропов являются данные по археологии и антропологии Крыма. На территории Крыма обнаружены памятники, относящиеся ко всем стадиям развития каменной индустрии второй половины раннего палеолита: поздний ашель — раннее мустье представлены нижним горизонтом Киик-Кобы, позднее мустье — верхним горизонтом Киик-Кобы, нижним слоем Волчьего грота (Бадер, 1940а, 19406), а .также, вероятно, нижним горизонтом Аджи-Кобы (Трусова, 1940); финальное мустье — Чокурчей, Шайтан-Кобой, Чаграк-Кобой, Старосельем, Бахчисарайской стоянкой, Навесом в Холодной балке.
Уже само по себе наличие в Крыму большого числа фи-нальномустьерских стоянок, обнаруживающих теснейшую связь с предшествовавшими им позднемустьерскими, достаточно убедительно свидетельствует о том, что на этой территории шел процесс трансформации неандертальцев в Homo sapiens. Старосельская находка подтверждает правильность этого положения.
О том, что представляли собой палеоантропы, жившие в предшествовавшую финальному мустье позднемустьерскую эпоху и являвшиеся предками позднейших палеоантропов и тем самым неоантропов, достаточно красноречиво говорит морфологический облик человека из Киик-Кобы. Открытие на одной территории в непосредственной близости друг к другу классического специализированного неандертальца из Киик-Кобы, датируемого поздним мустье, и относимого к финальному мустье ребенка из Староселья, стоящего на грани превращения в неоантропа, служит наглядным подтверждением правильности положения о том, что именно классические, а не какие-либо другие неандертальцы дали начало людям современного физического типа.
Сказанное выше, на наш взгляд, в достаточной степени подтверждает вывод о том, что неандертальцы типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг (ранние палеоантропы), неандертальцы типа Шапелль-Шанидар (поздние палеоантропы) и неандертальцы типа Схул (позднейшие палеоантропы) являются тремя последовательно сменившимися стадиями в развитии людей неандертальского типа — палеоантропов.
Данные, свидетельствующие в пользу признания классических неандертальцев предками Homo sapiens, столь многочисленны, что этот взгляд, одно время почти полностью оставленный учеными, начинает в последние годы снова завоевывать сторонников. Вслед за опубликованной в 1960 г. нашей статьей „О месте „классических" неандертальцев в человеческой эволюции" появились работы американского антрополога К.Л.Брейса (Brace, 1962, 1964).
Отстаиваемый в них взгляд на классических неандертальцев как на предков людей современного физического типа встретил поддержку со стороны ряда зарубежных ученых (Agogino, 1964; Tobias, 1964; Miiller-Beck, 1964).


6. Развитие архангропов и эволюция каменной индустрии археолита (раннего палеолита) — две неразрывно связанные стороны процесса формирования производительных сил

При рассмотрении эволюции архантропов бросается в глаза совпадение стадий в развитии формирующихся людей со стадиями в развитии каменной индустрии археолита — периода становления человека и общества. Два основных этапа в развитии каменной индустрии археолита полностью совпадают с двумя основными этапами в развитии архантропов — стадией протантропов и стадией палеоантропов. Разительно совпадение трех стадий в развитии палеоантропов с тремя стадиями развития каменной индустрии второй половины раннего палеолита. В ее эволюции отчетливо обнаруживаются те же особенности, что и в развитии палеоантропов.
Особенностью позднего ашеля — раннего мустье является атипичность, аморфность каменного инвентаря, множественность его форм, очень своеобразное сочетание в каменной индустрии крайне примитивных, архаических признаков с чертами, сближающими ее с позднепалеолитиче-ской. Особенностью ранних палеоантропов является неустойчивость их физического типа, большие различия в морфологическом облике разных представителей этой группы, очень своеобразное сочетание в морфологии архаичных, питекоидных черт с признаками, приближающими их к Homo sapiens. Археологи часто называют каменную индустрию этого периода атипичной, многие антропологи характеризуют ранних неандертальцев как атипичных.
Переход к позднему, зрелому мустье в целом явился шагом вперед в развитии каменной индустрии. Но этот шаг вперед сопровождался утерей тех позднепалеолитических черт, которые были присущи в целом гораздо более примитивной индустрии предшествовавшего периода. Развитие каменной индустрии позднего мустье носило крайне противоречивый характер, в нем сочетались черты прогресса и регресса. Характерным признаком этого этапа является стабилизация каменной индустрии, появление выработанных, устоявшихся форм каменных орудий.
Смена ранних палеоантропов поздними, происшедшая на грани раннего и позднего мустье, явилась шагом не только вперед, но в определенном отношении в сторону и даже назад. Исчезли сапиентные черты, которые были присущи пренеандертальцам, появились признаки специализации, произошло отклонение развития от линии, ведущей к Homo sapiens. В то же время морфологический облик палеоантропов стабилизировался, отлился в определенные формы.
Интересно отметить, что если антропологи говорят о консервативности морфологического облика типичных, классических неандертальцев, то археолог П.П.Ефименко (1953) подчеркивает консервативный характер каменной индустрии типичного, классического мустье.
Переход от позднего мустье к финальному был ознаменован возрождением на новой основе черт поздцепалеолитической техники и началом того крутого перелома в развитии материальной культуры, каким явился переход от раннего палеолита к позднему. Совпадающая с переходом к финальному мустье смена поздних палеоантропов позднейшими была ознаменована „деспециализацией", возрождением на новой основе сапиентных признаков, преодолением отклонения от линии, ведущей к человеку современного физического типа. Финальное мустье является периодом перехода от раннего палеолита к позднему. Неандертальцы типа Схул являются палеоантропами, находящимися в процессе превращения в неоантропов.
Особо нужно отметить соответствие между характером передела от раннего палеолита к позднему и характером превращения палеоантропов в неоантропов. Крутой перелом в развитии материальной культуры, которым был ознаменован этот переход, произошел в очень короткий промежуток времени. Трансформация неандертальца в человека современного физического типа, явившаяся крупнейшим переломом в развитии человека, произошла очень быстро, в тот же
самый короткий промежуток времени.
Отмеченное совпадение этапов эволюции архантропов с этапами развития каменной индустрии археолита, как уже указывалось, было обусловлено тем, что процесс формирования физического типа человека и процесс развития каменной индустрии в период формирования человеческого общества представляли собой не два самостоятельных, параллельно протекавших процесса, а являлись двумя неразрывно связанными сторонами одного единого процесса формирования производительных сил человеческого общества.
Весь археолит был периодом освобождения производства от животной формы, был периодом становления человеческого труда. Морфологическая организация первых людей была не столько человеческой, сколько во многом животной, она была больше приспособлена к деятельности по присвоению предметов природы, чем к производственной деятельности. Процесс освобождения труда от животной формы непрерывно требовал все большего и большего приспособления физической организации человека к деятельности по изготовлению орудий, требовал преодоления таких черт в его морфологическом облике, которые служили препятствием для совершения трудовых, производственных операций.
Трудовая, производственная деятельность не могла совершенствоваться, не освобождаясь все больше и больше от рефлекторной формы, не превращаясь все больше и больше в деятельность сознательную, целенаправленную. Становление человеческого труда было невозможно без формирования мышления и воли, а следовательно, без формирования соответствующих физиологических механизмов, без перестройки структуры мозга. Процесс освобождения труда от рефлекторной, животной формы необходимо предполагал и требовал непрерывного развития познания, а так как развитию познания на определенном этапе ставило пределы строение мозга формирующихся людей, то он необходимо предполагал и требовал непрерывного совершенствования строения мозга, совершенствования физиологических механизмов отражения объективного мира.
Развитие трудовой, производственной деятельности, которая прежде всего являлась деятельностью по изготовлению каменных орудий, в течение всего раннего палеолита было неразрывно связано с изменением физического типа человека и определяло направление этого изменения. Уровень развития физической организации формирующегося человека определялся степенью развития его производственной деятельности. С другой стороны, степень способности формирующегося человека к совершению трудовых, производственных операций зависела от уровня развития его морфологической организации. Это закономерно существовавшее в течение всего раннего палеолита более или менее прямое соответствие между уровнем развития производственной деятельности и уровнем развития физической организации формирующихся людей и проявилось в совпадении стадий развития архантропов и стадий эволюции каменной индустрии.
На неизбежность такого стадиального совпадения указывал в целом ряде своих работ Г.А.Бонч-Осмоловский (1932, 1941), подчеркивавший взаимосвязь между эволюцией техники обработки камня в древнем палеолите и изменением анатомического строения древнего человека. „Для древнего палеолита,—писал он,—...вырисовывается отчетливая связь прогрессирования технических навыков со вес еще продолжавшейся эволюцией анатомического строения самого человека. Рука, усовершенствующаяся в процессе труда, тем самым создавала предпосылки для дальнейшего развития техники, производства и общественных отношений. Этой взаимной связью определялось и направление происходивших изменений — оно шло по пути очеловечивания, по пути становления Homo sapiens" (1941, с.9). Из этого он делал вывод, что „закономерность последовательных изменений техники и, в частности, приемов раскалывания камня, получает значение точного показателя ступени стадиального развития человека" (с.9). Из зарубежных ученых сторонниками взгляда о совпадении стадий развития каменной индустрии раннего палеолита со стадиями развития физического типа человека являются Ц.Арамбург (Arambourg and Biberson, 1956; Arambourg, 1956) и К.Л.Брэйс (Brace, 1964).
Процесс изменения физического типа человека продолжался до тех пор, пока не возник человек, обладавший морфологической организацией, которая не ставит преград на пути развития трудовой деятельности. Безграничное развитие труда предполагает и требует безграничной возможности развития познания. Изменение мозга, совершенствование его структуры продолжалось до тех пор, пока не возник человек, обладавший мозгом, строение которого не ставит границ развитию познания, до тех пор, пока не завершилось становление человеческого мышления и воли.
Таким человеком был человек современного физического типа—Homo sapiens. С возникновением Homo sapiens— человека, морфологическая организация и строение мозга которого не ставит границ на пути развития производства и познания, человека, обладавшего сформировавшимся языком, мышлением и волей, человека, для которого в мире нет непознаваемых вещей, а есть лишь непознанные, труд полностью освободился от рефлекторной, животной формы, стал подлинно человеческим трудом. Подлинно человеческая трудовая деятельность и сформировавшееся мышление могут безгранично развиваться, не требуя изменения физической организации человека. С возникновением Homo sapiens завершился процесс формирования человека как производительной силы и тем самым завершился процесс формирования производительных сил человеческого общества.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ОСОБЕННОСТИ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПРОЦЕССА СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА


1. Процесс становления общественного бытия и общественного сознания — процесс обуздания зоологического индивидуализма

Процесс формирования производительных сил есть процесс формирования специфически человеческого отношения к природе — производства. Но производство есть такое отношение к природе, которое невозможно без существования определенных отношений между производящими существами, есть единство отношения производящих существ к природе и друг к другу. Формирование специфически человеческого отношения к природе необходимо предполагало и требовало формирования специфически человеческих отношений между производящими существами, предполагало и требовало формирования общественных, прежде всего производственных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания.
Характер отношений между производящими существами, которые требовало и предполагало производство, определялся уровнем его развития, уровнем развития производительных сил. Прежде всего, производство, каким оно было на протяжении всего периода своего формирования и на первых этапах периода своего развития, требовало для своего существования и совершенствования наличия сравнительно крупного объединения, каким не могла быть ни животная, ни человеческая семья. Но не всякое, даже сравнительно крупное объединение отвечало потребностям производства. Им не отвечало, как мы уже видели, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм, в котором существовала система доминирования.
Производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, в котором поведение каждого из его членов определялось бы не стремлением удовлетворить свои биологические инстинкты и местом в системе доминирования, а выражающими потребности производства и тем самым потребности производственного объединения нормами и правилами, одинаково обязательными для всех без исключения членов объединения, в котором все члены независимо от физической силы и других индивидуальных качеств обладали бы одинаковыми правами и обязанностями. Иначе говоря, производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, которое было бы подлинным коллективом, было бы коммуной, требовало коллективистических, коммунистических отношений между производящими существами.
Процесс становления общественных отношений не мог быть чем-либо иным, кроме как процессом становления коллективистических, коммунистических отношений, процессом становления первобытной коммуны. Отношения собственности, возникая, формировались как коммунистические отношения. Первой формой собственности была собственность общественная, коллективная. Отношения распределения, возникая, также формировались как отношения коллективистические, коммунистические, причем при существовавшем уровне производительных сил они, само собой разумеется, не могли не быть отношениями уравнительными.
В неразрывном единстве со становящимися производственными отношениями формировались и отношения идеологические. Процесс формирования общественного бытия был основой процесса формирования теснейшим образом с ним связанного общественного сознания. Формируясь как отражение становящегося общественного бытия, как выражение потребностей развития производства и тем самым потребностей производственного коллектива, общественное сознание в свою очередь активно обратно воздействовало на общественное бытие, способствуя его дальнейшему формированию. Общественное бытие и общественное сознание формировались в неразрывном единстве, в котором ведущим, определяющим было общественное бытие. Это делает невозможным рассмотрение процесса становления производственных отношений, общественного бытия в отрыве от процесса становления идеологических отношений, процесса становления общественного сознания. Только рассматривая эти процессы в их единстве, можно решить проблему становления общественных отношений, проблему становления человеческого общества.
Первоначальной и на ранних этапах развития самой важной формой общественного сознания, без возникновения которой было невозможно существование подлинно человеческого коллектива, первобытной коммуны, была воля коллектива, общественная воля, обычно именуемая нравственностью или моралью.
Подлинный человеческий коллектив, первобытная коммуна, имел свою собственную волю, не сводимую к сумме воль составляющих его членств. Он имел ее потому, что у него были и свои потребности, не сводимые к потребностям его членов, потому, что он был не просто совокупностью отдельных членов, а коллективным, социальным организмом. Основой первобытной коммуны было производство. Она была организмом производственным, экономическим. Потребности первобытной коммуны, общественные, коллективные потребности были потребностями экономическими, производственными.
Социальные, экономические потребности являются объективными, не зависящими от воли и сознания людей. Характер их определяется существующими производственными отношениями, природа которых в свою очередь обусловливается уровнем развития производительных сил. Производственные отношения первобытной коммуны были коллективистическими. Такой же характер носили и потребности первобытной коммуны.
Производство может существовать и развиваться при условии удовлетворения его потребностей, являющихся социальными, коллективными потребностями. Важнейшей формой выражения производственных, коллективных потребностей является воля коллектива, общественная воля. Поэтому удовлетворение требований общественной воли есть необходимое условие существования и развития производства и тем самым необходимое условие существования коллектива и его членов. Ни один коллектив не может существовать и развиваться без подчинения поведения всех его членов требованиям общественной воли.
Коллектив направляет поведение своих членов, их действия и поступки, определенным образом их оценивая. Важнейшими категориями морали являются понятия „добро" и „зло". Как „зло" коллектив оценивает поступки, идущие вразрез с потребностями и интересами коллектива, наносящие ему ущерб. Как „добро" коллектив оценивает действия, направленные на удовлетворение потребностей коллектива, отвечающие интересам коллектива. Поступки первого рода осуждаются коллективом, поступки второго—одобряются им.
Оценивая поступки своих членов как „добрые" и „злые", коллектив предъявляет ко всем своим членам требования совершать такие действия, которые могут получить одобрение коллектива, и не совершать таких, которые встречают осуждение. В процессе жизни коллектива вырабатываются определенные нормы и правила, регулирующие поведение членов коллектива и их взаимоотношения, правила, соблюдения которых коллектив требует от каждого своего члена. Эти нормы и правила закрепляются в традициях и обычаях.
Коллективная воля, мораль являются, таким образом, регулятором поведения всех членов коллектива.
Требования общественной воли, имеющие своим содержанием интересы, потребности коллектива, объективны. Они не зависят от желаний, намерений, стремлений индивида, к которому предъявляются. Человек, даже полностью сформировавшийся, ставший полностью общественным существом, не перестает в то же время быть и существом биологическим. Такие биологические потребности, как пищевая, половая и др., существуют и у него. Могут иметь место у человека и иные потребности, носящие узко личный, индивидуальный характер. Стремление человека удовлетворить свои индивидуальные потребности может вступить в противоречие с требованиями общественной воли. В таких случаях коллектив требует от человека, чтобы он поступился своими узко личными интересами ради интересов коллектива.
По отношению к каждому отдельному члену коллектива требование общественной воли выступает как то, чему он обязан, должен следовать независимо от своих собственных субъективных стремлений, желаний, намерений. И, тем не менее, эти требования не выступают перед индивидом как что-то совершенно постороннее ему, совершенно ему чуждое.
Общественная воля, как уже указывалось, есть выражение производственных по своему характеру потребностей коллектива. Удовлетворение этих потребностей является необходимым условием существования и развития производства, существования и развития коллектива и тем самым существования каждого из его членов. Поэтому потребности коллектива объективно являются и потребностями каждого из членов коллектива. Коллективные потребности, не переставая быть общественными, объективно являются и личными потребностями каждого входящего в состав коллектива индивида, причем потребностями более важными, чем его узко личные потребности, ибо без их удовлетворения невозможно существование самого индивида.
Именно потому, что общественные потребности объективно являются и личными потребностями, требования общественной воли, в которых эти потребности выражаются, выступают по отношению к индивиду не как нечто постороннее и чуждое ему, а как его долг перед коллективом. Объективное совпадение интересов коллектива и личности делает возможным и их субъективное совпадение, превращение общественных потребностей из объективно личных и в субъективно личные и соответственно превращение требования коллектива к его члену в требование индивида к самому себе.
Когда интересы коллектива не только начинают сознаваться индивидом как его собственные интересы, но и ставиться им выше узко личных интересов, когда требования коллектива к своему члену становятся его требованиями к самому себе, начинают переживаться им как таковые и определять его поведение, возникает то, что обычно называется чувствами долга и чести. Честь человека заключается в неуклонном следовании велению долга. Одновременно оценка коллективом действий своих членов становится и внутренней оценкой человеком своих собственных поступков. Возникает совесть и чувство совести. Совесть есть способность оценить свои поступки в зависимости от того, согласуются ли они с велением долга или идут вразрез с ним, как честные или бесчестные, есть чувство ответственности за свои поступки перед коллективом. Человек, обладающий высоко развитым чувством долга, выполняет требования общественной воли не потому, что он боится быть осужденным коллективом, и не потому, что он стремится заслужить его одобрение. Он следует им потому, что не может поступить иначе, потому, что выполнение долга перед коллективом стало для него внутренней потребностью, стало для него делом чести, делом его совести. Выполнение долга перед коллективом само по себе доставляет такому человеку удовлетворение. Напротив, совершение поступка, идущего вразрез с велением долга и тем самым пятнающего честь человека, влечет за собой тяжелые переживания, называемые угрызениями совести.
Формируя чувства долга, чести и совести, общественная воля, имеющая своим содержанием экономические потребности, являющаяся отражением общественных отношений, становится внутренним регулятором поведения членов коллектива, входит в их плоть и кровь. С возникновением чувства долга, чести и совести выражающиеся в общественной воле экономические потребности коллектива, его интересы становятся личными потребностями члена коллектива, его собственными интересами не только объективно, но и субъективно, начинают им самим осознаваться как свои собственные потребности, как свои собственные интересы. У подлинного человека, таким образом, наряду со старыми, биологическими потребностями существуют новые потребности — социальные, экономические по своему источнику, причем вторые являются главными, основными, и ими прежде всего определяется его поведение. Биологические потребности человека, его инстинкты отличаются от соответствующих инстинктов животных, ибо они опосредствованы социальными потребностями, преобразованы под их влиянием и всецело им подчинены. Биологическое у человека подчинено социальному. Удовлетворение биологических потребностей человека происходит в рамках и формах, установленных обществом. Общество определяет как, где, когда и в каких формах могут быть удовлетворены те или иные биологические потребности человека. Удовлетворение всех потребностей, в том числе и тех, которые имеют своей основой биологические инстинкты, всегда носит у человека общественный характер.
Таким образом, в отличие от животного, поведение которого определяется его инстинктами, его биологической природой, поведение человека определяется природой того социального организма, в состав которого он входит, „природой" существующих в этом организме общественных, прежде всего производственных отношений. В поведении человека, в его действиях, поступках проявляется его сущность, и этой сущностью является совокупность общественных отношений, существующих в том социальном организме, к которому он принадлежит.
Положение о том, что поведение человека определяется „природой" того социального организма, в котором он живет, что сущность человека есть совокупность общественных отношений, правильно по отношению ко всем этапам существования сформировавшегося человеческого общества, не исключая и классового. Но в последнем процесс определения „природой" социального организма поведения его членов носит неизмеримо более сложный характер. В классовом обществе нет и не может быть единой общественной воли, единой морали. Воля господствующего класса выражается не только в морали, но и в праве. Производственные отношения в классовом обществе определяют поведение людей, проходя через их сознание и в других формах, кроме морали и права. Классовые отношения на новой основе возрождают индивидуализм. Все эти и многие другие обстоятельства затемняют в классовом обществе социальную природу человека, его сущность.
Прозрачно ясно эта сущность человека проявлялась в прошлом лишь » первобытной коммуне, представлявшей собой первую форму существования подлинно человеческого общества, и проявляется сейчас в идущем на смену классовому коммунистическом обществе. В первобытной коммуне не было иного регулятора поведения людей, кроме коллективной воли, морали. Коллектив сам непосредственно регулировал взаимоотношения своих членов, определял их поведение. Производственные отношения первобытной коммуны носили коллективистический, коммунистический характер. Воля первобытной коммуны, ее мораль была концентрированным выражением экономических потребностей этого коллектива, порождением и отражением существовавших в нем коммунистических, коллективистических отношений.
Коллективистические производственные отношения, концентрированно выражаясь в общественной воле, кристаллизуясь в чувствах долга и совести, определяли поведение каждого члена первобытной коммуны. Совокупность этих отношений и составляла сущность каждого из членов первобытной коммуны. В первобытной коммуне не было места зоологическому индивидуализму. В ней господствовал коллективизм. Удовлетворение биологических потребностей членов первобытной коммуны могло осуществляться и осуществлялось лишь в рамках и формах, установленных коллективом. Каждый член первобытной коммуны в своих действиях прежде всего руководствовался требованиями коллектива, нормами морали, велениями долга и совести. Поведение каждого члена первобытной коммуны было направлено прежде всего на удовлетворение общественных потребностей, имеющих своим источником коллективистические производственные отношения. Первобытная коммуна была подлинно социальным организмом, подлинно человеческим обществом. Члены первобытной коммуны были подлинно общественными существами, подлинными людьми.
