<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 18)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Иоганн Гаман как раз в это время, в июле перевел на немецкий язык
заключительную главу первой книги юмовского «Трактата о человеческой
природе» и эту главу анонимно опубликовал, под другим, правда, названием,
чем в оригинале, и не указав, то это юмовская глава и не указав, что это он
переводчик.
- Это не преследовалось?
Нет, нет конечно, это только приветствовалось, я думаю. Это было
широчайшей практикой тогда. Абсолютно не преследовалось. Но потом-то он
раскрыл имя, он не скрывал имя Юма, он вообще говорил, что «я люблю
переводить Юма» и много о нем писал. Но факт в том, что он был редактором
газеты и в этой газете был опубликован этот перевод; и с Кантом он постоянно
общался и ходил к нему на обеды.
И вот я думаю, Кант-то читал газеты (я говорил, что он очень любил), уж
Кенигсбергскую литературную газету он всегда от корки до корки
прочитывал. И, разумеется, он прочитал и этот текст, а эта глава очень яркая
такая, в когнитивном смысле это квинтэссенция юмовского раннего
скептицизма такого – вот он говорит о субъективности причинности и т.д., о
том, что он находится в ситуации полной растерянности – до того довел себя
скептицизмом; но потом, правда все это он отрицает, но, тем не менее, эффект
В.В.Васильев - 60 - Кант

на читателя производится… И вот, видимо, Кант спросил Гамана – что это за
текст (как редактора, естественно, он мог его спросить) и Гаман, видимо, ему
рассказал и кто автор и думаю, если Кант заинтересовался, то возможно
Гаман ему пересказал и это содержание третьей части первой книги трактата
– почему причина всегда необходима – вот та ключевая глава, в которой
юмовский анализ каузальности сдержится. Именно этот анализ и
стал толчком для совершенно нового направления исследования,
как сам Кант говорил.
Вот этот аспект, это исследование и результаты, которые из него
вытекали, в результате образовали второй столп кантовского критицизма,
который условно можно именовать коперниканским. Вот есть один столп –
трансцендентальный идеализм, второй – коперниканский столп, и
третий – критический, ограничительный столп. Этот образ столпов я
заимствую у одного немецкого автора (Шмидта); довольно удачный образ, на
мой взгляд.
Так вот, что же тут все-таки произошло, в чем суть проблемы? А
проблема в том, что Кант вдруг осознал (уж не важно, что и как в
реальности на него воздействовало), что не понятно, как понятия
(категории) рассудка могут применяться к предметам чувств – вот в
чем новая и неожиданная проблема. Почему неожиданная, потому, что в
ранней установке она не могла просто возникнуть. Дело в том, что если мы
количественно лишь различаем чувственность и рассудок, то тогда
проблемы взаимной пересекаемости концептов рассудка и
предметов чувств не возникает: они однородны и естественно
должны совпадать, т.е. автоматически должны применяться (понятия к
предметам). Но если мы жестко развели рассудок и чувственность,
если сказали, что представления рассудка (т.е. априорные понятия)
и формы чувственности (а стало быть и предметы, которые даны в
чувствах) совершенно разнородны, то на каком основании мы
считаем, что мы с помощью понятий рассудка можем познавать
природу, данную нам в чувствах? Ведь если мы признаем, что рассудок
отделен от чувств, это все равно, что мы признаем, что в нем есть ампирные
понятия, заметьте. Потому, что если бы мы считали, что все рассудочные
В.В.Васильев - 61 - Кант

