<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

ционизма архаичной грандиозной самости в реалистичные
притязания и самооценку и (б) на поздних стадиях терапии,
когда возобновленная идеализация аналитика (вторичный
идеализирующий перенос) пришла на смену (вторичному)
зеркальному переносу, существует возможность для тера
певтической трансформации идеализированного родитель
ского имаго в интернализированные идеалы.
3. И, наконец, тот факт, что, когда в этих случаях
наступает терапевтическая регрессия, временная приоста
новка в регрессивном движении нарциссического либидо
происходит на стадии идеализации, также можно рассмат-
ривать в качестве важной терапевтической задачи; цели
развития, не достигнутые в детском возрасте, словно
на короткое время высвечиваются в начале терапии, пре
жде чем снова исчезнуть из поля зрения.
Иногда, хотя и не столь регулярно и явно, идеализирующий перенос может устанавливаться также на поздних стадиях анализа, который с самого начала лечения характеризовался наличием зеркального переноса (первичным зеркальным переносом). В таких случаях — а также, разумеется, во всех случаях вторичного идеализирующего переноса, возникающего вслед за вторичным зеркальным переносом, — процесс переработки включает в себя две фазы: раннюю фазу, в которой анализ фокусируется на зеркальном переносе, и позднюю фазу (вторичный идеализирующий перенос), в которой аналитическая работа фокусируется на идеализации, проявляющейся теперь уже целостно.

ГЛАВА 7. Терапевтический процесс
ПРИ ЗЕРКАЛЬНОМ ПЕРЕНОСЕ
В чем состоит цель и каково содержание специфических процессов переработки, которые приводятся в действие при анализе грандиозной самости? Как и в предыдущем обсуждении процесса переработки при идеализирующем переносе, лучше всего начать со сравнения процесса переработки, фокусирующегося на грандиозной самости при зеркальном переносе, с хорошо известными аналогич-ными терапевтическими действиями при анализе неврозов переноса.
Важнейшим терапевтическим инструментом при психоаналитическом лечении неврозов переноса является интерпретация бессознательных направленных на объект
стремлений (и защит от них), которые были мобили-
зованы терапевтической ситуацией и которые используют
предсознательный образ аналитика в качестве главного
средства формирования переносов. Процесс переработ
ки, то есть повторная встреча Эго с вытесненными стрем-
лениями и его конфронтация с архаичными методами, используемыми для отражения этих стремлений, ведут к расширению сферы влияния Эго, что и составляет цель психоаналитической терапии.
Аналогично инвестициям инцестуозного объекта, которые становятся реактивированными в процессе ана-лиза неврозов переноса, грандиозная самость, активированная при зеркальном переносе, не интегрируется в ориентированную на реальность организацию Эго, л вследствие патогенных переживаний (например, длительных тесных отношений с нарциссической матерью, сопровождавшихся травматическим отвержением и разочарованием) становится диссоциированной от остальной части психического аппарата. Таким образом, эксгибиционистские побуждения и грандиозные фантазии остаются изолированными, отщепленными, отвергнутыми
и/или вытесненными и являются недоступными модифицирующему влиянию реальности Эго.
У меня нет здесь возможности подробно останавливаться на недостатках и преимуществах (для адаптации), которые возникают у развивающейся личности вследствие диссоциации и/или вытеснения грандиозной самости, и я лишь укажу на две основные с ними связанные психические дисфункции: (1) напряжение, вызываемое запруживанием примитивных форм нарциссического эксгибиционистского либидо (возросшая тенденция к ипохондрической озабоченности, застенчивость, чувство стыда и смущение), и (2) снижение способности адекватно оценивать самого себя, а также получать Эго-синтонное удовольствие от своей деятельности (включая Funktionslust1 [Бюлер]) и добиваться успехов, обусловленное тем, что нарциссическое либидо оказывается привязанным к нереалистичным бессознательным или отвергнутым грандиозным фантазиям и к грубому эксгибиционизму отщепленной и/или вытесненной грандиозной самости и, таким образом, недоступным для Эго-синтонных действий, стремлений и успехов, имеющих непосредственное отношение к (пред)сознательному самовосприятию.
Если, например, нарциссическое либидо пациента тесно связано с вытесненными нетрансформированными фантазиями о полете, он может быть лишен не только ощущения благополучия, которое происходит от здоровой двигательной активности, но и удовольствия от целенаправленной деятельности и «полета воображения» (Ster-ba, 1960, p. 166), то есть от сублимированного действия-мысли. Здесь можно добавить, что фантазии о полете, по-видимому, часто являются характерной чертой не-трансформированной инфантильной грандиозности. Ее ранние стадии одинаковы у обоих полов и, вероятно, подкрепляются экстатическими ощущениями, возникающими у маленького ребенка, когда о нем заботится всемогущий идеализированный объект самости. Однако ее поздние стадии связаны у мальчиков с переживаниями блаженства, которыми сопровождается поднятие пениса во время первой эрекции (Greenacre, 1964). Разумеется,
1 Функциональное удовольствие (нем.), — Примечание переводчика.

сновидения и фантазии о полете повсеместно распространены и многообразны2.
Важнейший аспект процессов переработки при зеркальном переносе включает в себя мобилизацию отщепленной и/или вытесненной грандиозной самости, а также формирование предсознательных и сознательных дериватов, которые проникают в реальность Эго в форме эксгибиционистских стремлений и грандиозных фантазий. В целом аналитики знакомы с мобилизацией поздних стадий развития грандиозной самости, когда ее грандиозность и эксгибиционизм объединяются с прочно установленными направленными на объект стремлениями. Специфические внешние ситуации в эдиповой фазе развития
Иррациональный страх высоты (акрофобия), как я сумел убедиться благодаря психоаналитическому исследованию двух пациентов, не конструируется — по крайней мере в некоторых случаях — в соответствии с моделью психоневротического симптома (то есть как страх символической кастрации в ответ на мобилизацию инцестуозных желаний [см. в этом контексте Bond, 1952]), а обусловлен мобилизацией инфантильной грандиозной веры в способность летать. То есть нетрапсформированная грандиозная самость побуждает Эго совершить прыжок в пустоту, чтобы парить или плыть в пространстве. Однако реальность Эго реагирует тревогой на активность тех секторов собственной сферы, которые склонны повиноваться угрожающему жизни требованию.
Основная психопатология, которой объясняются эти случаи акрофобии, соответствует психопатологии, составляющей метапсихологический субстрат ряда двигательных расстройств (см. Kohui, 1970a). Другими словами, предрасположенность некоторых индивидов к возникновению двигательных расстройств также не формируется подобно истерическому симптому. То есть симптом возникает не из-за того, что ритмические движения реактивируют переживание сексуальной стимуляции, подвергшейся запрету в детском возрасте, а вследствие повторного нарушения надежного слияния с идеализированным объектом самости - например, в результате того, что человек оказался во внешней ситуации (такой, как поездка на автомобиле с лишенным эмпатии водителем), напоминающей лишенную эмпатии заботу идеализированного объекта о ребенке, который пытался через слияние с ним обрести психологическую стабильность и безопасность.
ребенка способствуют становлению этого типа грандиозности, которая в таких случаях воспринимается в рамках объектно-либидинозных стремлений (и подчинена им). Если у ребенка нет реального взрослого соперника, например в случае смерти или отсутствия в эдиповой фазе родителя того же пола, или если взрослый соперник обесценивается эдиповым объектом любви, или если взрослый объект любви стимулирует грандиозность и эксгибиционизм ребенка, или если ребенок подвергается воздействию этих констелляций в различных сочетаниях, то тогда фаллический нарциссизм ребенка и грандиозность, соответствующие ранней эдиповой фазе, не сталкиваются с противодействием со стороны реалистичных ограничений ребенка, которые возникают в конце эдиповой фазы, и ребенок остается фиксированным на своей фаллической грандиозности.
Разнообразные (зачастую, но не всегда, неблагоприятные) симптоматические последствия таких фиксаций всем хорошо известны — например, контрфобически преувеличенные демонстративные действия так называемых фаллических личностей (гонщики, сорвиголовы и т.п.), когда тревожное Эго отказывается от ранее приобретенного понимания того, что эдипова экзальтация была нереалистичной, и, отрицая интенсивный страх кастрации, утверждает свою неуязвимость перед лицом реальной опасности и требует для своего подкрепления постоянной подпитки в виде восхищения и оваций.
Однако ненадежность Эго в таких случаях фиксации на ранней эдиповой грандиозности едва ли обусловлена исключительно нереалистическим характером желаний и притязаний фаллической грандиозной самости. В действительности не сопровождающиеся психологическими осложнениями фиксации этого типа иногда приводят к тому, что Эго пытается действовать — не выстраивая защит, то есть в первую очередь не для того, чтобы почувствовать себя уверенным перед лицом угрозы страха кастрации — в соответствии с требованиями фаллической грандиозности, которая в свою очередь при доле везения и наличии определенных способностей может добиться ценных реалистических достижений.

И все же в большинстве случаев взаимосвязь причины и следствия является более сложной. Например, за образами, касающимися отношений грандиозной самости мальчика с обесцененным отцом (в случае девочки — с обесцененной матерью), очень часто стоит глубинное имаго опасного, могущественного соперника-родителя, и, как отмечалось выше, защитный эдипов нарциссизм сохраняется прежде всего для того, чтобы усилить отрицание страха кастрации.
Важно понимать не только то, что эдипова грандиозность ребенка имеет защитный характер; заслуживает внимания и тот факт, что за обесценивающей установкой эдипова объекта любви (в случае мальчика — матери) по отношению к эдипову сопернику (отцу) и явным предпочтением (гиперстимулированного таким образом) ребенка (сына) у эдипова объекта любви (матери) обычно скрывается восхищение и благоговение перед собственным эдиповым объектом любви (отцом матери). Таким образом, мать, которая явно принижает взрослого мужчину (то есть отца мальчика) и, по-видимому, предпочитает сына, испытывает глубокое восхищение, смешанное с чувствами благоговения и страха, по отношению к бессознательному имаго ее собственного отца. Сын принимает участие в защитном принижении матерью его отца и конкретизирует эту эмоциональную ситуацию с помощью грандиозных фантазий; однако он ощущает страх матери перед сильным мужчиной, обладающим взрослым пенисом, и (бессознательно) понимает, что ее восхищение им, сыном, будет сохраняться лишь до тех пор, пока он не вырастет и не станет независимым мужчиной. Другими словами, он функционирует как часть защитной системы матери.
Однако в большинстве случаев, которые рассматриваются в данной работе, речь не идет о последствиях фиксации на эдиповой грандиозности (характеризующейся смешением сильного объектного катексиса и страха кастрации) — в них основные фиксации связаны с ранними этапами развития детского нарциссизма. Оставляя в стороне структурные сложности, возникающие, когда фаллическая фиксация скрывается за проявлениями
защитных регрессивных инфантильных установок или когда ранние фиксации представлены посредством более поздних (например, эдиповых) переживаний («наложение»), я бы хотел теперь обратиться к обсуждению содержания и роли дофаллической грандиозной самости и с нею связанной аналитической работы.
Цель анализа, разумеется, состоит в том, чтобы включить во взрослую личность (в реальность Эго) вытесненные или иным образом дезинтегрированные (изолированные, отщепленные, отвергнутые) аспекты грандиозной самости независимо от того, какое место они занимают в процессе развития, и заставить служить их энергию зрелому сектору Эго. Таким образом, основная деятельность в клиническом процессе при установлении зеркального переноса вначале связана с раскрытием пациентом своих инфантильных фантазий об эксгибиционистской грандиозности. Однако осознание и все большее принятие реальностью Эго ранее диссоциированных грандиозных стремлений и, как следствие предшествовавших этапов, сообщение об этих фантазиях аналитику наталкивается на сильное сопротивление.
Мы не будем подробно останавливаться на содержании грандиозных фантазий3 и перипетиях их болезненного столкновения с реальностью Эго в процессе терапии, поскольку нас здесь прежде всего интересует напоминающее перенос состояние, которое возникает во время анализа, и, в частности, его психоэкономическое и психодинамическое значение в клиническом процессе.
Кроме того, необходимо признать, что аналитик нередко испытывает разочарование, обнаруживая совершенно тривиальные фантазии, которые после стольких
3 Относительно происхождения и функций «фантазий о грандиозности и всемогуществе» см. соответствующие замечания, разбросанные в ряде эссе Ж. Лампль-де Гроот (Lampl-de Groot 1965, в частности р. 132, 218, 269, 314, 320, 352, 353). По поводу типичных фантазий, в частности фантазий об умении летать, см. также работу Кохута (Kohul, 1966a, р. 253 etc., 256-257), где приводится конкретная иллюстрация фантазии о полете, которая была интегрирована в адаптированное к реальности поведение.