Именно такого подлинно социального организма, каким была первобытная коммуна, и требовало производство вплоть до появления прибавочного продукта. Только возникновение такого объединения могло обеспечить успешное развитие производства. Но сразу с появлением производства такое объединение возникнуть не могло. Первобытная коммуна могла возникнуть лишь как конечный результат длительного развития, имеющего своим исходным пунктом зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность. Сравнение исходного и конечного пунктов этого процесса позволяет уточнить представление о сущности процесса становления подлинно социального организма, формирования человеческого общества.
Исходным пунктом этого процесса было чисто зоологическое объединение, состоявшее из существ, поведение которых определялось биологическими инстинктами, т.е. существ чисто биологических, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм. Конечным результатом этого процесса был подлинно социальный организм, состоявший из подлинно социальных существ. Подлинно социальная природа этого организма проявлялась в том, что поведение его членов определялось существовавшими в нем производственными отношениями, получившими свое концентрированное выражение в коллективной воле, кристаллизовавшимися в чувство долга и совести, т. е. определялось самим коллективом. Подлинно социальная природа членов этого коллектива проявлялась в том, что их действия и поступки прежде всего определялись коллективом, к которому они принадлежали, волей коллектива, велениями долга и совести, имевшими своим содержанием производственные потребности коллектива.
Сказанное выше позволяет сделать вывод, что процесс, исходным моментом которого были биологические существа и зоологическое объединение, а конечным результатом— подлинно социальный организм и подлинно социальные существа, был, прежде всего, процессом превращения производства в фактор, определяющий поведение и взаимоотношения производящих существ, процессом становления производственных, социальных потребностей и их одновременного превращения в личные потребности каждого из членов производственного объединения, становления производственных отношений и их одновременного превращения путем формирования коллективной воли, чувства долга и совести в регулятор поведения всех членов производственного объединения, превращения существ, поведение которых определяется биологическими инстинктами, в такие, поведение которых определяется существующими в объединении производственными отношениями. Вполне понятно, что становление новых факторов поведения, какими являются производственные отношения, производственные, коллективные потребности, не могло не быть процессом оттеснения на задний план старых, ранее безраздельно господствовавших биологических факторов поведения,— процессом их ограничения, подавления, обуздания социальными факторами. Становление подлинно социального организма, человеческого общества, прежде всего, было процессом борьбы социального и биологического, процессом обуздания зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, моралью.
Обуздание зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение общественной волей является сутью процесса становления общественных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, сутью процесса становления человеческого общества и человека как общественного существа.
В борьбе с зоологическим индивидуализмом формировались отношения собственности и отношения распределения, носившие, как уже указывалось, коллективистический, коммунистический характер.
У животных нет собственности. Не было собственности и у предлюдей. Последние постоянно пользовались орудиями для удовлетворения своих потребностей, но говорить о наличии у них какой-либо собственности на орудия, коллективной или индивидуальной, нет оснований. Собственность, как известно, есть не всякое отношение индивида к вещам, а лишь такое, в котором проявляются его отношения к другим индивидам. Становление собственности, причем собственности коллективной, началось с момента возникновения между производящими индивидами отношений, отличных от зоологических, с момента возникновения первобытного человеческого стада. Завершилось становление отношений собственности с превращением первобытного стада в подлинно социальный организм — первобытную коммуну. Лишь тогда, когда был окончательно обуздан зоологический индивидуализм, когда все поведение каждого из индивидов, включая и деятельность по использованию орудий, стало всецело определяться коллективом, тогда орудия, используемые членами коллектива, окончательно стали собственностью коллектива, коллективной собственностью.
Одновременно с этим произошло и завершение процесса становления уравнительных распределительных отношений. Лишь когда окончательно был обуздан зоологический индивидуализм, когда поведение производящих существ стало полностью определяться коллективными, экономическими потребностями, смогла полностью проявиться и закрепиться в поведении людей объективная экономическая необходимость в уравнительном распределении.
Процесс обуздания зоологического индивидуализма возникающими производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, процесс борьбы социального и биологического был процессом развития первобытного человеческого стада. Первобытное человеческое стадо являлось формой, переходной между зоологическим объединением и первобытной коммуной, объединением, сочетающим в себе черты как первого, так и последней. Первобытное человеческое стадо, как уже указывалось, являлось не просто объединением, а коллективным организмом, причем не биологическим, а производственным и в этом смысле социальным. Однако подлинно социальным организмом оно не было. Оно было объединением, уже начавшим обуздывать, но еще не обуздавшим зоологический индивидуализм, уже начавшим становиться социальным организмом, но еще им не ставшим, было формирующимся, становящимся человеческим обществом. Его можно было бы, скорее всего, охарактеризовать как социально-биологический организм. Для такой характеристики первобытного человеческого стада имеются и другие основания, кроме приведенных выше.



2. Изменение физического типа человека — необходимый момент процесса развития первобытного человеческого стада, процесса становления производства и общества

Зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность, не отвечало потребностям развития этой деятельности. Производственная деятельность для своего существования и развития требовала объединения иного рода, в конечном счете первобытной коммуны. Первым шагом к такому объединению было возникновение гаремного запрета и превращение зоологического объединения поздних предлюдей в первобытное человеческое стадо. С возникновением первобытного человеческого стада началось формирование производства как единства отношения людей к природе и друг к другу, началось становление человеческого общества.
Уже рефлекторная производственная деятельность в какой-то мере обладала способностью к самодвижению, саморазвитию. Но по-настоящему эта способность производственной деятельности начала проявляться, причем все в большей и большей степени, лишь с началом ее освобождения от рефлекторной формы, с началом становления производственных отношений. Прежде всего с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы изготовленные орудия все в большей и большей степени начали становиться подлинной фиксацией, подлинным закреплением результатов деятельности по их изготовлению. Далее возникло такое средство фиксирования, закрепления и передачи трудового опыта, как язык. Наконец, более благоприятные, чем раньше, условия для обмена и передачи трудового опыта создало начавшееся обуздание зоологического индивидуализма. Все это открыло возможность для более быстрого, чем раньше, развития производственной деятельности.
Но на пути совершенствования производственной деятельности стояли большие препятствия. Одним из них, как уже указывалось, была морфологическая организация формирующихся людей, с которой то и дело приходила в противоречие развивающаяся производственная деятельность. Другим препятствием был несколько ограниченный с возникновением первобытного человеческого стада, но не преодоленный до конца зоологический индивидуализм.
И в первобытном человеческом стаде, особенно на ранних этапах его развития, имели место кровавые конфликты, приводившие нередко к смерти. Среди формирующихся людей бытовал и каннибализм. Об этом в достаточной мере красноречиво говорят данные палеоантропологии.
Из четырех черепов питекантропов один, принадлежащий взрослому мужчине, имеет пролом, сделанный каменным орудием (Борисковский, 1956, с.35—36). Почти все черепа синантропов носят несомненные признаки насильственной смерти. На них обнаружены повреждения, нанесенные дубинами и острыми каменными орудиями. Основы черепов разрушены при извлечении мозга. Для извлечения костного мозга расколоты вдоль кости скелетов (Weidenreich, 1943b; 1948, р.197—198; Якимов, 1950в).
То же наблюдаем мы и среди ранних палеоаптропов. Следы нескольких ран, нанесенных дубинами и острыми каменными орудиями, обнаружены на черепе из Эрингсдорф. Он был вскрыт для извлечения мозга (Keith, 1931, р.319; Weidenreich, 1948, p.203; Blanc, 1961, p. 129). Несомненными людоедами были неандертальцы из Крапины. Человеческие кости, найденные под навесом скалы, были расколоты, иногда обожжены, как и кости животных (Keith, 1929, р.196—197; Weidenreich, 1948, p.203). Поврежден сильным ударом, причинившим смерть, и вскрыт череп из Штейнгейма (Blanc, 1961, р.129; Vallois, 1961, р.331). Следы смертоносного ранения, причиненного ударом тяжелого тупого орудия, обнаружены на одном из фонтешевадских черепов (Vallois, 1949, р.340; 1961, р.331). Вскрыт для извлечения мозга один из черепов из Саккопасторе (Leakey, 1953, Р.201), Убит ударом по голове Нгандонг V. Повреждены тяжелыми ударами орудий и вскрыты для извлечения мозга и все остальные черепа явантропов (Koenigswald, 1937, р.30 — 31; Weidenreich, 1948, p. 198).
На основании подобного рода фактов Ф. Вейденрейхом (Weidenreich, 1940) был сделан вывод, что „одной из главных причин смерти ранних людей было их убийство своими же собственными товарищами" (р.203). В пользу предположения о том, что основной причиной насильственной смерти протантропов и ранних палеоантропов были не столько стычки между стадами, сколько конфликты внутри стада, что каннибализм носил по преимуществу внутристадный характер, говорит резкое изменение положения дел с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим.
Среди многочисленных находок классических неандертальцев лишь две — Монте-Чирчео I и Неандерталь — обнаруживают более или менее несомненные признаки насильственной смерти и следы каннибализма (Blanc, 1961, р. 124; Урысон, 1960, с. 133). Фактами, которые бы говорили о бытовании каннибализма среди позднейших палеоантропов, наука не располагает. Среди них отмечен лишь один несомненный случай убийства. Череп и скелет Схул IX носят следы ранений, вызвавших смерть (Me Cown and Keith, 1939, p.76, 373). Спорным является вопрос о ребенке Схул I, на черепе и скелете которого обнаружены следы трех повреждений. Т.Мак Коун и А.Кизс (Me Cown and Keith, 1939, р.374) допускают как возможность того, что эти повреждения вызвали смерть, так и возможность их посмертного происхождения. Д.Гаррод (Carrod and Bate, 1937, р.97) придерживается последнего мнения. Не менее спорен вопрос и о галилейском человеке, остатки которого были найдены в пещере Мугарет-эль-Зуттие. А.Кизс (Keith, 1931, р. 182— 185), отметивший наличие в трех местах на фронтальной кости галилейца свидетельства о повреждении, в то же время заявил, что череп не носит следов насилия. Два повреждения он рассматривает как следы воспаления. Относительно третьего, "представляющего собой узкое круглое отверстие в кости, он категорически заявляет, что оно возникло задолго до смерти индивида. А.Бродрик (Brodrick, 1948, р.60), считающий повреждения на черепе галилейца результатом удара каменным орудием, также подчеркивает, что кость носит явные следы заживления.
Резкое уменьшение случаев насильственной смерти и каннибализма, происшедшее с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим, можно объяснить, лишь допустив, что с этим переходом был связан какой-то перелом в процессе формирования общественных отношений, в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе повышения уровня сплоченности первобытного человеческого стада.
Имеются данные и прямо свидетельствующие о высоком уровне сплоченности объединений поздних и позднейших палеоантропов. В этом отношении особый интерес представляют находки в пещере Шанидар в Ираке. Изучение скелета взрослого мужчины Шанидар I привело исследователей к выводу, что у него при жизни была ампутирована выше локтя правая рука. Это делало его по существу непригодным к труду калекой. У него же на левой стороне лицевой части черепа были обнаружены следы заживших тяжелых ран. Следы зажившего или заживавшего ранения имелись и на ребрах скелета Шанидар III (Stewart, 1959, р.476; Solecki, 1960, р.617—619,627; 1963,p.l87, 193). Следы срастания костей после перелома отчетливо видны у одного из обитателей пещер горы Кармел — Схул IV (Mc Cown and Keith, 1939, р. 274). Как уже указывалось выше, признаки заживления повреждений обнаруживаются и у галилейского неандертальца.
Вполне понятно, что выздоровление и последующее более или менее продолжительное существование индивидов, получивших столь тяжкие повреждения, как Шанидар III, Схул IV, галилеец и особенно Шанидар I, было возможно лишь в коллективе, в котором высоко была развита забота о каждом его члене, в котором существовали отношения товарищества и взаимной помощи.
