<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


в которой он работал, от старших коллег и от отцов девушек, с которыми он встречался. Он был очень чувствителен к мнениям этих людей, пытался получить их помощь и одобрение и стремился создавать ситуации, в которых им приходилось его поддерживать. Пока он чувствовал, что эти люди его принимают, дают советы и руководят, пока он чувствовал, что они его одобряют, он воспринимал себя цельным, желанным и одаренным; в таком случае он и в самом деле был способен прекрасно справляться с работой, быть творческим и успешным. Однако при малейших признаках неодобрения, отсутствия понимания или потери к нему интереса он начинал испытывать изнеможение и подавленность, приходил сперва в ярость, а затем становился холодным, надменным и обособленным, а его творческая продуктивность и работоспособность снижались.
При терапевтическом переносе, установившемся в процессе анализа, эти привычные способы реагирования проявились со всей отчетливостью и позволили постепенно реконструировать важный в генетическом отношении паттерн, который постоянно повторялся и привел к специфическим дефектам личности пациента. Снова и снова на протяжении своего детства пациент (он был младшим из трех детей: у него были брат и сестра старше его соответственно на десять лет и три года) внезапно переживал резкое травматическое разочарование в силе и могуществе своего отца, причем именно тогда, когда (вновь) признавал его в качестве сильной и могущественной защитной фигуры. Как это часто бывает (см. выше замечания по поводу наложения аналогичных детских событий), первые воспоминания, о которых рассказал пациент — в ответ на непосредственные (относящиеся к аналитику) и косвенные (относящиеся к различным нынешним фигурам, представляющим отца) активации при переносе основного паттерна, — были связаны со сравнительно поздним периодом его жизни. Когда пациенту было девять лет, его семья после опасного перелета через Южную Африку и Южную Америку оказалась в США. Его отец, который в Европе был процветающим бизнесменом, не смог прийти к успеху в этой стране. Однако он постоянно делился с сыном свои-

ми новыми планами и возбуждал у него детские фантазии и ожидания. Он раз за разом брался за новые предприятия, при осуществлении которых заручался поддержкой и заинтересованным участием своего сына. И раз за разом он в панике все распродавал, когда непредвиденные событии и его недостаточное знание американской жизни препятствовали осуществлению его целей. Хотя, разумеется, для мистера А. эти воспоминания всегда были сознательными, он прежде недооценивал степень контраста между фазой огромной веры в отца, который был самонадеянно воодушевленным при построении своих планов, и последующим полным разочарованием в отце, который не только терял силу духа перед лицом неожиданных трудностей, по и реагировал на эти удары судьбы ухудшением эмоционального и физического состояния (депрессией и различными ипохондрическими жалобами, которые заставляли его слечь в постель).
Наиболее яркие из соответствующих ранних воспоминаний пациента о серии эпизодов идеализации и разочарования в своем отце относились к последним годам жизни семьи в Восточной Европе, в частности это воспоминания о двух событиях, оказавших решающее влияние на судьбу семьи, когда пациенту было соответственно шесть и восемь лет. Отец, который в период раннего детства пациента был смелым и статным мужчиной, владел небольшим, но прибыльным производством. Судя по многим фактам и воспоминаниям, отец и сын, похоже, эмоционально были очень близки и сын чрезвычайно восхищался своим отцом до самой катастрофы, случившейся, когда пациенту было шесть лет. Со слов членов семьи, отец даже брал с собой совсем еще маленького сына на предприятие (по воспоминаниям пациента — когда ему еще не исполнилось и четырех лет), объяснял мальчику тонкости своего дела и даже спрашивал — и шутку, как это можно предположить ретроспективно, — его советов по различным вопросам, как он это делал потом и Соединенных Штатах Америки уже всерьез, когда пациент уже был подростком. Угроза вторжения немецкой армии и страну внезапно прервала их близкие отношения. Вначале отец удалился от дел, пытаясь договориться о переводе своего предприятия в другую (восточноевропейскую) страну.

Затем, когда пациенту было шесть лет, страну оккупировали немецкие войска, и его еврейская семья вынуждена была бежать. Первоначальной реакцией отца были чувство беспомощности и паника, но затем он успешно наладил заново свое дело, хотя и не в столь широких масштабах. Однако вследствие вторжения немцев в страну, куда они бежали, все снова было потеряно, и семья еще раз была вынуждена бежать (пациенту в то время было восемь лет).
Воспоминания пациента были сосредоточены на начале латентного периода как наиболее важном промежутке времени, когда возник серьезный структурный дефект (см. мои предыдущие замечания об особом значении раннего латентного периода в контексте «уязвимости новых структур», то есть, в частности, только что сформировавшегося Супер-Эго). Однако нет никаких сомнений в том, что более поздние события (неудачи отца в США) усугубили это нарушение; и точно так же нет никаких сомнений в том, что ранние переживания ребенка, — то, что он подвергался чрезмерным, внезапным и непредсказуемым перепадам настроения отца в доэдипов и эдипов периоды, и особенно то, что в младенческом возрасте он испытал на себе ненадежность эмиатических реакций матери, — сделали его чрезвычайно чувствительным и стали причиной уязвимости, которой (в сочетании с наследственной предрасположенностью) объяснялись тяжесть и стойкость структурного дефекта, вызванного событиями в начале латентного периода.
Повторим еще раз: хотя специфический патогенный фокус нарушения связан с травматическим обесцениванием отцовского имаго в начале латентного периода, нет сомнений в том, что травмы, полученные в ранний период его жизни — воспоминания о которых не сохранились, но они постоянно выражались в диффузной чувствительности пациента к аналитику, в особенности даже к малейшим проявлениям неспособности аналитика достигать моментального эмпатического понимания всех оттенков и нюансов текущих переживаний и настроений — подготовили почву для патогенного воздействия последующих травм. Изучение актуального поведения матери пациента и ее личности предоставило множество

свидетельств того, что она была женщиной, страдавшей тяжелыми нарушениями, которая, несмотря на свое внешнее- спокойствие и невозмутимость (в противоположность чрезмерно эмоциональному отцу) была склонна к внезапной дезинтеграции, сопровождавшейся сильнейшей треногой и непонятным (шизоидным) возбуждением, когда она подвергалась давлению. Таким образом, можно предположить, что в первые годы своей жизни пациент испытал многочисленные разочарования в необходимой для него — и соответствующей фазе развития — всеведущей эмпатии и могуществе матери и что поверхностность и непредсказуемость материнских реакций должны были привести к ощущению им своей полной незащищенности и к нарциссической уязвимости.
Однако ядро психологического дефекта пациента связано с травматическим разочарованием в идеализированном отцовском имаго, пережитым в ранний латентный период. Какова была природа его дефекта и как ее можно описать н метапсихологических терминах? Ответим на этот вопрос и двух словах: центральный дефект его личности заключался в недостаточной идеализации его Супер-Эго (недостаточном катексисе идеализирующим либидо ценностей, норм и функций его Супер-Эго) и вместе с тем в сильнейшем катексисе переживавшегося вовне идеализированного родительского имаго на поздней доэдиповой и эдиповой стадиях. Симптоматика, возникшая в результате этого дефекта, была ограниченной, но тяжелой. Поскольку пациент прежде всего страдал от травматического разочарования в нарциссически катектированных аспектах отцовского имаго (в идеализированной силе отца); вместо преобразующей интернализации идеализированного объекта произошла фиксация на предструктурной идеальной фигуре (которую все время искал пациент). Супер-Эго не обладало необходимым высоким статусом и поэтому не могло повысить самооценку пациента. Однако в виду того, что пациент не чувствовал себя в равной мере лишенным тех аспектов отцовского имаго, которые были инвестированы объектно-инстинктивной энергией, его Супер-Эго оставалось в целом сохранным с точки зрения тех его содержаний и функций, которые сформировались в качестве

преемников объектно-либидинозных и объектно-агрессивных аспектов эдиповых взаимоотношений с отцом: пациент обладал ценностями, целями и нормами; и в целом он не был склонен обращаться к внешним фигурам с имплицитным или эксплицитным требованием разъяснить ему, какое поведение является правильным или неправильным и к каким целям он должен стремиться. В своей основе его ядерные цели и нормы соответствовали культурной традиции его семьи, переданной ему отцом. Однако у него отсутствовала способность ощущать нечто большее, чем мимолетное удовлетворение от того, что он живет по отцовским нормам или достигает поставленных им целей. Его чувство собственного достоинства усиливалось только тогда, когда он присоединялся к сильным, вызывающим восхищение людям, от которых он стремился получить одобрение и необходимую поддержку.
Таким образом, когда при переносе проявлялся его специфический структурный дефект, он, казалось, был ненасытным в двух (тиранически и садистски выдвигаемых) требованиях, которые предъявлял идеализированному аналитику: (а) чтобы аналитик разделял ценности, цели и нормы пациента (и, таким образом, придавал им особое значение благодаря их идеализации), и (б) чтобы аналитик, выражая удовольствие и участие, подтверждал тот факт, что пациент жил в соответствии со своими ценностями и нормами и успешно работал в направлении поставленных целей. Без выражения аналитиком эмпати-ческого понимания этих потребностей (достаточно было словесного подтверждения — «проигрывания» исполнения желания, например в форме непосредственной похвалы, не только не требовалось, но и даже было для данного пациента неприемлемым) ценности и цели пациента казались ему скучными и банальными, а его успехи становились несущественными и оставляли у него ощущение подавленности и пустоты.
Описав центральный психологический дефект пациента и его последствия, я обращусь теперь к трем другим областям психопатологии пациента, которые, однако, связаны как с первичным дефектом, так и между собой. Речь идет о (1) диффузной нарциссической уязвимости

пациента; (2) гиперкатексисе его грандиозной самости, который возникал в основном в ответ на разочарования и идеализированном родительском имаго, и (3) тенденции к сексуализации нарциссически катектированных констелляций.
1. Проявления диффузной нарциссической уязвимости пациента не были специфическими, а соответствующие объяснительные реконструкции, которые здесь можно предложить, неизбежно являются в большей степени спекулятивными и пробными по сравнению с гипотезами, которые мы выдвигаем при объяснении других аспектов нарциссического нарушения его личности. Он был необычайно чувствителен не только к любым проявлениям пренебрежения — независимо от того, были ли они личными и намеренными или неличными и случайными, — но и к вызванным стечением обстоятельств неудачам, на которые, однако, он всегда склонен был реагировать как на личное оскорбление, умышленно наносимое ему анимистически воспринимаемым миром. Обширность и диффузность соответствующего психологического дефекта, а также архаичность восприятия мира указывают па нарушения взаимоотношений пациента с матерью к раннем возрасте. И, как уже отмечалось выше, оценка личности его матери подтверждает гипотезу, что развитие его диффузной нарциссической уязвимости было связано с личностными нарушениями его матери, в частности с непредсказуемостью и ненадежностью ее эмпатических реакций, когда пациент был младенцем.
Обычно предшественником идеализации архаичного родительского имаго и грандиозности архаичной самости является переживание младенцем ненарушенного первичного нарциссического равновесия — психологического состояния, совершенство которого предшествует даже самой рудиментарной дифференциации на категории совершенства, возникающей позднее (то есть совершенства, связанного с силой, знанием, красотой и моралью). Способность матери реагировать на нужды ребенка не допускает травматических задержек, до тех пор пока нарушенное нарциссическое равновесие не оказывается вновь восстановленным, и если недостатки материнских реакций

имеют допустимые размеры, то младенец будет постепенно трансформировать изначальную безграничность своих ожиданий абсолютного совершенства и слепую веру в него. Согласно описанию в метапсихологических терминах, с каждой даже самой незначительной эмпатической неудачей матери, недопониманием и задержкой эмпатического ответа ребенок отводит нарциссическое либидо от архаичного имаго безусловного совершенства (первичный нарциссизм) и приобретает взамен частицу внутренней психологической структуры, которая берет на себя прежние функции матери, служащие сохранению нарциссического равновесия, связанные, например, с действиями, успокаивающими ребенка, обеспечивающими физическое1 и эмоциональное тепло и другие способы нарциссической поддержки. Таким образом, наиболее важным аспектом ранних отношений между матерью и ребенком является принцип оптимальной фрустрации — это положение сохраняет силу и применительно к последующему аналогичному окружению ребенка. Переносимые разочарования в изначально существующем (и поддерживаемом извне) первичном нарциссическом равновесии ведут к формированию внутренних структур, обеспечивающих возможность самоуспокоения и обретение устойчивости к напряжению в нарциссической сфере.
Если, однако, реакции матери являются совершенно неэмпатическими и ненадежными, то постепенный отвод
1 Способность регулировать — в определенных пределах — температуру тела и сохранять ощущение тепла, по-видимому, приобретается этим способом. Люди с нарциссическими нарушениями, как правило, неспособны ощущать или сохранять тепло. Они надеются, что другие обеспечат их не только эмоциональным, но также и физическим теплом. Их кожные покровы бедны кровеносными сосудами, и они необычайно чувствительны к пониженным температурам (к «сквознякам»). Даже люди без значительной нарциссической уязвимости очень часто, после того как стихает непосредственная реакция в виде чувства стыда (внезапное развертывание дезорганизованного эксгибиционистского катсксиса), реагируют на нарциссические раны сжатием сосудов кожи и слизистых оболочек и, таким образом — возможно, вследствие таких состояний — более подвержены инфекциям и, в частности, чаще болеют обыкновенной простудой.

катексисов от имаго архаичного безусловного совершенства нарушается, преобразующей интернализации не происходит, и психика продолжает цепляться за нечетко очерченное имаго абсолютного совершенства, не развивает внутренние функции, которые вторично восстанавливают нарциссическое равновесие — либо (а) непосредственно, через самоутешение, то есть через развертывание доступного нарциссического катексиса, либо (б) косвенно, через соответствующее обращение к идеализированному родителю — и, таким образом, остается относительно беззащитной перед последствиями нарциссических повреждений. Поведенческие проявления этого состояния разнообразны и среди прочих факторов зависят от интенсивности и экстенсивности неверных реакций матери. В целом, однако, можно сказать, что они заключаются в чрезмерной чувствительности к нарушениям нарциссического равновесия с тенденцией реагировать на их источники одновременным уходом в себя и безжалостным гневом.
По поводу происхождения нарциссической уязвимости и фиксаций можно выдвинуть два общих положения.
(I) Взаимодействие врожденных психологических
склонностей и личностных особенностей родителей (особен
но личности матери) имеет гораздо большее значение,
нежели взаимодействие наследственных факторов и явно
травматических событий (таких, как отсутствие или смерть
родителей), за исключением случаев, когда эти внешние
факторы и личностные нарушения родителей взаимосвя
заны (например, при разводе родителей или в случае отсут
ствия родителя из-за его психического заболевания, или по
тери одного из родителей вследствие суицида).
(II) Наиболее специфические патогенные элементы
личности родителей относятся к области их собственных
нарциссических фиксаций. В частности, мы обнаруживаем,
что на ранних стадиях (а) погруженность матери в себя
может стать причиной проекции ее собственных настро
ений и напряженного состояния на ребенка и, следователь
но, недостаточной эмпатии; (б) мать может избирательно
(ипохондрически) чрезмерно реагировать на напряженное
состояние и определенные настроения ребенка, которые со
ответствуют ее собственным нарциссическим состояниям

напряжения и озабоченности; (в) она может быть неотзывчивой к настроениям и состояниям напряжения у ребенка, если ее собственные заботы не созвучны потребностям ребенка. Следствием этого является травматическое чередование недостаточной эмпатии, чрезмерной эмиатии и отсутствия эмпатии, что препятствует постепенному отводу нар-циссического катексиса и формированию психических структур, регулирующих напряжение: ребенок остается фиксированным на всем своем раннем нарциссическом окружении.
Таким образом, возникновение у ребенка в раннем возрасте нарциссических фиксаций и нарциссической уязвимости объясняется не только нарциссической организацией личности матери; оно объясняется также тем, что ребенок остается включенным в родительскую нарцис-сическую среду в течение долгого времени после того, как его психологическая организация перестает быть созвучной таким взаимоотношениям. Вместе с тем на более поздних стадиях развития решающее влияние на степень тяжести последующего личностного нарушения может оказывать личность отца: если из-за своих собственных нарциссических фиксаций он также оказывается неспособным эмпатически реагировать на нужды ребенка, то этим он наносит еще больший ущерб; но если его личность четко очерчена и если он способен, к примеру, позволить себе сначала стать объектом идеализации ребенка, а затем предоставить ему возможность постепенно узнать реальные недостатки своего отца, не отстраняясь при этом от ребенка, то тогда ребенок может попасть под его благотворное влияние, создать с ним союз против матери и остаться сравнительно невредимым.
После этих общих рассуждений я возвращаюсь к конкретному случаю мистера А. Атмосфера в раннем детстве, обусловленная психопатологической личностью его матери, не только стала причиной его диффузной нарциссической уязвимости, но и двояким образом отразилась на развитии тех аспектов психопатологии пациента в нарциссической сфере, которые были приобретены в позднем детстве: (а) из-за возникновения ранних нарциссических фиксаций устойчивость ребенка к нарциссическим нарушениям

снизилась, и он реагировал на нарциссические травмы поздних периодов развитием новых фиксаций, а не построением психологических структур, регулирующих напряжение; (б) ранние и последующие разочарования в совершенстве матери стали причиной того, что ребенок был неспособен в достаточной мере насытить ее нарциссическим идеализирующим катексисом, соответственно имаго отца стало чрезмерно идеализированным, а потому трансформации идеализированного имаго отца оказывали на психику ребенка более сильное травматическое воздействие, чем это могло бы быть в другом случае.
2. Продолжая обзор дополнительных областей психопатологии пациента, я обращусь теперь к исследованию его склонности к реактивному гиперкатексису грандиозной самости и ответ на разочарования в идеализированном аналитике (или на отвержения с его стороны) или — косвенно — в отпет на идеализацию людей вне клинического переноса.
Колебания между терапевтической активацией идеализированного родительского имаго (идеализирующим переносом) и временным гиперкатексисом грандиозной самости — самое обычное явление при анализе нарциссических личностей. Его типичные клинические признаки таковы: холодность по отношению к идеализированному прежде аналитику, тенденция к примитивизации мышления и речи (варьирующей от едва заметной напыщенности до бросающегося в глаза использования неологизмов) и позиция превосходства наряду с усилившейся тенденцией к застенчивости, стыду и ипохондрическому беспокойству. Эти поведенческие и симптоматические изменения свидетельствуют о том, что реактивный гиперкатексис грандиозной самости относится скорее к примитивным стадиям этой психологической конфигурации и является следствием регрессивного характера защитного действия в отличие от связной терапевтической реактивации более зрелых стадий грандиозной самости, которая происходит в большинстве случаев первичного зеркального переноса (см. главу 6)2.
2 Другую клиническую иллюстрацию реактивного гиперкатексиса грандиозной архаичной самости см. в главе 4, в которой приводится фрагмент анализа пациента Ж.