трудов, затраченного времени и сильного внутреннего сопротивления в конце концов обнаруживает пациент и описывает аналитику, нередко испытывая при этом сильнейшее чувство стыда. Parturient monies, nascetur ridiculus mus. (Гора будет трудиться и родит смехотворную мышь. Гораций, ArsPoelica, 139.) Разочарование аналитика (в противоположность сильнейшим эмоциям, которые испытывает анализанд, когда впервые делится с другим человеком самым сокровенным секретом и, таким образом, в сущности, с самим собой) отчасти может быть обусловлено сопротивлением аналитика регрессии, которой потребовал бы полный эмпатический резонанс с архаичным материалом. Однако то, что откровенность пациента не всегда оказывает сильное эмоциональное воздействие на аналитика, может быть также обусловлено тем, что в предшествующем длительном процессе переработки материал первичного процесса постепенно приобрел форму вторичного процесса, стал, так сказать, доступным для передачи и уже отнюдь не тем, чем был когда-то, даже если пациент по-прежнему ощущает в этом откровении отзвуки прежней огромной силы4.
Иногда, правда, как раз содержание фантазии позволяет эмпатически понять стыд, ипохондрию и тревогу, которые испытывает пациент: стыд, возникающий из-за того, что откровение сопровождается порой разрядкой грубого, необработанного, ненейтрализованного эксгибиционистского либидо, и тревогу, возникающую из-за того, что грандиозность изолирует анализанда и угрожает ему постоянной потерей объекта.
Например, пациенту В. в период жизни, когда он стремился к общественному признанию и известности, приснился следующий сон: «Встал вопрос о поиске для меня преемника. Я подумал: как насчет Бога?» Отчасти этот сон
4 По поводу изменений, которым подвергаются бессознательные фантазии в процессе осознания, а также о том, что не претерпевшие изменений первично-процессуальные фантазии могут существовать «за пределами (сенсорного органа) сознания, подобно невидимым для глаза ультрафиолетовым лучам» (см.: Kohut, 1964, р. 200).
явился результатом не совсем безуспешной попытки смягчить грандиозность с помощью юмора; тем не менее он вызвал возбуждение и тревогу и привел на фоне возобновившегося сопротивления к воскрешению в памяти пугающих детских фантазий, в которых пациент ощущал себя Богом.
Однако во многих случаях грандиозность, формирующая ядро фантазий, раскрываемых анализандом, проявляется лишь в виде намека. Например, пациент Г., испытывая сильнейшее чувство стыда и сопротивление, вспомнил, что в детском возрасте часто представлял себя регулировщиком на улицах города. Фантазия выглядела вполне безобидно; однако чувство стыда и сопротивление стали более понятными, когда пациент пояснил, что регулировал уличное движение с помощью «мысленного контроля», исходившего из его головы, и что его голова (по-видимому, отделенная от остального тела), оказывая свое магическое влияние, находилась над облаками.
В других случаях грандиозные фантазии содержат элементы магического садистского контроля над миром: пациент воображает себя Гитлером, Аттилой Варваром и т.д., и под его (магическим) контролем находятся массы людей, на которые он воздействует, словно они являются неодушевленными частями некоего механизма. Магическое разрушение зданий и городов и их магическое восстановление играет ту же роль, какую порой играет абсолютная власть над отдельным другим человеком, который, однако, остается единственной реальностью в безлюдном мире. Некоторые пациенты рассказывают о своей детской вере в то, что все без исключения люди являются их рабами, слугами или собственностью (пациент 3.) и что каждый, кого встречал ребенок, знает это, но об этом не говорит. У другого больного (пациента Ж., который во взрослом возрасте страдал гораздо более тяжелыми нарушениями, чем другие упомянутые здесь люди) существовало убеждение — а не просто фантазия! — что все в школе знали его имя, тогда как он их имен не знал — Румпелыптильцхен наоборот — и что это обстоятельство свидетельствовало о его уникальности, особом положении среди других детей, а не являлось всего лишь результатом

того, что он не был способен установить отношения с ними, хотя, разумеется, они и в самом деле знали имена друг друга, равно как и его. В конечном счете здесь присутствует повторяющаяся тема «особенности», «уникальности», часто «утонченности» («как очень тонкий инструмент», «как очень изящные часы»), являющаяся главным пунктом множества пугающих, постыдных и изолирующих нарциссических фантазий, которые не могут найти более точного выражения, чем выражение, передаваемое с помощью этих слов.
Иногда аналитик может стать свидетелем специфического сопротивления полной интеграции грандиозной фантазии даже после того, как она, казалось бы, была целиком раскрыта и признана. Это сопротивление принимает форму неспособности пациента использовать свои инсайты как средство к достижению реалистичного поведения. В этом случае интерпретации аналитика должны быть сфокусированы на противоречии воображаемого величия и реальных успехов. Он должен показать, что пациент пока еще не способен с терпением относиться к двум вещам: (а) к тому, что в любом деле всегда есть риск неудачи, каким бы хорошо подготовленным оно ни было, и (б) к тому, что любой, даже самый крупный реальный успех имеет свои пределы. Другими словами, пациент справился с иррациональным содержанием своих грандиозных фантазий, но пока еще не трансформировал потребность во всемогущей уверенности в результатах своих усилий, в неограниченном успехе и восхвалении в Эго-синтонные установки настойчивости, оптимизма и в стабильную самооценку.
Мистер О., физиолог, в процессе анализа достиг заметного прогресса в изживании ярко выраженного и глубоко укоренившегося торможения в работе. Но он продолжал испытывать серьезные трудности, когда ему приходилось подготавливать результаты своих научных исследований к публикации. Его грандиозные фантазии стали достаточно интегрированными с реалистичными честолюбивыми устремлениями и способами поведения, чтобы создать устойчивый импульс к деятельности, который помог бы ему довести до конца основную часть своей
исследовательской работы. Однако его упорная фиксация на архаичной потребности в полной уверенности в успехе, в безграничных достижениях и в безграничном восхвалении по-прежнему не позволяла ему продемонстрировать свое конечное достижение, рискнуть оказаться в ситуации неопределенности в связи с реакцией научного сообщества и принять тот факт, что похвала, которую он, возможно, получит, в лучшем случае окажется ограниченной.
Однако соприкосновение определенных аспектов грандиозных фантазий с реальностью может быть не только временно заблокировано вышеупомянутыми специфическими трудностями, но и осознание их во всех их аспектах — или их интеграция со структурой Эго, если они находились в отщепленном состоянии, — а также высвобождение связанных с ними эксгибиционистских потребностей, как правило, наталкивается на сильное сопротивление. В своей эдиповой форме (фаллическая грандиозность и фаллический эксгибиционизм) грандиозная самость оказывается в тени прочных объектных конфигураций, а бросающиеся в глаза напряжения, вызванные чувством соперничества, и страхи кастрации, присущие этой фазе, могут скрывать специфическую тревогу и сопротивления, вызываемые мобилизацией нарциссических аспектов эдипова комплекса. Однако в тех случаях, когда спонтанная терапевтическая регрессия приводит к активации дофаллической грандиозной самости — особенно на стадии, когда ребенок нуждается в безусловном принятии всей его телесно-психической самости и восхищении ею, то есть примерно на поздней оральной стадии развития либидо — тревоги и защиты, специфически связанные с нарциссическими структурами, различить значительно проще. Правда, наличие анальных и оральных элементов влечений является очевидным; однако беспокойство в первую очередь вызывают здесь не цели этих влечений (и уж тем более не специфические вербализируемые фантазии, касающиеся их объектов), а их примитивность и интенсивность. Другими словами, опасность, от которой защищается Эго, удерживая грандиозную самость в диссоциированном и/или вытесненном состоянии, состоит в недифференцирован-

ном наплыве ненейтрализованного нарциссического либидо (на которое Эго реагирует тревожным возбуждением) и во вторжении архаичных образов фрагментированной телесной самости (которые Эго конкретизирует в форме ипохондрической озабоченности).
Постулировав эти принципы, я должен признаться, что в реальной клинической ситуации бывает далеко не просто быстро и четко определить, к чему — к сфере дофаллического нарциссизма или к эдиповой фазе — относится ядро активированных патогенных структур, которые доминируют при переносе. Решение аналитика основывается (1) на его эмиатическом понимании природы основных тревог пациента и защитных маневров, используемых для их избегания, и (2) на его теоретическом понимании различных отношений, которые могут существовать между (дофаллическими и фаллическими) нарциссическими структурами и структурами, связанными с объектно-катек-тированными конфликтами эдипова периода.
Как я уже отмечал, главной тревогой, встречающейся при анализе нарциссических нарушений личности, является не страх кастрации, а страх недифференцированного вторжения нарциссических структур и их энергий в Эго. Поскольку симптоматические последствия подобных вторжений уже обсуждались и демонстрировались, я просто их здесь перечислю. Ими являются страх потери реальности самости в результате экстатического слияния с идеализированным родительским имаго или в результате квазирелигиозной регрессии в направлении слияния с Богом или со вселенной; страх потери контакта с реальностью и страх постоянной изоляции вследствие переживания нереалистичной грандиозности; пугающие переживания, связанные с чувством стыда и застенчивостью, вызванными вторжением эксгибиционистского либидо; ипохондрические беспокойства по поводу физического или психического заболевания, обусловленные гиперкатексисом разобщенных аспектов тела и психики. Этот список идеаторного содержания страхов, переживаемых в процессе анализа нарциссических личностей, вполне можно расширить и можно было дать более детальное описание того, как пациент психически конкретизирует свои беспокойства.
Здесь, однако, я бы предпочел еще раз обратить внимание на общее качество этих тревог, а именно на то, что обычно они являются диффузными и что первичный страх Эго возникает в ответ на интенсивность возбуждения и на угрозу со стороны архаичной по своей природе энергии, вторгающейся в его область.
Разумеется, существуют определенные сложности в разграничении этих страхов и страхов возмездия эдиповой фазы, когда страх кастрации переживается более или менее непосредственно в форме страха оказаться убитым или изувеченным конкретным превосходящим по силе противником. Однако их разграничение становится более сложным, (а) когда эдиповы страхи выражаются в доэдиповых символах, или (б) когда обширная защитная регрессия на доэдиповы уровни осуществляется для того, чтобы избежать страхов кастрации. Хотя в остальном эти затруднения не относятся к теме данной монографии, их все же следует рассмотреть, поскольку они связаны с разграничением страхов, которым мы здесь занимаемся. Таким образом, по сравнению с тревогами, вызываемыми угрозой вторжения нарциссических структур, в обоих вышеупомянутых случаях рано или поздно всегда можно обнаружить — по крайней мере в виде намека — ситуацию любовного треугольника; кроме того, их характеризует высокая степень конкретизации источника опасности (личный противник); и, наконец, их характеризует высокая степень конкретизации природы опасности (то есть наказания). Примером здесь может служить различие между (а) ипохондрическим беспокойством (конкретизируемым в виде страха физического или психического заболевания), обусловленным страхами аутоэро-тической фрагментации, и (б) страхом кастрации, регрессивно выражающимся в виде страха заболевания (или, если речь идет о дофаллических элементах влечений, то выражающимся в виде страха оказаться проглоченным, съеденным, избитым, отравленным, похороненным заживо, страха утонуть, задохнуться и т.д.).
В первом случае, то есть в случае страха вторжения архаичных нарциссических катексисов, угрожающих связности самости, у аналитика создается впечатление, что чем