понятия берутся из опыта, а опыт связан с чувствами, то тогда (качественного)
различия бы не было чувственности и рассудка. Значит, есть априорные
понятия. Вот есть априорные понятия и есть мир явлений – они независимы.
А откуда совпадение?
Или нет, вы хоте сказать, совпадений? Но как же нет, мы же
пользуемся, и весьма эффективно, такими понятиями, как
причина, например, в познании вещей… как субстанция… все это
работает, значит, есть какое-то совпадение. А как оно может быть?
Влияния нет. Предустановленная гармония? Вот если бы вы Канту сказал
бы о ней, он бы вас точно на куски порвал, потому, что он это понятие
ненавидел еще больше, чем понятие абсолютного пространства Ньютона, он
считал что это понятие – оно сводит на нет всякую философию.
Сказать «предустановленная гармония» – это все равно, что признаться в
собственной философской неполноценности. Вот до чего резко Кант
высказывался – аллергию это вызывало у него.
Значит, не предустановленная гармония… что делать? И вот эта
новая проблема на десять лет отсрочила продолжение Кантом написания
своей диссертации. И именно из этой проблемы выросло знаменитое
кантовское учение о разделении аналитических и синтетических
суждений, исследование возможности априорных синтетических
суждений. И именно из проблем, которые выросли из этого вопроса
появилась, наконец, знаменитая (еще более знаменитая)
кантовская теория сознания и теория активности субъекта, которая
прославила кантовскую философию и которая послужила отправной точкой
для последующих мыслителей: таких, как Фихте, к примеру, или уже
упоминавшиеся мною другие фигуры. Т.е. вот именно этот, казалось бы,
невинный вопрос содержит в себе зародыш будущей кантовской философии в
самом специфическом ее аспекте, в учении об активности познающего
субъекта.
Дело в том, что решение этой проблемы виделось Канту следующим
образом; принципиальные формы этого решения он понял сразу, как решать,
но конкретная разработка доказательств, требующихся для реализации этой
программы, отняла очень много времени (а абрис решение, был ясен
В.В.Васильев - 62 - Кант

изначально). Оно так примерно выглядит: априорные понятия должны
составлять условия существования явлений. Точно так же, как
пространство и время содержат в себе условия возможности явлений, так же и
рассудочные понятия должны содержать в себе формальные условия
возможности предметов опыта. От этих понятий должна зависеть
возможность существования предметов опыта. Иными словами, раньше,
говорил Кант, думали, что понятия зависели от вещей – есть вещи, а
потом возникают путем абстрагирования понятия, а более
перспективным, а в результате окажется, что истинным, является
тезис, согласно которому вещи зависят от понятий.
Вот этот переворот в мышлении в современной философии
Кант и назвал коперниканским. Иногда недоумевают – почему
коперниканский, казалось бы, наоборот, птолемеевский переворот: раньше
считали, что человек как бы на периферии находится познания, а человек
пассивно его отражает, этот мир, согласно кантовским словам. А теперь
человек получается находится в центре мира, и вокруг него вращаются вещи, -
это Птолемей, а не Коперник. Но Кант совсем другое имеет ввиду. Он хочет
сказать, что ему как Копернику приходиться идти против чувственной
видимости, говорит он, вот в чем аналогия с Коперником, а не в этих
планетных штучках. Все дело в том, что видимость состоит в том, что мир не
зависим от нас, в частности от наших рассудочных представлений о нем. В
этом видимость, так же как видимость состоит в том, что солнце вращается
вокруг Земли, а он хочет показать, что в действительности все наоборот. Ну и
как он это покажет, мы поговорим на следующем занятии…
- А вопрос можно? Как далеко он традицию опровержения относит…,
т.е. с самым началом философии или все-таки…
Опровержение чего?
- Ну, опровержение представления о том, что понятия зависят от
вещей?
Он считает… в предисловии к «Критике…» ведь об этом речь идет, ко
второму изданию, …из контекста там неясно. Такое впечатление, что Кант
вообще говорит… трудно сказать… Это, скорее, просто дидактический прием,
здесь он конкретных исторических отсылок не подразумевал. Вообще, он
В.В.Васильев - 63 - Кант

читал лекции по истории философии, но эти лекции были очень краткими, и
в основном он рассказывал о греческой философии, а о современной мало,
практически и не рассказывал.
- Но при этом, у греков он своих единомышленников не находил…
Нет, реальная ситуация сложнее, он там еще другие варианты
объяснения предлагал: та же предустановленная гармония, еще есть
некоторые… - непосредственные созерцания, - вот это он находил у греков; т.е.
скорее всего это просто такой, не имеющий конкретной отсылки, пассаж.

- А вот «мыслимое – представимо, представимое – мыслимо»
парменидовское: разве это не проблематика «вещей в себе»?

Это безусловно. Безусловно. Но только вот «критический» Кант…

- Преодолел это?

Да. Изначально он соглашался, он считал, что мысль может постичь
(бытие)… И то, что мыслимо, то подлинно и существует; потом он от этого
отказался... Но поговорим еще об этом на следующем занятии. Спасибо.