При анализе мистера А. реактивные смещения в направлении гиперкатексиса грандиозной самости происходили нередко. Они характеризовались возникновением грандиозных планов (связанных, например, с заключением нереальных сделок на фондовой бирже или научными проектами), сопровождались эмоциональной холодностью, манерностью в речи (в частности немотивированным использованием отдельных слов из испанского языка, который он изучал в девять лет) и ипохондрической озабоченностью. Вместе с тем были периоды, когда гиперкатексис его грандиозной самости являлся не только кратковременным следствием защитной реакции: в разное время, особенно в первые годы его продолжительного анализа, грандиозно-эксгибиционистские напряжения пациента участвовали в формировании более или менее стабильного зеркального переноса не в качестве ответной реакции. Первичный, равно как и реактивный, гиперкатексис грандиозной самости прежде всего был связан с ранними эдиповыми точками фиксации, в частности с эпизодами, когда отец неожиданно уезжал, и у ребенка на какое-то время возникали фантазии, что он отвечает за все и является главным в доме. Однако от этих фантазий внезапно пришлось отказаться, в частности потому, что атмосфера общей тревожности из-за ненадежной ситуации в мире не допускала их сознательную (в игровой форме) и предсознательную конкретизацию — часто являющуюся предшественником последующих успешных сублимаций3 — при поддержке и содействии доброжелательных взрослых.
Гиперкатексис грандиозной самости играл важную роль не только в начале анализа, но и — в особом контексте — на более поздних этапах. Когда после нескольких лет анализа функционирование пациента заметно улучшилось, когда повысилась его самооценка, а его способность адекватно реагировать на успехи и неудачи стала более устойчивой, он стал часто и на протяжении долгого времени испытывать чувство нереальности по отношению к се-
3 См. работу Айсслера (Eissler, 1963, р. 73 etc.), в которой описывается случай благотворного содействия взрослого переработке грандиозной фантазии у ребенка.

бе и своей жизни, которое нельзя было полностью объяснить исключительно новизной его адаптации. И только тогда, когда он снова вспомнил старые фантазии о своей нзрослости, хотя на самом деле он оставался ребенком, п когда он понял, как эти фантазии подрывали его способность принимать себя в качестве настоящего взрослого, ощущения волшебства и нереальности начали исчезать ил восприятия им своей нынешней более насыщенной жизни.
3. Метапсихологическая оценка психического нарушения пациента будет завершена обсуждением третьей дополнительной области психопатологии: его тенденции к сексуализации патологических нарциссических констелляций. Вопрос о взаимосвязи перверсий (а также наркомании и делинквентного поведения) с нарциссическими нарушениями личности заслуживает большего внимания, чем то, которое я могу уделить ему в рамках данной работы. Разумеется, не подлежит сомнению, что внешние синдромы извращенной (и с нею связанной) деятельности могут до такой степени доминировать в личности, настолько поработить Эго и вторично вызвать столь обширную регрессию, что нарциссическое нарушение, занимающее центральное место в структуре психопатологии, окажется чуть ли не полностью скрытым и незаметным. И все же мне кажется, что ядром этих обширных расстройств обычно являются специфические строго очерченные нарушения в нарциссической сфере. Случай мистера А., симптомы перверсии которого были сравнительно слабо выраженными, вполне годится для иллюстрации взаимосвязи между (а) ограниченным первичным нарциссиче-ским нарушением, (б) соответствующим ранним дефектом Эго и (в) сексуализацией нарциссического нарушения.
Гомосексуальные тенденции мистера А. не оказали глубокого вторичного влияния на Эго и не привели к диффузной регрессии влечений. Однако, как отмечалось вначале, пациент испытывал беспокойство в связи с гомосексуальными наклонностями, которое заставило его обратиться за помощью к аналитику или, по крайней мере, служило фокальной точкой его мотивации. Он никогда не вступал в гомосексуальные отношения и — за исключением несколько

сексуально окрашенной шутливой борьбы с ровесниками в подростковом возрасте и покупки спортивных журналов с фотографиями атлетически сложенных мужчин — его гомосексуальные устремления реализовывались только в фантазиях, которые иногда сопровождались мастурбацией. Объектами его гомосексуальных фантазий всегда являлись очень сильные в физическом отношении мужчины с превосходным телосложением. Он представлял, что чугь ли не садистским образом полностью управляет этими людьми. В своих фантазиях он поворачивал ситуацию так, что, несмотря на свою слабость, мог поработить сильного мужчину и сделать его беспомощным. Иногда он достигал оргазма, а также чувства триумфа и ощущения силы, представляя, как он мастурбирует сильных и превосходно сложенных мужчин и тем самым лишает их силы.
В клиническом отношении гомосексуальные фантазии исчезли задолго до того, как наступило очевидное улучшение в других аспектах психопатологии пациента: они возвращались только в периоды стресса. В дальнейшем они сменились возникавшими иногда воспоминаниями о фантазиях, которые потеряли свое сексуальное значение; пациент называл их гомосексуальными «страхами», то есть он переживал их только в связи со смутными опасениями, что они могут вернуться и опять начнут его мучить. В конце концов и эти «страхи» почти полностью исчезли.
Сексуализация дефектов пациента была обусловлена умеренной слабостью его базисной психической структуры, проявившейся в снижении ее способности к нейтрализации. Поскольку базисные нейтрализующие структуры психики приобретаются в доэдипов период, дефект нейтрализации должен был уже присутствовать в начале латентного периода, когда произошла основная травма (травматическая потеря идеализированного родительского имаго). Недостаточная способность к нейтрализации проявилась в сексуализации отношения пациента к своим нарциссически инвестированным объектам: (а) в сексуализации своего идеализированного (эдипова) имаго отца (ЕШ котором он продолжал оставаться фиксированным и в котором нуждался, поскольку у него отсутствовало прочно идеализированное Супер-Эго); (б) в сексуализации

зеркального образа своей гиперкатектированной грандиозной самости (на котором он продолжал оставаться фиксированным и в котором нуждался, поскольку у него отсутствовал надежно катектированный (пред)сознательный образ себя); (в) в сексуализации своей потребности и идеализированных ценностях и прочной высокой самооценке, а также в сексуализации психологических процессов (иптернализации), благодаря которым приобретаются идеалы и высокая самооценка.
Таким образом, гомосексуальные фантазии пациента следует понимать как сексуализированные представления о своем нарциссическом нарушении, аналогичные теоретическим формулировкам аналитика. Разумеется, фантазии противодействовали осмысленному пониманию и прогрессу анализа, поскольку служили получению удовольствия и позволяли избежать нарциссического напряжения. И действительно, прежде чем пациент сможет ассимилировать все, что он узнает о самом себе, он должен «начала научиться в достаточной мере терпеть напряжение. Тем не менее ввиду того, что сексуализация его нарциссических напряжений глубоко не укоренилась и что ее проявления заставляли его в большей степени осознавать наличие психопатологии, из-за которой он нуждался н лечении, чем другие (более легко устранимые) аспекты нарциссического нарушения, непосредственная интерпретация значения его сексуальных фантазий не была бесполезной. Фактически такие интерпретации часто приносили большую пользу — особенно ретроспективно, после того как гомосексуальные фантазии во многом утратили свое значение — с точки зрения подкрепления понимания, достигнутого при рассмотрении других областей нарушенного психологического функционирования. Таким образом, на более поздних стадиях анализа можно было провести параллели: (i) между (а) настойчивым требованием одобрения его ценностей и целей различными фигурами, представляющими отца (включая, в частности, аналитика) и (б) его прежними фантазиями о преследовании физически сильных мужчин; (ii) между (а) его реактивной грандиозностью, надменностью, чувством превосходства и (б) высокомерным поведением некоторых

молодых людей, однажды ставших источником сексуаль ного возбуждения, (iii) Упоминания об оргазмическом переживании получения силы через изъятие ее у вообража емых образов, обладающих физическим совершенством, -фантазии о подчинении сильных, статных мужчин и лишении их силы благодаря мастурбации — ретроспективно можно интерпретировать как сексуализированные представления пациента о природе своего психологического дефекта и психологических функций, которые он должен был обрести. Страдая от отсутствия стабильной системы прочно идеализированных ценностей и, таким образом, от отсутствия одного из важных источников внутренней регуляции самооценки, в своих сексуальных фантазиях он заменил внутренний идеал его сексуализированным внешним предшественником — атлетическим сильным мужчиной; и он подменил повышение субъективной само оценки жизнью в соответствии с идеализированными ценностями и нормами других людей, сексуализированным чувством триумфа, когда он отнимал у внешнего идеала его силу и совершенство и, таким образом, в своей фантазии овладевал этими качествами и достигал временного ощуще ния нарциссического равновесия4.
Однако следует подчеркнуть, что обычно непосредственная интерпретация содержания сексуальных фантазий не является оптимальным подходом при анализе подобных случаев и что вначале таким пациентам нужно показать, что сексуализация их дефектов и потребностей выполняет особую психоэкономическую функцию, то есть является средством разрядки интенсивного нарциссического напряжения. Даже ретроспективное использование содержаний сексуальных фантазий для подкрепления

Понимания, достигнутого в результате исследования несексуализированного материала, должно быть тактичным и осторожным, поскольку пациент, преодолевший привычку избегать напряжения (которая похожа на пагубную страсть), может почувствовать, что аналитик, вызывая прежнюю сексуализацию его конфликтов, пробуждает у него старый соблазн.
В этой области нельзя установить строгих и твердых правил. Умение и опыт обладающего эмпатией аналитика должны будут помочь ему решить: (1) надо ли ему излишне окременять пациента, который совсем недавно стал способен воздерживаться от сексуализации своих дефектов И потребностей и который только начал переходить к ноны м и более надежным способам достижения нарциссического равновесия посредством несексуализированных инсайтов и построения психологической структуры; или же (2) установившееся более или менее стойкое равновесие позволяет расширить понимание при помощи ретроспективного исследования, которое включает в себя прежние сексуальные проявления личностного расстройства. Благодаря такому ретроспективному исследованию тенденция к регрессивному избеганию посредством извращенного сексуального удовольствия вводится в доступный пониманию контекст, и контроль пациента над своими регрессивными тенденциями возрастает.

4 Здесь вполне можно предположить наличие бессознательной фантазии о фелляции, в которой проглатывание волшебного семени символизирует не произошедшие интернализацию и структурообразоьание. Однако она никогда не появлялась в сознании — возможно, из-за того, что активная (садистская) власть и контроль обычно преобладали над пассивными (мазохистскими) психологическими решениями, даже тогда, когда пациент находился под сильным эмоциональным давлением.

ГЛАВА 4. Клинические и терапевтические
АСПЕКТЫ ИДЕАЛИЗИРУЮЩЕГО ПЕРЕНОСА
ОТЛИЧИЯ ИДЕАЛИЗИРУЮЩЕГО ПЕРЕНОСА ОТ ЗРЕЛЫХ ФОРМ ИДЕАЛИЗАЦИИ
Как мы видели, идеализирующий перенос играет важнейшую роль в психоаналитической терапии некоторых нар-циссических нарушений и в течение долгого времени — или, по крайней мере, в особенно важные фазы — находится в центре внимания при анализе многих нарцисси-ческих личностей. Необходимо понимать существенное различие между идеализациями, возникающими при анализе нарциссических личностей (то есть идеализирующим переносом в узком значении термина), и идеализациями, обычно встречающимися при анализе неврозов переноса.
Идеализации при нарциссических нарушениях могут возникать в результате активации либо архаичных и переходных, либо относительно зрелых стадий развития идеализированного родительского имаго; однако специфическая патогенная фиксация всегда предшествует полному завершению преобразующей интернализации идеализированного родительского имаго, то есть возникает до того момента в развитии, когда формирование идеализированного Супер-Эго становится необратимым. С другой стороны, идеализации, встречающиеся при неврозах переноса, происходят из психологических структур, которые были приобретены в конце эдиповой фазы и на последующих стадиях психологического развития.
При неврозах переноса наблюдаются две формы идеализации: (а) в одной форме, как уже отмечалось, идеализация представлена в виде примеси к объектной любви (любого рода), которая была активирована при переносе; она аналогична идеализации, обычно сопровождающей состояние влюбленности; (б) в другой форме идеализа-

ция возникает в результате проекции идеализированного
Супер-Эго анализанда на аналитика. Хотя идеализации,
происходящие при неврозах переноса, внешне напомина
ют идеализации, возникающие при анализе нарцисси
ческих нарушений, как правило, их не сложно отличить
друг от друга и легко распознать клинически. Теоретическое понимание разных генетических позиций этих двух форм идеализации позволяет увидеть характерные для них отличительные феноменологические признаки, которые в противном случае могут ускользнуть от наблюдателя.
Позвольте мне, однако, сначала упомянуть, что, несмотря на их широкое распространение в рамках и за рамками психоаналитической ситуации и, следовательно,
несмотря на их огромное практическое значение, я воздержусь здесь от обсуждения использования идеализации в защитных целях, то есть использования (сверх)идеализаций (проистекающих из временных установок Эго или из постоянных характерологических позиций), которые вопреки реактивным образованиям усиливают вторичное вытеснение или отрицание более глубокой — в структурном отношении — враждебности. Поскольку идеализация подобного рода подчинена враждебным установкам, ответ на вопрос о ее нарциссической или объектно-инстинктивной природе зависит от нашей оценки доминирующих констелляций враждебности. Эти проблемы,
однако, относятся не к разграничению нарциссической
идеализации и идеализации, слитой с объектной любовью,
а к вопросу о взаимосвязи нарциссизма и враждебности,
то есть их необходимо рассматривать в связи с нарциссическим гневом.
С другой стороны, идеализирующий компонент объектной любви подчинен доминирующим либидинозным объектным катексисам, с которыми он слит, и объект (при переносе — инцестуозное эдипово детское имаго), на котором он сфокусирован, достаточно дифференцирован от самости, то есть он признается центром инициативы — независимого восприятия, мышления и действия. Таким образом, (воображаемые) взаимодействия с объектом мри переносе содержат элементы взаимности (например, фантазии о зачатии ребенка), а реакции разочарования
в объекте выражаются через раздражение и усилившиеся желания, направленные на отвергающий объект.
Завышенная оценка любимого объекта в действительности является функцией нарциссического либидо, слитого с объектным катексисом (аналогично идеализации Супер-Эго, которой объясняется доминирующее положение содержаний и функций этой структуры). Но в отличие от нарциссического либидо, которое мобилизуется при идеализирующем переносе, нарциссический компонент обычного состояния влюбленности (а также некоторых фаз позитивного переноса) не отсоединяется от объектного катексиса, а остается подчиненным ему и не теряет контакта — за отдельными исключениями в случаях умеренной нереалистичной переоценки объекта — с реальными качествами объекта. Если напряжение, вызванное идеализацией, становится у влюбленного настолько сильным, что уже не способно абсорбироваться объектным катексисом, то оно может просочиться, так сказать, через предохранительный клапан и обеспечивать энергией порыв творческой активности, хотя, разумеется, соответствующий поэтический талант имеется далеко не у каждого влюбленного — потенциального поэта. Но также и здесь влюбленный не теряет контакта с реальностью — опять-таки за исключением случаев умеренной нереалистичной переоценки объекта любви, — несмотря на то, что творческая активность питается нарциссическим идеализирующим либидо. Например, в отличие от нереалистичных любовных переживаний шизофренических подростков, у которых причудливые художественные произведения и искаженное восприятие объекта любви иногда являются первым внешним признаком их психического заболевания, обычно влюбленные в стихах восхваляют реальные качества и особенности возлюбленного.
Пожалуй, здесь важно отметить, что клиническое значение идеализирующего переноса отличается от роли, которую играют в терапевтическом процессе идеализации, встречающиеся при неврозах переноса. В частности, мы не должны смешивать (а) специфическую стратегически важную роль идеализации аналитика при идеализирующем переносе у нарциссических личностей и (б) универсальную, вспомога-

тельную, тактическую роль идеализации аналитика при диализе неврозов переноса. В определенные периоды анали-за неврозов переноса пациент действительно сотрудничает с аналитиком на основе временной идеализации и временного принятия идеализированного аналитика взамен своего собственного Супер-Эго. Подобная временная и фокальная
идентификация составляет часть «позитивного переноса»
(Фрейд, 1912) и относится к важной «области кооперации между аналитиком и пациентом» (Kris, 1951). Огромное значение этих идеализации и идентификаций не подлежит сомнению, потому что только благодаря им можно сделать
первые шаги в исследовании внутреннего мира, которым
в противном случае будет препятствовать архаичное Супер-Эго пациента (см., например, Nunberg, 1937). Однако такое тактическое использование связи с руководителем-гипнотизером-терапевтом в формировании терапевтической «группы» a deux. на основе принятия руководителя-аналитика в качестве психоаналитического Эго-идеала (Freud, 1921) является неспецифическим феноменом.
Безусловно, он представляет собой психологическую побудительную силу, которая может оказать существенную поддержку пациенту в напряженные моменты анализа. Но эта сила по крайней мере не менее эффективна и во всех других видах психотерапии, включая и те, чьи цели полностью отличаются от целей психоанализа. Поэтому ее следует отделять от идеализирующего переноса, который приводится в действие и поддерживается мобилизацией идеализированного родительского имаго. Однако проявления этой аналитически реактивированной психологической конфигурации нельзя назвать вспомогательными по отношению к главной психоаналитической задаче — они представляют собой терапевтически активированное ядро патогенных структур пациента и таким образом, составляют саму суть аналитической работы при анализе нарциссических личностей.
Скажем еще несколько слов по поводу хорошо известной идеализации аналитика, возникающей вследствие проекции Супер-Эго. Характерные особенности этой идеализации объясняются тем, что мудрость и сила, которые анализанд приписывает идеализированному терапевту, имеют много общего с системой идеализированных
норм и ценностей, на основе которой возникает проекция. Кроме того, эти проекции, происходящие при переносе, являются временными и не образуют сердцевины базисной терапевтической констелляции, как при идеализирующем переносе. Они возникают в специфические моменты при анализе неврозов переноса, а именно тогда, когда бессознательный конфликт между Супер-Эго и Эго начинает активизироваться и когда анализанд — защищаясь или делая первый шаг к сознательному признанию существующего конфликта — воспринимает приказы своего идеализированного Супер-Эго как поступающие извне, то есть, в частности, как поступающие от аналитика. В этом контексте аналитик рассматривается прежде всего как идеальная фигура в мире норм и ценностей, а потому в ответ на отвержения с его стороны пациент, как правило, реагирует чувством вины и моральной никчемности.
Разновидности идеализирующего переноса
Наиболее легко распознаваемые формы идеализирующего переноса (такие, как формы переноса, преобладавшие у мистера А.) генетически связаны с нарушениями, возникшими на поздних стадиях развития идеализированного родительского имаго, в частности, непосредственно перед тем или сразу после того, как идеализированное родительское имаго оказалось интроецированным, а идеализирующее либидо стало использоваться в идеализации Супер-Эго. Если эти нормальные процессы постепенного (или массивного, но соответствующего фазе развития) декатексиса идеализированного родительского имаго серьезно нарушены или заблокированы, то в таком случае идеализированное родительское имаго сохраняется; оно вытесняется или каким-то другим способом становится недоступным1 влиянию реальности Эго, которое по-прежнему

продолжает осуществлять отвод идеализирующего катексиса, а его постепенная (или интенсивная, но соответствующая фазе развития) преобразующая интернализация оказывается невозможной.
Как неоднократно было показано, основная генетическая травма имеет корни в психопатологии родителей, к члетности в их собственных нарциссических фиксациях. Патология и нарциссические потребности родителей решающим образом влияют на то, что ребенок всерьез и надолго запутывается в нарциссической паутине личностных качеств родителей, пока, например, неожиданное отдаление родителей или внезапное и страшное понимание ребенком того, насколько неправильным стало его эмоциональное развитие, не сталкивает его с неразрешимой задачей достижения полной преобразующей интернализации хронических нарциссических отношений, от которых он прежде безуспешно пытался избавиться.
Иногда внешнее трагическое событие — например, смерть
или долгое отсутствие родителя, болезнь или беспомощность родителя, а также тяжелое заболевание ребенка, которое внезапно выявляет ограниченность силы родителей, — кажется главной причиной соответствующего детского нарушения. Однако сами по себе эти события
очень редко объясняют последующие патологические фиксации; обычно они являются последним внешним тоном в цепи зачастую неприметных, но вместе с тем важнейших предшествующих психологических факторов. Их следует понимать в контексте личности родителей и истории всех взаимоотношений родителей с ребенком, до того как произошло внешнее событие, ставшее источником, вокруг которого кристаллизовалась психопатология ребенка. Сложность патогенного взаимодействия между родителем и ребенком и безграничное разнообразие его форм не поддаются исчерпывающему описанию.