дольше продолжается аналитическая работа, тем более неопределенным по своему содержанию становится беспокойство. В конце концов пациент начинает говорить о каком-то непонятном физическом давлении и напряжении или о страхе потерять контакт, неудовлетворенности, тревожном возбуждении и т.д. Он может начать рассказывать об эпизодах из своего детства, когда он оставался в одиночестве, не чувствовал себя полным жизни и т.п. Во втором же случае, то есть в случае регрессивно конкретизированных страхов кастрации, картина совершенно обратная. Чем дольше продолжается аналитическая работа, тем более специфической становится конкретизация страха и тем более определенным становится источник опасности. И когда, наконец, пациент вспоминает эпизоды из детства, связанные с конкуренцией с более сильными соперниками, после которых возникали страхи возмездия, у аналитика, разумеется, не остается сомнения в том, что активированные конфликты относятся к эдиповой фазе. Из-за регрессии к эдипову материалу, с одной стороны, а также конкретизации и тенденции к наложению нарциссических и аутоэротических напряжений на более поздние переживания — с другой, эти две наблюдаемые картины на первый взгляд кажутся одинаковыми. Однако особенности терапевтического процесса и некоторые нюансы переживаний указывают на противоположные направления и позволяют их разграничить.
Что касается общей организации психопатологии пациента, то между фаллически-эдиповыми структурами, в которых ущемленный нарциссизм ребенка играет лишь второстепенную роль, и нарциссическими структурами (фаллическими и дофаллическими), которые являются главными патогенными детерминантами нарциссического переноса, могут существовать следующие отношения. (1) Отчетливо преобладает либо (а) нарциссическая, либо (б) объектно-трансферентная патология; (2) преобладающая нарциссическая фиксация сосуществует с выраженной объектно-трансферентной патологией; (3) внешне нарциссическое нарушение скрывает ядерный эдипов конфликт и (4) нарциссическое нарушение личности скрывается внешне эдиповыми структурами. Только
тщательное наблюдение и невмешательство в спонтанное развитие переноса позволяют во многих случаях решить, с какими из этих отношений сталкивается аналитик. Но необходимо также отметить, что даже в некоторых случаях настоящей первичной нарциссической фиксации совокупность эдиповых симптомов (например, фобия) по-прежнему может возникнуть — пусть и на короткое время — в самом конце лечения, и аналитический подход к этим симптомам должен быть точно таким, как в случае типичного первичного невроза переноса.
Отыгрывание при нарциссических переносах: Проблема активности терапевта
Фундаментальное сопротивление грандиозной самости воздействию психоанализа объясняется ее асоциальной природой, а потому одним из наиболее существенных сопротивлений переносу, встречающихся в процессе аналитической мобилизации вытесненной грандиозной самости, является ее отклонение от зеркального переноса и использование ее инстинктивной энергии в синдроме асоциального отыгрывания. Таким образом, многие формы явного и скрытого делинквентного поведения нарциссических личностей (включая асоциальные действия, возникающие во время аналитической терапии) не обусловлены дефектом Супер-Эго (за исключением косвенного влияния, поскольку недостаточная идеализация Супер-Эго связана с тем, что основная часть нарциссического катексиса сконцентрирована на грандиозной самости) и не объясняются — в случае неосложненной импульсивности — просто слабостью Эго по отношению к влечениям. Отыгрывание у нарциссических личностей является симптомом, который формируется вследствие частичного прорыва вытесненных аспектов грандиозной самости. Таким образом, хотя обычно оно является неадаптивным и во многих случаях деструктивным, его все же можно расценивать как достижение Эго, амальгамирующего грандиозные фантазии и эксгибиционистские побуждения в приемлемые предсо-знательные содержания и рационализирующего их, подобно процессу симптомообразования при неврозах переноса.

Взаимосвязь между тенденцией к отыгрыванию и мобилизацией грандиозной самости является весьма специфической, то есть при анализе нарциссических нарушений возникновение аллопластического отыгрывания вместо образования аутопластических психоневротических симптомов обусловлено тем, что терапевтический процесс одновременно вызывает два важных изменения в психическом равновесии, существовавшем до терапии: (а) гипер-катексис грандиозной самости и (б) ослабление специфических защитных механизмов (вытеснение-контркатексис, диссоциация-отрицание), которые препятствовали вторжению эксгибиционистских и грандиозных импульсов грандиозной самости в реальность Эго. Однако специфическая причина выбора отыгрывания в качестве па-тогномопичного проявления симптоматологии в процессе зеркального переноса, который временно стал неконтролируемым, не объясняется ни интенсивностью (грандиозно-эксгибиционистских) импульсов, ни примитивностью постоянно заявляющих о себе инстинктов (то есть частым возникновением ненейтрализованных оральных требований и орально-садистской мстительности), ни слабостью Эго. Специфической детерминантой отыгрывания является как раз нарциссизм психической организации, способствующий внезапному прорыву грандиозной самости. Специфическая регрессия к точкам патогенной фиксации ведет к ослаблению дифференциации между самостью и тем, что самостью не является, и, таким образом, к размыванию границ между импульсом, мыслью и действием. Другими словами, то, что при поверхностном рассмотрении выглядит как аллопластическое действие, на самом деле является не действием, а аутопластической активностью стадии психологического развития, на которой внешний мир пока еще катектирован нарциссическим либидо.
Какова бы ни была природа склонности пациента к незамедлительному отклонению терапевтически мобилизованной психической энергии от психоаналитической ситуации как таковой, эта тенденция всегда ставит аналитика перед дилеммой — должен он или нет препятствовать действиям пациента. Техническая проблема, должен ли
аналитик проявлять активность, и если да, то в какой области и в какой степени, разумеется, должна рассматриваться не только в аспекте характера психопатологии и метапсихологической структуры активности пациента, которая с нею связана, но и с точки зрения практического вопроса, не стала ли опасность того, что пациент причинит вред себе или другим (угроза суицида, убийство, делинквентные и извращенные действия, которые становятся прямым поводом к расследованию и наказанию, и т.д.), настолько большой, что с этим необходимо что-либо делать. В таких случаях аналитику лучше всего не пытаться соединить выражение своего обоснованного беспокойства с интерпретациями критической ситуации, а просто и откровенно сказать, что пациент, надо надеяться, оставит зловещие планы и откажется от своих рискованных действий. Однако необходимость в таком активном вмешательстве со стороны аналитика возникает в основном в случаях пограничных психозов и в соответствующих случаях тяжелого дефекта Эго, который выражается в необузданной им1гульсивности. Вместе с тем в случаях истерического отыгрывания (которое представляет собой форму инфантильного драматизирующего выражения) активность аналитика имеет иную, строго психоаналитическую цель, которую можно (и нужно) объяснить пациенту. Цель активности аналитика (его совет пациенту перестать драматизировать) — как и цель техники, о которой Фрейд говорил Ференци в связи с анализом фобий (Ferenczi, 1919) — состоит здесь в том, чтобы канализировать бессознательные, вытесненные инцестуозные влечения и с ними связанные конфликты таким образом, чтобы произошла конфронтация с вторичным процессом Эго, то есть чтобы стимулировать во время аналитического сеанса формирование вербальных дериватов фантазий в виде свободных ассоциаций.
Все высказанные выше соображения, особенно те, что касаются непосредственного выражения аналитиком своего беспокойства, когда возникает опасность, отчасти также относятся к анализу отыгрывания у пациентов с нарциссическими нарушениями личности. В целом, однако, отыгрывание здесь следует понимать как форму

коммуникации в тотальном архаичном восприятии мира, которое пока еще не позволяет провести различие между мыслью и действием. Поэтому, хотя порой является необходимым — и эффективным! — обратить внимание Эго пациента на то, что в интересах самосохранения ему нужно изменить свое поведение, не следует затрагивать никаких других тем, кроме практической и реальной проблемы, что с точки зрения царящих в настоящее время нравов пациент своими действиями подвергает себя опасности. Однако помимо необходимости выражения аналитиком реального беспокойства, действия пациента нуждаются в интерпретации, и — в отличие от содержания отыгрываемых драматизации истерических или фобических пациентов — они предоставляют неоценимые возможности для расширения сферы влияния Эго анализанда посредством инсайта. Так, например, когда во время разлуки с аналитиком пациент Д. возвращался к тому, что с риском для себя подглядывал за мужчинами в общественных туалетах, или когда он чувствовал, что аналитик не понимает его, неморализирующие интерпретации, а именно то, что его потребности в зеркальном отражении, одобрении и понимании регрессивно выродились в стремление к архаичному визуальному слиянию, не только помогли ему обрести больший контроль над собой в ситуациях, когда он чувствовал себя отверженным или непонятым, но и способствовали более глубокому пониманию собственной личности и появлению важных соответствующих воспоминаний о своем детстве. Он вспомнил, например, что первый эпизод, связанный с подглядыванием в общественном туалете, случился на сельской ярмарке после того, как он попросил свою мать посмотреть и оценить, как ловко он умеет раскачиваться на высоких качелях. Когда его мать, которая к тому времени была уже серьезно больна (тяжелой формой гипертонии), не проявила никакого интереса к его желанию продемонстрировать свою удаль, он отвернулся от нее и направился в общественный туалет. Движимый силой, которая стала ему понятной только сейчас, но эмоциональный тон которой он все же сумел припомнить, он смотрел на гениталии мужчины и, сливаясь с ними, ощущал свое единение с властью
и силой, которые они символизировали. (Если говорить теоретически, то произошла регрессия от стадии, соответствующей зеркальному переносу, на стадию слияния.)
Трансформация проявлений переноса, как правило, происходит в направлении от более архаичных форм (например, слияния) к более продвинутым позициям (к зеркальному переносу в узком смысле). Поведение пациента Д. при расставании с аналитиком на выходные дни представляло собой временное изменение этого направления в ответ на трансформацию отношений, связанных с переносом в терапевтической ситуации.
Другой пример такой временной регрессии от зеркального переноса к слиянию был предоставлен мне моим коллегой'"*. Описываемый эпизод в определенном смысле аналогичен поведению мистера Д. в выходные дни, однако здесь имеется также существенное отличие. Регрессия пациента Д. происходила на ранних этапах анализа, еще до того, как были достигнуты важные структурные изменения, и она включала в себя очевидные рискованные поступки. В случае мистера И. эпизод произошел па поздней стадии успешного в целом анализа нарциссического нарушения личности и, как следствие важных положительных структурных изменений, которые уже были достигнуты благодаря предыдущей аналитической работе, регрессия не привела к реальному действию, а ограничилась тем, что выразилась в форме сновидения.
Мистер И., двадцатипятилетний рабочий, принес на аналитический сеанс свой старый детский дневник и прочитал его аналитику. Аналитик с интересом отнесся к содержанию дневника, но — хотя он и не осознавал своей эмоциональной сдержанности — пожалуй, отреагировал на чтение дневника без особого энтузиазма, возможно, чувствуя, что пациент пытался отгородиться этими записями от аналитика, то есть что чтение создавало препятствие свободному и непосредственному изложению мыслей и воспоминаний пациента. Как бы там ни было, пациент был разочарован ответом аналитика, о чем мож-

