<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

когда в возбуждении срывала салфетку с банана. Я уверена, что ее сердце билось чаще, и она выказывала
истинное возбуждение и предвкушение добычи, несмотря на то, что кажущаяся причина возбуждения —
скорое поедание банана — уже была в прошлом. Настоящей целью ее охоты было удовлетворение
потребности в опыте. Так же и с опытом в рамках континуума: каждый компонент есть одновременно и
причина, и следствие, и цель.
Смысл жизни в том, чтобы жить; смысл удовольствия — в стремлении к тому, что приятно.
Воспроизведение — это рождение тех, кто в свою очередь станет родителем. Цикличность не только не
бессмысленна, но и является лучшим (и единственным) из всех возможных устройств существования.
Именно соответствие нашей природе, предполагающей полную целостность человека, делает цикличность
«хорошей». «Хорошее» — относительный термин, а в отношении человеческого потенциала цикличность
— лучшая из возможных альтернатив.
Существует множество примеров человеческого поведения, вызванного потребностью в таком
поведении и происходящего в последовательности, не позволяющей этому поведению служить какой-либо
еще цели. Чаще всего это потребности в надлежащем опыте, которые в свое время не были удовлетворены
либо из-за культурных установок, либо по приказу интеллекта (на таких основаниях, как пустая трата
времени, неэффективность или странность). Позднее мы более подробно рассмотрим некоторые проявления
нарушения континуума, а сейчас в качестве примера, тесно связанного с поведением обезьянки, упомянем о
феномене охоты ради развлечения, а не ради добычи пищи. Остатки склонности к ручному труду приводят
состоятельных людей на площадки для игры в гольф, в подвальные мастерские или в яхт-клубы. Менее
состоятельные обделенцы довольствуются копанием в огороде, поделками «сделай сам», склеиванием
моделей и стряпней. Для женщин, обычно лишенных возможности даже работать по дому, есть ткачество,
вышивание, икебана, сервировка стола к чаю и уйма мелких дел на добровольной основе в
благотворительных организациях, больницах с нехваткой медсестер, магазинах поношенной одежды или
столовых для бедняков.
Ребенок по крупицам собирает необходимый для развития опыт. Не важно, что он не полон и
события происходят в неправильной последовательности. К концу такого накопления ребенок должен
получить необходимый минимум опыта каждого вида, который используется как фундамент для новой
стадии восприятия опыта. Если же необходимый минимум не достигнут, то события новой стадии,
происходи они хоть тысячу раз, не будут восприниматься ребенком и способствовать формированию его
личности.
Ребенок, которого не держат на руках, не только копит опыт, но и своим поведением пытается как-
то заменить недополученный опыт и смягчить страдания. Он яростно пинает ногами, пытаясь забить
мучительное желание прикосновений теплой плоти, он машет руками, вертит головой из стороны в сторону,
чтобы отключить свои органы чувств, напрягает тело, выгибая дугой спину. Ребенок находит какое-то
утешение в своем большом пальце: он немного успокаивает непрекращающееся зудящее желание во рту.
Сосет он палец довольно редко, лишь только тогда, когда хочет есть до положенного расписанием
кормления. Обычно же ребенок просто держит палец во рту, измученном невыносимой пустотой, вечным
одиночеством, чувством того, что он находится на окраине жизни.
Его мать консультируется со своей матерью, и та пересказывает пресловутую историю о вреде
сосания пальца и что «потом у ребенка зубы будут кривые». Мать, обеспокоенная благополучием ребенка,
начинает поспешно выискивать способ, чтобы отвадить свое чадо от такой вредной привычки. Его пальцы
покрывают вонючей и горькой мазью, и когда он, переборов отвращение в своем ненасытном желании, все
равно обсасывает большой палец от мази, она привязывает его руки к перекладинам кроватки. Но вскоре
она обнаруживает, что ребенок так яростно пытается вырваться из своего заточения, что веревки врезаются
в запястья и уже мешают кровообращению в руках. Борьба между ними продолжается, пока мать при случае
не упоминает об этом своему зубному врачу. Тот уверяет, что ее мать ошиблась, и тогда малышу снова
дозволяют это убогое самоутешение.
Еще немного — и малыш начнет улыбаться и агукать, чтобы дать знать находящимся рядом
взрослым о своих потребностях. Если его не взяли на руки, но все же уделили внимание, он улыбается и
вскрикивает, требуя еще. Если же его взяли, то задача выполнена и ребенок перестает улыбаться, вспоминая
о своих маневрах, лишь когда нужно поощрить какое-либо действие взрослого: чтобы с малышом
поговорили, пощекотали его животик, покачали на коленке или в шутку пощипали за носик.