1 Нередко устойчивое архаичное, предструктурное, идеализированное родительское имаго не только удерживается в вытеснении (то есть окалывается отделенным от Эго горизонтальным расщеплением психики), но и сохраняется в сфере самого Эго в состояниях, похожих на те, что были описаны Фрейдом (1927)

в отношении фетишиста (то есть оказывается отделенным от реальности Эго вертикальным расщеплением Эго). Эта проблема в дальнейшем будет рассмотрена в главе 7, в которой также подробно разбираются понятия вертикального и горизонтального расщепления психики.
Однако при надлежащим образом проведенном анализе главный паттерн проявляется совершенно отчетливо, а его детальное понимание представляет собой решающий шаг в последовательно развивающемся умении анализанда справляться со своими страхами, когда, казалось бы, прочно закрепившиеся нарциссические паттерны ослабевают. Например, у мистера Б., анализ которого, постоянно консультируясь со мной, проводила моя коллега, установился специфический нарциссический перенос, в котором он чувствовал себя слитым с идеализированным аналитиком. Заботливость аналитика успешно противодействовала тенденции к фрагментации и разорванности самовосприятия пациента, укрепляя его самооценку и, таким образом, вторично улучшая функционирование и эффективность его Эго. На любую угрозу прерывания такого благотворного развертывания нарциссического катексиса, которое обеспечивалось его отношениями с аналитиком, он сначала реагировал мрачными опасениями, за которыми следовал декатексис нарциссически катектированного аналитика (сопровождавшийся интенсивным орально-садистским гневом), всерьез угрожавший связности его личности. За этим следовал типичный реактивный гиперкатексис примитивной формы грандиозной самости, сопровождавшийся холодным и высокомерным поведением. Но в конце концов (после того как аналитик некоторое время отсутствовал) он достиг сравнительно стабильного равновесия на более примитивном уровне — замкнулся в уединенной интеллектуальной деятельности, которая давала ему (хотя он занимался ею менее творчески, чем прежде) определенное чувство уверенности, безопасности и самодостаточности. Позднее во время анализа он образно описал это занятие — «в одиночестве выплывал на середину озера и смотрел на луну». Но когда вернулся аналитик, и пациенту представилась возможность восстановить отношения с идеализированным объектом самости, он отреагировал теми же самыми мрачными опасениями и мобилизацией того же самого угрожающего орально-садистского гнева, после того как «откупорился» — если использовать его собственную аналогию — первоначальный нарциссический перенос.

Сначала я думал, что реакция на возвращение аналитика была неспецифической и состояла из двух компонентов: (а) из не выраженных до сих пор аспектов первоначального гнева, вызванного отсутствием аналитика и припасенного для его возвращения, и (б) из неспецифического гнева, вызванного необходимостью отказаться от только что обретенного равновесия, которое — хотя и было менее удовлетворительным, чем раньше — оберегало его от по-вторного переживания травм, связанных с отсутствием и отлучками аналитика. Хотя до определенной степени эти объяснения были верными, они оставались незавершенными, пока не был принят в расчет специфический генетический предшественник текущих реакций. Фактически своими реакциями пациент изображал последовательность
событий в раннем детстве. Мать пациента постоянно вме-
шивалась во все, что он делал, следила за ним и строжай
шим образом его контролировала. Например, она в строго
определенное время кормила его грудью, а в позднем детстве усаживала за обеденный стол по будильнику, который
помогал ей удовлетворять свою потребность в контроле над
действиями ребенка и напоминал приспособления, исполь-
зовавишеся отцом Шребера при воспитании своих детей
(см. Niederland, 1959a). В результате ребенок все больше
чувствовал, что у него нет возможности поступать по-своему и что мать продолжала выполнять его психические функции гораздо дольше того времени, когда эти действия матери, основанные на эмиатии, действительно были необходимы и соответствовали фазе развития. В процессе
взросления под влиянием осознания неуместности таких
отношений и пытаясь преодолеть свои тревожные мысли
о том, что нужно бороться за достижение большей автоно-
мии, он стал запираться в своей комнате, чтобы оставаться
наедине с размышлениями, в которые она не могла вме
шаться. Едва он начал обретать некоторую уверенность
в этом минимуме автономного существования, как мать
провела звонок. Отныне она могла прерывать его попытки
внутреннего отделения от нее, когда ему хотелось побыть
и одиночестве; она могла вызывать его к себе даже более
успешно (поскольку механический аппарат воспринимался
на уровне эндопсихической коммуникации), чем если бы
она делала это голосом или стуком, чему он имел возможность сопротивляться. Поэтому неудивительно, что пациент отреагировал гневом на возвращение аналитика после того, как он «выплывал на середину озера, чтобы посмотреть на луну».
Как я уже неоднократно подчеркивал, в подавляющем большинстве даже самых тяжелых нарушений личности нарциссические фиксации скорее объясняются реакцией ребенка на родителей, чем тяжелыми травматическими событиями в ранней жизни. Однако необходимо добавить, что такие события в ранней жизни ребенка, как, например, отсутствие родителей (см. A. Freud, Burlingharn, 1942, 1943), или потеря родителя вследствие смерти, развода или госпитализации, или его отстраненность вследствие эмоционального заболевания, вносят свой негативный вклад в нар-циссическую фиксацию. Ребенок лишается возможности освободить себя от родительских пут благодаря постепенному отвод)' нарциссического катексиса, который необходим для формирующей структуру преобразующей интер-нализации. Период, наступающий вслед за неожиданным прерыванием (из-за внешнего события) хронической нар-циссической вовлеченности ребенка в патологию родителей, является необычайно важным. Именно от него зависит, сделает ли ребенок новое усилие, чтобы достичь большей зрелости, или патогенная фиксация станет теперь прочно укоренившейся. Отсутствие или потеря патологического родителя может стать благотворным освобождением, если либидинозные ресурсы ребенка позволяют ему идти вперед и, в частности, если другой родитель или заменяющий родителя человек с особой эмпатической заинтересованностью в судьбе ребенка бросается закрывать эту брешь и обеспечивает сначала временное восстановление нарциссических отношений, а затем их последовательную постепенную ликвидацию. Но если замена невозможна или доступные либидинозные ресурсы ребенка уже были слишком прочно привязаны к патологическому родителю, то тогда недоступность родителя способствует сохранению и подкреплению патологии. Решающее вытеснение (архаичного) идеализированного родительского имаго может произойти после внешнего исчезновения родителя (оно мо-

жет сделаться недоступным и другими способами, например в результате «вертикального» расщепления психики). Последующая фиксация на бессознательной или, как это часто бывает, на отщепленной или отвергнутой (см. Freud, 1925; Jacobson, 1957; Basch, 1968) фантазии о всемогущей идеализированной родительской фигуре препятствует постепенной — или отвечающей фазе развития — преобразующей интернализации соответствующей нарциссической конфигурации.
Таким образом, затяжной очевидный гиперкатексис идеализированного родительского имаго может возникнуть в детском возрасте, если в течение длительного периода разлуки с родителем ребенок не имеет возможности отвести от него идеализирующие катексисы (то есть если он не имеет возможности воспринимать родителя все более реалистично) и использовать их для формирования психической структуры. До тех пор пока идеализирующие фантазии являются (пред)сознательными, а идеализирущее либидо остается мобильным, подобные происшествия не являются признаками наличия психопатологии у ребенка и не предвещают последующего нарушения. Сюда же относятся и фантазии об идеализированном отце, которые рассказывались детьми, потерявшими отцов во время Второй мировой войны (см. A. Freud, Burlingham, 1943; в частности р. 112 и далее). То, что ребенок наделяет «воображаемого отца» грандиозными свойствами, не следует, на мой взгляд, понимать с точки зрения теории Адлера (1912), то есть как сверхкомпенсацию, которая должна противостоять лишению и покрывать дефект. Дело скорее в том, что изначально существующая нарциссическая идеализация не имеет теперь реалистического объекта, в отношении которого может быть пережито постепенное разочарование. Сохраняющаяся идеализация объясняется отсутствием возможности обнаружить реальные недостатки отца, поскольку декатексис и сопутствующее структурообразование временно приостановлены. Как отмечалось выше, подобные фантазии могут формироваться, сознательно перерабатываться и временно сохраняться в ответ на внешнюю депривацию, которая требует отсрочки выполнения задачи, связанной
с развитием. Однако основополагающий принцип, которым управляется временная сознательная конкретизация гиперкатектированного идеализированного родительского имаго, мало чем отличается от принципа, который определяет возникновение постоянной фиксации и хронической психопатологии. Главное различие заключается в том, что в последнем случае идеализированное родительское имаго (например, фантазия о всемогущем отце) становится вытесненным и/или отщепленным. Без анализа не может произойти никакого изменения фантазии (она не может быть интегрирована и с реальностью Эго), даже если появится достойная замена родителю или вернется сам родитель. Бессознательно фиксированные на идеализированном объекте самости, по которому такие люди постоянно тоскуют, и лишенные достаточно идеализированного Супер-Эго, они всю свою жизнь ищут внешних всемогущих объектов и в их поддержке и одобрении стремятся обрести свою силу. При анализе же эти стремления становятся причиной бросающейся в глаза идеализации аналитика (иногда появляющейся лишь после переработки специфического сопротивления установлению переноса); они становятся доступными исследованию и позволяют пациенту отвести нарциссический катексис от вытесненного идеализированного родительского имаго. Вместе с тем эти процессы ведут не только к усилению базисной структуры Эго анализанда, отвечающей за контроль над влечениями, но и прежде всего к идеализации его Супер-Эго.
Хотя в целях объяснения предыдущие случаи идеализирующего переноса были упрощенно описаны как связанные со сравнительно поздними стадиями развития идеализированного родительского имаго, четко отделить реактивацию более зрелых форм от реактивации более архаичных форм этой структуры невозможно, не поставив под сомнение комплексность актуальной клинической ситуации. Так, например, хотя идеализирующий перенос мистера А. прежде всего был связан со зрелой формой идеализированного имаго отца, некоторые аспекты его личности (которые ранее были названы диффузной нарциссической уязвимостью пациента) относились к архаичной, довербальной

потребности в отзывчивой, всемогущей, идеализированной матери-груди, и это стало причиной проявления в ходе анализа некоторых архаичных аспектов идеализирующего переноса, соответствовавшего ранней ступени развития нарциссической фиксации. Главные аспекты переноса в случае Б. тоже представляли собой оживление сравнительно поздних, дифференцированных аспектов идеализированного имаго. Вероятно, ядро патологии было связано с периодом депрессии матери, которая возникла у нее из-за смерти только что родившихся близнецов, когда пациенту было три года. Но и здесь тоже большое значение имела ранняя (на довербальной стадии) патогенная фиксация, связанная с отношениями с его патологической матерью, которая пристрастилась к барбитуратам. В частности, при анализе были получены убедительные свидетельства тогo, что лишенная эмпатии мать вследствие недостаточной или, наоборот, чрезмерной порой стимуляции подвергала ребенка тяжелой травматизации в тактильной сфере. В связи с наложением поздних форм идеализации на более ранние я не буду подробно обсуждать архаичные формы идеализирующего переноса. Он может, например, проявляться в виде смутных и мистических религиозных переживаний по поводу отдельных порождающих чувство благоговения качеств, которые уже не относятся к имеющему четкие границы, конкретному вызывающему восхищение человеку. Хотя проявления архаичных уровней идеализирующего переноса иногда не очень отчетливы (особенно если они сливаются с терапевтической активацией грандиозной самости), никогда не возникает сомнений в том, что сформировалась специфическая эмоциональная связь с аналитиком. Если излагать в терминах метапсихологии, регрессия, приведенная в действие аналитической ситуацией, направлена на установление нар-циссического равновесия, которое воспринимается как безграничная сила и знание, как эстетическое и моральное совершенство. (Эти качества по-прежнему остаются недостаточно дифференцированными, если терапевтическая регрессия ведет к очень ранним точкам фиксации.) Это равновесие может поддерживаться до тех пор, пока анализанд способен сохранять чувство единства с образом
идеализированного аналитика. После того как была достигнута натогномоничная точка регрессии и установлено единство с соответствующим идеализированным объектом самости, наступающая нарциссическая гармония начинает напоминать клиническую картину налаженного функционирования. Это ослабляет угрозу дальнейшей нарциссической регрессии — в частности, отступления к наиболее архаичным предшественникам идеализированного родительского имаго (например, к гипоманиакаль-ному слиянию с ним, которое порой проявляется как состояние почти религиозного экстаза) или отступления к гиперкатексису наиболее примитивных форм грандиозной самости и — временно — даже к аутоэротическим фрагментам телесной самости. Кроме того, происходит ослабление имевшейся ранее симптоматики, характерной для нарциссических расстройств, то есть смутной и диффузной депрессии, раздражительности и нарушения работоспособности пациента, его застенчивости, склонности реагировать чувством стыда, ипохондрической озабоченности и неопределенного физического дискомфорта. Эти симптомы, представляющие собой проявления инстинктивного гиперкатексиса архаичных форм грандиозной самости с временными колебаниями в направлении (аутоэротической) телесной самости, обычно ослабевают на ранних стадиях анализа, поскольку исходная терапевтическая активация идеализированного объекта мобилизует нарциссические катексисы, и они начинают использоваться в идеализирующем переносе.
Процесс переработки и другие клинические проблемы идеализирующего переноса
Как и при анализе неврозов переноса, основные клинические проблемы, связанные с переносом, можно подразделить на проблемы, относящиеся к периоду установления переноса, и на проблемы, относящиеся к периоду после его установления, то есть к периоду переработки.
Едва ли есть надобность обсуждать первый период. Нередко пациент начинает осознавать внутренние конфликты, активированные определенными сопротивле-

ниями Эго, которые направлены против регрессии. Могут нозникать тревожные сновидения о падении (внешне они предстают как противоположность фантазий о полете); особенно часто они встречаются у пациентов, которые близки к реактивации грандиозной самости при зеркальном переносе (см. часть 2). Встречаются также ранние сновидения, в которых анализанду снится, например, что ему нужно взобраться на величественную высоченную юру, и он в нерешительности смотрит на крутую, таящую опасность тропу, подыскивая надежные опоры для рук и ног. Особенно часто эти сновидения встречаются у пациентов, которые близки к развитию идеализирующего переноса. И, разумеется, ни одному аналитику не нужно рассказывать, что сны. сопровождающиеся страхом падения либо опасениями по поводу крутой горы, могут возникать в самых разных психологических ситуациях и выражать конфликты, относящиеся к разным этапам развития, включая не только хорошо известные и детально изученные конфликты, связанные с фаллическим утверждением и страхом кастрации, но и — на уровне Эго — неспецифический страх регрессии (падения) и опасения, вызванные наличием трудной задачи (гора). Однако при анализе нарциссических личностей такие сновидения не только помогают аналитику уже на ранней стадии анализа дифференцировать тин возникающего нарциссического переноса — иx элементы могут дать ему бесценный ключ к пониманию специфических сопротивлений установлению переноса. Не вызваны ли, например, страх и сопротивление при мобилизации идеализированного катексиса тем, что нар-циссически инвестированные объекты, которые ребенок пытался идеализировать, были холодными и неотзывчивыми (ледяная гора, гора из мрамора или стекла), недостижимо далекими или непредсказуемыми и ненадежными? Опять же здесь нет надобности углубляться в детали, поскольку любой аналитик может привести эмпирические данные из своего собственного клинического материала. Нa предварительных стадиях формирования идеализирующего переноса также могут быть (в сновидениях и ассоциациях, часто связанных с абстрактными на первый взгляд философскими или близкими к религиозным вопросами
существования, жизни и смерти) признаки того, что пациент боится исчезновения своей индивидуальности из-за сильнейшего желания слиться с идеализированным объектом.
Аналитик должен распознать наличие всех этих сопротивлений и с дружеским пониманием рассказать о них пациенту, но в дальнейшем, как правило, ему не нужно ничего делать, чтобы убедить его в их существовании. В принципе он может ожидать, что патогномоничная регрессия возникнет спонтанно, если не мешать ей преждевременными интерпретациями переноса (которые анализанд воспринимает как запреты или выражения неодобрения) или иными неверными действиями. Принадлежащее Фрейду описание надлежащей позиции аналитика при анализе неврозов переноса относится в целом и к анализу нарциссических нарушений личности. Чтобы установить «настоящий раппорт» с пациентом, — писал Фрейд (1913), — «нужно просто дать ему время. Рхли к нему всерьез проявляют интерес, заботливо устраняют возникающие вначале сопротивления... то у него возникнет... привязанность, и он свяжет врача с образом одного из людей, которые, как он привык, относились к нему с симпатией» (Freud, p. 139-140). Чтобы это утверждение Фрейда было полностью применимо к лечению нарциссических нарушений личности и, в частности, к установлению нарцисси-ческого переноса, в него следует внести некоторые очевидные изменения. Однако базисная установка, которую рекомендует Фрейд, здесь остается такой же, как и при неврозах переноса.
Отдельные ошибки, которые склонны совершать аналитики в этой фазе, мы рассмотрим позже в контексте определенных типичных реакций аналитика, возникающих в процессе анализа нарциссических нарушений личности. Здесь же мне хочется лишь подчеркнуть, что непривычно дружелюбное поведение аналитика, иногда оправдываемое потребностью создать терапевтический альянс2, при ана-
2 Понятие терапевтического (или рабочего) альянса (Zetzel, 1956; Greenson, 1957) явилось полезным напоминанием некоторым аналитикам о том, что они должны уделять внимание психо-