но было судить по его последующей реакции. В эту же ночь ему приснился сон, состоявший из двух частей: (а) он пошел на рыбалку и поймал большую рыбу; он с гордостью принес эту рыбу своему отцу, но отец, вместо того чтобы восхититься подарком, был недоволен; (б) пациенту снился Христос, распятый на кресте, он вдруг затих, его мышцы расслабились, и он умер.
Анализируя сеанс, предшествующий этому сновидению, в свете общего переноса развития, можно сделать вывод, что пациент временно отступил в нем от зеркального переноса in sensu strictiori6 к архаичному (мазохистски переживаемому) слиянию. Очевидно, аналитик недооценил того глубокого эмоционального значения, которое имело для пациента чтение дневника — на самом деле это было не сопротивлением коммуникации, а настоящим (то есть аналитически ценным) подарком. Пациент действительно достиг стадии, на которой мог теперь поделиться ранее державшимся в секрете материалом из своего детства. Пациент чувствовал, что аналитик (как и нарцис-сический отец пациента в детстве) негативно отреагировал на прогресс пациента. (В аналогичных случаях я наблюдал тенденцию аналитиков к нарциссическому отдалению от пациента, сделавшего важный шаг в направлении эмоционального здоровья без непосредственной помощи аналитика.) Таким образом, пациент, ожидавший одобрения и принятия (зеркальный перенос на дифференцированном и сдержанном в отношении цели уровне) своего психологического достижения, почувствовал себя отвергнутым и обратился к фантазии о слиянии: умирающий Христос воссоединяется с Богом-отцом («Отче! в руки Твои предаю дух Мой! И сие сказав, испустил дух». Лука, 23, 46). Ситуация и в самом деле вскоре была исправлена, когда аналитик интерпретировал значение этой последовательности событий для пациента.
Предыдущий клинический эпизод относится к поздней стадии успешного анализа нарциссической личности. Несомненно, что в таких случаях для того, чтобы перенос

5 Этот анализ проводился моим коллегой, который регулярно консультировался со мной.

ь В строгом значении (лат.). — Примечание переводчика.
вернулся на соответствующий базисный уровень, не требуется ничего, кроме корректной интерпретации, даваемой, правда, с достаточной степенью теплоты. Вместе с тем вопрос об активности терапевта имеет огромное значение при лечении определенных типов нарцисси-ческих личностей. Айххорн (Aichhorn, 1936), использовавший разработанную им активную технику для создания терапевтически эффективной эмоциональной привязанности к аналитику при лечении делинквентных подростков, как теоретик и практик стал одним из новаторов в этой области. Анна Фрейд описывала технику Айххорна следующим образом: «В силу особой нарциссической структуры своей личности мошенник неспособен сформировать объектные отношения; тем не менее он может испытывать привязанность к аналитику по причине избытка нарциссического либидо. Однако его нарциссиче-ский перенос будет устанавливаться только в том случае, если терапевт способен представить мошеннику... возвеличенную копию его собственного делинквентного Эго и Эго-идеала» (A. Freud, 1951, р. 55).
Полагая, что аналитик должен активно подавать себя пациенту в качестве Эго-идеала, Айххорн и не проводил различия между Эго-идеалом и его предшественником, идеализированным родительским имаго, и не указывал на отдельное и особенное положение грандиозной самости. Тем не менее краткое изложение Анной Фрейд использования активной техники Айххорна в этих специфических случаях вполне сопоставимо с теоретическими формулировками, относящимися к условиям формирования переноса, которые создаются при анализе широкого спектра нарциссических нарушений личности и не ограничиваются случаями подростковой делинквентности. Когда, например, она говорит, что терапевт предоставляет мошеннику «возвеличенную копию его собственного делинквентного Эго и Эго-идеала», эта формулировка отчасти напоминает разграничение переноса, основанного на терапевтической реактивации грандиозной самости (в частности, отношение к терапевту как близнецу или второму «я»), и переноса, основанного на реактивации идеализированного родительского имаго.

Рассмотрение работы Айххорна в свете приведенных выше рассуждений об активности терапевта может оказаться для нас полезным с точки зрения лучшего теоретического понимания этой технической проблемы.
Едва ли имеются сомнения в том, что активные техники Айххорна, стимулирующие установление нарциссического переноса, незаменимы при терапии некоторых форм выраженной делинквентности в целом и подростковой делинквентности в частности; они представляют собой крайние средства, необходимые для того, чтобы создать эмоциональную связь с аналитиком — то есть напоминающую перенос фокусировку на нем грандиозной самости и/или идеализированного родительского имаго, — что в самом начале позволяет удержать пациента от прекращения терапии. Однако оценку активного формирования транс-ферентных связей в этих случаях следует начинать с вопроса о том, с чем соотносится активно созданный перенос — с (делинквентной) грандиозной самостью или с идеализированным родительским имаго. Способность делинквента испытывать привязанность к аналитику, открыто восхищаясь им, может указывать на то, что идеализированное родительское имаго и глубокое желание сформировать идеализирующий перенос уже (предсознательно) существовали, но были скрыты и отрицались. Некоторые подростки (или взрослые, в определенном смысле продолжающие вести себя в жизни, как подростки) нередко демонстрируют свою полную преданность грандиозной самости (предсознательно, поскольку ощущают неловкость из-за того, что идеализирующие установки, как им кажется, свидетельствуют об их слабости, или поскольку боятся быть осмеянными за не свойственную мужчине сентиментальность). Однако за этими предсознательными страхами публичного унижения стоит бессознательный страх травматического отвержения идеализированным объектом их идеализирующей установки или предвосхищение травматического разочарования в идеализированном объекте — другими словами, опасность фрустрации в нарциссической области, которая может стать причиной невыносимого нарциссического напряжения, а также болезненного переживания стыда и ипохондрии.
Хотя психоаналитическое лечение связных синдромов юношеской делинквентности, которыми занимался Айх-хорн, выходит за рамки моего непосредственного клинического опыта, определенные выводы о методах Айххор-на, использовавшихся им в этих случаях для установления нарциссического переноса, можно сделать на основе клинических описаний, принадлежащих самому Айххорну, и на основе опыта работы со аналогичными нарушениями. Я склонен считать, что своим успехом метод Айххорна обязан следующим обстоятельствам. Мы предполагаем, что базисной фиксацией делинквента является фиксация на идеализированном родительском имаго и на доминирующей патогномоничной тенденции — связанной с этой констелляцией — к установлению идеализирующего переноса. Однако на эту ядерную потребность в идеализированном объекте наслаиваются присущие личности делинквента тенденции не только отрицать потребность в идеализированном объекте и идеализированном Супер-Эго, но и, наоборот, во всеуслышанье заявлять о своем презрении ко всем ценностям и идеалам. То есть, другими словами, здесь можно говорить о защитном гиперкатек-сисе грандиозной самости (возможно, исходно возникшем вслед за болезненным разочарованием в идеализированном объекте или после его потери). Бравирование всемогущим, безудержным поведением и гордость делинквента своим умением безжалостно манипулировать окружающими людьми служат подпорой его защит от осознания тоски по потерянному идеализированному объекту самости, а также от ощущения пустоты и недостаточности самооценки, которые сразу бы дали о себе знать, как только прекратилась бы — на словах и на деле — постоянная конкретизация делинквентной грандиозной самости. Если бы терапевт предложил себя такому делинквенту в качестве идеальной фигуры в этом мире ценностей, он не был бы принят. Только особые умения Айххорна и его способность понять своего визави позволяли ему предлагать себя в качестве зеркального имаго грандиозной самости де-линквентного подростка. Поэтому ему удавалось инициировать завуалированную мобилизацию идеализирующих катексисов в направлении идеализированного объекта

самости, не разрушая необходимого делинквенту прикрытия, которое обеспечивалось сформированной в защитных целях грандиозной самостью. Однако как только устанавливалась связь и происходила мобилизация идеализирующих катексисов, становился возможным процесс переработки и происходил постепенный переход от всемогущества и неуязвимости грандиозной самости к более глубокой потребности во всемогуществе и неуязвимости идеализированного объекта (и достигалась необходимая терапевтическая зависимость от него).
Специфические проблемы, создаваемые активной мобилизацией грандиозной самости в процессе психоаналитического лечения нарциссических делинквентов (в частности подростков), не являются главным предметом данной работы. Здесь нас прежде всего интересует анализ типичных нарциссических нарушений личности, при которых делинквентные — в общепринятом значении — формы поведения не являются доминирующими в клинической картине. Однако в процессе аналитического лечения таких пациентов нежелательно создавать ситуации, в которых регрессивная уступчивость анали-занда активно используется для того, чтобы добиться идеализации терапевта. Активное поощрение идеализации аналитика ведет к возникновению сильной зависимости (которая аналогична привязанности, поощряемой организованными религиями), скрывая массивную идентификацию и препятствуя постепенному терапевтическому изменению существующих нарциссических структур. Мы можем также указать на соответствующее предостережение Фрейда, что у аналитика существует «соблазн играть в отношении больного роль пророка и спасителя души», то есть стремление поощрять пациента ставить аналитика «на место своего Я-идеала», — такому образу действия «правила психоанализа диаметрально противоположны» (Freud, 1923, р. 50-51).
Но если искусственное вызывание идеализации аналитика — в аналитическом отношении вещь опасная, то спонтанно возникающую терапевтическую мобилизацию идеализированного родительского имаго или грандиозной самости, несомненно, надо приветствовать и ей не мешать.
Пожалуй, здесь будут уместны несколько общих замечаний по поводу так называемой пассивности психоаналитика во время психоаналитического лечения, поскольку сопротивление аналитиков принятию роли лидера в отношениях с пациентами часто трактуется неверно, словно это моральная проблема (см., например, Hammet, 1965, р. 32), которую можно решить, противопоставив одну систему ценностей (беспристрастность, сдержанность аналитика и т.п.) другой (в соответствии с которой аналитик обязан сознавать свою ответственность в роли лидера для пациента, поскольку он действительно должен знать ответы на некоторые жизненно важные вопросы больного). Выбор, однако, должен основываться на нашем понимании того, какие элементы являются главными факторами в процессе психоаналитического лечения. Если аналитик активно предлагает роль «пророка и спасителя души», то он активно способствует разрешению конфликта посредством грубой идентификации, но препятствует постепенной интеграции пациентом собственных психологических структур и постепенному построению новых. Выражаясь метапсихоло-гически, активное предложение терапевтом роли лидера ведет либо к установлению отношений с архаичным (иредструктурным), нарциссически катектированным объектом (сохранение достигнутого пациентом прогресса зависит впоследствии от реального или воображаемого сохранения этих объектных отношений), либо к массивным идентификациям, которые добавляются к уже существующим психологическим структурам. И наоборот, психоаналитик позволяет переносу развиваться спонтанно (включая отношения к архаичным, нарциссически катектированным объектам), а спроецированные или иным образом мобилизованные структуры трансформируются и постепенно реинтернализируются (преобразующая интернализация) благодаря процессу переработки. Таким образом, качественное различие между стимулирующей терапией и психоанализом в конечном счете можно рассматривать как количественное: первая основывается на активном формировании объектных отношений и массивных идентификаций, вторая — на спон-