- Спасибо Вам.



Кант 5

… Перед нами сложное и запутанное исследование в рамках кантовской
метафизики. И сам Кант говорил, что трансцендентальная дедукция
категорий – это самое трудное из всего, что он сделал в философии и
опасался, что этот раздел неизбежно вызовет непонимание у читателей. И
действительно, сотни исследователей бьются над истолкованием его
«дедукции» - это самая популярная тема (и самая сложная тема) в
современном кантоведении. Позже я поподробнее расскажу об этом.

Так вот, Кант выстроил все доказательства; наконец-то система
выстроилась (в 75 году)! Он был очень рад и уже готовился в 1776 году издать
«Критику…», но тут что-то ему помешало, на какое-то время он словно решил
осмотреться. В принципе, все уже готово было, он мог законченный текст
скомпоновать и отдать в печать. Но какое-то время он подождал, и интересно,
В.В.Васильев - 64 - Кант

что в черновых набросках Канта периода 76-78 гг. мы находим обильные
автобиографическиу размышления: Кант с высоты обретенных им новых
позиций оглядывается назад, оглядывается на другие философские системы,
поэтически рассуждает о своих прежних работах… Такой рефлексивный
период длится примерно с 1776 по 1779 год.

В это же время Кант изучает трактат Тетенса, о котором я говорил и
немало сил это у него отнимало: трактат огромный, его просто прочитать то
непросто, а уж тем более продумать. И, судя по всему, Кант его именно
продумал. Свидетельствует об этом, к примеру, Иоганн Гаман, который в
письме к своему, не менее известному современнику Гердеру* (бывшему,
кстати, до этого учеником Канта) писал, что вот «Кант работает, не
переставая, над своей «Критикой…»» (правда, почему-то он назвал ее
«Моралью чистого разума») «и Тетенс все время лежит у него на столе», – вот
так писал Гаман (это было в 1779 году).

Ну, о влиянии Тетенса на Канта можно много говорить и спорить… Я
считаю, что особого влияния все-таки он на него не оказал, но важно другое,
важно то, что через Тетенса, по-видимому, Кант вышел опять-таки на Юма, а
именно на те части юмовского трактата, которые до этого ему были не
известны, в которых Юм ведет речь о своей теории «Я». Причем Тетенс,
пересказывая юмовскую «теорию Я» останавливается на вот этой концепции
души как пучка перцепций, и не говорит о том, что Юм скорректировал потом
эту теорию, Тетенс сам это не учитывает в своей трактовке Юма. Ну вот. Т.е.
Кант, видимо, пребывал в убеждении, что Юм так и считал душу собранием
перцепций без субстанциального носителя. Тетенс акцентирует этот момент,
и, видимо, Кант тоже стал задумываться, а корректно ли он принимает и
считает душу субстанцией, открывающейся нам в интеллектуальном
созерцании, именно так он считал. Даже вот уже соорудив, построив основы
критической философии, Кант все еще верил в то, что душа это простая
сущность, простая субстанция, то есть критицизм долгое время не
затрагивал учения о сущности души или рациональную психологию у Канта.
Это единственный такой островок догматизма, если хотите,
оставался в его уже почти готовой критической системе.
В.В.Васильев - 65 - Кант