Так как ребенок поощрительно улыбается всякий раз, когда видит мать, та постепенно убеждается,
что ее дитя просто счастливо и, наверное, очень любит и ценит свою маму. То, что большую часть
бодрствования он ужасно мучается, никак не портит отношения ребенка к матери; напротив, тем более
отчаянно его желание быть с ней.
По мере взросления и развития познавательных способностей ребенок замечает, насколько
отличается от обычного поведение матери в ситуации, когда необходимо сменить ему пеленку. Она издает
звуки явного отторжения. Она отворачивается в сторону, тем самым демонстрируя, что ей не нравится
убирать за ним и поддерживать его комфорт. Ее руки движутся очень быстро, стараясь как можно меньше
прикасаться к загрязненной пеленке. Ее взгляд холоден, она уже не улыбается.
Чем больше ребенок осознает такое отношение матери, тем больше к его радости, что за ним
ухаживают, к нему прикасаются, лечат застарелое раздражение от мокрых пеленок, примешивается
смущение, предвестник страха и вины.
Страх огорчить свою мать растет вместе с сознанием, к тому же случаи ее недовольства учащаются,
так как ребенок может совершать больше различных действий, как-то: хватать мать за волосы,
опрокидывать тарелку с едой, слюнявить ее одежду, тыкать пальцем ей в рот, тянуть за ожерелье, бросать
свою погремушку, пытаться выбраться из коляски или нечаянно сбить ногой чашку с чаем.
Ребенку трудно связать свои действия с ее реакцией. Он не замечает, что чашка с чаем упала, он не
может понять, что плохого в хватании за ожерелье и почему после этого мать так злится; ему совершенно
невдомек, что он обслюнявил какую-то вещь; он лишь смутно понимает, что, сбросив тарелку с овсянкой с
целью вызвать интерес к своей персоне, он действительно привлекает внимание, но не то, которого бы ему
хотелось. Но все же малыш чувствует, что даже такое внимание лучше, чем ничего, поэтому продолжает
сбрасывать на пол посуду со своей едой. Тогда мать принимается кормить его из ложки, а он машет руками
и визжит, пытаясь превратить кормежку во что-нибудь более полезное с точки зрения получения опыта. Он
хочет ощущения «правильности», которое спрятано где-то здесь: в матери, в пище, в нем самом. Но как бы
он ни старался показать свои потребности, это ощущение так и не приходит. Наоборот, бурная реакция
ребенка вызывает у матери отторжение, которое со временем он сможет как-то себе объяснить — в отличие
от бесконечного неправильного отношения в первые месяцы жизни, которое он вообще никак не мог
понять. Равнодушие, невнимательность и тоска стали для него основными параметрами этой жизни. Он
ведь не знал ничего, кроме этого. Получается, что все его существо вопит, просит и ждет. Все остальные же
остаются равнодушными, бездействующими, невнимательными. Хоть это проходит с ним через всю жизнь,
он может и не замечать этих моментов, по той простой причине, что он не может себе представить других
отношений с окружающими.
Отсутствие опыта «ручного периода», постоянная неуверенность в себе и невыразимое чувство
одиночества и отчуждения отныне будут оставлять свой автограф на всех поступках этого человека. Но
необходимо заметить, что ребенок в раннем возрасте никак не может распознать неадекватную мать, не
способную растить свое дитя в русле континуума. Такая мать остается равнодушной к сигналам ребенка и
не настроена удовлетворять его ожидания. Позже с развитием интеллекта ребенок начинает понимать, что
их интересы совершенно расходятся. Ему приходится бороться с матерью, чтобы спасти себя. И все же в
глубине души он лелеет мысль, что мать любит его безусловно, без всяких «но», просто так, за то, что он
есть, хотя вслух он может говорить об обратном. Все доказательства враждебности матери, любые
логические обоснования, его отторжение и протесты против ее действий не могут освободить ребенка от
внутреннего убеждения, что мать все-таки любит его, обязана любить, несмотря ни на что. Ненависть к
матери (или к ее образу) как раз и демонстрирует поражение в войне с этим убеждением.
Чувство независимости ребенка и его эмоциональное созревание берут свое начало в многогранном
опыте «ручного периода». Ребенок может стать независимым от матери, лишь пройдя стадию абсолютной
от нее зависимости. От нее на этой стадии требуется правильное поведение, предоставление ребенку опыта
«ручного периода» (то есть ношение на руках) и обеспечение перехода к другим стадиям.
Но освободиться от травмы, нанесенной матерью, не следовавшей континууму, невозможно.