танном формировании переносов и на едва заметных процессах (преобразующей) реинтернализации.
Предыдущее в принципе верное утверждение нуждается в корректировке, поскольку необходимо учитывать две стадии, на которых процессы интернализации в ходе анализа нарциссических личностей на самом деле на какое-то время становятся не «едва заметными» и не «преобразующими», как говорилось выше, а грубыми, массивными и неассимилированными. То есть процессы грубой идентификации можно наблюдать либо на относительно ранней стадии терапии (в качестве предшественников или предвестников мелкомасштабной преобразующей интернализации, ведущей к построению структуры), либо на более поздних стадиях, обычно на первом этапе завершающей фазы анализа, когда необходимость окончательно отказаться от объекта нарциссического переноса производит на анализанда квазитравматическое воздействие.
Таким образом, грубые идентификации с аналитиком — его поведением, манерой говорить, установками, вкусами — часто наблюдаются на ранней стадии анализа нарциссических личностей. Они являются благоприятным признаком, особенно если возникают не сразу, а после периода систематической работы над обширными сопротивлениями, противодействующими установлению соответствующего нарциссического переноса, и аналитик должен приветствовать их как первый шаг к достижению условий, обеспечивающих возможность осуществления структурообразующего процесса переработки. Особенно полезно исследовать это изменение паттерна идентификации в процессе анализа, когда профессия анализанда облегчает — и помогает рационализировать! — принятие им профессионального поведения аналитика, которое он наблюдает во время собственного анализа.
Например, в процессе учебного анализа кандидатов в психоаналитики с нарциссической организацией личности или в процессе клинического анализа психиатров иногда возникает такая последовательность событий. В начальной фазе, по всей видимости, реактивированного переноса не происходит. Например, прерывание лечения, по всей видимости, особой реакции со стороны анализанда не вызывает.
После этой стадии наступает период, когда анализанд реагирует на нарушение нарциссического переноса — например, на перерывы в работе — интенсивной, неассимилированной идентификацией с отдельными характерными особенностями аналитика. (Например, в период отсутствия аналитика он покупает какой-либо предмет одежды, который, как он впоследствии к своему великому удивлению обнаруживает, ничем не отличается от одежды аналитика). Но постепенно, по мере того как происходит постоянная переработка этих событий, характер процессов идентификации изменяется: они перестают быть грубыми и недифференцированными и становятся избирательными — усиливается фокусировка на чертах и качествах, которые действительно совместимы с личностью анализанда, и проявляются (доселе бездействовавшие) способности самого пациента. Таким образом, определенные избирательно совместимые, позитивные профессиональные качества и умения аналитика все более ассимилируются пациентом в процессе идентификации; они уже представляют собой инородное тело (как, например, часто встречающаяся идентификация с агрессором, формирующаяся в ответ на действия аналитика, которые переживаются пациентом как наносящие травму) и отбрасываются после того, как они исполнили определенные вспомогательные функции. В конечном счете пациент наряду с постепенным внутренним отстранением от (нарцисси-чески катектированного) аналитика может со спокойной, но глубокой и настоящей радостью обнаружить, что приобрел прочные ядра автономного функционирования и инициативы в своей повседневной и профессиональной жизни, то есть в том, как он воспринимает и понимает своих пациентов, включая его собственную индивидуально-специфическую форму общения с ними.
Некоторые признаки возобновленной тенденции к установлению грубых идентификаций можно встретить также в завершающей фазе (прежде всего на ее ранней стадии) анализа нарциссических нарушений личности. К этому феномену аналитик должен относиться без чрезмерного беспокойства и воспринимать его как материал для аналитической работы, равно как и вышеописанные грубые идентификации на ранних стадиях терапии.

Мистер И., например, отобразил повторную конкретизацию (прежде адекватных, то есть мелкомасштабных) процессов преобразующей интернализации в завершающей фазе анализа в сновидениях, которые приснились ему за несколько месяцев до предполагаемого окончания анализа. В этот период у анализанда попеременно возникали ипохондрические тревоги по поводу стабильности и достаточности своего психологического оснащения, с одной стороны, и уверенность в себе, то есть настроение, в котором он с нетерпением ожидал окончательного расставания с аналитиком, предвкушая удовольствие от своего автономного функционирования, — с другой. В периоды беспокойства у него проявлялись признаки регрессивного восприятия им потребности в усилении своей психологической структуры посредством дальнейших интернализации в форме (ресексуализированных) оральных и анальных инкорпоративных побуждений. Он переедал, и ему снились сновидения пассивно гомосексуального характера, в которых аналитик входил в него через анус. В процессе овладения этими новыми всплесками потребностей в интернализации он отобразил непригодность этой «авральной» попытки получить еще больше от аналитика (или, скорее, самого аналитика) в следующих чуть ли не комических сновидениях (пациент и в самом деле в процессе анализа приобрел некую толику юмора, что является одним из самых надежных показателей успешности анализа в этих случаях). В одном сновидении (в начале завершающей фазы) пациенту снилось, что с помощью рентгеновских лучей аналитик был обнаружен во внутренностях пациента. В другом сновидении (в конце завершающей фазы) пациенту приснилось, что он проглотил кларнет (пенис аналитика или, скорее, его голос, то есть инструмент, с помощью которого он оказывает свое влияние в аналитической ситуации). Однако даже после того как музыкальный инструмент был проглочен, он продолжал играть внутри пациента. (Ср. это сновидение с фантазиями во время мастурбации пациента А. См. в этом контексте также главу 3, примечание 4.)
Цели процесса переработки в отношении активированной грандиозной самости
Нередко характер психологических трансформаций, вызываемых аналитической терапией, удается лучше всего понять, фокусируясь на промежуточных, переходных стадиях соответствующего процесса переработки. При анализе нарциссических личностей, когда работа нацелена на постепенную реалистич1гую интеграцию грандиозности и эксгибиционизма грандиозной самости, мы часто и особым образом сталкиваемся со специфической стадией, на которой, казалось бы, устраняется психологически истощающее вытеснение глубинных источников уверенности в себе и удовлетворенности собственной самостью и, таким образом, вроде бы достигается победа реализма и преобладание Эго. Однако при тщательном исследовании вместо завершенного структурного изменения выявляется лишь частичное сохранение внешней уступчивости. Я проиллюстрирую эту важную переходную стадию с помощью двух клинических примеров.
Мистер К., творчески одаренный писатель, чуть старше тридцати лет, некоторое время проходил у меня анализ и, казалось, отчасти научился контролировать свою стойкую грандиозность и эксгибиционизм, которые вызывали серьезные нарушения его здоровья и работоспособности. На ранней стадии анализа во многих сновидениях его грандиозность находила свое выражение в образе супермена: он умел летать. В конце концов после того, как я привел убедительные доводы, что определенные элементы грандиозности пациента упорно сохраняются в его работе, полеты исчезли из его снов, и мистер К. начал ходить в сновидениях по земле, как простой смертный. Однако несмотря на это очевидное изменение явного содержания его сновидений, грандиозность целей и методов его работы осталась без изменений, и я выразил свои сомнения в том, что пациент действительно ходит в сновидениях. Затем анализанд сумел осознать и признать, что, хотя в своих сновидениях он уже не летал, а вроде бы ходил, его ноги все-таки оставались чуть-чуть оторванными от земли. Любой сторонний наблюдатель решил бы,

что он ходит нормально, и только он знал, что на самом деле его ноги никогда не касались земли.
Другим феноменом, указывающим на наличие аналогичной переходной стадии в период процесса переработки, связанного с грандиозной самостью, является возникновение сновидений, похожих на цветной кинофильм. Мистер А., человек интеллектуального труда, в возрасте около тридцати лет, с гомосексуальными наклонностями и выраженными нарциссическими фиксациями, в процессе анализа добился устойчивого прогресса и благодаря внутренним изменениям сумел существенно улучшить свою жизненную ситуацию. У него сформировалась привязанность к женщине, и он совершил ряд важных шагов к достижению независимости и успеха в своей профессиональной деятельности. Хотя причиной его психопатологии являлась фиксация на идеализированном отцовском имаго и хотя основная часть процесса переработки была посвящена непрекращающемуся поиску им идеализированного мужчины и желанию присоединиться к такому сильному идеализированному защитнику, описанный ниже эпизод произошел на поздней стадии процесса переработки, сфокусированного на периферической области психопатологии пациента, то есть на фиксации на грандиозной самости и соответствующем зеркальном переносе. Аналитический материал последних месяцев был связан с его попыткой справиться с реальными трудностями и неудачами в своей профессиональной жизни, не поддаваясь регрессивном)' наплыву грандиозных фантазий, которые относились к периоду его детства, когда ему приходилось заменять своего отца, чьи длительные отлучки из дома и реальная беспомощность в тяжелых жизненных ситуациях привели к возникновению потребности в оживлении всемогущего объекта самости и к усилению катексиса его грандиозной самости. В последнее время, однако, пациент действительно стал способен вести себя реалистично и, хотя по-прежнему он часто впадал в уныние и был слишком чувствителен к некоторым неизбежным неудачам, он сопротивлялся тенденции к продолжительному нарциссическому уходу в себя. Постепенно внешняя ситуация изменилась к лучшему, и он понял, что его реализм был оплачен сполна.
Однажды, когда пациент явно получал удовольствие от ряда благоприятных событий в своей профессиональной жизни, он рассказал сон, в котором можно было увидеть намеки на его разнообразные успехи в последнее время, а также на то, что теперь он стал ответственным и взрослым мужчиной, включившимся в жизненные баталии и принимающим реальность этой роли со всеми ее плюсами и минусами. К этому изображению своих успехов и реализма пациент добавил два запоздалых замечания: во-первых, в последнее время он испытывает некоторые сексуальные проблемы, то есть у него слишком быстро наступает эякуляция, и, во-вторых, он yi юмянул — на первый взгляд без какой-либо связи с жалобой на сексуальные проблемы, — что люди в сновидении чем-то были похожи на игрушечных солдат или кукол и что все сновидение было цветным.
Я опускаю здесь промежуточные звенья, которые позволили мне понять значение текущего психологического состояния пациента, и поделюсь только моим окончательным выводом. В сущности, я объяснил пациенту, что восприятие себя взрослым в реальной жизни пока еще является для него новым переживанием, что отчасти он чувствует себя так, словно все это фантазии маленького ребенка, играющего во взрослого (фантазия, которая сразу разрушается, когда отец приходит домой), и что поэтому он реагирует на свои реальные достижения некоторым тревожным возбуждением — второпях, словно они ненадежны и могут исчезнуть. Кроме того, я сказал, что его Эго еще не вполне справилось с задачей принятия этого нового образа его самого — спокойно, без спешки и опасений. Вероятно, торопливое совершение полового акта — всегда очень чувствительный индикатор равновесия личности — явилось выражением этого внутреннего состояния, а нереалистичные детали сновидения и особенно то, что сон был цветной, точно так же свидетельствовали о недостаточной способности Эго полностью интегрировать новое представление пациента о себе — нечто от прежней грандиозности и эксгибиционизма совершенно не изменилось и по-прежнему примешивалось к взрослому представлению о себе, не подвергаясь окончательной трансформации. После недолгого размышления