лизе нарциссических нарушений личности — в отличие от анализа неврозов переноса — уже не является целесообразным. В последнем случае оно воспринимается как привлекательное и пригодно для создания переноса; в случае нарциссических нарушений личности чувствительные пациенты реагируют на него, как правило, как на снисходительное отношение, которое задевает самолюбие анализанда, усиливает его обособленность и подозрительность (то есть его склонность отступать к архаичной форме грандиозной самости) и, таким образом, препятствует спонтанному возникновению специфической патогномоничной регрессии пациента.
Стадия переработки, специфическим образом связанная с идеализирующим переносом, может наступить только после того, как установлен патогномоничный идеализирующий перенос. Она возникает в результате того, что базисное равновесие влечений, которое в аналитической ситуации стремится сначала установить, а затем сохранить психика анализанда, рано или поздно нарушается.
логическим условиям, содействующим аналитической работе. Другими словами, оно помогло развеять представление о том, что нейтралитет аналитика надо понимать не психологически — как, разумеется, это и должно быть на самом деле, — то есть как среднеожидаемую человеческую отзывчивость, а механистически. Например, продолжать молчать, когда задают вопрос, — это не сохранение нейтралитета, а оскорбление. Нет надобности говорить о том, что — в специфических клинических условиях и после соответствующих разъяснений — во время анализа бывают моменты, когда аналитик не будет пытаться отвечать на псевдореалистичные требования пациента, а вместо этого постарается настоять на исследовании их значения при переносе.
Однако в данном контексте необходимо также сказать, что фокусировка па реалистичном взаимодействии аналитика и пациента для некоторых может стать средством уклонения от аналитической работы: интерес к текущим взаимодействиям может служить в качестве (контр)сопротивления исследованию основного психоаналитического материала, то есть переноса. (Дальнейшие замечания, связанные с этим вопросом, см. в главе 8 при обсуждении так называемого «позитивного переноса» анали-занда, или его «раппорта» с аналитиком.)
Однако в отличие от психоаналитического процесса при неврозах переноса базисное равновесие в ходе аналитического лечения нарциссических расстройств нарушается в первую очередь не напряжением, которое порождают бессознательные потребности, сфокусированные на аналитике, и не защитами от них, мобилизуемыми Эго в виде сопротивления аналитической работе. В силу того, что нарциссическое равновесие зависит от нарциссиче-ского отношения анализанда к архаичному, нарциссиче-ски воспринимаемому предструктурному объект}7 самости, нарушение равновесия здесь обусловлено главным образом определенными внешними обстоятельствами. При ненарушенном переносе нарциссический пациент ощущает себя цельным, защищенным, сильным, благополучным, привлекательным, активным до тех пор, пока его самовосприятие включает в себя идеализированного аналитика, которым, как ему кажется, он владеет и управляет с несомненной уверенностью, напоминающей ощущение взрослого человека, что он полностью распоряжается своим телом и разумом. После внезапной потери безусловного контроля над собственным телом и разумом (например, вследствие органического повреждения мозга) большинство людей склонны реагировать специфическими тяжелыми формами подавленного настроения и беспомощной ярости. Аналогичные реакции возникают и при анализе нарциссических нарушений личности. Так, достигнув стадии нарциссического единства с архаичным идеализированным объектом самости, анализанд вначале реагирует яростью и подавленным настроением (за которыми может последовать временная регрессия к переживаниям слияния с наиболее архаичным идеализированным объектом самости или к смещению нарциссического катексиса в сторону гииеркатексиса архаичных форм грандиозной самости и даже — на какое-то время — аутоэротической фрагментированпой телесной самости) на любое событие, разрушающее его нарциссический контроль над архаичным имаго родителя, то есть над аналитиком.
Детальное изучение восприятия анализандом нарцисси-чески инвестированного объекта позволяет выявить признаки, которые отличают отношение анализанда к идеа-

лизированному объекту (идеализирующий перенос), от отношения, в котором аналитик воспринимается как продолжение грандиозной самости (зеркальный перенос). И такие отличительные характеристики действительно существуют.
Наличие идеализированного объекта самости часто прини
мается как само собой разумеющийся факт, подобно тому
как мы принимаем как факт наличие обеспечивающей
жизнь внешней среды — воздуха и твердой земли под нога
ми. Таким образом, аналогия между отношением анализанда к аналитику при нарциссическом переносе и восприятием взрослым своего тела и разума в целом больше подходит
к тем случаям, когда активируется грандиозная самость,
а аналитик оказывается включенным в расширенную са
мость (зеркальный перенос). Тем не менее, когда прерывается любой из двух нарциссических переносов, в обоих случаях реакция пациента напоминает реакцию человека, утратившего контроль — за исключением разве что большего акцента на переживании подавленного настроения, когда в отношениях, возникающих при переносе, теряется
идеализированный объект по сравнению с большим ак
центом на реакции ярости, когда становится недоступной
расширенная самость.
Благодаря предыдущим рассуждениям — особенно мысли о том, что после того как произошла патогномоничная терапевтическая регрессия, анализанд воспринимает аналитика нарциссически, то есть не как отдельного и независимого индивида — становится понятной стратегическая роль, которую играют в процессе анализа не только гнев, подавленное настроение и регрессивное отступление пациента, когда он сталкивается с предстоящей длительной разлукой с аналитиком (например, из-за летнего отпуска), но и его тяжелые реакции на незначительные проявления холодности со стороны терапевта, на отсутствие у аналитика моментального и полного эмпатического понимания и, в частности, на такие, казалось бы, тривиальные внешние события, как незначительные изменения в расписании встреч, расставания на выходные и вынужденные опоздания терапевта. Характерным — и понятным, если учесть нарциссическую природу отношений, — образом анализанд реагирует на терапевта
гневом даже тогда, когда изменения в расписании и перерывы делаются по просьбе и ради анализанда. Разумеется, аналогичные реакции встречается и при анализе неврозов переноса; они знакомы всем аналитикам и играют здесь важную тактическую роль, поскольку, не являясь в этой ситуации специфическими, тем не менее нередко открывают при переносе доступ к пониманию специфических трансформаций инфантильных объектных катексисов анализанда. Однако значение этих эпизодов при анализе нарциссических нарушений личности несколько отличается. Здесь реакции пациента на нарушение такими событиями его отношений с нарциссически воспринимаемым объектом занимают центральное место стратегической важности, которое соответствует месту структурного конфликта в психоневрозах.
Все, что лишает пациента идеализированного аналитика, ведет к нарушению его самооценки: он начинает чувствовать себя апатичным, бессильным, никчемным и, если его Эго не помогает справиться с нарциссическим дисбалансом посредством корректной интерпретации, касающейся потери идеализированного объекта самости, пациент, как уже отмечалось выше, может вернуться к архаичным предшественникам идеализированного родительского имаго или отказаться от них вообще и переключиться на реактивно мобилизованные архаичные стадии грандиозной самости. Такие временные смещения катексиса могут быть вызваны незначительными на первый взгляд нарциссическими повреждениями, выявление которых может стать серьезным испытанием эмпатии и клинической проницательности аналитика. С нарциссическим характером отношения пациента к аналитику связано также и то, что даже если мы даем надлежащее объяснение крайней чувствительности пациента, трудно объяснить травматическое воздействие физического или эмоционального ухода аналитика от анализанда с точки зрения логики взрослого человека или описать его, используя язык взрослых. Тем не менее, если аналитик учитывает природу архаичных отношений, в которых самость анализанда трансплантировалась на всемогущего терапевта, он поймет, что на основном уровне терапевтической регрессии упреки

пациента, связанные с разлукой, имеют смысл и оправ-данны даже тогда, когда разлука на самом деле недолговременна или инициирована самим пациентом.
Следовательно, архаичной природой переноса объясняются определенные переживания пациента и формальные характеристики его реакций, а аналитик должен приспосабливать свою эмпатию к уровню нарциссической регрессии. Тем не менее понимание аналитиком регрес-сивного способа взаимодействия с архаичным идеализированным объектом не должно становиться причиной отказа от тщательного исследования провоцирующих внешних событий или от как можно более точного изучения специфических психологических взаимодействий, вызывающих нарушения нарциссического равновесия.
Например, мистер Ж., двадцатипятилетний мужчина с тяжелыми нарушениями, отреагировал на сообщение
о моей недельной отлучке угрожающим смещением нар-
циссического катексиса с архаичного идеализированного
объекта самости на примитивную форму грандиозной
самости. Интерпретации, сфокусированные на значении
предстоящей разлуки на уровне объектной любви и нарциссизма с точки зрения их либидинозного и агрессивного аспектов, были бесполезны, и пациент оставался отчужденно-холодным, чуть ли не маниакально высокомерным,
с явно выраженными признаками ипохондрии и пара
нойи. Массивное и экстенсивное смещение инстинктив
ного катексиса не позволило пациенту подвести аналитика
к решающему событию, спровоцировавшему злокачест
венное развитие. В конце концов я наткнулся на верное
понимание и, таким образом, предоставил возможность
мистеру Ж. исследовать значение его реакции на разлуку.
Уход в себя пациента был вызван не моим предстоящим
отсутствием, а тоном, которым я о нем сообщил. Интона
ция, если описать ее в двух словах, была защитной и лише
на эмпатии. Предвосхищая бурную реакцию (например,
тревожные телефонные звонки среди ночи) и утешая себя
внутренним возгласом «Ладно, начнем сначала!», я и в са
мом деле думал в первую очередь о себе, когда делал свое
объявление, и не мобилизовал необходимую установку
выжидательной нейтральной готовности эмпатически
ответить на чувства пациента. В качестве реакции на такое к себе отношение пациент испытал травматическое разочарование в моей эмпатической способности, которую он прежде идеализировал как безграничную3, и не было никакого прогресса, пока я не сумел проявить свое понимание и, таким образом, не предоставил пациенту возможность повторно катектировать идеализированный объект самости.
Приведенный пример иллюстрирует бесчисленное множество клинических вариантов, существующих при анализе нарциссических расстройств; однако сущность целебного процесса можно кратко изложить несколькими сравнительно простыми принципами.
При анализе неврозов переноса мы стремимся достичь расширения (пред)сознательного Эго. Возрастающее преобладание Эго над инфантильными целями и желаниями и возрастающая автономия собственных целевых структур Эго достигаются благодаря тому, что Эго подвергается постоянному воздействию (а) контролируемых доз вытесненных либидинозных и агрессивных влечений, которые мобилизуются при фокусировке на аналитике, и (б) бессознательных механизмов, отражающих напор этих влечений. Основная работа (преодоление наиболее важных сопротивлений Эго и Супер-Эго) при неврозах переноса связана с нежеланием Эго допустить вытесненные инстинктивные влечения в свою область. Однако отказ от детских объектов при анализе типичных неврозов переноса происходит почти незаметно4, сопровожда-
3 См. также краткое описание этого эпизода и, в частности,
непосредственной реакции пациента в виде сновидения, в ко
тором отображается его разочарование и ранее идеализиро
ванном объекте, — наделенном безграничной эмнатией анали
тике, — превратившемся в сновидении в сделанную из резины
rpv.ab (Kohut, 1959, р. 471).
4 Я не рассматриваю здесь временные регрессии, характерные для
наступления завершающей фазы анализа неврозов переноса, когда
пациент повторно катектирует свою потребность в иицестуозиых
объектах, на которые произошел перенос, прежде чем оконча
тельно смиряется с тем, что они действительно недоступны.

ясь борьбой за устранение вытеснений, а нежелание пациента расстаться с инцестуозным объектом (сопротивление Ид) лишь иногда, да и то ненадолго оказывается в центре анализа. Более того, если нежелание расстаться с детским объектом становится главным и постоянным сопротивлением в процессе анализа, аналитик должен внимательно рассмотреть возможность того, что он имеет дело не с простым неврозом переноса, а с нарциссиче-скими элементами, скрытыми за внешне инцестуозным катексисом объекта.
При анализе нарциссических нарушений личности приводится в действие аналогичный процесс переработки, в ходе которого вытесненные и/или отщепленные (здесь: нарциссические) влечения, которыми катектиро-ван архаичный объект самости, входят в контакт с реальностью Эго и в конечном счете оказываются под его влиянием. В отличие от условий, преобладающих при анализе неврозов переноса, основная часть процесса переработки в ходе анализа нарциссических нарушений личности не связана с преодолением сопротивлений, которые окалывают Эго и Супер-Эго устранению вытеснений. Хотя подобные сопротивления возникают и здесь, в том числе хорошо известные неспецифические нарциссические сопротивления5 (см., например, Abraham, 1919; Reich, 1933), и хотя, помимо специфического сопротивления
5 Такие неспецифические нарциссические сопротивления Эго обычно возникают на ранних стадиях анализа и неврозов переноса, и нарциссических нарушений личности. Вот типичный пример. После сеанса, па котором я продемонстрировал пациенту П., что он отреагировал на предстоящую разлуку снижением своих моральных и эстетических требований и небрежным отношением к своей телесной самости, он в ответ на протяжении всего часа высокомерно, но вместе с тем очень искусно и объективно критиковал мой метод, выбор слов и т.д.; при этом реалистичное восприятие моих недостатков было использовано в специфических защитных целях. (Пожалуй, здесь стоит упомянуть, что предшествующий анализ, по-видимому, потерпел неудачу, потому что это сопротивление не было проанализировано — я попытался его устранить дружескими увещеваниями, наставлениями и т.п. с целью сохранить терапевтический альянс.) Однако
Эго (вызванного чувством стыда и ипохондрическими опасениями, а также тревогой, связанной с гипоманиа-кальной гиперстимуляцией), которое противодействует мобилизации нарциссического катексиса и его осознанию, основная часть процесса переработки относится здесь к реакции Эго на потерю нарциссически воспринимаемого объекта.
Таким образом, процесс переработки при идеализирующем переносе существенно отличается от процесса переработки, который происходит при анализе неврозов переноса. При неврозах переноса защиты устраняются, объектно-инстинктивные катексисы обеспечивают доступ к Эго, и в результате улучшается организация психологических структур, например, усиливается контроль Эго над влечениями и защитами. Аналогичный процесс в качестве первого шага происходит и в процессе переработки при анализе нарциссических нарушений личности, когда отщепленный и/или вытесненный нарциссический катек-сис и нарциссически катектированный предструктурный объект самости обеспечивают доступ к реальности Эго. Однако основной процесс переработки нацелен на постепенный отвод нарциссического либидо от нарциссически инвестированного, архаичного объекта; он ведет к приобретению новых психологических структур и функций, когда катексис смещается с репрезентации объекта и его действий на психический аппарат и его функции. В конкретном случае идеализирующего переноса процесс переработки, разумеется, специфическим образом связан
5 (продолжение) можно было бы преуспеть в преодолении сопротивления (и вместе с тем получить первые наметки важного генетического материала), если бы — после того как со всем юмором, на который я только способен, я согласился бы с реалистичными аспектами критики пациента — попытка пациента уязвить самолюбие аналитика была рассмотрена как «переход от пассивности к активности» или как своего рода «идентификация с агрессором». Пациент продемонстрировал своим поведением (а тщательное исследование его метода позволило лучше понять то, что он чувствовал), что он воспринял мои интерпретации (и, по существу, процесс анализа в целом) как болезненное оскорбление, то есть как почти невыносимое нарциссическое ранение.

с отводом идеализирующих катексисов от идеализированного родительского имаго и сопровождается (а) формированием в Эго структур, регулирующих влечения, и (б) усилением идеализации Супер-Эго.
Различные аспекты данного обсуждения, касающегося метапсихологии терапевтического процесса при анализе нарциссических личностей, относятся не только к моби-лизации идеализированного родительского имаго при идеализирующем переносе, но и к терапевтической реактивации грандиозной самости при зеркальном переносе (см. часть 2). Если говорить об этих двух главных формах нарциссического переноса, то психоэкономические принципы, определяющие направление и скорость анализа, здесь идентичны. Однако генетическая и динамико-струк-турная позиция этих двух реактивированных нарциссических конфигураций различается, а потому и важнейшие временные регрессивные и прогрессивные колебания, возникающие при переносе в результате реакций пациента на аналитика, тоже неодинаковы.
На диаграмме 2 схематически изображены типичные временные регрессии, возникающие в процессе переработки. (Возвращение к относительному равновесию переноса, разумеется, можно было бы указать стрелками, имеющими противоположное направление.)
Таким образом, процесс переработки при идеализирующем переносе имеет следующую типичную очередность событий: (1) разрушение нарциссического единства пациента с идеализированным объектом самости; (2) вы-текающее из этого нарушение нарциссического равновесия; (З) последующий гиперкатексис архаичных форм либо (а) идеализированного родительского имаго, либо (б) грандиозной самости и (4) (скоротечный) гиперкатексис (аутоэротической) фрагментированной телесно-психической самости.
Снова и снова анализанд будет переживать эти регрессивные колебания, испытав разочарование в идеализированном аналитике. Однако ему будет предоставлена возможность вернуться к базисному идеализирующему переносу с помощью соответствующей интерпретации. Здесь даже еще больше, чем при анализе сопротивлений


Все стрелки, которые обозначают направление регрессивных колебаний, возникающих в процессе переработки, являются сплошными; они обозначают также, что эти элементы специфического процесса были подтверждены множеством клинических наблюдений. Вместе с тем переход от 1А к 2 обозначен прерывистой линией. Только совсем недавно, причем впервые, я встретился с регулярным проявлением этого специфического психологического феномена в процессе анализа пациента, у которого активация грандиозной самости, по-видимому, представляет собой базисный перенос. Однако ввиду того, что этот анализ пока еще не завершен, я не решаюсь со всей определенностью утверждать, что имеющийся зеркальный перенос не маскирует скрывающуюся за ним идеализацию (как, например, это, по-видимому, происходило у некоторых делинквептных подростков, описанных в главе 7).