Потребность в ее внимании так и останется с человеком на всю жизнь. Человек же, решивший побороть в
себе эту потребность, будет походить на безбожника, грозящего кулаком небесам и кричащего «Бог, я в
тебя не верю!» и прочие богохульства лишь для того, чтобы произнести Его имя всуе.
В 1950 году доктору Джону Боулби из Лондона было поручено Всемирной Организацией
Здравоохранения сделать доклад о «судьбе бездомных детей» и состоянии их психического здоровья в
различных странах3. Его подопечные исчислялись тысячами и были максимально обделены материнской
заботой. Информация, которой делились с ним работники детских организаций, представляла собой данные
о детях разного возраста и оказавшихся в различных ситуациях: с рождения живущих в детдомах и
приютах, обделенных родительским вниманием, месяцами или годами находившихся в больнице в раннем
возрасте, эвакуированных с оккупированных территорий, жертв разного рода обстоятельств,
недополучивших даже того скудного материнского тепла, которое считается «нормой».
Другие факторы, не попадавшие под «эмоциональную обделенность вследствие недостатка
материнского внимания», исключались из исследования лишь после тщательного изучения собранной
информации. Выведенная статистика и описание отдельных судеб выявили страшную картину. Здесь
личные трагедии десятков, сотен, тысяч детей; жалкое существование, которое влачат обездоленные дети;
зачерствевшие души тех, кому досталось больше всех; люди, навсегда утратившие способность ценить и
любить, то есть познавать жизнь в ее красоте. Тут же и те, которые все еще борются за свое право быть
любимыми, ради этого они готовы лгать, красть, брать силой, залипать, как пиявки, на образ своей матери,
деградировать до поведения младенца, который все еще живет внутри и жаждет внимания и опыта. Здесь
выявлен порочный круг: отчаявшиеся люди порождают детей, которых они не умеют любить, которые
становятся отражением своих родителей, ненавидящие себя и всех вокруг, неспособные отдавать,
обреченные на вечные терзания и жажду.
Для сомневающихся эти данные могут стать ясными и неопровержимыми доказательствами,
примерами и свидетельствами жизненной и первоочередной важности младенческого опыта для развития
человека и его психического здоровья. Экстремальные случаи могли бы послужить увеличительным
стеклом, через которое можно изучить в подробностях обделенность вниманием и целый ряд негативных
последствий, часть которых считаются у нас нормой. Эти «нормальные» отклонения настолько присущи
нашему обществу, что стали практически незаметными, за исключением тех крайних случаев, когда они
угрожают или напрямую затрагивают кого-нибудь из нас (например, насилие, сумасшествие или
преступление). И даже тогда люди не могут или могут лишь смутно догадываться о природе этих
отклонений.
С тех пор как интеллект стал хозяином в нашей жизни и наплодил множество теорий о воспитании,
дети натерпелись немало лишений и жестоких страданий. Доводы, предлагаемые интеллектом для
изменения и прогрессивного улучшения воспитания детей, совсем не схожи с «доводами» континуума.
Даже когда первые случайно попадали в правильное русло, то, не имея отношения к континууму, все равно
оставались разрозненными и бесполезными.
Один такой теоретический осколок был внедрен в практику в детских отделениях роддомов. Кому-
то пришло в голову повесить в отделении динамики и давать младенцам, уже испытывающим недостаток
опыта и внимания, слушать биение человеческого сердца. Результат этого небольшого мероприятия был
ошеломляющим. Дети становились более спокойными и гораздо быстрее шли на поправку. После этого
эксперимент получил мировую известность.
Другой, похожий, но независимый от первого, эксперимент был поставлен специалистом по уходу
за недоношенными младенцами. Если инкубаторы, где лежали малыши, находились в постоянном
движении, дети гораздо быстрее приходили в норму. В обоих случаях дети меньше плакали и быстрее
набирали в весе.
Харли Харлоу поставил наглядные эксперименты о важности материнских объятий для
психологического развития детенышей обезьян4.
Джейн Ван Лоуик-Гудолл, изучая шимпанзе, обнаружила, что по иронии судьбы поведение этих
обезьян, хоть они и принадлежат к другому виду, по отношению к своим детенышам даже ближе к
человеческому континууму, чем поведение современного человека. Она взяла на вооружение пример
обезьян и применила его по отношению к своему ребенку. Вот что она пишет: «Мы никогда не оставляли

3
Bowlby J. Maternal Care and Mental Health, W.H.O. 1951.
4
Harlow H. F. «The Development of Affectioned Patterns in Infant Monkeys» in Brian M. Foss (ed.), Determinants of Infant
Behavior, London, 1961.