пациент спокойно ответил, что я хорошо его понял, и добавил, что сон был не просто цветной — краски в нем были чересчур яркие и не совсем реальные, как в цветном кинофильме.
Я хотел бы добавить здесь общее утверждение: цветные сны часто похожи на цветной кинофильм. Нередко это означает вторжение прежнего материала в область Эго под маской реализма и неспособность Эго полностью его интегрировать. Можно сказать, что сны, похожие на цветной фильм, выражают переживаемое на подпоро-говом уровне тревожное гипоманиакальное возбуждение Эго из-за вторжений грандиозности и эксгибиционизма грандиозной самости.
Хотя метапсихология ejaculatio praecox, строго говоря, к данной теме не относится, пожалуй, об этом симптоме здесь стоит сказать несколько слов, поскольку он нередко встречается при нарциссических нарушениях личности. В целом можно отметить, что неспособность в процессе полового акта усиливать сексуальные импульсы с помощью различных переживаний и действий и, таким образом, поддерживать сексуальное возбуждение, избегая моментальной разрядки, обусловлено дефектом базисной, контролирующей влечения структуры психики. Этот дефект возникает вследствие хронического недостатка структурообразующих переживаний оптимальной фрустрации в доэдипов период. Не так важно, объясняется этот недостаток базисной структуры влиянием патологической личности родителей (которое обычно и является главной причиной) или другими обстоятельствами (такими, как отсутствие родителей или людей, которые их заменяют). Решающим здесь является то, что в таком случае создается дефицит возможностей для постепенного декатексиса детских доэдиповых объектов, нехватка структурообразующих интернализаций психики, и, таким образом, способность ребенка десек-суализировать или каким-либо иным способом нейтрализовать свои импульсы и желания остается несовершенной. Иначе говоря, вторичный процесс у таких людей представляет собой лишь тонкий поверхностный слой психики, он не обеспечивает надежной психологической
разработки психических процессов, непосредственно связанных с влечениями, кроме того, он очень хрупок и (как в случае мистера А.) легко разрушается под воздействием напряжения. Поэтому тенденция мистера А. к (гомо)сексуальному переживанию своих потребностей и желаний, а также его тенденция к преждевременной эякуляции обусловлены одним и тем же дефектом базисной нейтрализующей структуры психики.
Процесс переработки у таких личностей обеспечивает и довершает формирование приобретенных в раннем детстве недостаточных и непрочных удовлетворительных интернализаций и, таким образом, не только усиливает влияние вторичного процесса, но и ослабляет тенденцию к сексуальному переживанию несексуального психического материала. Потребность в десексуализации (и в деагрессивизации) психической структуры иногда проявляется в сновидениях таких пациентов (например, у мистера Д.) в виде поиска символов вторичного процесса, таких, как книги или библиотеки, особенно в периоды расставания с аналитиком, который начинает восприниматься анализандом в качестве внешней, вспомогательной психической структуры, не только выполняющей функции барьера для внешних, вызывающих стресс раздражителей, но и позволяющей пациенту контролировать и модифицировать свои влечения посредством их нейтрализации и психической переработки.
Взрослые, обладающие надежной психической структурой, выполняющей функции нейтрализации и переработки влечений, могут временно отказываться от своих вторичных процессов, получая от этого удовольствие и не испытывая тревоги, поскольку они уверены в своей способности к ним вернуться. Поэтому сон и оргазм являются главным испытательным полигоном для проверки способности человека к декатексису вторичных процессов. С другой стороны, люди с непрочной, хрупкой или недостаточно сформированной базисной психической структурой склонны бояться декатексиса вторичных процессов. Поэтому им бывает трудно заснуть, а их способность отдаваться наслаждению, получаемому

от оргазма, может нарушаться самыми разными способами7.
Приведенный пример иллюстрирует специфические реакции, которые могут возникать в процессе переработки зеркального переноса, когда еще не произошла надежная интеграция архаичной грандиозной самости со структурой Эго. Но какими бы ни были эти промежуточные этапы, если не препятствовать процессу переработки, в конце концов грандиозная самость постепенно интегрируется в структуру Эго. Вместе с тем более архаичные формы терапевтической мобилизации грандиозной самости обычно заменяются зеркальным переносом (в узком значении термина), при котором анализанд все более воспринимает аналитика как отдельного человека (см. главу 5). Но даже на этой стадии анализанд воспринимает объект только как источник одобрения, похвалы и эмпати-ческого участия: аналитик является удовлетворяющим потребности объектом (см. Hartmann, 1952; A. Freud, 1952) в сфере нарциссических требований пациента.
' Поучительный пример специфической тревоги, которую может вызывать переживание оргазма у человека, психическая структура которого, выполняющая функции контролирования и переработки влечений, не была полностью сформирована, предоставил Пол Толпин (Tolpin, 1969). Пациент Толнина изобразил переживание спящим Эго возрастающего сексуального напряжения, приводящего к поллюции, в сновидении, где он видел себя едущим в скоростном поезде. Он встал со своего места и потел вперед, переходя из одного вагона в другой. Поняв, что он оставил свои книги на сиденье, пациент захотел было вернуться в свой вагон, но оказалось поздно: он с ужасом обнаружил, что часть поезда, в которой он находился, отделилась от части, в которой он оставил книги. Этот сон отображает переживание нарастающего сексуального напряжения (переход из вагона в вагон) и тревожное осознание того, что Эго целиком охвачено сексуальными переживаниями, то есть того, что оно лишилось доступа к вторичным процессам, отвечающим за контроль над влечениями и их переработку (книги). То, что основным симптомом пациента являлась преждевременная эякуляция, разумеется, полностью сопоставимо с недостаточностью структуры психики, нейтрализующей и перерабатывающей влечения.
И, наконец, в некоторых случаях к концу анализа зеркальный перенос исчезает, и аналитик становится либо (а) нарциссически идеализированной фигурой (идеализирующий перенос), либо (б) объектом любви, на который пациент распространяет нарциссический нейтрализованный катексис в форме сдержанного в отношении цели эксгибиционизма, возросшей самооценки и завышенной оценки объекта любви, которая является нормальным нарциссическим сопровождением (инфантильно-инцес-туозной и зрелой) любви.
Если зеркальный перенос в конечном счете замещается идеализирующим переносом (либо в качестве третьей фазы в случаях вторичного зеркального переноса, либо в конце первичного зеркального переноса), то мы можем предположить, что часть нарциссического катексиса была изъята из грандиозной самости и теперь используется в катексисе идеализированного родительского имаго. Таким образом, часть нарциссического катексиса становится в конечном счете доступной для усиления идеализации Супер-Эго.
Эти результаты процесса переработки зеркального переноса следует все же рассматривать как вторичные. Если первичная цель процессов переработки при идеализирующем переносе заключается в усилении базисной нейтрализующей структуры психики, приобретении и усилении идеалов, то первичная цель процессов переработки при зеркальном переносе состоит в трансформации грандиозной самости, что выражается в усилении способности Эго действовать (благодаря возрастающему реализму устремлений личности) и в упрочении реалистичной самооценки.
Функции аналитика при анализе зеркального переноса
Как и при анализе неврозов переноса, основная активность аналитика относится главным образом к когнитивной сфере: он слушает, пытается понять и интерпретирует. Его свободно парящее внимание должно следовать за потоком аналитического материала, когда он посвящает

себя задаче неторопливого, скрупулезного и, как правило, не стимулирующего его эмоционально анализа проявлений активированной грандиозной самости в фазе переработки зеркального переноса, в которой анализанд наделяет его лишь одной функцией — служить эхом и отражением своей грандиозности и эксгибиционизма, или в которой (при слиянии и близнецовом переносе) анализанд ограничивает аналитика ролью анонимного существа, либо включенного в систему его грандиозной самости, либо являющегося его точной копией8.
Потребности анализанда во внимании, восхищении и многих других формах зеркального отражения и эхопо-добных реакций на мобилизованную грандиозную самость, наполняющие собой зеркальный перенос в узком значении термина, обычно не создают аналитику сложных когнитивных проблем, хотя, возможно, ему придется всерьез мобилизовать свое умение понимать другого, чтобы уследить за защитными отрицаниями пациентом своих потребностей и полным отступлением от них, когда не возникает немедленного эмпатического ответа. Но если аналитик действительно понимает, что требования грандиозной самости соответствуют ранним фазам развития пациента, и если сознает, что еще на протяжении долгого времени будет ошибкой указывать пациенту на нереалистичность его требований и что, наоборот, он должен демонстрировать пациенту их уместность в контексте всей ранней фазы, которая была реактивирована при переносе, и необходимость их выражения, то тогда пациент постепенно проявит побуждения и фантазии грандиозной самости, и, таким образом, инициированный неторопливый процесс приведет — почти незаметными шагами и зачастую без каких-либо особых объяснений со стороны аналитика — к интеграции грандиозной самости в структуру реальности Эго и к адаптивной полезной трансформации его энергий.
8 См. в этой связи: Koff, 1957, в частности р. 403-404. Аналитик, становящийся «добровольным продолжением пациента», описывается как служащий установлению «раппорта»,(Ср. обсуждение мною различия между «раппортом» и «нарциссическим переносом» в главах 1 и 8.)
Признание аналитиком того, что нарциссические требования пациента соответствуют фазе его раннего развития, противодействует хронической тенденции реальности Эго ограждать себя от нереалистичных нарциссических структур с помощью таких механизмов, как вытеснение, изоляция и отвержение9. С последним из упомянутых механизмов связано специфическое, хроническое структурное изменение, которое я бы назвал, заимствуя терминологию Фрейда (Freud, 1927, 1937b), вертикальным расщеплением психики. Идеаторные и эмоциональные проявления вертикального расщепления психики — в отличие от таковых при горизонтальном расщеплении, возникающем на более низком уровне в результате вытеснения и на более высоком уровне вследствие отрицания (Freud, 1925), — связаны с сосуществованием по вертикали осознанных, но несовместимых психологических установок10.
Характер интервенций аналитика во многом определяется его пониманием метапсихологической основы психопатологии, которую он анализирует. С метапсихологической точки зрения психопатологию пациентов с нарциссическими нарушениями личности, у которых в основе расстройства лежит дефектная интеграция гран-
9 Для сравнения с аналогичными условиями, преобладающими
при идеализации объекта, см. главу 4, примечание 1. Баш (Basch,
1968), рассматривая отношения между внешней реальностью
и отвержением, исследовал то место, которое занимает отвер
жение в ряду остальных защитных механизмов.
10 Фетиш фетишиста также следует понимать как психическое
содержание (вертикально) отщепленного сектора психики. Часть
этого отщепленного сектора психики фетишиста, относящаяся
к Эго, испытывает на себе воздействие части, относящейся к Ид,
с которой она находится в неразрывном контакте. (См. в этой
связи работу Шефера [Schafer, 1968, р. 99], который говорит
о «подструктурах, включающих в себя элементы систем Ид и Су-
пер-Эго, а также системы Эго».) Поэтому — в соответствии с су
ществующими структурными отношениями — внешним выра
жением не является открыто отстаиваемое убеждение в том,
что женщина обладает пенисом. Вместо этого фетишист пережи
вает сознательные желания, созвучные его твердой вере в сущест
вование женского фаллоса, которая сохраняется в более глубоких
(бессознательных) слоях отщепленного сектора психики.