Зоологический индивидуализм и обусловливаемые им конфликты внутри первобытного стада даже в том случае, если они не вели прямо к распаду стада, мешали, препятствовали развитию производства. Производство, формируясь, то и дело неизбежно приходило в противоречие с достигнутым в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и требовало дальнейшего повышения уровня сплоченности стада, дальнейшего его развития по направлению к первобытной коммуне.
Необходимым условием обуздания зоологического индивидуализма первобытным стадом являлось превращение выражающих производственные потребности требований первобытного стада к каждому своему члену в требования последнего к самому себе, являлось наличие у последнего способности обуздывать свои собственные зоологические инстинкты. Повышение уровня обуздания зоологического индивидуализма могло происходить и без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои инстинкты, но лишь до определенного предела. По достижении его дальнейшее повышение уровня сплоченности первобытного стада становилось невозможным без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои биологические потребности, что предполагало перестройку структуры их мозга, т.е. изменение их морфологической организации.
Таким образом, морфологическая организация формирующихся людей препятствовала совершенствованию производственной деятельности не только прямо, непосредственно, но и косвенно, опосредствованно, начиная мешать на определенном этапе дальнейшему повышению уровня сплоченности первобытного стада. Не только формирование человека как производительной силы, но и формирование человека как общественного существа требовало и предполагало изменение морфологической организации пралюдей, причем нужно отметить, что требования, предъявляемые к морфологической организации человека потребностями формирования человека как общественного существа, совпадали с требованиями, предъявляемыми к ней необходимостью формирования человека как производительной силы. Повышение способности человека управлять своими действиями не только открывало возможность дальнейшего обуздания зоологического индивидуализма, но и прямо способствовало развитию производственной деятельности.
Развитие производственной деятельности в течение всего периода становления человека и общества неизбежно рано или поздно приходило как прямо, так и опосредствованно, в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей. Разрешение этого снова и снова возникавшего на протяжении всего периода первобытного человеческого стада противоречия являлось необходимым условием дальнейшего развития производства, дальнейшего развития процесса становления человеческого общества.
И это противоречие преодолевалось. Происходило изменение морфологической организации человека в направлении ее приспособления к потребностям развития производства. Рассмотренная в главе VIII трансформация ранних протантропов в поздних, а этих в свою очередь в позднейших (типа синантропов и атлантропов), позднейших протантропов в ранних палеоантропов (неандертальцев типа Эрингсдорф), ранних палеоантропов в поздних (классических неандертальцев), поздних в позднейших (неандертальцев типа Схул) и этих последних в людей современного физического типа была необходимейшим моментом процесса формирования производительных сил, общественного бытия и общественного сознания, процесса становления производства и человеческого общества.
Между протантропами, палеоантропами и неоантропами существуют значительные биологические различия, которые во всяком случае не могут быть оценены ниже, чем видовые. Согласно классификации, предложенной М.Ф.Нестурхом (Бунак, Нестурх, Рогинский, 194!, с.113; Нестурх, 1958, с.302; 1960а, с.152—153), все люди образуют один род, подразделяющийся на три подрода. Первый подрод— питекантропов, или обезьянолюдей, — включает в свой состав два вида— вид питекантропов и вид синантропов. Второй подрод— палеоантропов— включает в свой состав несколько видов или подвидов. Третий подрод— неоантропов — включает в себя лишь один вид — Homo sapiens. По классификации, предложенной Г.Ф.Дебецом (1948а), род Homo делится не на три, а на два подрода, из которых один включает в себя лишь вид Homo sapiens, а другой объединяет всех формирующихся людей. Последний подрод включает в свой состав вид питекантропов с подвидами питекантропов и синантропов и вид палеоантропов с несколькими подвидами.
Из этих двух схем классификации ископаемых людей, на наш взгляд, более близкой к истине является классификация Г.Ф.Дебеца. Однако, независимо от согласия с той или другой схемой, несомненно, что трансформация протантропов в палеоантропов и последних в неоантропов с биологической точки зрения не может рассматриваться иначе, как процесс превращения одного биологического вида в другой биологический вид, иначе, как процесс видообразования, возникновения новых биологических видов.
И этот процесс биологической эволюции, процесс видообразования является необходимым моментом процесса становления производства и общества, процесса развития первобытного человеческого стада. Развитие первобытного человеческого стада предполагает и требует биологической эволюции человека, развития человека как биологического вида. В этом отношении оно качественно отличается от подлинно социального организма, каким является сложившееся человеческое общество. Развитие последнего, переход от одной общественно-экономической формации к другой не предполагает и не требует изменения физического типа человека, эволюции человека как биологического вида. При этом переходе люди существенно изменяются, но не как биологические, а лишь как общественные существа.
Эти данные полностью подтверждают правильность характеристики первобытного человеческого стада как организма социально-биологического. Оно обладает не только чертами социального организма и зоологического объединения, но и рядом особенностей, сближающих его с коллективными биологическими организмами. Подобно коллективному биологическому организму первобытное стадо не может развиваться без биологического развития составляющих его индивидов. Будучи прежде всего становящимся социальным организмом, первобытное человеческое стадо в определенном отношении являлось и коллективным биологическим организмом.
Биологическая эволюция человека, трансформация одного биологического вида человека в другой была не самостоятельным процессом, а моментом, стороной более сложного— становления производства и общества, развития первобытного человеческого стада. Это делает невозможным поставить знак равенства между трансформацией одного вида человека в другой и развитием всех остальных биологических видов. Но, являясь стороной, моментом другого, более сложного процесса, развитие человека как вида в то же время не переставало быть биологической эволюцией и, следовательно, не могло в какой-то степени не определяться теми же факторами, которыми определяется эволюция остальных биологических видов. Это делает необходимым хотя бы коротко остановиться на вопросе о факторах и закономерностях биологической эволюции. Без рассмотрения этой проблемы невозможно дать решение вопроса о закономерностях становления человека и общества (антропосоциогенезе).



3. Естественный отбор — главный фактор биологической эволюции

Ч.Дарвин, гениальный создатель научной теории эволюции, рассматривал развитие животного и растительного мира как результат действия естественного отбора, являющегося неразрывным единством трех таких факторов, как наследственность, изменчивость и собственно отбор. Учение об естественном отборе как творце новых форм является основой и сущностью дарвинизма.
Признавая естественный отбор движущей силой биологического развития, Ч.Дарвин в то же время не только не отрицал, но, наоборот, подчеркивал большое значение в эволюции наследования приобретенных признаков. Решение Ч.Дарвином вопроса о наследовании приобретенных признаков в положительном смысле не являлось случайным: оно вытекало из самой сущности дарвинизма. „Это,—писал К.А.Тимирязев (1949а, с.542) о принципе наследования приобретенных признаков, — можно сказать, основное положение эволюционного учения".
Однако признавая наследование приобретенных признаков, Ч.Дарвин и другие дарвинисты не смогли органически слить это положение с учением об естественном отборе как творце органических форм. В работах Ч.Дарвина и других дарвинистов наследование приобретенных признаков чаще рассматривалось не столько как момент направляемого естественным отбором эволюционного процесса, сколько как не зависящий от естественного отбора фактор эволюции, внешний по отношению к естественному отбору и лишь содействующий последнему. Подобное положение во многом объясняется тем обстоятельством, что в XIX и начале XX в. наука не располагала материалом, достаточным для решения вопроса об отношении естественного отбора и наследования приобретенных признаков.
Нерешенность этого вопроса сделала возможным отрыв положения об отборе как движущей силе эволюции от положения об огромной роли в эволюции наследования приобретенных признаков, противопоставление этих положений как взаимно друг друга исключающих и абсолютизацию каждого из них, взятого в отдельности.
На абсолютизации роли естественного отбора в эволюции выросли различные варианты мутационно-селекционной теории. В большинстве из этих вариантов абсолютизация роли естественного отбора привела к своей противоположности — к полному отрицанию роли отбора как творца органических форм, к взгляду на отбор как на сито, решето, просеивающее готовые, без его участия возникшие органические формы (см., напр.: Т.Морган, 1936). Отвергая роль отбора как творца новых форм, сторонники этих теорий оказались не в состоянии раскрыть механизм приспособления к среде, объяснить существующую в природе целесообразность, открыть факторы биологической эволюции. Вполне ясно, что такого рода теории не могут рассматриваться как дарвинистские, на что претендуют сторонники некоторых из них.
Более близка к дарвинизму та разновидность мутационно-селекционной теории, в которой мутации рассматриваются как сырой материал, из которого отбор лепит, создает новые формы (Четвериков, 1926; Ромашов, 1931; Дубинин и Ромашов, 1932; Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1937, 1939, 1940; Гексли, 1937; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 19466; Камшилов, 1939а, 19396, 1939в, 1939г, 1941, 1947; Оленов, 1946, 1961; Тахтаджян, 1957). Однако противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, отрицание возможности наследования приобретенных признаков, общее у этой разновидности мутационно-селекционной теории с другими ее вариантами, во многом делает признание ее сторонниками творческой роли отбора формальным. Стремление перейти от формального признания творческой роли отбора к фактическому необходимо толкало и толкает многих сторонников этой разновидности мутационно-селекционной теории к многочисленным попыткам преодолеть абсолютное противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, к признанию существенной роли в эволюции не только мутаций, но и модификаций, к фактическому признанию возможности превращения ненаследственных изменений в наследственные, т.е. к фактическому признанию формально ими отрицаемого наследования приобретенных признаков (Дубинин, 1932, 1940а, 19406; Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941, 1947; Оленов, 1946; Зелигман, 1946). Это служит неопровержимым доказательством того, что не словесное, а фактическое признание творческой роли отбора, без которого нет дарвинизма, необходимо предполагает признание наследования приобретенных признаков.
Если на абсолютизации естественного отбора выросла мутационно-селекционная теория, то абсолютизация наследования приобретенных признаков легла в основу различных вариантов неоламаркистских теорий прямого приспособления к среде. Наиболее яркое выражение в нашей биологической литературе эти теории нашли в статьях Г.В.Никольского (1955, 1959; Г.Никольский и Пикулева, 1958) и Ю.Г.Юровицкого (1957). В этих статьях утверждается, что естественный отбор не имеет отношения к возникновению приспособления организмов к среде, и выдвигается требование отказа от дарвиновского взгляда на отбор как на творческий фактор эволюции. И Г.В.Никольский, и Ю.Г.Юровицкий прямо выступают против дарвинизма, который ими рассматривается как учение механистическое, метафизическое и даже идеалистическое, и требуют его замены принципиально отличной от него „диалектико-материалистической теорией развития органического мира".