сына плакать в кроватке. Куда бы мы ни собирались, мы всегда брали ребенка с собой. И несмотря на то,
что его окружение непрерывно менялось, он неизменно оставался рядом с родителями». Далее она
сообщает, что в четыре года ее сын «послушный, очень сознательный и жизнерадостный, быстро находит
общий язык с детьми и взрослыми, относительно бесстрашный и чуткий к другим людям». Но самое важное
заключается в следующих ее словах: «Ко всему прочему, несмотря на предостережения и предсказания
знакомых, наш сын совершенно независим». Но, опять же, она не поняла основных принципов континуума,
и следующая ее фраза низводит всю ценность ее прозрения до нуля: «Конечно, он мог бы стать таким в
любом случае, даже если бы мы вырастили его совсем по-другому»5.
Английская королева Виктория первая начала пользоваться детской коляской, а затем она
распространилась среди народа. Чрезвычайно интересные результаты могло бы дать исследование по
воздействию использования коляски на последующие поколения и жизнь западной семьи. Жаль, что
коляску не постигла судьба манежа, изобретению которого я была свидетелем в деревне екуана.
Я видела, как индеец Тудуду что-то мастерил. Оказалось, что это был почти законченный детский
манеж. Он представлял собой вертикальные колышки, привязанные сверху и снизу лианами к квадратным
рамам. Эта конструкция смахивала на доисторический детский манеж из комиксов. Тудуду положил на него
немало труда и с довольным видом подгонял по длине последний колышек. Затем он отправился на поиски
своего сына Кананасиньювана, который начал ходить лишь неделю назад. Завидев малыша, Тудуду схватил
его и триумфально посадил в свое новое изобретение. Кананасиньювана, постояв пару секунд с
непонимающим видом посреди манежа, двинулся в одну сторону, потом повернулся и понял, что он в
ловушке. В следующее мгновение ребенок в ужасе заливался слезами, что нечасто увидишь в его племени.
Все было четко и ясно. Манеж не нужен и бесполезен человеческому ребенку. Сильное, как и у всех екуана,
чувство континуума Тудуду немедленно прореагировало на вопли сына. Он вытащил ребенка и отпустил
восвояси, чтобы тот нашел утешение у матери перед тем, как снова пойти играть на улицу. Тудуду
безоговорочно осознал провал своей затеи; в последний раз окинув взглядом свое творение, он раскрошил
манеж в щепки топором. А так как оставшаяся куча древесины была молодой и сырой, то не годилась даже
для разведения костра. Я не сомневаюсь, что это не первое и не последнее изобретение екуана подобного
рода, однако с их чувством континуума столь явные ошибки будут исправлены незамедлительно. Чувство
континуума было стержнем человеческого поведения на протяжении двух миллионов лет и могло с успехом
сдерживать опасность, исходящую от высокоразвитого интеллекта. С недавних пор чувство континуума
было совсем забыто, человечество утратило равновесие и уже считает «прогресс» своим светлым будущим.
Тем не менее континуум по-прежнему является неотъемлемой частью человеческой природы. Любой из нас
поступил бы как Тудуду, если бы наше чувство континуума осталось незамутненным.




5
Van Lawick-Goodall J. In the Shadow of Man, Boston, 1971.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
РЕБЕНОК РАСТЕТ
Получив сполна весь опыт на руках у матери, ребенок, уверенный в себе и привыкший к
благополучию, которое теперь поддерживается всем его существом, уже может идти дальше в мир, что
гораздо шире и разнообразнее мира матери. Малыш ожидает нового опыта, подходящего для его
дальнейшего развития. И он начинает ползать, часто возвращаясь, чтобы проверить, на месте ли мама.
Убедившись, что на месте, он уползает все дальше от нее и возвращается все реже. Ползание сменяется
бегом на четвереньках, и подвижность ребенка возрастает вместе с его любопытством, как это и заложено
континуумом.
Если необходимость постоянного контакта с матерью была к этому времени полностью
удовлетворена, то потребность быть на руках быстро отпадает, и ребенок начинает жить за счет энергии,
накопленной во время «ручного периода», которая требует подпитки лишь в экстремальных ситуациях.
Тогда он вновь обратится к матери за поддержкой. Эти чрезвычайные ситуации случаются все реже, и
независимость ребенка укрепляется так всесторонне и быстро, что немало удивила бы любого наблюдателя,
знакомого только с детьми цивилизованного мира, с детьми, лишенными опыта «ручного периода».