переносу при неврозах переноса, требуется повторный анализ упомянутых или сходных переживаний, и должна быть правильно оценена способность Эго (зачастую весьма ограниченная) терпеть (терапевтические) нарциссические лишения. Если повторные интерпретации значения отделения от аналитика на уровне идеализирующего нарциссического либидо даются не механически, ас необходимой эмпатией к чувствам анализанда — иногда, в частности, к тому, что внешне выглядит как отсутствие у него эмоций, то есть к его холодности и уходу в себя в ответ на разлуку (см. прежде всего позицию 2А на диаграмме 2), — то тогда постепенно появится масса важных воспоминаний, связанных с динамическими прототипами имеющихся переживаний. Здесь, как и в аналогичных фалах процесса переработки при зеркальном переносе, появятся новые воспоминания, а воспоминания, которые всегда были осознанными, станут понятными в свете нынешних переживаний, возникших при переносе.
Пациент вспомнит, к примеру, моменты из своего детства, когда он оставался один и испытывал интенсивные вуайеристские побуждения (обыскивал выдвижные ящики стола, когда никого не было дома) и совершал различные извращенные действия (облачался в нижнее белье матери). Эти действия станут понятными, когда будут рассмотрены не столько как сексуальные проступки,
совершенные без присмотра, сколько как попытки найти
замену идеализированному родительскому имаго и его
функциям посредством создания эротизированных субститутов и сильнейшего гиперкатексиса грандиозной самости. С метапсихологической точки зрения глубоко пугающие ощущения фрагментации и безжизненности, которые испытывает ребенок, являются выражением того, что в отсутствие нарциссически инвестированного объекта самости происходит отвод катексиса от целостно переживаемой самости, и ребенок ощущает теперь угрозу из-за регрессивной (аутоэротической) фрагментации и ипохондрической напряженности (см. позицию 3 па диаграмме 2). Таким образом, различные извращенные действия, в которые вовлечен ребенок, представляют
собой попытки восстановить единство с потерянным
нарциссически инвестированным объектом посредством визуального слияния и других архаичных форм идентификации.
Кроме того, пациент часто может вспоминать и — с благодарностью понимать, — как он пытался оживить чувство связной самости, используя самые разные способы самостимуляции: прикладывал лицо к холодному полу подвала, рассматривал себя в зеркале, чтобы убедиться, что он здесь и что он целый и невредимый, нюхал разные вещества и запах своего тела, совершал различные оральные действия и мастурбировал, проделывал разные (зачастую грандиозные и опасные) трюки (прыгал с большой высоты, залезал на крышу и т.д.), в которых ребенком проигрывались фантазии о полете, чтобы убедиться в реальности своего физического существования (см. позицию 2А на диаграмме 2) в отсутствие всемогущего объекта самости. Взрослыми аналогами этих действий (например, в выходные дни, когда интегрирующее внимание аналитика отсутствует) являются интенсивные вуайе-ристские побуждения, искушение своровать(например, в магазине) и неосторожная езда на машине на высокой скорости. Менее неконтролируемыми, менее нереалистическими и грандиозными и, следовательно, менее опасными являются длительные беспечные прогулки, которые совершает пациент, чтобы убедиться, что он жив и невредим, посредством сексуализированной сенсорной и проприоцептивной стимуляции. Воскрешение в памяти соответствующих детских воспоминаний и все более глубокое понимание аналогичных переживаний, возникших при переносе, объединяются, оказывая поддержку Эго пациента, а реакции, которые раньше были автоматическими, постепенно становятся все более сдержанными в отношении цели и все больше подчиняются Эго. В переходные фазы пациент будет давать все новые подтверждения того, что его возрастающее понимание привело к большему преобладанию Эго, например, к замене опасных извращенных побуждений к подглядыванию социально приемлемыми формами художественной деятельности (фотография, акварель и т.д.) или к замене стремления предпринимать бесконечные и безысходные прогулки

в одиночестве социально интегрированными формами ат-летической или художественной стимуляции тела в спорте и музыке. Какими бы ни были поведенческие особенности этих изменений, нет никаких сомнений, что они обусловлены процессом переработки, который привел к укреплению психической структуры, точно так же как это случается при неврозах переноса в результате аналогичной аналитической работы.
Возрастает не только сублимационная способность Эго (о чем свидетельствует изменение установки пациента и отношении внешнего мира); Эго демонстрирует также при переносе, что оно приобрело возросшую толерантность к отсутствию аналитика, к нарушениям привычного порядка встреч (регулярность встреч с аналитиком всегда является эквивалентом сохраняющегося присутствия аналитика) и к проявляющейся иногда неспособности аналитика моментально достичь правильного эмпати-ческого понимания. Пациент узнает, что нет надобности немедленно отводить идеализирующее либидо (восхищение и уважение) от имаго идеализированного объекта
самости, что напряжение, порождаемое влечением к от
сутствующему идеализированному объекту самости, мож
но вытерпеть и что болезненные, приводящие порой
к опасной изоляции регрессивные смещения нарциссического катексиса к архаичным формам идеализированного объекта самости и грандиозной самости, а также к фрагментированной (аутоэротической) телесно-психической
самости, можно предотвратить. Возрастающая способ
ность частично поддерживать инвестирование объекта
самости идеализирующим катексисом, несмотря на внеш
нее отделение от него, сопровождается усилением про
цесса, приводящего к преобразующей интернализации
(то есть объект может быть отставлен, а психическая
организация анализанда приобретает способность выпол
нять некоторые функции, ранее выполнявшиеся этим
объектом).
Способность пациента сохранять объектный катексис в ненарциссических секторах своей личности может повыситься таюке в том случае, если его нарциссические фиксации ослабели, а идеализирующий компонент зрелых форм
объектного катексиса становится, таким образом, более способным абсорбировать часть нарциссической энергии, мобилизованной при анализе нарциссического сектора. Тем не менее существенный терапевтический прогресс при анализе архаичных инвестиций идеализированного объектного имаго возникает вследствие преобразующей интернализации нарциссических энергий, после того как произошел отказ от идеализированного объекта самости. Это ведет к перераспределению нарциссических энергий в самой личности, то есть (а) к усилению и расширению базисных нейтрализующих структур психики и, таким образом, вторично к усилению контроля над влечениями и способности к деинстинктуализации; (б) к формированию идеалов или к их стабилизации и (в) к приобретению ряда более высоко дифференцированных психологических свойств, для которых требуется нарциссическая инстинктивная энергия, ставшая доступной для пациента.

ЧАСТЬ 2
ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ АКТИВАЦИЯ ГРАНДИОЗНОЙ САМОСТИ

ГЛАВА 5. Типы зеркального переноса:
КЛАССИФИКАЦИЯ В СООТВЕТСТВИИ С ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ О РАЗВИТИИ
Идеализирующий перенос, обсуждавшийся в первой части, приводит к терапевтическому оживлению той фазы развития, в которой ребенок пытается сохранить первичный нарциссизм, передавая его нарциссически воспринимаемому всемогущему и совершенному объекту самости. При благоприятных условиях ребенок постепенно распознает реальные ограничения идеализированного объекта самости, отказывается от идеализации и вместе с тем осуществляет преобразующую реинтернализацию. В ней по-прежнему можно выявить не только первичный нарциссический источник, но и индивидуальный след реального родительского объекта, в котором конкретизировались нарциссические конфигурации, прежде чем стать реинтернализированными. Таким образом, содержание интернализированных в эдиповой фазе ценностей и идеа-юв Супер-Эго (и специфическая форма интернализиро-ианной в доэдиповой фазе базисной структуры Эго, отвечающей за контроль над влечениями) испытало на себе сильнейшее влияние со стороны специфических ценностей и идеалов, которых придерживались родители (и предпочитавшихся ими способов контролирования влечений, таких, как искушения или угрозы). Однако примесь абсолютизма главных идеализированных ценно-с гей Супер-Эго и почти не меняющиеся основные сред-( тва Эго, используемые для контроля над влечениями и разрядки влечений, свидетельствуют о том, что эти структуры являются, так сказать, наследниками первичного нарциссического состояния ребенка и, следовательно, носителями того абсолютного совершенства и силы, которые характеризуют предшествующую им архаичную организацию. Если возникает помеха оптимальной преобразующей интернализации идеализированного объекта
самости, то тогда, как было показано в предыдущих главах, идеализированный объект сохраняется в виде архаичного предструктурного объекта и он может быть оживлен в процессе анализа в результате целостного идеализирующего переноса, а процесс реинтернализации, травматическим образом прерванный в детстве, может быть теперь снова продолжен.
Аналогично целостному терапевтическому оживлению идеализированного объекта самости при идеализирующем переносе грандиозная самость реактивируется в состоянии, напоминающем перенос, для обозначения которого, несмотря на то, что оно не является достаточно емким, обычно будет использоваться термин зеркальный перенос. Таким образом, зеркальный перенос и предшествующие ему формы приводят к терапевтическому оживлению той фазы развития (в принципе соответствующей состоянию, которое Фрейд называл «ректифицированным удовольствием Эго»), в которой ребенок пытается сохранить изначально всеобъемлющий нарциссизм, фокусируя совершенство и силу на своем «я» — называемом здесь грандиозной самостью — и с презрением отворачиваясь от внешнего мира, которому приписывается все несовершенство '.
Хотя детальная реконструкция последовательности этапов развития, основанная на материале анализа, изобилует неточностями, мне не известен материал наблюдений, который бы противоречил вытекающему из теоретических рассуждений выводу о том, что формирование идеализированного объекта самости и формирование
' Более поздними аналогами, с которыми можно сравнить эти две основные нарциссические конфигурации раннего детства (но которым они отнюдь не тождественны), являются: (1) феномены социальных, расовых или национальных предубеждений, в которых группа, центр всего совершенства и силы, соответствует грандиозной самости, тогда как все несовершенство приписывается тому, что находится за пределами группы (см. Kaplan, Whitman, 1965; Whitman, Kaplan, 1908); (2) отношения правовер ного с Ьогом (см. Jones, 1913), в которых фигура совершенного и Bcc-MOiyniero Бога, с которой желает слиться слабый смиренный верующий, соответствует архаичному всемогущему объекту самости — идеализированному родительскому имаго.

грандиозной самости являются двумя аспектами одной и той же фазы развития, или, другими словами, что они возникают одновременно. Я полагаю, что тенденция рас-матривать грандиозную самость как более примитивную из этих двух структур основывается на том же предубежде-нии, из-за которого объектной любви безоговорочно отдается первенство по сравнению с нарциссизмом. По, если смотреть объективно, первоначальный нарциссизм не только является предшественником объектной любви, но и сам совершает развитие в двух важных направлениях, где грандиозная самость и идеализированное родительское имаго являются промежуточными пунктами, возникающими приблизительно в одно время. Однако теоретическое понимание параллелизма этих двух линий развития не означает, что у всех людей тенденции в развитии равномерно распределены по этим трем напра-влениям. Напротив, именно тем, что у одних людей основная тенденция (и основная патология) связана с развитием грандиозной самости, и объясняется формирование ими в процессе анализа зеркального переноса, тогда как v других людей, у которых основные точки фиксации расположены вокруг идеализированного объекта самости или вокруг ранних сексуальных объектов, развивается идеализирующий перенос или невроз переноса.
При благоприятных условиях (адекватном избиратель-пом ответе родителей на потребность ребенка в отклике и их участии в нарциссических эксгибиционистских проявлениях его грандиозных фантазий) ребенок учится принимать свои реальные ограничения, расстается с грандиозными фантазиями и грубыми эксгибиционистскими требованиями и вместе с тем замещает их Эго-синтон-иыми целями и стремлениями, получением удовольствия от собственных действий и функций, а также реалистичной самооценкой. Аналогично развитию идеализированного объекта самости результат развития грандиозной самости определяется не только свойствами детского нарциссизма, но и специфическими особенностями людей, которые окружают ребенка. Таким образом, конечные Эго-синтонные цели и стремления, удовольствие, получаемое от самого себя и своих функций, а также здоровая
самооценка испытывают на себе влияние двух факторов. (1) Конечные цели и стремления человека, а также его самооценка несут отпечаток соответствующих характеристик и установок имаго (трансформированных в психологические функции процессом преобразующей интер-нализации) людей, в которых отражалась грандиозная самость ребенка или которых ребенок принимал как продолжение своего собственного величия. Таким образом, специфические цели и стремления, которые зачастую определяют основные последующие направления человеческой жизни, проистекают из идентификаций с теми же людьми, которые вначале воспринимались как продолжение грандиозной самости. (2) Вместе с тем наши конечные цели и стремления, а также наша самооценка отмечены клеймом первичного нарциссизма, привносящего в наши главные цели жизни и в нашу самооценку то абсолютное постоянство и убежденность в праве на успех, которые делают очевидным, что неизменная часть старого безграничного нарциссизма активно функционирует наряду с новыми, прирученными и реалистичными структурами. Если же оптимальное развитие и интеграция грандиозной самости наталкиваются на препятствие, то эта психическая структура может отщепиться от реальности Эго и/или отделиться от нее с помощью вытеснения-. Она становится недоступной внешнему влиянию, но сохраняется в своей архаичной форме. Однако в процессе анализа она становится доступной реактивации в связной форме зеркального переноса, постоянно испытывает на себе влияние со стороны реальности Эго, и может быть снова возобновлен процесс ее постепенного изменения, который травматическим образом был прерван в детстве.
Постепенное осознание реальных недостатков и ограничений самости, то есть постепенное уменьшение сферы влияния и силы грандиозных фантазий, обычно является предпосылкой психического здоровья в нарциссическом секторе личности. Но и здесь имеются исключения из этого правила. Постоянно активная грандиозная самость
2 Ср. обсуждение аналогичных условий, имеющих отношение к идеализированному родительскому имаго, в главе 4, п. 1.

с ее иллюзорными притязаниями может сделать недееспособным Эго людей со средними способностями. Однако под давлением требований грандиозных фантазий устойчивой, не поддающейся изменениям грандиозной самости Эго одаренного человека может начать служить реализации его неординарных способностей, и, таким образом, он добивается действительно выдающихся достижений. Наверное, таким человеком был Черчилль (см. мои рассуждения о влиянии устойчивой инфантильной фантазии о полете [Kohut, 1966a]); другим примером является Гёте (см. описание Эйсслером [Eissler, 1963a] ситуации в детском возрасте, которая укрепляет веру ребенка в магическую силу его желаний и воображения); знаменитое — по существу, автобиографическое? — замечание Фрейда (Freud, 1917c) по поводу поздних успехов первого сына молодой матери, несомненно, относится к этой же теме. Пародия на отношения между устойчивой фантазией о величии и Эго необычайно одаренного человека нередко встречается р процессе анализа нарциссических личностей, у которых происходит сильнейшая фиксация на грандиозной самости. Из-за устойчивости давних убеждений в своем всемогуществе такие пациенты часто оказываются неспособными обратиться за информацией (например, в незнакомом городе они скорее пройдут несколько лишних миль, нежели спросят дорогу), и они неспособны признать пробелы в своем знании. Например, если их спрашивают, читали ли они определенную книгу, их грандиозная самость со своим неизменным всеведением заставляет их сказать «да» — иногда с косвенным полезным последствием, ибо теперь им нужно быстро прочесть эту книгу (хороший прогностический признак!), — чтобы привести реальное достижение в соответствие с магическим притязанием. Пожалуй, нет надобности говорить, что подобные инциденты, если аналитик к ним отнесется всерьез, без агрессии и неуместного юмора, могут принести большую пользу в последующем анализе. С другой стороны, ложь как симптом (pseudologia fantastica) требует тщательного исследования, поскольку вариациями отношений между нарциссическими структурами и Эго пациента объясняются важные различия диагноза и прогноза.
Что касается содержания лжи, то склонность к pseudo-logia можно подразделить следующим образом: (а) она может быть обусловлена давлением грандиозной самости, и в таком случае некие великие достижения ложно приписываются самости лжеца; или (б) она может быть обусловлена давлением потребности в идеализированном объекте, и в таком случае некие великие достижения, обладание огромным богатством или выдающимися интеллектуальными способностями, или высокий социальный статус ложно приписываются другому человеку, который занимает позицию лидера (выступает в качестве фигуры родителя) по отношению к пациенту. (В своей наиболее явной форме фальсификации касаются реального отца или других родственников из поколения родителей.)
Говоря о лжи, обусловленной неспособностью Эго сохранять свою реалистичную организацию под давлением фантазий, порождаемых потребностью в идеализированном объекте, необходимо отметить следующее недоразумение, которое часто возникает в процессе анализа нарциссиче-ских нарушений личности. При анализе того, что пациент обычно делает в своей повседневной жизни, он постоянно приписывает другим достижения, которых на самом деле он добивается благодаря своим способностям и усилиям (см. клинический пример, предоставленный Э. Крисом [Kris, 1951, р. 22]). Разумеется, в порождении такого синдрома могут играть роль самые разные динамические условия. (Иногда это даже может служить в первую очередь предупреждению психоэкономического дисбаланса, способного нанести травму, подобно часто встречающемуся и хорошо всем известному отказу от комплиментов.)
Однако в процессе аналитического лечения этот синдром чаще всего рассматривается аналитиком как следствие структурного конфликта с Супер-Эго — по аналогии с динамической ситуацией так называемой негативной терапевтической реакции — и именно так интерпретируется пациенту. (Например: «Вы чувствуете вину за то, что превзошли своего отца, и поэтому приписываете ему то, что на самом деле было достигнуто вами».) Ситуация, однако, отличается у пациентов с нарциссическими нарушениями личности, которые в детстве пережили травмати-