диозной самости, следует разделить на две группы. К первой, меньшей по численности, группе относятся люди, архаичная грандиозная самость которых находится преимущественно в вытесненном состоянии и/или отрицается. Поскольку здесь мы имеем дело с горизонтальным расщеплением психики, лишающим реальность Эго нар-циссической подпитки из глубинных источников нарцис-сической энергии, основные симптомы связаны с нар-циссической недостаточностью (неуверенность, смутная депрессия, отсутствие интереса к работе, безынициативность и т.д.).
Вторая, более многочисленная, группа включает в себя пациентов, у которых не подвергшаяся выраженным изменениям грандиозная самость оказалась вне сферы влияния со стороны реалистического сектора психики вследствие вертикального расщепления. Поскольку грандиозная самость, можно сказать, присутствует в сознании и оказывает влияние на многие поступки этих людей, их симптоматика отчасти отличается от симптоматики, встречающейся в первой группе. Вместе с тем внешние проявления этих пациентов противоречивы. С одной стороны, они самодовольны, хвастливы и чрезвычайно настойчивы в своих грандиозных требованиях. С другой стороны, поскольку (в дополнение к своей осознанной, но отщепленной грандиозности) они скрывают в себе вытесненную грандиозную самость, которая, не имея к себе доступа, покоится в глубинах личности (горизонтальное расщепление), то обнаруживают симптомы и установки, напоминающие симптомы и установки первой группы пациентов, но совершенно не согласующиеся с открыто демонстрируемой грандиозностью отщепленного сектора11. Условия, преобладающие
11 Нет надобности говорить, что существует и третий способ распределения нарциссизма, в целом соответствующий оптимальным условиям, когда грандиозность и эксгибиционизм не отщепляются и не вытесняются в значительной — в психоэкономическом смысле — степени. В этих случаях глубинные источники грандиозности и эксгибиционизма — после того как были сдержаны в отношении цели, приручены и нейтрализованы — находят доступ к ориентированным на реальность внешним аспектам Эго и сливаются с ними.
в этой второй группе пациентов, вкратце будут проиллюстрированы примером из анализа пациента К. (см. также случай Е. в главе 11).
Тем не менее главный технический принцип, определяющий позицию аналитика, состоит в следующем. Аналитик не обращается ни к части психики, в которой грандиозность вытеснена (то есть аналитик не обращается к Ид), ни к части психики (включая компоненты Эго), которая отщеплена. Он всегда адресуется к реальности Эго (или к ее остаткам). Аналитик не должен пытаться воспитывать сознательный грандиозный сектор психики больше, чем он будет пытаться воспитывать Ид -- он должен сосредоточить свои усилия на задаче объяснить реальности Эго отщепленные (вертикально и горизонтально) части психики (включая защитные усилия Эго, направленные против них), чтобы открыть путь к достижению им окончательного господства. Только благодаря пониманию этих взаимосвязей разрешается кажущийся парадокс, что даже на открыто и порой громогласно предъявляемые нарциссические требования анализанда следует отвечать не воспитательными запретами и увещеваниями, а наоборот, позицией принятия, в которой делается акцент — в контексте возникающей при переносе активации архаичного состояния — на соответствии этих требований фазе развития. Тогда пациент окажется лицом к лицу с ранее неосознаваемыми защитами, которые помогали ему не видеть того, что, несмотря на внешне самоуверенное отстаивание нарциссических требований одним сектором психики, наиболее важный сектор его личности лишен притока нарциссического либидо, которое подкрепляет самооценку.
Реальные клинические условия часто являются очень сложными, поскольку искажения Эго (которые в таком случае какое-то время требуют определенного воспитательного давления [см. Kernberg, 1969]) в отдельные периоды могут также возникать и в центральном, наиболее близком к реальности секторе психики. В конечном счете, как отмечалось выше, мы имеем дело не только с нежеланием реальности Эго встретиться лицом к лицу с осознанными, хотя и отщепленными аспектами грандиозности и принимать их психологическую релевант-

ность, но и с его (бессознательным) страхом перед требованиями вытесненной архаичной грандиозной самости, которые несколько напоминают сознательно подкрепляемые претензии на величие и уникальность. Здесь, несомненно, находится область, в которой эмпатия и индивидуальный клинический опыт аналитика должны соединиться с огромным терпением, чтобы он сумел выявить те особые, но зачастую едва заметные точки опоры, которые позволят ему мобилизовать и устранить эндопси-хические препятствия, закрывающие проход к недоступным — вследствие вытеснения или иных причин — сторонам архаичной грандиозной самости.
Например, в случае пациента К., грандиозность и эксгибиционизм которого в отдельных областях были выражены в чудовищной степени, в течение долгого времени, казалось, не было никакого доступа к глубоколежащим аспектам его грандиозной самости, и аналитик испытывал большое искушение противопоставить его нереалистичным требованиям увещевания и другие методы воспитания. Однажды (этот эпизод произошел после эпизода, описанного выше) пациент случайно упомянул, что, когда бреется, всегда тщательно споласкивает помазок, чистит и сушит бритву и даже моет раковину, прежде чем умыться и вытереть лицо. Рассказ, казалось, не имел никакого отношения к делу; однако внимание аналитика привлекли едва заметное высокомерие и напряженность. Высокомерие, проявившееся у пациента, когда он рассказывал аналитику о том, как бреется, полностью отличалось от того откровенного высокомерия, с которым он выдвигал многие свои нарциссические требования. По своей эмоциональной окраске это было защитное высокомерие (эта реакция, как вскоре стало понятно, была обусловлена внезапным осознанием того, что в психоаналитическом процессе оказался задействованным важный нарцисси-ческий перенос). Оно проявилось в форме надменности, сопровождавшейся растерянностью и напряжением.
Я не буду подробно останавливаться на клинических аспектах этого эпизода и, в частности, оставлю в стороне специфические сопротивления, противодействовавшие исследованию несущественного на первый взгляд сообщения
пациента. Но ретроспективно его можно расценить как первый намек на наличие п)ти, приведшего к выявлению важного аспекта личности пациента и раскрытию генетически важной части истории его детства. До этого момента нам было известно только об очевидном тщеславии пациента и о части истории его детства, связанной с его высокомерием — то есть о том, что он получал от своей матери (по-видимому, чрезмерную) похвалу за разные поступки, которыми она затем хвасталась, чтобы повысить свою собственную самооценку. Этот ярко выраженный грандиозно-эксгибиционистский сектор его личности на протяжении всей его жизни находился, так сказать, в сознательном центре психической сцены. Тем не менее он не был полностью для него реальным, не обеспечивал длительного удовлетворения и оставался отщепленным от другого сектора его психики, расположенного еще ближе к центру, в котором он переживал ту смутную депрессию, сочетавшуюся с чувством стыда и ипохондрией, которая и заставила его обратиться за помощью к психоаналитику.
Поначалу имелось искушение объяснить депрессии пациента, его склонность к стыду и ипохондрии, выдвинув гипотезу о наличии прямой динамической взаимосвязи между этими симптомами и откровенной грандиозностью пациента. Другими словами, можно было бы предположить, что честолюбивые надежды, которые возлагала на него мать, интернализировались в Супер-Эго и сформировали в нем недостижимо высокий, нереалистичный Эго-идеал (Saul, 1947, р. 92 etc.; Piers, Singer, 1953) или идеал самости (Sandier et al., 1963, p. 156-157), в сравнении с которым пациент чувствовал себя постыдным неудачником12. Однако актуальная психологическая ситуация бы-
12 Слабые (подпорогоные) сигналы стыда, играющие определенную роль в поддержании гомеостатического нарциссиче-ского равновесия между Супер-Эго и Эго, а также в базисных процессах, происходящих между Ид (бессознательной грандиозной самостью) и Эго, которыми объясняется возникновение болезненного чувства стыда, могут вторично использоваться культурой в целом (Benedict, 1934) и отдельными воспитателями (родителями) (Sandier et al., 1963) при формировании ценностей, которые интегрируются в Супер-Эго. Представление

ла совершенно иной. Несущественный на первый взгляд симптоматический эпизод поведения пациента, то есть специфическая привычка бриться, явился первым указателем на существование неисследованной до сих пор области в личности пациента. Это дало анализу новое направление, позволившее получить доступ к бессознательной (точнее, к недостаточно вытесненной) архаичной
о том, что чувство стыда, как правило, является реакцией Эго, которое терпит неудачу при удовлетворении (возможно, нереалистичных) требований и ожиданий со стороны сильного Эго-иде-ала, следует отвергнуть не только по теоретическим соображениям, но и прежде всего на основе клинических наблюдений. Многие индивиды, склонные к переживаниям чувства стыда, не обладают прочными идеалами — большинство из них являются крайне честолюбивыми людьми с выраженными эксгибиционистскими потребностями, то есть характерный для них психический дисбаланс (переживаемый в виде чувства стыда) обусловлен переполнением Эго нснейтрализованпым эксгибиционизмом, а не относительной слабостью Эго при столкновении со слишком сильной системой идеалов. Интенсивные реакции этих людей на свои поражения и неудачи также — за редким исключением — не обусловлены активностью Сунер-Эго. После болезненных неудач при преследовании своих честолюбивых и эксгибиционистских целей такие люди сначала испытывают жгучее чувство стыда, а затем, сравнивая себя с более успешными соперниками, — сильнейшую зависть. Вслед за этим состоянием, в котором преобладают чувства стыда и зависти, в конечном счете могут возникнуть импульсы к саморазрушению. Их также надо понимать не как нападки Супер-Эго на Эго, а как попытки страдающего Эго разделаться с самостью, чтобы смыть обиды и разочарования от реальных неудач. Другими слонами, саморазрушительные импульсы здесь следует понимать не как аналог суицидальных импульсов депрессивного пациента, а как выражение нарцис-сической ярости. И, наконец, необходимо иметь в виду, что прогресс при анализе пациентов, склонных к переживанию чувства стыда, обычно достигается не благодаря попыткам ослабить влияние излишне сильных идеалов — часто встречающаяся техническая ошибка! — а благодаря смещению (помимо усиления Эго по отношению к требованиям грандиозной самости и, следовательно, достижения большего господства над эксгибиционизмом и грандиозностью) нарциссического катексиса от грандиозной самости к Сунер-Эго, то есть благодаря усилению идеализации этой структуры.
грандиозной самости. Вместе с тем именно вытеснение этой психологической структуры, а не требования идеализированного Супер-Эго, явилось причиной депрессивных настроений пациента и его склонности испытывать чувства стыда и к ипохондрии.
Мазохистски окрашенная привычка бриться явилась следствием специфического отвержения его телесной самости; это была эндопсихическая копия взаимодействия между его потребностью в отклике на определенные архаичные — но теперь вызывавшие тревогу, а потому вытесненные — грандиозно-эксгибиционистские желания, связанные с принятием своей телесной самости и неспособностью его матери на них отвечать. Постепенно и вопреки сильному сопротивлению (вызванному глубоким чувством стыда, страхом гиперстимуляции и страхом травматического разочарования) нарцис-сический перенос стал концентрироваться вокруг потребности пациента в подкреплении аналитиком его телесно-психической самости, который должен был ее с восхищением принимать. Постепенно мы начали понимать важнейшую динамическую позицию, которую занимают в переносе опасения пациента, что аналитик— подобно его центрированной на себе матери, которая могла любить лишь то, что принадлежало только ей и чем она могла полностью распоряжаться (драгоценности, мебель, китайский фарфор, столовое серебро), — предпочтет пациенту предоставляемый им материал и будет дорожить пациентом только как средством сделать карьеру, что я не смог бы его принять, если бы он заявил о своем праве «выставлять напоказ» свое тело и разум и если бы он настаивал на получении своих собственных независимых нарциссических выгод. И только после того, как пациент стал все больше осознавать эти аспекты своей личности, он начал испытывать глубочайшую потребность в принятии архаичной, не подвергшейся изменениям грандиозно-эксгибиционистской телесной самости, которая так долго скрывалась за внешними проявлениями нарциссических требований через отщепленный сектор психики, а приведенный в действие процесс переработки в конечном