Неравномерное развитие ребенка (в одном направлении он идет вперед, в другом — отстает и ожидает
возможности получить недостающий опыт) ведет к раздвоению его желаний: в любых своих действиях он
хочет быть центром внимания; он никак не может полностью сосредоточиться на поставленной задаче, в то
время как часть его души все еще жаждет беззаботного существования на руках матери, решающей все
проблемы. Он не может вполне применить свои растущие силы и навыки, если часть его хочет быть
беспомощной на руках. Любое усилие в какой-то мере вступает в противоречие с постоянно
присутствующим, но скрытым желанием получать все безо всяких усилий, как то происходит с любимым
матерью младенцем.
Ребенок, получивший в полном объеме опыт, предусмотренный континуумом, обращается за
утешением к матери лишь в чрезвычайных ситуациях. Один знакомый мальчик екуана пришел ко мне,
вцепившись в мать и вопя что есть мочи от зубной боли. Ему было около десяти лет, и он всегда был
самостоятелен и отзывчив. У меня сложилось впечатление, что он был очень дисциплинированным
мальчиком. С моей цивилизованной точки зрения, он мог искусно скрывать свои чувства, и в данной
ситуации я ожидала, что он приложит все усилия, чтобы сдержаться и не заплакать, по крайней мере не
показывать свои страдания друзьям. Но, очевидно, он и не собирался скрывать свою боль и потребность в
ласке и поддержке матери.
Его поведение всем было понятно. Никто не смеялся и не пожимал плечами. Несколько его
товарищей стояли и смотрели, как я вырывала зуб. Они совершенно спокойно приняли его внезапное
превращение из храбреца в маленького ребенка, которому нужна мама; не было даже и намека на насмешку
с их стороны или на чувство стыда за него. Мать просто тихо стояла рядом с ним, пока я делала свое дело.
Мальчик вздрогнул и завопил еще громче, когда я дотронулась до зуба, но не стал мотать головой или зло
коситься за причиненную ему боль. Когда наконец я выдернула зуб и наложила на его место тампон, лицо
мальчика стало бледным как мел, и, обессиленный, он пошел к своему гамаку. Меньше чем через час, он
вернулся один, спокойный и румяный. Он ничего не сказал, но улыбнулся и повертелся около моей хижины
несколько минут, показывая, что с ним все в порядке, после чего ушел к своим товарищам.
В другой раз ко мне привели двадцатилетнего мужчину, у которого началась гангрена на большом
пальце ноги. При свете фонарика я делала попытки остановить ее. Должно быть, боль была чудовищной. Он
не сопротивлялся моим действиям (я скоблила рану охотничьим ножом) и безудержно плакал на коленях у
своей жены. Как и мать мальчика, она была совершенно расслабленна и совсем не сопереживала мужу. Она
просто была вместе с ним, и он мог уткнуться лицом ей в живот, когда боль была особенно невыносимой,
или с плачем поворачивать голову из стороны в сторону на ее коленях. При этом присутствовала половина
деревни, что, как мне кажется, его совсем не волновало, и он не старался ни драматизировать
происходящее, ни скрыть свои чувства.
Женщина екуана живет с матерью, пока та не умрет, но мужчина после женитьбы оставляет свою
мать и входит в семью жены, поэтому в кризисных ситуациях жены довольно часто играют роль матери по
отношению к мужьям. У жены есть своя мать, к которой можно обратиться за помощью, и инстинктивно
жена по-матерински поддерживает мужа, когда он в этом нуждается. Также существует обычай принимать в
семью одинокого взрослого. Поскольку взрослый екуана привносит в семью больше, чем потребляет,
нагрузка для принимающей стороны минимальна, а он получает гарантированную поддержку в случае
необходимости. Даже если ему никогда не придется прибегнуть к помощи, сама по себе гарантия
поддержки помогает сохранить эмоциональное равновесие. Екуана признают потребность человека
чувствовать себя защищенным и понимают, что в интересах всего общества не оставлять эту потребность
неудовлетворенной. Это еще одна гарантия того, что под действием тяжелых обстоятельств кто-то из
племени, несмотря на присущую ему склонность жить в коллективе, не станет замкнутым, необщительным
или даже опасным.
Ребенок начал ползать. С этого момента он пускает в дело накопленные в «ручном периоде» опыт и
способности, позволяющие ему использовать свои силы, Сначала он редко уползает далеко или надолго. Он
очень осторожен, и матери или другому попечителю нет нужды вмешиваться в его занятия. Как и во всех
детенышах животных, в человеческом ребенке прекрасно развиты способность к самосохранению и знание
пределов собственных возможностей. Если мать дает ему понять, что от него ожидают уступить ей заботу о
его безопасности, то, повинуясь своим социальным инстинктам, он пойдет ей в этом навстречу. Если за
ребенком постоянно следят и направляют его движение туда, куда матери кажется правильным, а когда он
проявляет инициативу, за ним бегают и останавливают, он очень быстро учится не отвечать за себя, как того
и требует от него мать.