ческую потерю идеализированного родительского имаго и которые вследствие этой потери страдают специфическим структурным дефектом в форме недостаточной идеализации Супер-Эго. То, что анализанд приписывает собственные поступки кому-то другому, в этих случаях обусловлено не чувством вины пациента, а его стремлением к всемогущему архаичному объекту, к которому он хочет присоединиться. Соответственно сопротивление, которое пациент оказывает устранению при помощи интерпретаций своей pseudologia, объясняется его страхом утратить нарциссическую подпитку, которую он получает от возве-чиченного объекта, созданного им в фантазии.
Какой бы ни была базисная констелляция, лежащая в основе псевдологического синдрома, — обусловлена ли она давлением грандиозной самости или поиском идеализированного родительского имаго — аналитик, приобретший опыт в лечении нарциссических нарушений личности, сможет предсказать достаточно точно то, каким образом будет происходить трансформация патологического материала. Постепенно ложь будет превращаться в фантазии, затем в честолюбивые планы и причудливые идеалы и, наконец, если анализ будет успешным, она сменится разумными целями и поступками. В типичной переходной фазе, которая часто возникает на полпути к полной интеграции, пациент как в психоаналитической ситуации, так и в обыденной жизни рассказывает прежнюю ложь в форме, напоминающей шутку. У аналитика, не знакомого с этой специфической линией развития терапевтического процесса, такие шутки нередко вызывают некоторое раздражение, и поэтому он будет склонен призывать по-прежнему кажущееся делинквентным Эго пациента к правдивости и реализму. Однако, как правило, воспитательный подход и критическое отношение здесь не пригодны. Напротив, аналитик должен приветствовать временные колебания пациента между полушутливой неправдой и полуправдивыми шутками как признак прогресса на пути к достижению Эго власти над тем давлением, которое оказывают на него сохранившиеся без изменений грандиозные фантазии, относящиеся к нему самому или к всемогущему архаичному объекту. Неудовлетворенность аналитика достигнутым
уровнем функционального доминирования Эго пациента может не только затруднить дальнейший прогресс, но и уничтожить то, что уже было сделано.
Эти рассуждения являются особенно важными при оценке доступности пациента анализу, причем не только в отношении обычных анализандов, но и при оценке кандидатур на обучение психоанализу. Если оставить в стороне — ради более наглядного описания — промежуточные случаи, то здесь существует значительное различие между (1) теми анализандами, Эго которых не выдержало давления грандиозной самости и оказалось приучено ко лжи и прочим формам делинквентного поведения, и (2) теми анализандами, Эго которых доблестно борется за то, чтобы соответствовать притязаниям грандиозного представления о себе, на котором они зафиксировались, но которые под сильнейшим давлением грандиозной самости будут путать — либо в определенных сегментах реальности, либо в моменты внезапного нарушения равновесия — грандиозные фантазии с реальностью. Такие люди часто обладают настоящими дарованиями, поскольку (а) фиксация на исходных фантазиях о себе может быть следствием преувеличенной и нереалистичной реакции родителей на их действительные таланты, и (б) настойчивые требования грандиозной самости вынуждают развивающееся Эго добиваться выдающихся достижений. В любом случае важно иметь в виду, что некоторые пациенты начинают терапевтический или учебный анализ с симптоматической лжи или соответствующего делинквентного действия, то есть с формы поведения, представляющей собой первое, пробное, связанное с переносом проявление скрытой грандиозной самости. С точки зрения последующего развития анализа крайне важно то, что терапевт аналитически реагирует на это поведение, то есть распознает его и честно говорит, что его значение пока еще не известно. Если такие пациенты (кандидаты) сходу отвергаются аналитиком — что случается редко — или — что случается гораздо чаще — если аналитик, оправдываясь мнимой необходимостью немедленно установить четко определенные реалистичные и нравственные отношения с пациентом, открыто выражает свое разочарование или требует

корректировки симптоматического поступка, то тогда некоторые потенциально творческие люди, имеющие хороший аналитический прогноз, остаются за дверью. Как отмечалось выше, сразу же провести четкую дифференциацию, как правило, невозможно; аналитику нужно нремя, чтобы проследить за взаимодействием между притязаниями на величие грандиозной самости и реакциями Эго. Однако нарушения реальности Эго, периодически возникающие из-за притязаний грандиозной самости, действительно часто встречаются у талантливых и одаренных людей, а систематический анализ этих давлений, проводимый в обстановке благожелательного принятия, как правило, создает подходящую атмосферу. Могу добавить, что, по моему опыту, особенно трудно принять эту линию поведения тем аналитикам, которые были старшими среди братьев и сестер, поскольку их собственные ранние фиксации на авторитете (их собственная грандиозная самость) часто кристаллизуются вокруг их этического превосходства над (делинквентными) младшими.
Пожалуй, было бы полезно исследовать специфическое влияние, оказываемое личностью старшего брата или сестры в структуре общества. Канализирование различных догенитальных и генитальных чувств соперничества, зависти и ревности в установки морального и интеллектуального превосходства особенно ярко проявляется у девочек, которые в ранний латентный период столкнулись с рождением брата. Они пытаются справиться с: нарциссической травмой, с презрением относясь к новому сопернику и его достижениям в школе, а также занимая по отношению к нему позицию морального и интеллектуального превосходства, а реакция родителей на их успехи и области интеллектуальной, спортивной и художественной деятельности становится для них необычайно важной. Такие девочки могут впоследствии вырасти в ответственных, социально ориентированных, честолюбивых в интеллектуальном и культурном отношении женщин, отважно пытающихся преодолеть свое раздражение на молодых мужчин и трансформировать его в покровительственную установку. Эти женщины в ходе аналитической работы часто демонстрируют ценные качества, относящиеся
к моральной стойкости и интеллектуальным способностям. Их проблемы, как и следовало ожидать, связаны с неразрешенной враждебностью к людям, олицетворяющим младшего брата, и они стремятся заменить то, что кажется им слишком пассивной позицией аналитика (который пытается помочь пациенту преодолеть препятствия, стоящие на пути освобождения его личности, его потенциальных возможностей и собственной инициативы), более активной позицией воспитателя, руководителя и наставника.
Оставив в стороне детали, мы возвращаемся к нашему основному вопросу. Последовательная терапевтическая реактивация грандиозной самости происходит во время анализа в трех формах; они относятся к специфическим стадиям развития тех психологических структур, к которым привела патогномоничная терапевтическая регрессия. Речь идет об (1) архаичном слиянии посредством расширения грандиозной самости; (2) менее архаичной форме, которую мы будем называть переносом по типу второго Я, или близнецовым переносом; (3) еще менее архаичной форме, которую мы будем называть зеркальным переносом в узком значении термина.
Слияние посредством расширения грандиозной самости
В своей наиболее архаичной форме когнитивная конкретизация нарциссически катектированного объекта менее всего очевидна: аналитик воспринимается как расширение грандиозной самости, и к нему относятся лишь как к носителю грандиозности и эксгибиционизма грандиозной самости аиализанда, а также конфликтов, напряжений и защит, вызванных этими проявлениями активированной нарциссической структуры. Выражаясь метапсихологиче-ски, отношение к аналитику представляет собой отношение (первичной) идентичности. С социологической (или со-циобиологической) точки зрения мы можем назвать это слиянием (или симбиозом), если имеем в виду не слияние с идеализированным объектом (к которому стремится пациент и которое временно устанавливается при идеали-

зированном переносе), а переживание грандиозной само-сти, при котором сначала регрессивно становятся диффузными ее границы и в них включается аналитик, а затем, когда произошло расширение ее границ, относительная надежность этой новой обширной структуры используется для решения определенных терапевтических задач. Именно к этой стадии прежде всего относится не раз приводив-шаяся аналогия между восприятием нарциссически катектированного объекта и восприятием взрослым своего тела, психики и их функций (хотя нельзя сказать, что по своему духу это специфическое переживание нарциссически катектированного объекта полностью отличается от других форм реактивации грандиозной самости). Поскольку в этом оживлении ранней стадии первичной идентичности с объектом аналитик воспринимается как часть самости, анали-занд — в секторе специфической терапевтически мобилизованной регрессии — рассчитывает на безоговорочную класть над ним. Объект этого архаичного по своей форме парциссического либидинозного инвестирования (в аналитической ситуации — аналитик) в целом воспринимает эти отношения как деспотические и стремится противодействовать полному абсолютизму и тирании, с которыми пациент надеется его контролировать.
Перенос по типу второго «я», или близнецовый перенос
В менее архаичной форме активации грандиозной самости нарциссически катектированный объект воспринимается как тождественный грандиозной самости или очень похожий на него. Этот вариант активации при переносе грандиозной самости будет называться переносом по типу второго «я», или близнецовым. Сны и особенно фантазии, касающиеся отношений с таким вторым «я», или близнецом (или осознанные желания установить подобные отношения), часто встречаются при анализе нарциссических личностей. Патогномоничная терапевтическая регрессия характеризуется тем, что пациент предполагает, что по своим психологическим качествам аналитик либо совсем не отличается от него, либо во многом на него похож.
Зеркальный перенос в узком значении термина
В наиболее зрелой форме терапевтической мобилизации грандиозной самости аналитик наиболее четко воспринимается как отдельная личность. Однако он важен для пациента и принимается им только в рамках потребностей, порожденных терапевтически реактивированной грандиозной самостью. Речь идет о форме аналитической реактивации грандиозной самости, для обозначения которой больше всего подходит термин «зеркальный перенос». В этом узком значении слова зеркальный перенос представляет собой терапевтическое восстановление нормальной фазы развития грандиозной самости, в которой свет в глазах матери, зеркально отражающий проявление детского эксгибиционизма, и другие формы материнского участия и отклика на нарциссическое эксгибиционистское наслаждение ребенка укрепляют его самооценку, а постепенно возрастающая избирательность этих ответов начинает направлять ее в реалистическое русло. Как и мать на данной стадии развития, аналитик теперь представляет собой объект, который важен лишь потому, что его приглашают разделить нарциссическое удовольствие ребенка и тем самым его усилить. Иногда, хотя и очень редко, в процессе анализа возникают сновидения, в которых отображаются отношения (самости) с кем-то, кого видят как в зеркале (с аналитиком как отражением грандиозной самости). Хотя, вероятно, подобные образы сновидений могут встречаться и при анализе неврозов переноса и просто-напросто символизировать аналитический процесс самопознания, я никогда не встречался с ними, кроме тех случаев, когда значительная часть инстинктивного ка-тексиса грандиозной самости начинала активироваться в отношениях с терапевтом. Зеркальные отношения и их значение иногда так же четко — хотя и косвенно — отображаются в фантазиях пациента, свободных ассоциациях и продуктах сублимации5, однако в явном виде фантазии о том, что кто-то смотрит на отражение в зер-
s В качестве наглядного клинического примера см. случай мистера Д.

кале, по-видимому, не создаются анализандом даже на пике терапевтической активации грандиозной самости. Возможно, такие фантазии не возникают из-за того, что ситуация легко может быть проиграна и рационализирована благодаря реальному действию пациента, когда он смотрится в зеркало. (Исчерпывающее обсуждение психологического значения зеркала см.: Elkisch, 1957.)
Наиболее важные базисные взаимодействия между матерью и ребенком обычно относятся к зрительной сфере: на телесные проявления ребенка мать отзывается тем, что ее глаза начинают светиться. Однако здесь необходимо отметить, что во многих случаях зеркального переноса, когда потребность в отклике, одобрении и поддержке со стороны аналитика играет главную роль в процессе переработки, открытое желание пациента, чтобы на него смотрели, обычно проявляется — в более или менее сексуализированной форме — в качестве временного регрессивного феномена после того, как были фрустри-рованы сдержанные в отношении цели потребности в понимании и внимании. Кроме того, у некоторых пациентов, устанавливающих зеркальный перенос, зрительная сфера часто оказывается перегружена катексисами, канализируемыми в нее после отказа от других способов взаимодействия (например, архаичных оральных и тактильных) в области нарциссических потребностей ребенка. При благоприятных условиях принятие тела ребенка (в частности, оральной и периоральной области [Rangell, 1954]) посредством тактильных реакций ведет к установлению базисного равновесия в сфере нарциссического катексиса связной телесной самости. Но если мать испытывает отвращение к телу ребенка (или не может предоставить в распоряжение ребенка собственное тело, чтобы гот испытал нарциссическое наслаждение, распространив свой нарциссический катексис на материнское тело), то тогда зрительное взаимодействие становится гиперка-тектированным, и, глядя на мать и ловя ее взгляд, ребенок стремится не только получить нарциссическое удовлетворение, соответствующее зрительной модальности, но и компенсировать неудачи в сфере физического (орального и тактильного) контакта.
Например, пациент Д., мать которого была хронически больна и на протяжении всего его детства страдала депрессией, боялся смотреть на аналитика из страха обременить его своим пристальным взглядом. Однако пристальный взгляд выражал его желание, чтобы мать взяла его на руки (а также, скорее всего, чтобы припасть к ее груди), и он опасался, что исполнение этого желания больной матерью будет отвергнуто.
С другой стороны, слуховая модальность может преобладать над зрительной, если в зрительной сфере существует дефект. Наглядный пример такого развития убедительно представлен в фильме Барлингем и Робертсон (1966) о слепых детях, содержащихся в детском доме. В нем имеется трогательная сцена, в которой слепая девочка реагирует нескрываемым нарциссическим восхищением, когда вдруг узнает магнитофонную запись исполнения ею самой музыкального произведения. В данном случае магнитофонная запись выполняет функцию зеркала.
Таким образом, мы можем сделать вывод, что ликование матери как реакция на ребенка (называние его по имени, когда она получает удовольствие от того, что он рядом, и от того, что он делает) в соответствующей фазе подкрепляет развитие от аутоэротизма к нарциссизму — от стадии фрагментированной самости (стадии ядер самости) к стадии связной самости, — то есть способствует восприятию ребенком себя как физического и психического единства, обладающего связностью в пространстве и непрерывностью во времени4. Однако восприятие изолированных психических и физических функций, предшествующее стадии связной самости (стадии нарциссизма), разумеется, следует рассматривать не как патологическое, а как соответствующее этой ранней стадии развития. Кроме того, нельзя забывать, что способность получать удовольствие от отдельных частей тела и их функций, равно как и от отдельных форм психической деятельности, появляется после того, как становится прочным восприятие связности самости. Вместе с тем
4 См. в этой связи работу Якобсон (Jacobson, 1964), где говорится о «развитии объекта и константности самости» (р. 55).

на этих более поздних стадиях и взрослые, и дети могут наслаждаться отдельными частями и функциями своего тела и психики, поскольку ощущают уверенность, что эти части тела и их функции принадлежат прочно сформированной целостной самости, то есть чувствуют, что ей не грозит фрагментация. Однако мы знаем, что дети получают удовольствие также от игр, в которых части тела опять являются изолированными, — например, пересчитывая пальцы ног: «Этот пальчик за водой ходил, этот мыл ложку, этот поварешку, этот блюдечко. А этот сам мал, круп не драл, за водой не ходил, ему каши не дадим». Подобные игры, по-видимому, основаны на оживлении страхов фрагментации в период, когда связность самости еще окончательно не закрепилась. Это напряжение, однако, имеет свои пределы (как и страх разлуки в игре в прятки [Klee-man,1967]), и когда, наконец, доходят до последнего пальчика, эмпатическая мать и ребенок устраняют фрагментацию, соединяясь в смехе и объятиях.
Чувство реальности самости (см. Bernstein, 1963), которое является выражением ее связности, обусловленной ее стойким катексисом нарциссическим либидо, иедет не только к субъективному ощущению благополучия, но и вторично к улучшению функционирования Эго, которое можно объективно подтвердить разными способами, например, констатацией возросшей работоспособности и эффективности труда пациента после того, как возросла связность его самовосприятия. С другой стороны, многие пациенты пытаются противодействовать субъективно болезненному ощущению фрагментации самости разного рода насильственными действиями — от физической стимуляции и занятий спортом до чрезмерной работы в своей профессиональной сфере деятельности или бизнесе5.
Здесь уместно упомянуть и сексуальную активность, имеющую диапазон от определенных форм мастурбации, к которым прибегает ребенок, страдающий от хронического нарциссического истощения, до потребности в беспрестанных, дающих самоуспокоение любовных подвигах донжуанов. Целью этой активности является противодействие чувству истощения самости или предупреждение угрозы фрагментации самости. Большинство сексуальных
Обманчивое впечатление, что психоз провоцируется переутомлением (см., например, Schreber, 1903), основывается на том, что пациент, ощущая стремительную и угрожающе усиливающуюся фрагментацию самости, которая предшествует вспышке психоза, пытается противодействовать ей бурной активностью6.
Можно добавить, что многие самые тяжелые и хронические нарушения работоспособности наших пациентов, по моему опыту, обусловлены недостаточным катексисом самости нарциссическим либидо, а также хронической угрозой фрагментации, сопровождающейся вторичным снижением эффективности Эго. Такие люди либо хронически не способны работать вообще, либо (если их самость не задействована) способны работать только автоматически (в форме изолированной активности автономного Эго без глубокого вовлечения самости), то есть пассивно, без удовольствия и инициативы, просто отвечая на внешние требования и сигналы. Иногда даже осознание пациентом этого типа нарушения работоспособности, часто встречающегося при нарциссических нарушениях личности, происходит лишь в процессе успешно протекающего анализа. Однажды пациент может сообщить, что его работа изменилась, что теперь она ему нравится, что теперь у него есть выбор — работать или нет, что теперь он, скорее, выполняет работу по собственной инициативе, а не как пассивно подчиняющийся автомат, и, наконец — но что не менее важно, — что теперь его подход стал более оригинальным, а не таким банальным и однообразным, как раньше: сохранившаяся живой где-то в глубинах психики самость стала организующим центром деятельности Эго (Hartmann, 1939, 1947).
5 (продолжение) действий подростков, которые, особенно в конце этого переходного периода, подвержены оживлению пугающих детских переживаний, связанных с истощением и фрагментацией самости, также служат первичным нарциссическим целям; то есть даже подростки с относительно стабильной психикой прибегают к ним прежде всего для того, чтобы повысить самооценку.
(| Дополнительные замечания по поводу взаимовлияний эффективности функционирования Эго и связности самости см.: Ко-hut, 1970a.