На поверку предлагаемая ими теория оказывается не чем иным, как давно известным науке неоламаркизмом. Отказываясь от взгляда на естественный отбор как на фактор, обеспечивающий приспособление к среде, Г.В.Никольский и Ю.Г.Юровицкий оказываются не в состоянии раскрыть ни механизма приспособления организмов к среде, ни движущих сил эволюции органического мира. Вместо того, чтобы объяснить, как организмы приспосабливаются к среде, они, не приводя каких-либо доказательств, просто утверждают, что изменчивость всегда носит направленный характер и сама по себе является приспособительной к среде,
Разновидностью теории прямого приспособления являются взгляды Т.Д.Лысенко (1951, 1963; Лысенко и Нуждин, 1958 и др.) и его сторонников. Согласно точке зрения Т.Д.Лысенко, приспособление организмов к среде является не следствием действия естественного отбора, а представляет собой „результат и закона адекватной изменчивости и закономерных (а не случайных) взаимосвязей различных условий самой внешней среды, воздействующих на данное живое тело" (Лысенко и Нуждин, 1958, с.34), результат действия „закона адекватной изменчивости" и „закона приспособительной изменчивости" („закона возникновения наследственной приспособленности организмов к их среде существования") (с.34, 35, 59). „На самом деле, — пишет Т.Д.Лысенко (1963, с. 18—19),—не живое тело приспособляется к новым условиям, а новые условия через процесс ассимиляции и диссимиляции вынуждают тело, в противовес его наследственности, изменяться, строиться из этих новых условий соответственно (адекватно) себе... Данное неживое, превращаясь при посредстве одного живого тела в другое, новое живое тело, всегда получается биологически адекватно (соответственно) тому неживому, из которого оно возникло... Только этим путем и получаются органические формы, приспособленные, пригнанные к той внешней среде, из условий которой и в условиях которой они возникли".
В отличие от Г.В.Никольского и Ю.Г.Юровицкого, прямо и открыто выступающих с антидарвиновских позиций, Т.Д.Лысенко объявляет себя сторонником „творческого дарвинизма". Однако это ни в малейшей степени не меняет существа дела. Как совершенно справедливо подчеркивал К.А.Тимирязев (19496, с.24 — 25), дарвинизм есть не просто учение о развитии органического мира, а учение о развитии органического мира путем естественного отбора. Невозможно отрицать творческую роль отбора в эволюции и быть в то же время дарвинистом.
Заканчивая этот по необходимости более чем краткий экскурс в современное состояние проблемы факторов эволюции, мы должны отметить, что дарвинизм с его учением об естественном отборе как творце органических форм, как факторе, определяющем приспособление организмов к внешней среде, был и остается единственной научной теорией эволюции. Это, конечно, ни в коем случае не значит, что учение Ч.Дарвина является абсолютной истиной в последней инстанции, не нуждающейся ни в каких исправлениях и дополнениях. Как всякая научная теория, дарвинизм нуждается в развитии и обогащении, в ходе которого неизбежно будут отбрасываться устаревшие положения.
Важнейшей задачей, стоящей в настоящее время перед дарвинизмом, является решение вопроса об отношении естественного отбора к наследованию приобретенных признаков. Не претендуя на решение этой проблемы, ограничимся несколькими замечаниями по этому вопросу. Прежде всего необходимо уточнение постановки самой проблемы. На наш взгляд, проблема наследования приобретенных признаков по существу является частью другой, более сложной проблемы — вопроса об отношении наследственных и ненаследственных изменений и тем самым наследуемых и ненаследуемых признаков.
Материал, которым располагает биологическая наука, достаточно убедительно опровергает положение сторонников классической генетики и мутационно-селекционной теории о существовании резкой, абсолютной грани между наследственными и ненаследственными изменениями. Наделе, как неоднократно подчеркивал, например, М.Мензбир (1927, с.99, 121), принципиальной грани между наследственными и ненаследственными признаками, наследственными и ненаследетвенными изменениями не существует. Фактический материал свидетельствует, что почти все признаки являются наследуемыми, но степень их наследуемости может быть самой различной, начиная от небольшой доли процента и кончая полной, стопроцентной. В этом нетрудно убедиться, обратившись к трудам по зоотехнии, в которых давно уже принята оценка признаков в процентах по степени их наследуемости (см., напр.: Поттер, 1957).
Между признаками (или изменениями) с нулевой наследуемостью, т.е. абсолютно ненаследуемыми, и признаками (или изменениями) с полной, стопроцентной наследуемостью существует непрерывная цепь переходов. Такая цепь переходов существует не только в пространстве, но и во времени. В ходе развития происходит увеличение или уменьшение степени наследуемости того или иного изменения, того или иного признака, т. е. превращение ненаследственных признаков в наследственные и обратно. Превращение ненаследственных признаков в наследственные является столь несомненным фактом, что его, как уже указывалось выше, не могут игнорировать и многие сторонники мутационно-селекционной теории, стоящие на позиции отрицания наследования приобретенных признаков. Стремление примирить установленный наукой факт превращения ненаследственных признаков в наследственные с теорией, в основе которой лежит отрицание возможности наследования приобретенных признаков, породило немало попыток объяснить такое превращение отбором мутаций (Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 1946б;Оленов, 1946).
Попытки эти не увенчались, да и не могли увенчаться успехом, ибо были предприняты с позиций мутационно-селекционной теории, но тем не менее исследования, предпринятые как указанными выше, так и другими учеными (Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941; Зелигман, 1946 и др.), сыграли большую положительную роль. В ходе их было доказано, что фактором, обусловливавшим повышение степени наследуемости изменений, обусловливавшим превращение признаков, бывших ненаследуемыми, в наследуемые, является естественный отбор.
Установление того, что естественный отбор является фактором, приводящим не только к накоплению наследственных изменений, но и к повышению степени их наследуемости, к превращению ненаследственных признаков в наследственные, дает возможность правильно понять отношение между естественным отбором и наследованием приобретенных признаков. Наследование приобретенных признаков является не самостоятельным фактором эволюции, не зависящим от естественного отбора и лишь содействующим ему, а моментом единого процесса эволюционного развития, направляемого естественным отбором. Естественный отбор, закрепляя и накопляя возникающие изменения, превращая их из ненаследуемых в наследуемые, приспособляет организмы к среде, формирует их. Естественный отбор является основным творцом органических форм, главной движущей силой эволюции органического мира.
Под действием естественного отбора происходит эволюция, совершенствование приспособления к среде как индивидуальных организмов, так и коллективных биологических. Совершенствование приспособления „сверхорганизма" к среде невозможно без совершенствования приспособления образующих его индивидов к выполнению функций органов коллективного индивида. Отбор сверхорганизмов, сверхиндивидуальный отбор необходимо включает в себя отбор организмов, является одновременно и отбором индивидуальным.
Отбор сверхорганизмов, выступая как отбор организмов, отличается от обычного отбора организмов. В отличие от последнего он приспосабливает организмы к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к выполнению функций органов сверхиндивида. Изменение организмов, образующих сверхиндивид, происходит не только под действием сверхиндивидуального (косвенного индивидуального) отбора, но и обычного прямого индивидуального отбора, однако последний не определяет в данном случае направление биологической эволюции организмов. Направление развития организмов, образующих сверхорганизм, определяется сверхиндивидуальным отбором.
Выявление особенностей эволюции коллективного биологического организма и образующих его индивидов помогает понять закономерности эволюции первобытного человеческого стада, которое, как уже указывалось, обладало некоторыми чертами коллективного биологического организма.


4. Становящееся производство, первобытное человеческое стадо, формирующиеся люди и отбор

Как отмечалось в главе VI, с самого момента зарождения производственная деятельность в силу своей коллективной природы не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Ее появление вызвало к жизни групповой отбор, который по мере проявления способности производственной деятельности к самодвижению, саморазвитию все в большей и большей степени превращался из фактора, определявшего развитие производственной деятельности, в фактор, ей подчиненный и выполняющий ее заказы.
В процессе группового отбора отбирались стада, однако, истинными его объектами были индивиды, их составлявшие. Стада предлюдей не могли быть настоящими объектами отбора, ибо представляли собой не организмы, а просто зоологические объединения. Будучи только зоологическими объединениями, они не могли эволюционировать, развиваться. Под действием группового отбора шла эволюция только индивидов, но не их объединений — стад.
Положение изменилось, когда под действием выполнявшего „заказ" производства группового отбора началось освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы и превращение предчеловеческого стада в первобытное человеческое. Последнее в отличие от стада предлюдей было не просто объединением, а организмом, способным развиваться, эволюционировать. Поэтому оно могло стать объектом отбора и стало им.
Формирующиеся люди не только производили, но и приспособлялись к среде. Первобытное человеческое стадо было организмом, не только преобразующим среду, но и приспособляющимся к ней, организмом не только социальным, но в определенном отношении и коллективным биологическим. Поэтому развитие первобытного человеческого стада и его членов не могло происходить без отбора. Приспособление к среде необходимо предполагает существование отбора.
С возникновением первобытного человеческого стада групповой отбор претерпел изменения и превратился в новую форму отбора. Объектом этого отбора были первобытные человеческие стада и лишь тем самым индивиды, входящие в их состав. Объекты этого отбора — первобытные стада—были социально-биологическими организмами. Соответственно эту форму отбора можно было бы назвать социально-биологическим или биосоциальным отбором.
Биосоциальный отбор имел целый ряд черт, роднивших его с естественным отбором коллективных биологических организмов, естественным сверхиндивидуальным отбором. Подобно тому, как сверхиндивидуальный отбор был единством отбора сверхорганизмов и организмов, биосоциальный отбор был единством отбора первобытных человеческих стад — социально-биологических организмов — и составляющих их индивидов — формирующихся людей. Подобно сверхиндивидуальному отбору, биосоциальный отбор приспосабливал индивидов к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к возможно лучшему выполнению функций, необходимых для существования и развития коллективного организма.
В то же время между социально-биологическим и естественным сверхиндивидуальным отбором существовало глубокое различие, вытекавшее из того, что первобытные стада были организмами, не только приспосабливавшимися к среде, но и преобразовывавшими ее, были, прежде всего, объединениями производственными, формирующимися социальными организмами. Существенной отличительной чертой производственной деятельности, как отмечалось, является ее способность к самодвижению, саморазвитию. В отличие от приспособительной деятельности, которая может совершенствоваться лишь под определяющим воздействием естественного отбора, производственная деятельность способна развиваться и совершенствоваться без отбора. Способность производственной деятельности к саморазвитию получала свое все большее и большее проявление по мере прогрессировавшего ее освобождения от рефлекторной формы.
Но, как уже отмечалось, на протяжении всего периода первобытного стада саморазвитие, самосовершенствование производственной деятельности рано или поздно вступало в противоречие с существующей морфологической организацией формирующихся людей, причем как прямо, так и косвенно. И это возникающее противоречие преодолевалось под действием биосоциального отбора, представлявшего собой единство отбора первобытных стад и их членов — формирующихся людей. Биосоциальный отбор совершенствовал физическую организацию формирующихся людей и тем открывал дорогу для дальнейшего саморазвития производства.
Таким образом, у формирующихся людей совершенствование производственной деятельности шло двояким путем: путем шедшего независимо от отбора саморазвития, самосовершенствования производственной деятельности и путем происходившего под действием отбора совершенствования морфологической организации архантропов. Эти два пути совершенствования производственной деятельности были неразрывно связаны, причем второй путь был целиком и полностью подчинен первому, включавшему его в себя в качестве своего необходимого момента вплоть до возникновения Homo sapiens. С возникновением человека современного физического типа, как уже указывалось, необходимость в дальнейшем совершенствовании физического типа человека отпала, ибо морфологическая организация Homo sapiens не ставит границ развитию производственной деятельности и общественных отношений.
Нетрудно заметить, что роль биосоциального отбора, под действием которого шла биологическая эволюция человека, существенно отличалась от роли естественного отбора, не исключая и сверхиндивидуального естественного отбора. Этот отбор не определял ни направления развития и совершенствования производственной деятельности, ни направления развития морфологической организации пралюдей. Наоборот, само направление его действий определялось развитием производственной деятельности. Производство, развиваясь независимо от действия отбора, предъявляло определенные требования к физической организации человека; биосоциальный отбор, выполняя эти требования производства, совершенствовал способность формирующихся людей к производственной деятельности и к подавлению своих инстинктов. Тем самым биосоциальный отбор снимал препятствия на пути развития производственной деятельности и повышения уровня сплоченности первобытного стада.