Один из основных импульсов человека как животного, живущего в коллективе, — это поступать
так, как, ему кажется, от него ожидают. В ребенке интеллектуальные способности находятся в
зачаточном состоянии, но инстинктивные склонности уже необыкновенно сильны и останутся такими на
всю жизнь. Комбинация и взаимодействие этих двух сил — разума, зависящего от обучения, и инстинктов
(врожденных знаний, подобных тем, что руководят животными на протяжении всей их жизни) — и является
особенностью человека. В человеке заложена уникальная возможность эффективно действовать, следуя
инстинктам, облагороженным разумом.
Помимо склонности к экспериментированию и осторожности, у ребенка, как всегда, есть ожидания.
Он ожидает, что ему будут открыты столь же широкие возможности, как и его предкам. Ожидает не только
пространства и свободы перемещения, но и разнообразия событий. За время «ручного периода» ожидание
строго определенного опыта и обращения постепенно сменяется к периоду ползания и бега на четвереньках
более общим ожиданием опыта определенного рода.
Все же ребенок может извлечь пользу из опыта, только если последний соответствует некоторым
критериям. Ребенок не может правильно развиваться, если окружающие неправильно к нему относятся или
если отсутствуют разнообразные возможности для получения нового опыта. Необходимо, чтобы предметов,
ситуаций и людей вокруг ребенка было больше, чем он может использовать в данный момент, чтобы он мог
открывать и расширять свои способности. И конечно, окружающее пространство должно в достаточной
мере и достаточно часто меняться, но не слишком резко и не слишком часто. Достаточность, опять же,
определяется характером опыта наших предков в детстве.
К примеру, в деревне екуана более чем достаточно подходящих ползающему ребенку диковинок,
опасностей и встреч. Во время своих первых вылазок он пробует все, что ему ни попадется. Он проверяет
свою силу и ловкость, а также все, что встречается ему на пути, и составляет представление о времени,
месте, форме. Изменяются и отношения с матерью: на смену полной от нее зависимости приходит
осознание ее надежности; ребенок все реже и реже прибегает к ее помощи. На этом этапе развития, в
зависимости от того, насколько готова мать помочь ребенку в сложной ситуации, его уверенность в себе
либо укрепится, либо ослабнет.
У екуана мать или тот, кто ее заменяет, очень спокойно относятся к ребенку и обычно заняты
каким-нибудь не связанным с ним делом. Между тем они в любой момент готовы встретить малыша,
ползком или на четвереньках возвращающегося после очередного приключения. Мать не перестает готовить
или заниматься каким-нибудь другим делом, если только не требуется ее полное внимание. Она не
бросается к малышу с распростертыми объятиями, но спокойно и по-деловому позволяет ребенку быть
рядом с ней или, если она ходит с места на место, сажает его на бедро и носит с собой, поддерживая рукой.
Она никогда не вступает первая в общение с ребенком и участвует в этом общении только
пассивно. Это ребенок находит ее и показывает ей своим поведением, чего он хочет. Она с готовностью
сполна исполняет его желания, но и только. Во всех случаях ребенок играет активную, а мать — пассивную
роль: он приходит к ней спать, когда устал, и есть, когда проголодался. Изучение огромного мира
перемежается со встречами с матерью. Эти встречи придают ему силы, и, когда он отлучается, уверенность
в постоянном присутствии матери еще больше ободряет его.
Ребенок не требует и не получает полного внимания матери, ибо его не обременяет груз
нереализованных бессознательных желаний, и положение вещей в настоящем его полностью устраивает. В
природе все устроено экономно, и ребенок не требует больше, чем ему нужно на самом деле.