Хотя отношения с эмпатически одобряющим и принимающим родителем являются одной из предпосылок исходного установления прочного катексиса самости и хотя при анализе нарушений в этой сфере они снова оказываются доступными для коррекции, противоположную последовательность событий (движение от связной самости к ее фрагментации) часто можно наблюдать как при анализе, так и в отношениях ребенка с его патогенными родителями. Фрагментацию самости можно, например, изучать у пациентов, которые благодаря присутствию и вниманию аналитика восстановили чувство связности и непрерывности самости. Всякий раз, когда невозможно сохранить зеркальный перенос (в какой бы из трех его форм он ни возник), пациент ощущает угрозу распада нарциссического единства самости; он начинает испытывать регрессивно восстановленный гиперкатексис изолированных частей тела и психических функций (принимающий форму ипохондрии) и обращается к другим, патологическим средствам (например, к извращенным сексуальным действиям), чтобы сдержать поток регрессии. Иногда пациенты рассказывают о поведении родителей, которое, как им кажется, садистским образом было нацелено на то, чтобы противодействовать чувству удовольствия, получаемому от интегрированной самости, и вызывало болезненное ощущение фрагментации.
Например, пациент Б. запомнил из детства следующую деструктивную реакцию своей матери. Когда он пытался в ярких деталях рассказать ей о каком-нибудь своем достижении или переживании, она, по-видимому, была холодна и невнимательна и вместо того, чтобы каким-то образом откликнуться на описываемое им событие, вдруг делала критическое замечание по поводу его внешнего вида или текущего поведения («Не маши руками, когда разговариваешь!» и т.д.). Эта реакция воспринималась им не только как отвержение — вместо одобрения — того, чем он пытался похвастаться, но и как активное разрушение связности своего самовосприятия (в результате смещения внимания к части его тела) как раз в наиболее уязвимый момент, когда он предлагал всю свою самость для одобрения.
Обладающий эмпатией аналитик — сознательно или интуитивно — обратит внимание на этот пример и поймет, что в процессе анализа действительно существуют моменты, когда даже самые убедительные и правильные интерпретации, касающиеся защитных механизмов или других деталей личности пациента, являются неуместными, например, оказываются неприемлемыми для пациента, который нуждается в отклике на недавние важные события в его жизни, такие, как новое достижение, и т.п. Можно добавить, что бесстрастный голос параноика, комментирующего некоторые стороны своего поведения, особенности выражения глаз и т.д., возможно, следует понимать не только как критику спроецированного Супер-Эго, но и как спроецированное проявление ощущения фрагментации, возникшей вследствие недостаточно развитой или снижающейся психической способности поддерживать устойчивый катексис самости.
Какими бы ни были трансформации в процессе развития инстинктивного инвестирования самости при основных психотических заболеваниях и какой бы ни была генетическая и динамическая основа нарушений при этих тяжелых расстройствах, при лечении группы нарцисси-ческих нарушений личности, которые мы рассматриваем в данном исследовании, флуктуации катексиса самости соотносятся с состоянием нарциссического переноса. Три формы реактивации при переносе грандиозной самости, которые, как отмечалось выше, соответствуют трем разным стадиям развития грандиозной самости, можно идентифицировать по их клиническим проявлениям. В силу того, что самая ранняя форма представляет собой восстановление при переносе архаичного единства с объектом посредством расширения грандиозной самости, объект переноса практически не отделен, а когнитивная конкретизация объекта в ассоциативном материале либо отсутствует, либо весьма ограничена и незаметна. Поскольку перенос по типу второго «я» (близнецовый перенос), при котором устанавливается не первичное единство, а подобие (сходство) с объектом, соответствует более зрелой фазе развития, чем фаза, к которой восходит перенос по типу слияния, когнитивная конкретизация

объекта в ассоциативном материале является более очевидной, а степень отделения от объекта определяется анализандом. И, наконец, поскольку отделение от объекта в когнитивном отношении наиболее четко происходит при зеркальном переносе в узком значении термина, когнитивная конкретизация объекта является здесь наиболее сильной. Но даже и здесь объект по-прежнему катекти-рован нарциссическим либидо, и на него реагируют лишь постольку, поскольку он способствует (или препятствует) сохранению нарциссического гомеостаза анализанда.
Однако, несмотря на эти важные различия, я попытаюсь определить специфическую форму грандиозной самости, которая мобилизуется и часто относится ко всем ее проявлениям в качестве зеркального переноса. Так как проявления зеркального переноса в строгом смысле представляют собой наиболее изученные и наиболее легко идентифицируемые продукты терапевтически мобилизованной грандиозной самости, этот термин (используемый a potion) является наиболее образным, если иметь в виду целую группу взаимосвязанных соответствующих феноменов. В конце концов, главное в этом вопросе — не специфический способ взаимодействия при переносе, посредством которого аналитик становится включенным в мобилизацию грандиозной самости пациента, а то, что перенос приводит к восстановлению (или установлению) связных и прочных нарциссических объектных отношений, которые обычно предшествуют полному развитию объектной любви ребенка и отнюдь не зависят от стадии развития, которой он достиг. В общем-то не важно, использует пациент аналитика (при слиянии) как продолжение своего собственного (отщепленного и/или вытесненного) архаичного величия и эксгибиционизма или воспринимает его (при переносе по типу второго «я») как отделенного от него носителя своего собственного (вытесненного) совершенства, или требует от него (при зеркальном переносе) отражения и подтверждения своего величия и одобрения своего эксгибиционизма. Главная терапевтическая выгода, которую можно извлечь из напоминающего перенос состояния, установленного благодаря активации грандиозной самости, состоит в том, что оно позволяет
пациенту мобилизовать и поддерживать процесс переработки, в котором аналитик служит терапевтическим буфером и способствует постепенному обузданию чуждых Эго нарциссических фантазий и импульсов.
Следующий — и последний — набор аргументов в защиту использования термина «зеркальный перенос» для всей группы феноменов, возникающих при переносе, которые являются выражением терапевтической мобилизации грандиозной самости: вполне возможно, что зеркальный перенос в узком значении термина является единственным из тех, которые соотносятся — хотя бы приблизительно — с распознаваемой фазой развития, тогда как безмолвное слияние с аналитиком посредством расширения грандиозной самости анализанда и перенос по типу второго «я» (близнецовый перенос) представляет собой восстановление регрессивных позиций, занятых в раннем детстве (вдоэдипов период) после того, как не удался переход на стадию зеркала. Хотя, несомненно, существуют нормальные стадии развития первичной идентичности с объектом и первичных отношений со вторым «я» или второй самостью (либо возникающих до стадии зеркала, либо частично совпадающих с ее началом), клинический перенос, по-видимому, восстанавливает не эти первичные формы, а их вторичные проявления в детстве, возникшие после того, как выявилась несостоятельность осуществляемых матерью функций зеркального отражения. (Отношения во многом похожи на отношения, которые встречаются при неврозах навязчивости, где анальность, против которой возникла защита, является не оживлением изначальной анальной стадии, а реактивацией регрессивного возврата к анальности раннего латентного периода после отступления из-за сильнейших эдиповых страхов кастрации.)
Очень сложно реконструировать восприятие ребенком объекта в период первичной идентификации и первичных отношений с ним как со вторым «я» (близнецом). Эти стадии очень ранние, то есть настолько ранние, что вербальная коммуникация не в состоянии помочь нашей эмпатии. Однако стадия зеркала продолжается на вербальной стадии, а потому взаимодействия родителей и ребенка оказываются здесь более доступными наше-

му эмпатическому пониманию, даже тогда, когда они еще были довербальными (см., например, описание Тролло-ном «культа ребенка», цитируемое в: Kohut, 1966a). Вместе с тем вторичные, регрессивно возникающие предшественники последующего слияния и близнецового переноса более доступны в детском возрасте, а воспоминания о пугающем одиночестве в детстве с чуть ли не галлюцинаторным растворением в других, и о воображаемых товарищах по детским играм, и переходных объектах с чертами второго «я» нередко выявляются при анализе взрослых.
Необходимо отметить, что даже самые чистые формы зеркального переноса в узком значении термина, встречающиеся при анализе нарциссических нарушений личности, не являются точными копиями нормальной фазы развития. Они также представляют собой регрессивно измененные варианты потребностей ребенка во внимании, одобрении и подтверждающем отклике в ответ на его присутствие и всегда содержат примесь тирании и чрезмерного стремления обладать, свидетельствующих об усилении орально- и анально-садистских элементов влечения, порожденных сильнейшей фрустрацией и разочарованиями. Тем не менее зеркальный перенос в строгом значении слова имеет более близкое отношение к терапевтическому восстановлению нормальной фазы развития, нежели слияние и близнецовый перенос, и при правильно проведенном анализе последние имеют тенденцию постепенно превращаться в первый, зеркальный перенос имеет тенденцию все больше становиться похожим на нормальную стадию развития, то есть садистские элементы ослабевают, а потребности в любви, привязанности и отзывчивости становятся более сильными и приносят примерно такое же удовольствие, которое можно обнаружить в соответствующих определенной фазе развития взаимодействиях родителя и ребенка.
Таким образом, три типа терапевтической реактивации грандиозной самости не только соответствуют различным стадиям развития этой психологической структуры, но и четко отличаются своими клиническими проявлениями. И все же, несмотря на генетические и феноменологические различия, динамические и клинические последствия трех
этих подвидов происходящей при переносе реактивации грандиозной самости являются одинаковыми: (1) во всех трех формах аналитик становится фигурой, благодаря которой может быть достигнута значительная степень константности объекта в нарциссической сфере, и (2) с помощью этого более или менее стабильно нарциссически инвестированного объекта перенос — во всех трех его формах — способствует сохранению связности самости анализанда.
Способность привлечь на свою сторону аналитика для поддержки этой связанно катектированной структуры является свидетельством того, что: (а) формирование (зачастую лишь с трудом сохраненной) связной грандиозной самости в известной степени действительно произошло в детстве, и (б) присутствие слушающего, воспринимающего, зеркально отражающего аналитика теперь укрепляет психологические силы, поддерживающие связность этого образа самости, каким бы архаичным и (по меркам взрослого) нереалистичным он ни был.
Клинические примеры
Эффективность зеркального переноса в обеспечении связности самости лучше всего можно продемонстрировать, приведя клинические примеры, в которых угроза глубокой психологической регрессии нарушает установленное при переносе равновесие. Противопоставляя таким образом зеркальный перенос более примитивным — в психологическом отношении — регрессивным состояниям, мне будет проще продемонстрировать их специфическое психологическое содержание и воздействие. Наряду с обеспечивающими инсайт и, следовательно, неоценимыми для терапии контролируемыми, временными смещениями в направлении дезинтеграции идеализированного родительского имаго, возникающей при нарушении идеализирующего переноса', мы встречаемся с аналогичными регрессивными состояниями, которые возникают при нарушении зеркального переноса. Мета-
7 См. обсуждение этой темы в главе 3; см. также случай мистера Ж. в главе 4.

психологически они объясняются временной фрагментацией нарциссически катектированной связной (телесно-психической) самости и временной концентрацией инстинктивного катексиса на отдельных частях тела, отдельных психических функциях и отдельных действиях, которые затем воспринимаются как опасно оторванные от едва сохраняющейся или распадающейся самости.
Нарушение равновесия зеркального переноса и возникающая в результате него угроза фрагментирующей регрессии далее будут проиллюстрированы на примере конкретных случаев.
Мистер Б. в течение трех месяцев проходил анализ у моей коллеги. Пациент, которому было около тридцати лет, преподаватель колледжа, обратился за помощью к аналитику в связи с сексуальными расстройствами и распадом своего брака. Однако несмотря на, казалось бы, четко очерченные предъявляемые симптомы, он страдал диффузным и обширным личностным нарушением, воспринимавшимся то как состояние сильнейшего напряжения, то как болезненное ощущение пустоты — и в том, и в другом случае на границе телесных и психологических переживаний. Кроме того, пациент боялся внезапных вспышек своего безудержного гнева.
В течение нескольких недель после начала анализа (и без каких-либо особых усилий со стороны аналитика) пациент стал воспринимать анализ как приносящий большое успокоение. Он описывал его как «пребывание в теплой ванне» (выразительное сравнение, основанное на переживании того, что внешняя, но вместе с тем обволакивающая регуляция температуры, обеспечиваемая теплой ванной, приводит к восстановлению нарциссиче-ского равновесия купальщика и благодаря мягкой физической стимуляции, которую она оказывает, — к усилению чувства связности телесной самости). В процессе анализа с каждой неделей пациент, казалось, аккумулировал эффект от регулярных сеансов, его напряжение и болезненное ощущение пустоты уменьшились, работоспособность, по его словам, улучшилась, и он стал работать гораздо продуктивнее. Однако в выходные дни напряжение значительно возрастало, он начинал беспокоиться о своих
физических и психических функциях, ему снились сны о насилии и угрозе разрушения, и он был склонен реагировать вспышками гнева на самое незначительное раздражение. Однако пациент уже стал понимать, что его напряжение возникало из-за разлуки с аналитиком (хотя внешне его по-прежнему в первую очередь беспокоило то, что его бывшая жена забудет его или не будет о нем думать).
В этот период во время аналитического сеанса он внезапно испытывал интенсивное чувство целостности, благополучия, возросшую уверенность в себе, а также снижение напряжения и уменьшение ощущения внутренней пустоты после того, как аналитик произносил фразу: «Как вы говорили мне примерно неделю назад...» Пациент выражал явное удовольствие от того, что аналитик помнил его слова, сказанные на предыдущем сеансе, и в связи с реакцией пациента у аналитика сложилось отчетливое впечатление, что связность его самовосприятия — здесь, в частности, вдоль временной оси — поддерживалась тем, что его слушали, помнили и на него эмпатически реагировали (то есть тем, что осуществлявшиеся аналитиком функции зеркала позволяли пациенту катектировать реактивированную грандиозную самость нарциссическим либидо).
Здесь можно добавить, что многие пациенты с нарцис-сическими нарушениями личности жалуются на чувство фрагментации, состоящее, в частности, из ощущения оторванности их самовосприятия от различных физических и психических функций. Возникающая в процессе терапии кратковременная фрагментация пока еще недостаточно надежно катектированной самости, когда пациент увлекается какими-то внешними делами, чаще всего встречается на более поздних стадиях успешного анализа нарциссических нарушений личности. Большая связность самости, которая достигается в процессе анализа, вызывает улучшение различных функций Эго, приводя к ка-нализированию интереса в сферу профессиональных и межличностных отношений. Воодушевленный новыми переживаниями, пациент может уйти с головой в какое-либо конкретное дело и вдруг начать испытывать тревожную ипохондрическую озабоченность по поводу своих физических и особенно психических функций. Однако это

напряжение, как правило, быстро проходит, когда — сначала с помощью интерпретаций аналитика, а затем спонтанно — пациент понимает, что оно вызвано тем, что его самость временно лишилась связного нарциссического катексиса, который бесконтрольно оказался перемещен на его действия.
Например, пациент Н., тридцатилетний мужчина (проходивший анализ у студентки под моим наблюдением), несмотря на внешние успехи в своей профессиональной деятельности, считал, что не справляется со своей работой, и постоянно занимался самыми разными общественными делами, чтобы избавиться от тягостного ощущения внутренней пустоты. В процессе анализа он осознал свой сильный эксгибиционизм, который не нашел отклика в его детстве. Процесс переработки позволил ему значительно укрепить свою ядерную грандиозную самость, и он стал способен не только предаваться эксгибиционистским фантазиям (например, представляя, как он играет на скрипке перед огромной воображаемой аудиторией), по и выполнять свою обычную работу (которая на самом деле давала ему возможность осуществлять свои эксгибиционистские желания в социально приемлемой форме), проявляя все большую инициативу и интерес. Однако в переходный период он был подвержен приступам тревоги — и когда играл на скрипке, и когда позволял себе увлечься своей повседневной работой. В каждом случае детальное исследование его переживаний показывало, что эта тревога была обусловлена не только угрозой гипо-маниакальной стимуляции из-за вторжения его пока еще неприрученного эксгибиционизма, но и — в еще большей степени — ощущением потери себя (декатексисом самости с угрозой возобновления ее фрагментации), когда он отдавался своей деятельности и стремлениям, то есть инвестировал их нарциссическим либидо. Однако эти переживания тревоги возникали только в ограниченный переходный период. Позже он научился сочетать нарцис-сический катексис интересовавших его Эго-синтонных видов деятельности и Эго-синтонных целей с повышением связности самости, которым обычно сопровождается успешное осуществление функций Эго.
Специфические критические ситуации, возникающие в процессе анализа (подобные той, что возникла при анализе мистера М.), когда катексис самости оказывается под угрозой из-за увлечения пациента новыми занятиями, следует отличать от хронического психологического состояния, которое заставляет людей быть вовлеченными в какую-либо деятельность постоянно, поскольку только так они могут испытывать ощущение полноты жизни. Их действия не кажутся им результатом их планов, стремлений, целей и идеалов (они не основаны на устойчивом самовосприятии), а являются суррогатами самости. Аналогичный симптом, наличие которого часто удается выявить только в процессе анализа, состоит в том, что пациент не ощущает себя связным по оси времени. Вначале такие пациенты часто жалуются, что на следующий день не могут вспомнить содержание аналитических сеансов. Обычно это впечатление субъективно сохраняется даже тогда, когда удается продемонстрировать, что объективно оно неверно, поскольку на самом деле пациент может вспомнить предыдущие сеансы. И наоборот, такие пациенты (например, мистер Б.) начинают субъективно чувствовать целостность и единство (включая ощущение своей непрерывности во времени), когда аналитик приводит свидетельства того, что помнит их прошлые высказывания и чувства — несомненный признак того, что аналитик (при зеркальном переносе) начал выполнять важную (иред)структурную функцию поддержания связности самости пациента.
Эпизод из анализа мистера Б. служит иллюстрацией той функции, которую выполняет зеркальный перенос в подкреплении связности реактивированной самости пациента по оси времени. Следующий эпизод (который относится к ситуации, также возникающей на ранних этапах анализа) представляет собой другую, особенно наглядную иллюстрацию временной регрессивной фрагментации терапевтически реактивированной грандиозной самости. Однако он демонстрирует не угрозу связному переживанию самости во времени (то есть переживанию самости как континуума), а угрозу восприятию ее связности в пространстве.