Биосоциальный отбор был полностью подчиненным производству фактором, при помощи которого производство формировало человека как производительную силу, а в определенной степени и как общественное существо и тем самым все в большей и большей степени освобождало себя от животной формы, формировало себя как специфически человеческую деятельность. Вызвав к жизни биосоциальный отбор, производство превратило биологическую эволюцию человека, процесс трансформации одного биологического вида человека в другой в один из моментов становления человеческого общества1 [1 Направляемый производством биосоциальный отбор был ведущим и определяющим фактором биологической эволюции человека. Однако он был не единственным фактором, влиявшим на его биологическую природу. Наряду с биосоциальным отбором на морфологическую организацию пралюдей продолжал в определенной степени оказывать воздействие и обычный индивидуальный естественный отбор. Как уже указывалось. индивидуальный естественный отбор определял совершенствование способности ранних предлюдей к предчеловеческому присваивающему труду и тем самым развитие этой формы приспособления к среде. Естественным отбором определялось и совершенствование способности поздних предлюдей к использованию изготовленных средств труда, На первых норах и У формирующихся людей совершенствование способности к использованию изготовленных орудий в большой степени определялось не биосоциальным, а естественным отбором, хотя в дальнейшем, но мере прогрессирующего превращения деятельности по использованию орудий в своеобразную форму проявления производственной деятельности совершенствование способности к использованию орудий начало все в большей и большей степени определяться и биосоциальным отбором, и прямо совершенствованием производственной деятельности. Целиком и полностью естественным отбором определялось поддержание и повышение уровня общей жизнеспособности формирующихся людей, а также выработка приспособлений, нейтрализующих неблагоприятное влияние на организмы разного рода факторов внешней среды, устранить которое искусственным путем формирующиеся люди оказывались не в состоянии. Индивидуальный естественный отбор приводил к определенным изменениям морфологической организации пралюдей. но он не определял и не мог определят!, направление их биологической эволюции. Последнее определялось направляемым производством биосоциальным отбором. Исключением из этого правила является лишь эволюция классических неандертальцев, которая будет детально рассмотрена в соответствующей главе.
]
.
Подчиненный производству и направляемый производством биосоциальный отбор был важнейшим фактором формирования человека и человеческого общества. Поэтому необходимо, не ограничиваясь общими положениями, рассмотреть детальнее механизм его действия. Для этого прежде всего нужно остановиться на вопросе о том, что собой конкретно представляло первобытное человеческое стадо, и, в частности, попытаться установить его размеры.
Вряд ли могут быть сомнения в том, что различные человеческие стада отличались друг от друга по числу входящих в их состав индивидов и что состав любого стада не оставался неизменным. Однако столь же несомненно, что существовали более или менее определенные верхняя и нижняя границы колебания числа членов первобытного стада, при выходе за которые первобытное стадо переставало быть тем, чем оно было. Стадо могло успешно жить и развиваться лишь при условии, что число его членов было не меньше какой-то более или менее определенной цифры. При падении числа членов стада ниже этого минимального размера стадо лишалось возможности нормально существовать и развиваться, неизбежно деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Размеры стада не могли и возрастать безгранично. Рано или поздно увеличение числа членов стада приводило к тому, что оно распадалось на два новых дочерних стада. Размеры каждого из двух новых возникших стад не должны были быть меньше минимального, поэтому максимальный размер первобытного человеческого стада должен был по крайней мере в два раза превышать минимальный.
Кроме минимального и максимального размеров первобытного стада, нужно выделить оптимальный, т.е. наиболее благоприятный для жизни и развития первобытного стада и соответственно формирующихся людей.
Одним из источников, позволяющих составить представление о минимальном, максимальном и оптимальном размерах первобытного стада, являются данные этнографии о составе хозяйственных коллективов для ежедневной жиз-,w, как называет их Л.Крживицкий (Krzywicki, 1934, р.5), отсталых народов, существующих по преимуществу охотой и собирательством.
У тасманийцев отмечено существование групп в 10, 20, 30, 42, 48 человек (Roth Ling, 1899, p. 105, 165 — 167; Пиотровский, 1933; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.274). Согласно Г.Линг Роту (1899, р.105), обычными размерами групп было 10—20—30 человек, согласно Л. Крживицкому ,(1934, р.5)— 10—20, самое большее—30. Исходя из этого, минимальный размер хозяйственного коллектива тасманийцев можно приблизительно определить в 10 человек, максимальный — в 30 — 50, а оптимальный — в 20 — 25.
Средний размер хозяйственных коллективов австралийцев Л.Крживицкий (1934, р.5 — 6) определяет в 15—20 человек, указывая одновременно, что в Квинслендс такие коллективы насчитывали в своем составе обычно 20 — 25 человек. Ранние экспедиции встречали группы более значительных размеров, которые, однако, не превышали 53 человек. По свидетельству Б.Спенсера и Ф.Гиллена (Spencer and Gillen, 1899, p.9), самая большая из встреченных ими локальных групп племени арунта (аранда) насчитывала в своем составе до 40 человек, а остальные меньше. На основании этих весьма неполных и отрывочных данных можно определить минимальный размер австралийских локальных групп в 10 — 15 человек, максимальный — в 35 — 55 человек, а оптимальный — в 20 — 30 человек.
Тасманийцы и австралийцы, в отличие от формирующихся людей, которые уже, по крайней мере начиная с раннего ашеля, вели охоту на таких крупных животных, как .слон, носорог, бык, олень, лошадь (стоянки Бурбах, Торральба, Чжоукоудянь), охотились лишь на небольших животных, самым крупным из которых был кенгуру. Охота на крупных и опасных животных, которая могла быть лишь коллективной, несомненно, требовала более значительного по размерам объединения, чем локальные группы тасманийцев и австралийцев.
Как установлено исследованиями Б.О.Долгих (1960, с. 13 — 14), взрослые мужчины-охотники составляют обычно около 25 % состава всей хозяйственной группы у народов, 'ведущих охотничий образ жизни. У формирующихся людей по крайней мере на первых порах не было разделения труда между полами. В охоте принимали участие не только мужчины, но и женщины. Однако беременность и необходимость вскармливания детей не могли не мешать значительной части взрослых женщин принимать участие в охоте. Если учесть к тому же высокую смертность и меньшую продолжительность жизни формирующихся людей, то не будет, вероятно, слишком большой ошибкой предположить, что люди, способные участвовать в охоте, составляли не более 30 — 33 % состава первобытного стада. В стаде, состоящем из 10— 15—20 индивидов, охотники составляли бы соответственно 3 — 5 — 6 человек. Вполне понятно, что такая небольшая охотничья партия не могла бы успешно вести охоту ни на оленя, ни на быка, не говоря уже о носороге и слоне.
Правильное представление о численности первобытного человеческого стада могут дать лишь данные о составе хозяйственных групп у народов, основным видом деятельности которых является коллективная охота на крупных животных.
Как показал П.Н.Третьяков (1935), коллективная охота на крупных животных играла значительную роль в жизни народов Северной Сибири. Особое внимание он обратил на так называемую „поколку" или „поколюгу" — охоту на диких оленей при переправе их через реки. При помощи такого способа предки нганасан, юкагиры, эвенки обеспечивали себя мясом на весь год.
Коллективная охота на оленей, в особенности „поколка", играла столь важную роль в жизни целого ряда народов Северной Сибири, что, как это убедительно было раскрыто Б.О.Долгих (1958, 1960), прямо определяла размеры их хозяйственных коллективов. Реальные хозяйственные коллективы этих народов в XVII в. включали в свой состав такое количество мужчин-охотников, какое обычно участвует в коллективной охоте на оленей, в частности „поколке". Так, например, пять хозяйственных коллективов одной части предков нганасан, так называемых тавгов, в 1634 г. включали в свой состав 10, 14, 15, 15, 18 трудоспособных мужчин, шесть коллективов эвенков в 1682 г. насчитывали в своем составе— 16, 18, 19, 22, 22, 26 охотников, восемь коллективов хантайских энцев в 1625 г. включали в свой состав — 4, 9, 10, 15, 19, 21, 22, 33 охотника (Долгих, 1958, с. 10; 1960; с.619). Соответственно полный состав указанных выше коллективов примерно равнялся — 16, 36, 40, 40, 55, 60, 60, 60, 72, 72, 76, 76, 84, 88, 88, 88, 104 и 132 людям. 1-;сли отбросить две крайние цифры как случайные, то минимальный размер хозяйственных коллективов народов Северной Сибири можно приблизительно определить в 35 — 40, максимальный— в 90 — 105 и оптимальный — в 60 — 75 человек.
В стаде формирующихся людей охотники составляли, вероятно, не одну четверть, а одну треть числа его членов. К этому можно добавить, что при том крайне низком уровне развития производительных сил, который имел место в первобытном стаде, возможность существования крупных коллективов была гораздо более ограниченной. Все это вместе взятое дает основание полагать, что максимальные и оптимальные размеры первобытного стада были несколько меньше соответствующих размеров коллективов охотников Северной Сибири. Что касается минимальных размеров первобытного стада, то мы не должны ожидать, чтобы они были меньше соответствующих размеров коллективов северных охотников. В отличие от хозяйственных групп тасманийцев, австралийцев, народов Севера и т. п., являвшихся всегда частью другого более широкого объединения (фратрии, племени), первобытные стада были совершенно самостоятельными коллективами. Между первобытными стадами не существовало никаких сколько-нибудь регулярных связей. Слишком малые размеры стада даже в том случае, когда они не препятствовали его членам поддерживать свое существование, закрывали дорогу для развития производственной и иной деятельности и тем самым для развития самого стада.
Учитывая все это, мы, вероятно, не совершим грубой ошибки, если определим минимальную численность первобытного человеческого стада в 35 —40, максимальную— в 75 — 90 и оптимальную — в 50 — 60 человек.
Это предположение находит свое подтверждение в данных археологии. По материалам Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, с.95), площадь, занятая культурными остатками, относящимися к нижнему горизонту Киик-Кобы, равняется 70 м2. Это дает ему основание для вывода, что население пещеры в эту эпоху не могло превышать указанной цифры и что скорее всего стадо, обитавшее в то время в Киик-Кобе, насчитывало в своем составе от 30 до 50 человек. По его же данным, площадь, -занятая культурными остатками в других пещерах Крыма, колеблется от 25 м до 100 м2 (Бонч-Осмоловский, 1934, с. 137). Как сообщает О.Н.Бадер (19406, с. 141 — 142), площадь, занятая культурными остатками в пещере Чаграк-Коба, не намного превышает 66 м2. По мнению Н.Л.Эрнста (1934, с. 194), в пещере Чокурча, площадь которой равняется 125— 135 м2, не могло разместиться более 50 человек. Размеры стад, обитавших в других пещерах Крыма, колебались, по его мнению, от 50 до 70 человек.
Чтобы первобытное стадо могло успешно существовать и развиваться, его размеры должны были поддерживаться примерно на уровне, близком к оптимальному. При приближении размера стада к минимальному развитие его становилось все более затрудненным, а при падении числа членов ниже минимального оно лишалось возможности нормально существовать, деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Что же касается его членов, то они либо погибали, либо соединялись с членами другого стада.