Ребенок может очень быстро бегать на четвереньках. У екуана я с замиранием сердца наблюдала,
как один малыш разгонялся и останавливался у самого края ямы в полтора метра глубиной, вырытой ради
добычи глины, которую используют для строительства стен. Путешествуя по деревне, ребенок проделывал
это несколько раз на день. С безразличием животного, пасущегося у края обрыва, он садился то лицом, а то
и спиной к яме. Играя с камнем, палкой или с пальцами рук и ног, он катался по земле во всех
направлениях, кроме ямы, и не обращал на нее никакого внимания. Инстинктивный механизм
самосохранения действовал безотказно и четко на любом расстоянии от ямы. Иногда за малышом вообще
никто не наблюдал; иногда он был в поле зрения играющих детей, которые также не обращали на яму
никакого внимания, и он взял на себя ответственность за все, что с ним может случиться. По всему было
видно, что его семья и община ожидали, что он сам может о себе позаботиться. Он еще не умел ходить, но
уже почти не нуждался в посторонней помощи (хотя он знал, где можно получить помощь в случае
необходимости). Отправляясь на реку или на дальний огород, мать обычно брала его с собой. Она
поднимала ребенка за предплечье, сажала себе на бедро и рассчитывала, что он будет сам следить за
равновесием или держаться за перевязь, которую она иногда носила, чтобы поддержать его вес. Где бы она
ни находилась, опуская его на землю в безопасном месте, она ожидала, что он будет в безопасности безо
всякого наблюдения. У ребенка нет суицидальных наклонностей. Кроме того, он обладает высокоразвитыми
механизмами самосохранения: от чувств на самом грубом уровне до некоторого подобия бытовой телепатии
на более тонких уровнях. Он ведет себя как любой детеныш животного, не способный принимать решения
на основании своего опыта: он избегает опасности и даже не сознает, что может быть иначе. Для ребенка
естественно поддерживать свое благополучие; от него этого ожидают окружающие, и на то у него имеются
врожденные и некоторые приобретенные способности, а также уже и определенный собственный опыт. Но
в возрасте шести, восьми или десяти месяцев собственный опыт столь мал, что в любом случае мало чем
может помочь даже в знакомых условиях, а в новых ситуациях и вовсе бесполезен. Именно инстинкт ведает
самосохранением ребенка. Но при этом он уже не просто примат; он начинает обретать человеческие черты.
С каждым днем малыш склонен все больше узнавать культуру своего народа. Он начинает различать роль
матери и отца в своей жизни. Мать так и остается тем, кем по отношению к младенцу до этого были все
люди: той, кто обеспечивает ребенка всем необходимым и дает, ничего не ожидая взамен, кроме
удовлетворения от «отдавания». Мать ухаживает за ним просто потому, что он есть; его существования
достаточно, чтобы гарантировать ее любовь. Ее безусловное принятие ребенка остается постоянным. Отец
же становится персоной, заинтересованной в социализации ребенка и в его продвижении к независимости.
Отец выказывает одобрение, когда ребенок его заработает; материнская же любовь безусловна. Отец так же,
как и мать, безусловно любит ребенка, но при этом его одобрение зависит от поведения малыша. Таким
образом природа обеспечивает равновесие и поощряет общественное поведение. Позднее отец будет все
более отчетливо становиться представителем общества и, показывая своим примером, что ожидается от
ребенка, подведет его к выбору поведения, соответствующего определенным традициям, частью которых
будет и ребенок.
Братья, сестры и другие люди начинают занимать свои места в мире ребенка. Еще некоторое время
во всем его окружении будет присутствовать, хотя и в меньшей степени, элемент материнской заботы. Пока
он не станет совсем самостоятельным, ему все еще будут нужны уважение, помощь и защита. Малыш по-
прежнему будет показывать, что ему нужно, и эти знаки будут совершенно понятны старшим вплоть до
того времени, как они постепенно исчезнут к подростковому возрасту. По мере взросления уже он станет
понимать ласковый язык младших детей и обращаться с ними по-матерински, при этом по-прежнему
вызывая умиление у старших детей и взрослых, от чьей поддержки он все еще в некоторой степени зависит.
Подражая мужчинам, мальчики узнают о своем месте в культуре и об устройстве своего общества.
Чуть повзрослев, девочки станут следовать примеру женщин и активно участвовать в их занятиях.
Ребенку дадут необходимые инструменты, если он еще не может смастерить их сам. Например,
малыш может грести в каноэ или играть в греблю задолго до того, как сможет сам вырезать для себя весло.
Поэтому когда наступит время, ребенку дадут маленькое весло, сделанное взрослым. Мальчикам делают
маленькие луки и стрелы еще до того, как они научатся говорить; и у них появляется возможность
тренироваться и совершенствоваться в стрельбе.
Мне довелось присутствовать при первых минутах рабочей жизни одной маленькой девочки. Ей
было около двух лет. Я и раньше видела, как она играла среди женщин и девушек, трущих маниоку. Теперь
она брала кусочек из кучи маниоки и терла его о терку сидевшей рядом с ней девочки. Кусок был слишком
велик, и она несколько раз роняла его, пытаясь провести им по шершавой доске. Соседка ласково
улыбнулась и подала ей кусочек поменьше, а ее мать, готовая к неизбежному проявлению тяги дочери к
труду, протянула ей крошечную терку специально для нее. Малышка всю свою жизнь видела, как женщины
трут маниоку, и незамедлительно стала тереть свой кусочек о доску, как и все.