Ну, я вот предполагаю, хотя полностью это доказать сложно, что именно
знакомство с юмовской концепцией, может быть какие-то другие факторы
(тут это уже не принципиально) сыграли роль, но, так или иначе, Кант вдруг
неожиданно резко пересмотрел свою позицию и отказался от базисных
положений рациональной психологии. Теперь «Я», считавшееся им
субстанциальным началом, носителем перцепций, «вещью в себе». Он считал,
что «Я» - это единственная «вещь в себе», которая может быть открыта нам в
созерцании... Он перестал высказывать такие утверждения и стал
рассматривать «Я» (вот то, что мы называем «Я»), как одну лишь форму,
как единство мышления, а не субъекта самого. А субъект сам по
себе он объявил непознаваемым для нас.
- Еще раз, пожалуйста… Теперь «Я»…
Теперь «Я» он стал рассматривать как форму мышления - вот то, что мы
называем «Я» – вот это единство наших представлений, тождество, то, что
сохраняется тождественным в потоке наших переживаний, этот полюс
восприятий, воспринимающего… Раньше он считал, что вот это «Я» как
полюс воспринимающего, это отдельная вещь, существующая сама по себе и
являющаяся носителем перцепций, представлений. А теперь он стал говорить,
что «Я» это чисто мыслительная форма, эфемерное образование, не
обладающее самостоятельным бытием. Пока мы мыслим, эта конструкция,
это единство мышления существует, но как только мышление прекращается,
оно распадается. И это «Я», говорил он, так же отлично от субъекта самого по
себе, как мысль отличается от вещи. Вот, например, мысль, идея «часов» и
часы – это же разные инстанции бытийные, их нельзя смешивать, точно так
же, как нельзя смешивать апперцепцию «Я» и душу как «вещь в
себе». Тут очень тонкие такие различения, может быть именно поэтому, что
сложно заметить разницу между этими двумя позициями и удерживала Канта
от каких-то критических решений в этой области.
Но, так или иначе, эти решения состоялись. И в первом издании
«Критики чистого разума» все уже изложено с новых позиций. Вот после
того, как Кант изменил свои взгляды на природу души, в
кратчайшие сроки, буквально, он написал «Критику…». Он сам
признавался, что понял – дальше нельзя больше откладывать, он понял, что
В.В.Васильев - 66 - Кант

держит в памяти слишком большой массив информации, понятий,
соотношений этих понятий, что если их дальше не выплеснуть на бумагу, то
можно вообще никогда не написать. И он решился, отчетливо, как он сам
говорил, представляя, что продукт, так сказать, готовый не может быть
полностью лишен изъяна.
Коротко повторю. После 1771 года, после перелома кантовского
мышления, пробуждения от догматического сна, следующим важнейшим
этапом стал 1775 год, вот тот самый год, когда Кант из-за криков петуха
переехал на другое место, как раз вот, когда петух орал, он доводил до
завершения те задачи, которые поставились, сами собой как бы возникли, в
1771 году. Короче говоря, то упущение, о котором Кант рассказывал Маркусу
Герцу в 1772 году, обнаруженное им, было решено, и лакуна была
ликвидирована, устранена как раз в 1775 году. После этого Кант задержался,
осмотрелся по сторонам, готовясь к решающему броску, к завершению
системы, и он видимо мог бы ее уже в 1778 году, сначала в 1776 году, потом в
1778 году он планировал издать «Критику…» весной, к ярмарке в апреле.
Обычно все книги так подгадывались, чтобы к открытию книжного рынка в
апреле выйти, поэтому Кант рассчитывал на весну.… Ну и тут ему попал в
руки трактат Тетенса, который он стал изучать, изучать, изучать и это еще на
несколько лет отложило выход «Критики». А потом он вдруг неожиданно
понял, что надо пересматривать теорию «Я». Он ее пересмотрел и тогда уже
осознал, что больше уже откладывать нельзя, надо работать, надо, наконец, на
бумагу излагать собственные мысли.
Правда существует теория, и о ней я уже говорил, которая считает, что у
него были уже рукописные заготовки, и он лишь их скомпоновал. Но я ее не
разделяю, и считаю, что доказательств этой теории, по сути, не существует.
Она была популярна в свое время, но ее возникновение было связано с тем,
что интерпретаторы Канта не могли объяснить противоречия, которые, как
им казалось, существовали в кантовском тексте. Единственный вариант, с
помощью которого они могли это объяснить, это предположить, что раз
противоречия – значит из разнородных кусков соткана «Критика…». Значит
они некогерентны именно поэтому… Потому, что представить, что Кант,
гениальный мыслитель, мог создать что-то некогерентное, они не могли, а вот
В.В.Васильев - 67 - Кант