Как говорят данные этнографии, воспроизводство себе подобных в коллективах тасманийцев, австралийцев, веддов, бушменов, сакаев и целого ряда других племен и народов, ведущих бродячий охотничье-собирательский образ жизни, довольно близко к простому. У всех этих народов была отмечена высокая детская смертность. Из общего числа родившихся детей в первый год жизни у них погибало 40 — 45 % и даже 50 °/о. До десятилетнего возраста доживала обычно лишь половина, а иногда и меньше половины родившихся детей (Krzywicki, 1934, р.270 — 275). Так как число детей, рожденных одной женщиной, равнялось у этих народов в среднем 5, то отсюда следует, что из них до взрослого состояния доживали в одном случае — 2, в другом — 3 человека (Krzywicki, p.l 19, 131, 135).
Мы не имеем повода предполагать, что в первобытном человеческом стаде, особенно на первых порах его существования, дело обстояло лучше. Скорее всего можно ожидать, что воспроизводство людей в нем было еще более близким к простому. В таких условиях кровавые конфликты внутри стада и каннибализм могли приводить и приводили к такой убыли членов стада, которая не могла быть восполнена полностью, к превращению простого воспроизводства людей в суженное и тем самым к падению размера стада ниже минимального и в конце концов к его исчезновению. К этому можно добавить, что формирующиеся люди вели охоту на крупных и опасных животных, в ходе которой неизбежно происходили несчастные случаи. Вполне понятно, что таких случаев было больше в стадах, в которых был ниже уровень обуздания зоологического индивидуализма, уровень внутренней сплоченности. Так как уровень обуздания зоологического индивидуализма определялся степенью совершенствования производственной деятельности, то в конечном счете главным фактором, от которого зависела судьба стада, был достигнутый в нем уровень развития производства.
Превращение простого воспроизводства членов стада в суженное могло иметь своей причиной не только конфликты внутри стада и несчастные случаи на охоте, но и нехватку пищи. Количество пищи, которое оказывалось в состоянии добывать стадо, опять-таки зависело от уровня развития производства. Чем более совершенным оружием были обеспечены члены стада и чем выше был уровень их сплоченности, тем успешнее могла осуществляться охота, которая всегда играла важную роль в жизни пралюдей и которая, начиная примерно с середины раннего палеолита, стала главным источником пищи.
Говоря об уровне развития производства как о решающем факторе, определявшем судьбу первобытного стада, нужно иметь в виду, что это понятие не совпадает полностью с понятием „уровень развития производственной деятельности". Говоря об уровне развития производства, мы имеем в виду уровень, достигнутый формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями. Судьба первобытного стада зависела не просто от достигнутого уровня совершенствования производственной деятельности, а от отношений, существовавших как между развитием двух элементов формирующихся производительных сил, так и между формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями.
Как уже указывалось, производственная деятельность, развиваясь, неизбежно вступала в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и тем самым в конечном счете опять-таки — с морфологической организацией пралюдей. С этого момента дальнейшее развитие производства становилось невозможным без преодоления возникших противоречий. В том случае, когда эти противоречия в течение длительного времени не могли быть преодолены, наступала постепенная деградация техники изготовления орудий.
Примером подобного рода деградации является та, которая произошла в конце раннего ашеля. Эту деградацию, как уже указывалось, невозможно объяснить только перемещением центра производственной деятельности с изготовления ядрищных орудий на отщепные. Она имела более глубокие причины. И этими причинами были противоречия между уровнем развития производственной деятельности и морфологической организацией позднейших протантропов, а также между уровнем развития производственной деятельности и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма. Лишь с превращением позднейших протантропов в ранних палеоантропов эти противоречия были преодолены и производство получило возможность дальнейшего развития. Преодолены были эти противоречия с помощью биосоциального отбора. Исчезли стада, оказавшиеся неспособными преодолеть деградацию производства, выжили и получили возможность дальнейшего развития стада, морфофизиологическая организация членов которых оказалась более пластичной.
Биосоциальный отбор, как и всякий отбор, являлся фактором сортирующим. Однако рассматривать его как фактор лишь сортирующий было бы совершенно неверным. Биосоциальный отбор, как и естественный отбор, преобразованной формой которого он являлся, был фактором творческим, причем еще в большей степени, чем естественный отбор. Сортирующая и творческая роли естественного отбора неразрывно связаны. Как сортирующий фактор естественный отбор выступает по отношению к одновременно существующим организмам. Как творческий фактор он выступает по отношению к сменяющим друг друга поколениям этих организмов. Сортируя из поколения в поколение организмы, естественный отбор изменяет их в определенном направлении, лепит, творит новые органические формы.
Первобытные человеческие стада были социально-биологическими организмами. По отношению к ним в определенном смысле также можно говорить о смене поколений, причем о смене поколений не членов этих стад, а самих стад как организмов, В процессе борьбы за существование побеждали и получили возможность дальнейшего развития лишь те стада, в которых успешно шел процесс развития производственной деятельности и определяемый им процесс обуздания зоологического индивидуализма, создавались благоприятные условия для расширенного воспроизводства их членов. Когда число членов этих стад начинало превышать максимальный размер, каждое из них распадалось на два новых, дочерних стада. Возникшие путем деления стада в свою очередь могли дать начало новым стадам и т. д. Сортируя одновременно существующие стада, биосоциальный отбор мог из поколения в поколение, выполняя заказы производства, изменять эти организмы и составляющих их индивидов в требуемом развитием производства направлении.
Но творческая роль биосоциального отбора проявлялась не только в отношении к последовательно сменяющимся „поколениям" первобытных стад. В отличие от естественного отбора он выступал как творческий, а не только как сортирующий фактор и по отношению к одновременно существующим стадам и тем самым к их членам — формирующимся людям. Он не только и не просто отбирал из существующих стад наиболее способные к развитию, обрекая на исчезновение неспособные к нему. Разрушая одни стада, он создавал новые, производил постоянную перегруппировку формирующихся людей.
Падение числа членов стада ниже минимального и утрата стадом способности к развитию имела своим необходимым следствием исчезновение данного коллектива как такового, но не вела с неизбежностью к гибели всех его членов. Подобного рода стада могли соединяться и соединялись с другими такими же стадами, члены их могли входить в состав других стад и т.п. Образовавшиеся таким образом новые по существу коллективы могли оказаться способными к развитию и дать в дальнейшем путем деления начало новым стадам, могли оказаться и неспособными к нему. В последнем случае они неизбежно исчезали, а их члены или гибли, или входили в состав других коллективов.
На первых этапах становления человека и общества необходимым явлением было постоянное исчезновение и возникновение стад, их деление и соединение, постоянная перегруппировка их состава, постоянное перемешивание пралюдей. Взгляда на первоначальные человеческие стада как на коллективы с неустойчивым, перемешивающимся составом, коллективы, постоянно исчезающие и возникающие, придерживаются многие советские исследователи, в частности С.П.Толстов (1931, с.83), П.П.Борисковский (1935, 1 — 2, c.17; 1953; 1957а, с,129), В.С.Сорокин (1951, с.148), М.О.Косвен (1957,с.24).
Перемешивание состава первобытных человеческих стад создавало благоприятные условия для эволюции морфологической организации человека. Каждое первобытное стадо можно в определенном отношении рассматривать как миниатюрную популяцию. А согласно данным генетики, наиболее благоприятные условия для быстрой прогрессивной эволюции создаются в тех случаях, когда большие популяции расчленены на значительное число полу изолированных небольших популяций (Дубинин, 1940а, с.5 8; 19406, с.297—298; Тахтаджян, 1957, с.601).
В процессе направляемого производством биосоциального отбора, в процессе исчезновения и возникновения, разделения и соединения первобытных стад шло формирование человека и общества. Направляемый производством биосоциальный отбор формировал человека как производительную силу и тем самым освобождал производственную деятельность от ее животной, рефлекторной формы. Направляемый производством биосоциальный отбор совершенствовал способность формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои животные инстинкты и тем самым открывал возможность дальнейшего повышения уровня сплоченности первобытного стада. Тем самым биосоциальный отбор выступал и как необходимый момент процесса формирования человека как общественного существа, процесса формирования общественных отношений.
Но повышение уровня сплоченности первобытного стада не всегда обязательно предполагало совершенствование способности формирующегося человека подавлять свои биологические потребности, изменение морфологической организации человека. До определенного предела оно было возможно и без перестройки структуры мозга пралюдей. Вопрос о роли биосоциального отбора в таком повышении уровня сплоченности первобытного стада, которое не предполагало и не требовало изменения морфологии человека, несколько более сложен, чем вопрос о роли этого отбора в Совершенствовании способности пралюдей подавлять свои инстинкты.
Можно полагать, что на первых этапах развития первобытного человеческого стада биосоциальный отбор был основным фактором, через посредство которого производство обуздывало зоологический индивидуализм и тем самым формировало человеческое общество и человека как общественное существо. В дальнейшем развитии производство наряду с обузданием зоологического индивидуализма через посредство биосоциального отбора начало все в большей степени обуздывать его прямо, непосредственно. Возможность такого прямого обуздания зоологического индивидуализма создавалась прогрессировавшим сплочением первобытного стада и соответственно возрастанием роли формирующейся коллективной воли — стадной морали. Большое значение имело также развитие такого средства закрепления, накопления и передачи опыта как язык и совершенствование способности человека управлять своим поведением и подавлять свои инстинкты.
Производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь первоначально через посредство биосоциального отбора, а затем и прямо в человеческой практической деятельности, заставляла первобытное стадо обуздывать зоологический индивидуализм своих членов, заставляла предлюдей подавлять инстинкты друг друга и свои собственные. В процессе практического подавления инстинктов друг друга и своих собственных формирующиеся люди приходили к сознанию опасности для существования их самих и всего коллектива тех или иных действий, представляющих проявление того или иного животного инстинкта, к сознанию необходимости отказа от этих действий. Первой формой осознания необходимости подавления зоологического индивидуализма была коллективная воля, стадная мораль. Практика формирующихся людей по обузданию зоологического индивидуализма, миллиарды раз повторяясь, закреплялась в их сознании прежде всего нормами морали.
Возникшие как отражение производственной необходимости в подавлении и ограничении зоологического индивидуализма, как закрепление практики формирующихся людей по подавлению инстинктов друг друга и своих собственных, первые моральные нормы носили не столько позитивный, сколько негативный характер, представляли не столько предписания, как вести себя, сколько требования воздерживаться от определенных действий, в опасном характере которых убеждала практика. Первые нравственные нормы неизбежно были запретами. Негативный характер носила первая моральная норма, возникновением которой было положено начало формирования коллективной воли, нравственности. Этой нормой, как указывалось, был запрет создавать и иметь гаремы. Более или менее конкретное представление о том, что собой представляли первые моральные нормы, помогают составить данные этнографической науки.

5. Табу — первые моральные нормы, средства обуздания зоологического индивидуализма

Одной из важных категорий этнографии является понятие „табу". Это понятие не поддается краткому и четкому определению, ибо круг явлений, охватываемых им, довольно разнообразен. Термин „табу" прежде всего применяется для обозначения особого рода запретов совершать определенные действия и самих этих запретных действий. Кроме того, этот же термин применяется для обозначения особого рода состояний, в которых, по убеждениям примитивных народов, могут находиться люди и вещи, а также для обозначения людей и вещей, находящихся в таких состояниях. Второе значение термина „табу" неотделимо в большинстве случаев от первого, ибо состояние табу всегда связано с запретом совершения определенных действий по отношению к лицам и вещам, находящимся в состоянии табу, а если речь идет о людях, находящихся в состоянии табу, то и в запрете им совершать определенные действия, в их полной или частичной изоляции от остальных людей. Сущность табу, таким образом, состоит в запрете определенных действий. Поэтому она наиболее ярко проявляется в табу-запретах, являющихся первоначальной, исходной формой табу.