Меньше чем через минуту ей надоело, она бросила терку в корыто и убежала. На кусочке маниоки
не было и следа от ее трудов. Никто не дал ей понять, что ее поведение было странным или неожиданным.
Напротив, женщины ожидали, что рано или поздно ей наскучит тереть маниоку; им было известно, что дети
входят в культуру каждый по-своему и в своем темпе. Ни у кого не вызывало сомнения то, что в конечном
итоге дети совершенно добровольно станут членами общества и научатся сотрудничать. Роль взрослых и
старших детей сводилась только к обеспечению инструментами, которые ребенок никак не может для себя
изготовить, и к помощи, без которой он не может обойтись. Еще не умеющий говорить ребенок может
совершенно ясно объяснить, что ему нужно, и нет смысла давать ему что-либо сверх того, что он просит.
Занятия ребенка имеют конечной целью развитие независимости. Помогать ребенку больше или меньше,
чем ему нужно, значит мешать достижению им этой цели.
Уход за ребенком, так же как и помощь, осуществляется только по его просьбе. Так заведено, что
малыш всегда может поесть, если голоден, и прижаться к матери, если устал или расстроен. Взрослые
никогда не отказывают ему в пище для тела и для души, но и не предлагают ее сами. И что самое главное —
ребенка глубоко уважают и считают его хорошим во всех отношениях. Не существует таких понятий, как
«хорошие» или «плохие» дети. То, что каждый ребенок стремится к гармоничной жизни в коллективе, а не к
конфликтам, не ставится под сомнение. Все, что он делает, принимается как действие по своей сути
«правильного» существа. Эта аксиома правильности и социальности как врожденной черты человека лежит
в основе отношения екуана к людям любого возраста. Тот же принцип лежит в основе отношения к
растущему ребенку родителей и всего его окружения.
Первоначальное значение слова «образование» — это «лепить по какому-то образу», и хотя это,
может быть, несколько лучше, чем более распространенное представление об образовании как о «зубрежке»
и «вдалбливании», ни один из этих подходов не соответствует врожденным ожиданиям ребенка.
Вылепливание ребенка по какому-то образу взрослым является лишь помехой в его развитии, ибо
естественный и самый эффективный образ заменяется менее естественным и эффективным. Аксиома
врожденной социальности совершенно противоположна господствующему в цивилизованном обществе
поверью, что ребенок может стать общительным (социальным), только если сдерживать его порывы. Одни
считают, что вразумление и «сотрудничество» с ребенком позволяют лучше с ним справиться, чем угрозы,
оскорбления или розги, но в основе обоих этих взглядов, а также всех промежуточных подходов, лежит
представление о ребенке как об антиобщественном существе, которым необходимо манипулировать, дабы
сделать его приемлемым. Если общества, следующие континууму, такие, как екуана, чем-то в корне
отличаются от нашего общества, так это безоговорочным принятием ребенка как правильного существа.
Именно отталкиваясь от этой аксиомы и того, что из нее следует, можно понять то, что изначально кажется
необъяснимым: отчего индейцы с их странным поведением столь благополучны, а мы, с нашими
изощренными расчетами, столь несчастны.
Как уже было показано, избыток или недостаток помощи мешает развитию ребенка. Получается,
что если взрослые по своему усмотрению вмешиваются и делают что-то, о чем их не просят, это не может
принести ребенку никакой пользы. Ребенок может развиваться лишь настолько, насколько он сам склонен.
Любопытство ребенка и собственное желание определяют, чему и в каком объеме он может научиться безо
всякого ущерба своему целостному развитию. Руководство со стороны взрослых может способствовать
развитию одних способностей за счет других, но весь спектр способностей никак не может быть развит
сверх врожденных границ. Если родители, как им кажется, ведут ребенка в наилучшем для него (или для
себя) направлении развития, он платит за это своей целостностью. Напрямую страдает его благополучие,
зависящее от полного и гармоничного развития всех способностей. Старшие во многом определяют
поведение ребенка собственным примером и тем, чего, как ему кажется, от него ожидают, но они никак не
могут улучшить его целостность, заменяя его мотивацию своей собственной или указывая ему, что делать.
В идеале взрослые подают ребенку пример не с тем, чтобы повлиять на него, но просто своим
естественным поведением: сосредоточенно занимаясь обыденными делами, не обращая особого внимания
на ребенка и замечая его только тогда, когда он того потребует, и только в необходимой мере. Ребенок,

<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>