Мистер Д., выпускник университета, в возрасте около тридцати лет, обратился за помощью к терапевту из-за распада брака. Вскоре, однако, у него обнаружились многие другие проблемы, в частности склонность к разнообразным извращенным фантазиям и действиям. Мы не будем здесь обсуждать особенности его психопатологии и шаткость его личностной структуры. Достаточно будет сказать, что он пытался избавиться от болезненных состояний нарциссического напряжения с помощью многочисленных извращенных способов, в которых непостоянство различных поверхностно катектированных объектов и многообразие его сексуальных целей свидетельствовали о том, что он не мог довериться ни одному источнику удовлетворения и даже не мог предаваться тем действиям, с помощью которых надеялся получить удовольствие и уверенность в себе. Однако когда начал устанавливаться (нарциссический) перенос, стало понятно, что особую роль в его перверсиях играют вуайеристские и эксгибиционистские цели и что он пытался получить удовлетворение в этой области, если чувствовал угрозу отвержения.
Я не буду вдаваться здесь в обсуждение специфических генетических детерминант, впечатление о которых можно получить в процессе анализа (см., однако, главу 1). Я ограничусь кратким описанием переживаний пациента в конкретные выходные дни на ранней стадии его продолжительного анализа. Хотя пациент уже начал понимать, что расставание с аналитиком8 нарушает его психическое равновесие, он пока еще не понимал, в чем состояла суть той особой поддержки, которую обеспечивал ему аналитик. Первое время, когда они расставались на выходные, он пытался справляться со смутно ощущаемой внутренней угрозой, используя разные средства. Например, он обращался к относительно сохранной сфере интеллектуальных занятий; у него усиливались гомо- и гетеросексуальные желания, обычно выливавшиеся в небезопасные вуайеристские действия в общественных туалетах, в результате которых он достигал чувства слияния с мужчиной,
8 Этот анализ под моим постоянным наблюдением проводился студентом Чикагского психоаналитического института.
за которым подглядывал. Однако в эти выходные благодаря сублимации в художественной деятельности он сумел не только обойтись без этих грубых средств защиты от угрожающего распада самости, но и объяснить причину той уверенности в себе, которую давал ему аналитик. В эти выходные пациент нарисовал портрет аналитика. Ключом к пониманию этого художественного произведения явилось то, что на портрете у аналитика не было ни глаз, ни носа — вместо этих органов чувств был изображен анализанд. Основываясь на этой улике (существовал также богатый дополнительный материал из прошлого и настоящего, который подтверждал эту интерпретацию), можно было сделать вывод, что главная поддержка в сохранении у пациента нарциссически катектированного образа самости обеспечивалась тем, как он воспринимал аналитика: при зеркальном переносе аналитик воспринимался пациентом как некая (нарциссическая) либидинозная консолидирующая сила, которая обезвреживала и предотвращала тенденцию к фрагментации. Пациент чувствовал себя целостным, когда думал, что его признает и принимает объект, замещающий его недостаточно развитые эндопсихические функции: аналитик обеспечивал замену отсутствующего катексиса самости.
Здесь, пожалуй, есть смысл вернуться к вопросу о разграничении понятий, который уже затрагивался выше в теоретическом контексте, и вновь рассмотреть его на фоне имеющегося клинического материала. То есть необходимо провести различие между (а) связностью представления пациента о самом себе (целостностью реактивированной грандиозной самости), которую он может поддерживать благодаря присутствию аналитика, то есть благодаря реальному или воображаемому соединению восприятия и реакций аналитика, и (б) единством и связностью Эго пациента с его функцией.
Хотя эти два понятия относятся к разным уровням абстракции (понятие самости ближе к интроспективному или эмпатическому наблюдению, а понятие Эго дальше от него), можно сказать, что переживание единой самости вследствие надежного нарциссического катексиса представления о себе, является важной предпосылкой связно

функционирующего Эго; и наоборот, отсутствие такого катексиса обычно ведет к нарушению функций Эго; и, наконец, нарциссический катексис зеркального переноса может устранить нарушение Эго, то есть улучшить функционирование Эго через промежуточную ступень — обеспечение связности самости. (Обсуждение взаимоотношений Эго и самости см.: Kohut, 1970a.)

ГЛАВА 6. Типы зеркального переноса:
КЛАССИФИКАЦИЯ В СООТВЕТСТВИИ С ГЕНЕТИКО-ДИНАМИЧЕСКИМИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ
Предыдущая классификация переносов, возникающих вследствие терапевтической реактивации грандиозной самости, основывалась на генетических представлениях. В этой главе мне бы хотелось обсудить тины зеркального переноса, связанные не столько с (наследственно обусловленными?) стадиями созревания грандиозной самости, сколько с внешними факторами, действовавшими в прошлой (детской) и нынешней (терапевтической) ситуации. В частности, я бы выделил три разных способа — (1) первичный, (2) вторичный и (3) реактивный, — которыми в процессе анализа устанавливается зеркальный перенос (в широком понимании этого термина), и показал, каким образом эти различные способы его возникновения связаны (а) с трансформациями грандиозной самости в детстве и (б) с определенными текущими переживаниями при формировании клинического переноса. Следовательно, терапевтическая мобилизация грандиозной самости может возникать либо непосредственно (первичный зеркальный перенос), либо временно в качестве отступления от идеализирующего переноса (реактивная ремобилизация грандиозной самости), либо в виде повторения при переносе специфической генетической последовательности (вторичный зеркальный перенос).
Первичный зеркальный перенос
Нет необходимости специально подробно обсуждать первичный зеркальный перенос, поскольку эта форма представляет собой обычный способ клинического проявления реактивированной при переносе грандиозной самости. Достаточно будет повторить то, о чем уже говорилось

раньше, — что, если аналитик занимает соответствующую позицию и не вмешивается, первичный зеркальный перенос установится у анализанда спонтанно. Специфическая форма переноса (будь то слияние, перенос по типу второго «я» или зеркальный перенос в узком смысле) определяется патогномоничной точкой фиксации, а специфические страхи, которые испытывает пациент в процессе установления переноса (такие, как страх неконтролируемой регрессии, выражающийся в снах о падении, страх неконтролируемой гиперстимуляции реактивированным примитивным эксгибиционизмом, страх потери контакта с реальностью, вызванный усилением грандиозных фантазий, и т.д.), связаны со специфическим типом возникающего переноса. То же самое, разумеется, относится и к специфическим сопротивлениям, обусловленным специфическими опасениями пациента, которые препятствуют установлению переноса. Тщательное изучение разнообразных проявлений переноса, специфических страхов и связанных с ними сопротивлений имеет большую ценность для аналитика, поскольку может дать ему ключ к пониманию не только возникновения патологии, но и специфического динамического взаимодействия между центральной грандиозностью и эксгибиционизмом, с одной стороны, и близлежащими личностными структурами — с другой, которое на поздних стадиях анализа далеко не всегда проявляется столь отчетливо.
Если страхи анализанда вызывают у него непозволительный дискомфорт или если в течение долгого времени они мешают его попыткам снова привлечь интерес архаичного объекта самости к реактивированной грандиозной самости, то тогда аналитику следует объяснить пациенту значение этой возникшей проблемы. Такие объяснения, разумеется, не должны содержать специфического генетического материала, и аналитику не следует сообщать о своих интуитивных генетических реконструкциях, поскольку пациент склонен воспринимать их как призыв к установлению неспецифических, защитных, архаичных отношений со всеведущим объектом. Если же аналитик ограничится дружеским разъяснением пациенту движущих сил существующей ситуации, то пациент увидит,
что аналитику знакомо нарушение, которое заставляет его страдать, он почувствует себя в большей безопасности, а его тревога и с нею связанные сопротивления ослабнут.
Реактивная мобилизация грандиозной самости
Несмотря на большое практическое значение реактивной мобилизации грандиозной самости, здесь также нет необходимости детально обсуждать ее в данном контексте. Ее положение — как промежуточной позиции или поворотного пункта — в типичных регрессивных колебаниях, происходящих при анализе нарциссических нарушений личности, изображено на диаграмме в главе 4 (позиция 2А, диаграмма 2, с. 116), а ее проявления в процессе лечения проиллюстрированы клиническими примерами (см. случаи Ж. в главе 4 и М. в главе 10), в которых показаны некоторые последствия ошибочных реакций аналитика в ответ на установление идеализирующего переноса.
Отступление от идеализирующего переноса к (реактивной) мобилизации грандиозной самости связано с тактическими особенностями аналитического процесса, которые, в сущности, не отличаются от известных временных регрессий, возникающих после определенных фрустраций объектного либидо при анализе неврозов переноса. Эти типичные смещения катексиса происходят в самых разных условиях нарциссического переноса — термин «перенос» (и, в частности, «зеркальный перенос») не пригоден, однако, для обозначения клинических проявлений реактивной мобилизации грандиозной самости. То, что получается в данном случае, едва ли можно назвать позитивной терапевтической активацией грандиозной самости — речь скорее идет о стремительном гиперкатексисе архаичного грандиозного представления пациента о себе, жестко защищаемого враждебностью, холодностью, надменностью, сарказмом и молчанием (позиция 2А на диаграмме 2). Во многих случаях регрессия, возникающая вслед за разочарованием в идеализированном объекте, не останавливается на уровне архаичного нарциссизма, а продолжает свое движение в направлении к гиперкатек-сису аутоэротической, фрагментированной телесно-пси-

хической самости, сопровождающемуся болезненными переживаниями ипохондрического беспокойства и архаичным чувством стыда (позиция 3 на диаграмме 2). Между позициями архаичного нарциссизма (2А) и ауто-эротизма (3) мы иногда сталкиваемся с кратковременными проявлениями близких к галлюцинаторным фантазий о слиянии, связанных с отсутствием четких представлений пациента о своей личности.
Подобного рода примитивные идентификации, смешанные с ипохондрическими беспокойствами, нередко встречались, например, у мистера Д. (глава 5), которому, когда он испытывал разочарование в аналитике, казалось, что лицо и тело аналитика принимают черты его (пациента) умершей матери. Такая примитивизация выражения его неудовлетворенных орально-тактильных стремлений и потребности в нежности (сдержанной в отношении цели) и эмпатии (со стороны человека, воплощавшего образ матери) происходила даже на более поздних стадиях анализа, то есть в периоды, когда он уже стал способен подолгу заниматься сублимированной творческой деятельностью, которая пришла на смену примитивному визуальному слиянию в его вуайеристской перверсии (см. обсуждение этой фазы анализа мистера Д. в главе 12).
Какими бы зловещими ни казались проявления этих регрессивных состояний, в большинстве случаев ни аналитик, ни пациент не становятся слишком ими обеспокоенными. Существуют, правда, редкие исключения (см., например, в главе 4 краткое описание случая мистера Ж., у которого тяжесть регрессии, интенсивность элементов анального влечения и соответствующая паранойяльная установка действительно внушали тревогу), но в подавляющем большинстве случаев патологии, рассматриваемой в данной работе, эти регрессии, несомненно, являются частью терапевтического процесса и вскоре принимаются пациентом как материал; для нацеленной на осознание работы, которая ведет к постепенному расширению и усилению его Эго.
Эти регрессивные колебания нельзя ни предотвратить, ни назвать терапевтически нежелательными. Они порождаются нарциссической уязвимостью анализанда, и их нельзя избежать, поскольку эмпатия аналитика не может быть
совершенной — во всяком случае по сравнению с эмпатией матери по отношению к потребностям своего ребенка. И, как уже отмечалось выше, понимание, полученное в результате тщательного терапевтического исследования этих состояний, имеет большую ценность для пациента. Однако аналитическая работа не фокусируется на регрессивной позиции как таковой, которая представляет собой отступление от благоприятного нарциссического переноса, а потому изолированная интерпретация содержания проявлений архаичной грандиозной самости или ипохондрических беспокойств пациента и переживаний стыда не принесла бы плодов и была бы технической ошибкой. Как только становится понятным динамический контекст текущего регрессивного колебания, уже нет больше надобности избегать эмпатической реконструкции детских чувств, соотносящихся с чувствами, которыми сопровождаются временные регрессивные отступления в процессе анализа. Таким образом, можно провести аналогию между ипохондрическими тревогами пациента и смутным беспокойством о своем здоровье у одинокого ребенка, не чувствующего себя защищенным и в безопасности, облегчающую понимание пациентом глубинного значения своего нынешнего состояния и его генетических корней. И все же основная задача аналитика на этой стадии состоит в выявлении общего направления терапевтического процесса, и его интерпретации прежде всего должны фокусироваться на травматическом событии, спровоцировавшем регрессивное отступление.
Вторичный зеркальный перенос
В большинстве случаев зеркальный перенос постепенно развивается с самого начала лечения (первичный зеркальный перенос); в некоторых случаях, однако, ему предшествует кратковременная начальная фаза идеализации. Значение вторичного зеркального переноса является менее очевидным, чем значение реактивной мобилизации грандиозной самости, и, в частности, здесь необходимо исследовать генетические причины его возникновения.
В ограниченный начальный период анализа центрированных на себе или поглощенных собой нарциссических

личностей возникновение на время идеализирующего пере-i юса не вызывает сомнений. Даже если эта идеализирующая установка пациента не разрушается преждевременными интерпретациями или каким-либо другим пассивным или активным вмешательством аналитика, как правило, она быстро исчезает, и вместо нее в поведении и в свободных ассоциациях пациента отчетливо проявляются признаки, свидетельствующие о том, что произошел переход от мобилизации идеализированного объекта к мобилизации грандиозной самости и установился зеркальный перенос (в одной из трех генетически детерминированных его форм). Затем он сохраняется в течение долгого времени, когда систематический процесс переработки фокусируется на интеграции реактивированной грандиозной самости. I Гервоначальную идеализацию аналитика следует понимать как проявление специфического промежуточного этапа в пока еще не завершившейся терапевтической регрессии анализанда. В таких случаях в сновидениях и воспоминаниях пациента мы обнаруживаем образы тех людей, которыми он восхищался и которых идеализировал в детстве, хотя их возникновение тесно связано с его нынешним отношением к аналитику; или мы сталкиваемся с непосредственным выражением пациентом сознательно переживаемого восхищения аналитиком.
Клинический пример первого вида идеализации (появление в сновидениях образов людей, вызывающих восхищение), предшествующий вторичному зеркальному переносу, будет приведен позже при обсуждении тенденции некоторых аналитиков (иногда обусловленной мобилизацией их контрпереноса) отвечать ошибочными или несвоевременными интерпретациями, когда пациенты их идеализируют. Случай мисс М. (глава 10), несомненно, является примером скоротечной установки к идеализирующему переносу, косвенно выражавшейся в сновидениях на ранних этапах анализа. В этом случае идеализация воспроизводила временную попытку справиться с натиском угрожающих нарциссических напряжений посредством идеализации священника, которым пациентка восхищалась в раннем подростковом возрасте. Патовая ситуация, возникшая из-за ошибки аналитика, не стала помехой для возобновления
идеализирующего переноса, но воспрепятствовала канали-зированию эксгибиционистских требований грандиозной самости в благоприятный зеркальный перенос.
Клинический пример второго типа идеализации (непосредственное выражение сознательного восхищения аналитиком), предшествующей вторичному зеркальному переносу, содержится в подробном сообщении (приведенном, однако, в другом контексте) об анализе мистера Л. (глава 9). В течение короткого времени на ранней стадии анализа этот пациент открыто выражал огромное восхищение аналитиком и идеализировал его внешность, поведение, физические и умственные способности. Эта непродолжительная идеализация повторяла безуспешную попытку пациента (когда ему было примерно три с половиной года) идеализировать своего отца. После рождения второго сына отношение матери пациента внезапно изменилось от некритичного восхищения на критическое отвержение его самого и его потребностей во внимании, и ребенок попытался справиться с интенсивной нарцис-сической фрустрацией, идеализировав отца и относясь к нему как к достойному восхищения человеку, к которому у него могло возникнуть чувство привязанности. Однако по некоторым причинам эта попытка не удалась, в частности потому, что, несмотря на значительные внешние успехи, отец пациента, по-видимому, страдал специфическим серьезным нарушением самооценки, что не позволило ему принять роль, которую отводил ему сын. Таким образом, вместо того чтобы позволить возвеличить себя и дать сыну возможность испытать чувство нарциссиче-ского удовлетворения и равновесия, присоединившись к человеку, вызывавшему его восхищение, отец отверг, принизил и раскритиковал желание ребенка установить с ним связь посредством идентификации.
Поэтому попытки сына создать идеализированное родительское имаго оказались недолговечными, и он вернулся к установкам и формам поведения, восстанавливающим нарциссическое равновесие, которые были характерны для более раннего периода его жизни. Теперь он пытался повысить свою самооценку через прежнюю грандиозность и эксгибиционистские проявления, когда-то поощрявшиеся его

матерью. В частности, он реализовывал свои грандиозные и эксгибиционистские устремления, занимаясь спортом, увлечение которым сохранилось у него во взрослой жизни и который стал средоточием его последующих успехов и неудач. Мы не будем здесь подробно останавливаться на развитии личности пациента. Данный эпизод, относящийся к генетически наиболее важному периоду его детства, приведен лишь для того, чтобы показать, каким образом специфическая последовательность установления нарциссического переноса в процессе анализа (начальный период идеализации, за которым следует вторичный зеркальный перенос) повторяет последовательность событий в детстве пациента (кратковременную попытку идеализации, за которой последовало возвращение к гиперкатексису грандиозной самости). Как бы ни выражалась эта мимолетная идеализация — открыто или завуалированно, направлена ли она непосредственно на аналитика или лишь косвенно указывает на него, — в метапсихологическом отношении она восстанавливает возможность для продвижения в одном из важнейших направлений развития нарциссизма, которое не было успешно завершено в детстве. Речь идет о попытке сформировать надежное идеализированное родительское имаго, которое затем будет интроецировано в форме идеализированного Супер-Эго. Таким образом, в отличие от временных колебаний от идеализированного родительского имаго к грандиозной самости (реактивной мобилизации грандиозной самости), происходящих на более поздних стадиях терапии, переход от мобилизации идеализированного родительского имаго к мобилизации грандиозной самости в этих случаях повторяет специфическую последовательность событий детства анализанда: (а) пробную идеализацию детского объекта, (б) (травматическое) прерывание идеализации и (в) (повторный) гиперкатексис грандиозной самости. Ни кратковременный период идеализации, ни последующее спонтанное смещение в направлении грандиозной самости нельзя оставлять без внимания, поскольку при переносе важнейшие психологические события прошлого повторяются именно в этой последовательности. Поэтому аналитик не должен ни отвергать начальную идеализацию, ни пытаться продлить ее искусственно.
Клиническое значение идеализации терапевта, предшествующей установлению вторичного зеркального переноса, имеет три аспекта.
Идеализацию терапевта можно рассматривать как
особого рода проверку, которой пациент подвергает тера
певта во время их первых встреч (см. главу 10).
Идеализацию терапевта можно расценивать как благо
приятный прогностический признак, поскольку в этом слу
чае процесс переработки открывает две возможности реак
тивации нарциссического катексиса: (а) он делает возможной
терапевтическую трансформацию грандиозности и эксгиби

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>