Если всякое табу есть запрет или связано с запретом, то не всякий запрет есть табу. Табу могут быть названы не все запреты, а лишь запреты особого рода. Черты, характеризующие табу, в достаточной мере выявлены в исследованиях целого ряда ученых (Hodson, 1906; Marett, 1909; Frazer, 1922b, 1931; Webster, 1927, I—III; Webster, 1942; Murphy, 1952; Steiner, 1956; Рейнак, 1919, 1926).
Одна из важнейших особенностей табу состоит в том, что этот запрет ничем не мотивируется и ничем не обосновывается. Ясно лишь одно: нарушение табу грозит опасностью, но какова природа этой опасности и почему совершение данного действия необходимо влечет ее за собой, — остается совершенно темным и непонятным. Нарушение табу не предполагает вмешательства с целью наказания нарушителя какой-либо разумной силы: естественной (коллектив) или сверхъестественной (дух, демон, бог и т.п.), установившей и санкционировавшей этот запрет и оскорблении тем, что его нарушили. Акт нарушения табу автоматически освобождает какую-то неведомую опасность, находившуюся до этого акта в скрытом, потенциальном состоянии.
Само существование табу необходимо предполагает наличие какой-то опасности, которая остается скрытой, потенциальной до тех пор, пока табу соблюдается. Как только происходит нарушение табу, опасность из потенциальной автоматически превращается в реальную, проявляется и нередко угрожает гибелью, причем чаще всего не только нарушителю, но и коллективу, членом которого он является. Табу порождено опасностью, поэтому оно всегда связано с чувством страха и ужаса перед его нарушением. Соблюдение табу — единственное средство избежать опасности. Сущность табу состоит, таким образом, в нейтрализации, предотвращении какой-то реально существующей, но неведомой опасности. „Табу,—писал С.Рейнак (1926, с.28),— это запрет, не мотивируемый, не сопровождаемый угрозами вмешательства законодателя и имеющий целью охранить людей от неведомых им опасностей, особенно же смерти".
Отмеченные выше особенности табу говорят о том, что подобного рода запреты не были намеренно введены людьми, осознавшими вред тех или иных действий, что они стихийно и бессознательно возникли в ходе практической деятельности.
У целого ряда народов, стоящих на довольно высокой ступени развития, в частности у полинезийцев, отмечены факты сознательной отмены старых табу и введения новых жрецами и вождями. Однако в данном случае имеет место не что иное, как использование старого института табу в целях укрепления власти имущей верхушки. Сознательно вводимые представителями господствующего слоя запреты являются табу лишь по форме. На атипичность такого рода табу указывали многие исследователи (Briffault, 1927, II, р.353 — 365; Webster, 1942, p.6— 7; Steiner, 1956, p. 141). Все это дает основание не учитывать подобного рода факты при решении вопроса о сущности и происхождении табу.
Настоящими табу могут быть признаны лишь запреты, которые возникли стихийно, бессознательно, были навязаны людям условиями их жизни, ходом их практической деятельности. Все эти табу могут быть разделены на две группы. Первую из них составляют табу, регулирующие отношения людей друг к другу, их поведение в коллективе, т. е. являющиеся нормами поведения, моральными нормами. Вторую составляют табу, не являющиеся нормами поведения человека в коллективе. Табу, относящиеся к первой группе, могут быть названы моральными или этическими табу.
Некоторые исследователи, в частности Г.Вебстер (Webster, 1942, р.369), понимают под табу лишь такие запреты, которые имеют значение регулятора человеческого поведения, т. е. лишь моральные табу. Согласиться с подобной точкой зрения трудно. Однако нельзя в то же время не видеть качественного различия, существующего между моральными табу и всеми остальными. Моральные табу образуют особую группу, отличную по своему происхождению от всех остальных.
Источником моральных табу, как и вообще всех нравственных норм, являются существующие в коллективе отношения, социальные потребности. Социальный характер моральных табу очень ярко проявляется в твердом убеждении, что нарушение такого табу влечет за собой опасность не только и не столько для нарушителя, сколько для коллектива, членом которого последний является, в убеждении, что человек, нарушивший табу, и сам находится в опасности, и представляет опасность для всего коллектива (Hodson, 1906, р.103; 1911; Webster, 1942, p. 373; Murphy, 1952, p.20; Steiner, 1956,p.20 —21, 147; Briffault, 1927,p.251).
Страх перед опасностью, которую может навлечь на коллектив нарушение табу его членом, стремление уберечь себя от этой опасности заставляет коллектив принимать все меры для того, чтобы добиться от всех членов коллектива строжайшего соблюдения табу, в частности, наказывать нарушителей табу как людей, социально опасных. Однако вмешательство коллектива в случае нарушения табу не изменяет существа последнего. Основным мотивом, удерживающим от нарушения табу, является не боязнь кары со стороны коллектива, а страх перед неведомой опасностью, которую навлекает на нарушителя и коллектив акт нарушения табу.
Представляя собой разновидность моральных правил, этические табу, как видно из сказанного выше, в то же время существенно отличаются от остальных норм нравственности, причем не только от позитивных, но и негативных. Обычные моральные запреты качественно отличаются от этических табу.
В случае нарушения обычного морального запрета (как и других нравственных норм) негодование коллектива вызывает сам по себе акт совершения действия, рассматриваемого коллективом по тем или иным причинам непозволительным, и реальный более или менее зримый вредный результат этого акта. Вмешиваясь, коллектив наказывает виновника и принуждает его соблюдать требования общественной воли. Существование обычного морального запрета не предполагает наличие какой-либо другой санкции, кроме наказания со стороны коллектива, не предполагает существование чего-либо другого, кроме коллектива и составляющих его индивидов. Обычные моральные нормы возникают в результате более или менее ясного сознания коллективом своих потребностей и интересов и представляют собой более или менее прямое отражение существующих в нем отношений.
Иной характер носят этические табу. Их существование необходимо предполагает, кроме существования коллектива и составляющих его членов, наличие какой-то неведомой, но грозной опасности, которая автоматически обрушивается на коллектив и его членов в случае нарушения одним из них табу. Этические табу являются нормами поведения, во многом как бы извне, насильственно навязанными коллективу и всем его членам. Все это говорит о том, что этические табу представляют собой более древнюю форму нравственных норм, чем обычные запреты, являются самыми древними из них. Именно такой характер и должны были носить первые моральные нормы, возникшие в первобытном стаде.
Реальной опасностью, угрожавшей первобытному стаду и всем его членам, был зоологический индивидуализм. Зоологический индивидуализм, прорываясь, мог привести стадо к гибели и во всяком случае всегда ослаблял стадо, делал его менее способным к производственной и иной хозяйственной деятельности и тем самым к борьбе за существование. Настоятельной экономической необходимостью было обуздание зоологического индивидуализма, возникновение норм, ограничивающих проявление животных инстинктов. Вполне понятно, что природа опасности, угрожавшей первобытному стаду, не могла быть адекватно осознана формирующимися людьми, не могла быть прямо осознана и потребность ограничения зоологического индивидуализма.
Самые первые моральные нормы были насильственно навязаны формирующимся людям слепой, непознанной ими и поэтому противостоящей им как стихийная внешняя сила производственной необходимостью в подавлении животного индивидуализма. Эта необходимость, проявляясь во всей практической деятельности формирующихся людей, вбивала им (первоначально через посредство биосоциального отбора, а в дальнейшем развитии все в большей степени и прямо) непоколебимое убеждение, что совершение определенных действий гибельно для них и для стада и что единственным средством избежания опасности является воздержание от этих действий. В результате у формирующихся людей вырабатывался страх перед совершением определенных действий как ими, так и другими членами стада и ненависть по отношению к тем, кто совершением подобных действий навлекал опасность на коллектив.
Таким образом, этические табу возникли как средство нейтрализации реальной опасности, которую представлял для первобытного стада и формирующихся людей зоологический индивидуализм. Как и в обычных моральных нормах, в этических табу нашли свое выражение социальные, производственные потребности, потребности коллектива, но в отличие от первых потребности коллектива, нашедшие свое выражение в табу, не были осознаны коллективом и его членами как их собственные. Коллектив требует от своих членов соблюдения табу не потому, что он осознает нашедшие выражение в табу потребности как свои собственные, а из страха перед последствиями, которые грозят коллективу в случае нарушения табу одним из его членов. Как свою собственную потребность коллектив осознает не ту, которая нашла свое выражение в табу, а необходимость соблюдения самого табу, природа которого остается совершенно неясной.
Понимание моральных табу как средства подавления животных инстинктов, как средства предотвращения опасности, угрожающей коллективу со стороны животного эгоизма его членов, проявляется в трудах целого ряда исследователей. Очень ярко оно выступает у Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, р.352—365; III, p.251 —253). „Наиболее характерной чертой человеческого ума и поведения, — пишет он, — является дуализм накопленных социальных традиций, с одной стороны, и унаследованных естественных инстинктов — с другой, и постоянный контроль первых над вторыми". В подавлении и регулировании естественных инстинктов и заключается, по его мнению, сущность морали. Запреты, налагаемые на естественные инстинкты, должны были впервые появиться в очень прямой и категорической форме. Они должны были быть навязаны человеку как неотвратимая необходимость. Табу и являются этими первыми навязанными человеку как неотвратимая необходимость запретами.
Такого же мнения придерживался С.Рейнак. „Табу,— писал он, — это преграда, возведенная против разрушительных и кровавых стремлений, являющихся наследством человека, полученным от животных" (1926, с. 16). На табу как на важнейшую социологизирующую силу указывал Г.Вебстер (Webster, 1942, р.373). Известную ценность представляет ряд замечаний о табу, высказанных З.Фрейдом (1922), хотя в целом его взгляды по этому вопросу являются совершенно для нас неприемлемыми. „Табу,—писал он,— представляют собой очень древние запреты, когда-то извне наложенные на поколение примитивных людей, т.е. насильственно навязанные этому поколению предыдущим. Эти запреты касались деятельности, к которой имелась большая склонность" (с.45; см. также с.48).
В табу З.Фрейдом была отмечена одна важная особенность, мимо которой прошли многие другие исследователи.
„Если мы не ошибаемся,—писал он,—то понимание табу проливает свет на природу и понимание совести. Не расширяя понятия, можно говорить о совести табу и сознании вины табу после нарушения его. Совесть табу представляет собой, вероятно, самую древнюю форму, в которой мы встречаемся с феноменом табу" (с.79; см, также с.42 — 43).
Обуздание зоологического индивидуализма, как указывалось, немыслимо без самообуздания. Табу, являясь средством обуздания животного эгоизма, должно было обязательно быть и средством обуздания индивидом своих собственных зоологических инстинктов. Не сознавая прямо потребность, нашедшую свое выражение в табу, как свою собственную, коллектив осознает ее как таковую косвенно, опосредствованно — путем осознания как своей собственной потребности соблюдения табу. Осознание коллективом потребности соблюдения табу как своей собственной предполагает превращение ее в потребность каждого из членов коллектива. Возникновение первых табу означает появление у членов коллектива, кроме биологических потребностей, новых, социальных, появление первых зачатков чувства долга и совести. Человек воздерживается от нарушения табу не только потому, что боится навлечь на себя опасность, по и потому, что этого требует от него коллектив, потому, что он ощущает это как свой долг перед коллективом. К соблюдению табу формирующегося человека принуждал не только страх, но и зачатки долга и совести.

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>