составить некогерентное он мог. Странная логика, не понятная. Сейчас над
ней смеются и говорят, что раз Кант мог скомпилировать некогерентный
текст, то он и с листа мог создать некогерентный текст. Т.е. это избыточная
концепция. Ну, вот, а раз были разные куски, то им пришлось предполагать,
что Кант написал основную часть «Критики…» еще в середине семидесятых
годов, потом дописывал, дописывал... Смешно то, что эту теорию выдвинули
люди, которые как раз исследовали рукописи Канта, и они-то прекрасно
знали, что никаких рукописных подготовительных набросков к «Критике» не
было. Нет этих рукописей, первоначальных, там вторых, третьих вариантов
«Критики» нет, и никаких данных нет о том, что они были, прямых данных.
Правда, косвенные, надо сказать, есть. Например (для объективности надо это
заметить), в некоторых набросках второй половины семидесятых годов Кант
вдруг говорит: во Введении я провожу такую-то мысль. В каком Введении? Он
вообще много рассуждает о вводной части. Вводной части к чему? Очевидно, к
тому, о чем он сейчас пишет. Но всем известно, что Введение создается после
создания основного текста. Значит, если он ставит вопрос о Введении, то что-
то уже есть? Или, например, говорит – я никого не упоминаю в этой работе. В
какой работе? Не ясно. Текст создан в середине восьмидесятых годов,
подразумевается, что «Критика…». В общем, не все здесь так безоблачно, но,
тем не менее, можно по-другому ведь решить эту проблему: может просто
датировка этих фрагментов неточна? Кант не ставил даты, поэтому
приходится реконструировать… Может быть они позже были записаны.
Словом, не будем углубляться в эту область, это потребовало бы от нас гораздо
большей детализации обсуждения. Идем дальше.
Но вы можете спросить, ну, а когда все-таки Кант окончательный
вариант «Критики…» (или первый, если не было предыдущих), собственно-то
написал. На этот вопрос сам Кант четко отвечает. Он говорил, что «Критику»
он создал за четыре-пять месяцев в самом начале восьмидесятого года, это
было не зимой, а видимо с весны, весна-лето восьмидесятого года. Менее
полугода потребовалось Канту, чтобы изложить свои мысли на
бумаге, и еще год ушел на подготовку издания книги, которая увидела свет
весной 1781 года.
В.В.Васильев - 68 - Кант

После выхода «Критики» Кант сразу же столкнулся с тотальным
непониманием текста со стороны людей, на понимание которых он
рассчитывал. Иоганн Ламберт, с которым он дружил, крупный немецкий
философ того времени, уже умер. Ему даже хотел посвятить Кант
«Критику…», настолько у них были не дружеские даже…, настолько глубока
была взаимная симпатия между ними, хотя они ни разу не встречались. Но, в
конце концов, он посвятил все-таки министру просвещения Пруссии
«Критику…», а не Ламберту. Так вот, Ламберта уже не было… Еще он уважал
Моисея Мендельсона, но Мендельсон книгу даже так и не смог прочитать.
- А критиковал потом…
Да, вот в том-то и дело, что многие не читая критиковали… Он
жаловался на то, страшные, так сказать, трудности, на что, что тут надо иметь
недюжее здоровье, чтобы осилить этот текст. Тетенс, на которого наибольшие
надежды Кант возлагал, причем Кант знал, что Тетенс его диссертацию
семидесятого года читал, и даже в благоприятном смысле на нее ссылался в
том самом трактате, который Кант штудировал. Поэтому Кант был уверен, что
Тетенс сможет понять «Критику…», но Тетенс, после прочтения «Критики…»,
как говорят, отошел просто от философии вообще, уехал в Данию и пошел в
политику, что называется, вообще порвал с Германией всяческие отношения.
Ну, кто еще, на кого еще Кант рассчитывал?
- Якоби…
Ну, это уже второе, молодое поколение, учеников, так сказать, Канта,
которые впоследствии отошли почти все от идей своего учителя. Он его не
принимал в расчет, когда вышла «Критика…», он его толком-то и не знал к
тому времени…
Ну вот Гарве, был такой мыслитель Христиан Гарве, но он тоже по ряду
причин не смог…
То есть те, кто вызывал надежду у Канта, «Критику» как раз не
развивали, критические идеи не развивали. Развивали ее совсем другие люди,
что, конечно же, не удивительно. Кант тут странным образом просчитывался.
Неужели он думал, что уже зрелые мужи, поднаторевшие в философии, будут
пересматривать свои взгляды? Нет, конечно. Всегда молодые люди, свежие к
восприятию идей подхватывают новые веяния и разносят их по всему свету,
В.В.Васильев - 69 - Кант

по всей Германии. И так получилось, что Кант, не понимаемый
академической философией какое-то время, вскоре стал супер
популярной фигурой Германии. Тысячи книг и статей выходили еще при
жизни Канта, словари, термины его при жизни тоже уже проявлялись,
издавались сочинения – словом бум начался в Германии кантовский. Кант
стал главной достопримечательностью немецкой культуры конца XVIII века,
таким духовным авторитетом, лидером нации, в таком, духовном смысле, что,
особенно, чувствуется, к примеру, по переписке Гете с Шиллером. Кант для
них – это такое отстраненное полубожество, они могут подшутить над ним, но
ясно, что это такой авторитет неподвижный, ощущение какой-то
неподвижности производит Кант в этой переписке, непреходящести какой-то.
Ласково его называли «старик Кант». В общем, это тоже отдельный разговор
– феномен Канта восьмидесятых-девяностых годов XVIII века.
После выхода «Критики» Кант, однако, чувствовал необходимость
разъяснения своих идей и сразу же он стал работать над популярным
изложением критической философии и в 1783 году он выпустил книгу
«Пролегомены ко всякой будущей метафизике», которая должна была
сделать более ясным что-то в критической философии. Но общепризнанно,
что эта работа еще более сложна для понимания, чем «Критика чистого
разума». Это общее мнение, я с ним согласен, мне кажется, что изучать
критицизм ни в коем случае нельзя, отталкиваясь от «Пролегоменов».
Конечно, «Критика…» должна стать отправной точкой, а «Пролегомены»
потом: это очень сложно интерпретируемая работа, очень сложно
встраиваемая, очень сложно согласуемая с «Критикой чистого разума». Как
бы об одном и том же говорит Кант, но на совсем другом терминологическом
языке, хотя много совпадений, но очень много и различий, как согласовать
одно с другим неясно порой, без специального анализа. Какие-то моменты,
особенно удачные, по его мнению, перешли, однако из «Пролегомен» во
второе издание «Критики чистого разума». Надо сказать, что некоторые куски
«Пролегомен» Кант просто перенес во второе издание, особенно во введение
ко второму изданию, то есть некоторые части текста просто совпадают
дословно из «Пролегомен» и второго издания «Критики…». Впрочем, их
немного, и они касаются только начальных параграфов введения.
В.В.Васильев - 70 - Кант

А второе издание появилось на свет в 1787 году, в нем Кант
переработал существенные, самые главные по существу разделы первого
издания, а именно: он доработал учение о чувственности, полностью
заменил трансцендентальную дедукцию категорий – сердце его
философии (как бы поставил другой мотор, или другой процессор, как
принято сейчас говорить, модернизировал систему). И заменил еще один
раздел о паралогизмах чистого разума. Этот раздел тематически связан
с дедукцией, здесь речь идет как раз о критике рациональной философии. В
первом издании все это было сделано в спешке Кантом, а когда что-то
делается в спешке, то обычно получается многословным (такой закон
любопытный). И вот за это многословие Канту и не нравился этот раздел
первого издания, он его существенно сократил во втором. Ну и все.
Изменения, вносимые Кантом, касались лишь разделов вплоть до
«антиномий чистого разума», не включая антиномии, а все остальное
осталось тем же. Но и это привнесло определенные трудности. Дело в том, что
терминологический аппарат второго издания изменился, вообще-то говоря,
но вот в этом не правленом куске остались некоторые термины из первого
издания еще, теперь уже отмененные Кантом. Поэтому, если вы читаете
второе издание «Критики…», то практически некоторые моменты (основы,
конечно, будут понятны), но некоторые моменты останутся полностью
непрозрачными. Второе издание, которым мы сейчас все пользуемся, гораздо
более некогерентно, чем первое, в полной противоположности с тем, что
считали сторонники компилятивной теории «Критики…». Они как раз
считали, что второе издание когерентно. В действительности, наоборот дело
обстоит. Впрочем, эта некогерентность касается несущественных моментов, к
примеру, понятие транцендентального объекта – оно устранено из основной
части второго издания, но осталось кое-где в диалектике, и оно вызывает
лишь недоумение у читателей – что это вообще такое?
Скажу еще, пожалуй, о самой главной нестыковке, которая
обнаруживается во втором издании «Критики…», это просто надо знать,
особенно если вы рассуждаете о теории сознания Канта, и о, допустим, его
теории познавательных способностей, о воображении. Дело в том, что в
первом издании Кант считал и прямо говорил, что любой синтез

<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 18)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>