счете позволил ему, как он пошутил, «предпочесть мое лицо бритве»13.
В целом можно сказать, что продолжительная работа, устраняющая защитный барьер, который препятствует интеграции «вертикально» отщепленного сектора, приводит, как это показано на предыдущем примере, к установлению у анализанда нового динамического равновесия.
В чем заключается аналитическая работа с подобными «вертикальными» барьерами? Какие действия аналитика способствуют соответствующим эндопсихическим трансформациям? Несомненно, что суть психологической задачи не состоит в классическом «доведении до сознания» с помощью интерпретаций. Она напоминает устранение защитного механизма «изоляции» при анализе больных, страдающих неврозом навязчивости. Но, хотя условия здесь имеют определенное сходство с условиями при неврозе навязчивости, они все же не идентичны. При нарциссических нарушениях личности (включая некоторые перверсии) мы имеем дело не с изоляцией одних ограниченных содержаний от других или с изоляцией мышления от аффекта, а с сосуществованием разделенных по вертикали личностных установок, то есть с сосуществованием образующих единое целое личностных установок с разными целевыми структурами, разными способами получения удовольствия, разными моральными и эстетическими ценностями. В этих случаях цель аналитической работы состоит в том, чтобы привести центральный сектор личности к осознанию психической реальности, то есть одновременного существования (1) неизменных сознательных и предсознательных нарциссических и/или извращенных целей и (2) реалистичных целевых структур, а также эстетических и моральных норм, принадлежащих
13 Коммуникативная сила, присущая таким замечаниям, соответствует их способности служить точкой ретроспективной фокусировки с трудом достигнутых настоящих инсайтов. Несмотря на постоянное их повторение, они не имеют характера пустого и защитного клише, а излучают тепло и глубокий смысл «семейной шутки». (См. прекрасное эссе Штейна [Stein, 1958] о роли «клише» в анализе. См. также Kris, 1956b.)
центральному сектору. Бесчисленное множество способов, которыми достигается постепенная интеграция отщепленного сектора, не поддается описанию. Но в качестве конкретного и часто встречающегося примера я бы упомянул преодоление сильнейшего сопротивления — вызываемого в основном чувством стыда, — препятствующего «простому» описанию пациентом своего открытого нарциссического поведения, своих сознательных извращенных фантазий или поступков и т.п. Разумеется, сказать «простое» описание — означает совершенно неправильно понимать динамические взаимосвязи, преобладающие у этих людей. Опытный аналитик знает, насколько трудно пациенту принять отщепленный сектор как соприкасающийся с центральным, и он может представить себе степень достигнутых эндопсихических изменений, когда пациент становится способным отбросить прежнюю вуаль двусмысленности и многоречивости и описать свои извращенные фантазии или осознанные грандиозные требования и поступки без искажения. Как бы парадоксально это ни выглядело, настоящее принятие реальности отщепленного сектора часто сопровождается чувством изумленного отчуждения. «Неужели это и вправду я? — спрашивает пациент. — Как это во мне оказалось?» Или, например, пока он еще занят проигрыванием своих извращенных действий: «Что я здесь делаю?» Разумеется, эти чувства удивления и отчуждения нельзя путать с проявлениями прежнего отщепленного состояния. Напротив, они обусловлены тем, что центральный сектор со своими собственными целями и своими собственными эстетическими и моральными ценностями впервые по-настоящему соприкоснулся с остальными частями самости и теперь может видеть ее во всех ее проявлениях.
Однако в чем бы ни заключалась в этот период анализа сущность совместной работы аналитика и анализанда, наиболее важным ее результатом является все большее вовлечение центрального сектора психики в перенос и, следовательно, активация бессознательных нарциссических требований пациента, которые теперь становятся доступными для систематической переработки. И только эта работа — а не воспитательные усилия, связанные с отщеп-

ленной, открытой грандиозностью пациента, — может привести к окончательной интеграции нарциссических требований пациента в пределах его реалистических потенциальных возможностей. Наряду с возрастающим принятием своего архаичного нарциссизма и с возрастающим доминированием над ним его Эго пациент также поймет неэффективность прежних нарциссических проявлений в отщепленном секторе. Подобно тому, как истерический пациент в течение всей жизни может постоянно проигрывать травматическую инфантильную сцену в бесчисленных истерических приступах, не достигая ни малейших благотворных изменений структуры, точно так же обстоит дело и с выражением нарциссических требований человека посредством (вертикально) отщепленного сектора психики. Вместе с тем постепенное принятие реальностью Эго глубинных нарциссических требований приводит к тем благоприятным трансформациям в нарциссической сфере, которые и являются целью процесса переработки при анализе пациентов с нарциссическими нарушениями личности.
Хотя схематическое изображение психологических взаимосвязей можно справедливо раскритиковать за неизбежные чрезмерные упрощения, в оправдание этой диаграммы надо сказать, что она представлена для того, чтобы облегчить читателю понимание структурно-динамических сложностей приведенного выше примера.
Построение психологической структуры, достигаемое благодаря освобождению инстинктивных энергий, которые были связаны с архаичными нарциссическими конфигурациями, обсуждалось в связи с отказом от предструк-турного, архаичного объекта самости — идеализированного родительского имаго. Гипотеза, предложенная в этом контексте, включает в себя также принципы структурообра-зования, имеющие непосредственное отношение к структурирующим трансформациям грандиозной самости.
Здесь я хотел бы высказать общее замечание по поводу структурообразования в аспекте архаичных нарциссических конфигураций, а также несколько специфических замечаний о различиях, существующих в данном контексте между ролями идеализированного родительского имаго и грандиозной самости.


Стрелки на диаграмме отображают поток нарциссических энергий (эксгибиционизма и грандиозности). В первой части анализа основные терапевтические усилия направлены (в точках, обозначенных ©) на разрушение вертикального барьера (поддерживаемого отвержением), в результате чего реальность Эго получает возможность контролировать ранее неуправляемый инфантильный нарциссизм в отщепленном секторе психики. Нарциссические энергии, которым таким образом преграждается путь к выражению в вертикально отщепленном секторе (левая сторона диаграммы), теперь начинают оказывать нарциссическое давление на барьер вытеснения (правая сторона диаграммы). Основные усилия на втором этапе анализа направлены (в точках, обозначенных ©) на устранение горизонтального барьера (поддерживаемого вытеснением), благодаря чему реальность Эго (и относящаяся к ней репрезентация самости) теперь обеспечивается нарциссической энергией, устраняя тем самым низкую самооценку, склонность к стыду и ипохондрию, которые преобладали в данной структуре, пока этой энергии она была лишена.

За исключением идеализации Супер-Эго, являющейся следствием эдиповой интернализации идеализированного родительского имаго, новые структуры относятся в целом к области прогрессивной нейтрализации, к сектору психического аппарата, в котором глубокие слои психики находятся в неразрывном контакте с поверхностными (см. диаграмму: Kohut, Seitz, 1963, p. 136).
Те из структур в этой сфере, которые формируются в результате доэдиповых интернализации идеализированного родительского имаго, в основном выполняют функцию сдерживания влечений. В частности, в нашем контексте они оказывают модифицирующее влияние — выступая в качестве вертикального фильтра — на выражение архаичных нарциссических требований и образуют элементы, отвечающие за способность психической структуры эти требования нейтрализовать. Вместе с тем, как уже отмечалось в главе 2, я полагаю, что эти нарциссические структурные элементы играют, кроме того, (вторичную) роль в нейтрализации направленных на объект сексуальных и агрессивных влечений. Аналогично их роли н Супер-Эго, нарциссические катексисы и здесь тоже слиты с противодействующими влечениям сексуальными и агрессивными катексисами (см. Hartmann, 1950b, p. 132), обеспечивая их той толикой абсолютной власти, которой — как и в случае Супер-Эго — объясняется их сила и действенность.
Структуры, приобретенные в доэдипов период в ответ на постепенную интеграцию архаичной грандиозной самости, также находятся в области прогрессивной нейтрализации, то есть в секторе личности, где глубина и поверхность образуют непрерывный континуум и где ориентированные на реальность слои психики, таким образом, способны использовать глубинные источники энергии в собственных целях. (В противоположность состоянию автономии Эго [Hartmann, 1939] это состояние я бы назвал доминированием Эго. По аналогии с метафорой Фрейда [Freud, 1923] первый случай можно метафорически представить как образ всадника без коня, второй — как образ всадника на коне.) Однако в отличие от структурообразований, возникающих вследствие постепенного декатексиса идеализированного
родительского имаго, структуры, построенные в ответ на требования грандиозной самости, по-видимому, связаны не столько со сдерживанием нарциссических требований, сколько с их канализированием и изменением. Структуры, заложенные в доэдипов период, специфическим образом способствуют здесь появлению многочисленных — соответствующих фазам развития — базисных форм нарциссических побуждений, каждая из которых оставляет свой след во взрослой личности. Однако здесь невозможно установить жесткого правила, поскольку многое зависит от специфического взаимодействия ребенка с родителями. Единственное, что можно сказать: вероятно, сдерживающие влечения аспекты приобретенной в доэдипов период базисной структуры психики (включая их нарциссические компоненты) больше подвержены фрустрациям со стороны внешнего мира, тогда как канализирующие влечения структуры (опять-таки включая их нарциссические компоненты) в большей мере зависят от наследственности ребенка, врожденных ресурсов его Эго и обеспечивающего субститутами руководства родителей. Однако на вопрос о том, насколько специфическая культурная среда и врожденные факторы в психической структуре ребенка влияют на эти условия, невозможно ответить в контексте исследования (подобного этому), основанного прежде всего на изучении материала, полученного в психоаналитической ситуации.
В эдипов период одновременно и параллельно с дека-тексисом восхваляемого объекта самости под влиянием соответствующего фазе развития осознания иллюзорности не подвергшихся изменениям эдиповых фантазий о торжестве фаллического нарциссизма ребенок в конечном счете отказывается от нереалистичного грандиозного представления о себе. Но именно этот заключительный массивный (но соответствующий фазе развития) декатек-сис не подвергшейся изменениям инфантильной грандиозности снабжает теперь нарциссической энергией цельный катексис реалистичной самости, реалистичную самооценку и способность человека получать удовольствие от своих реалистичных функций и действий.
Хотя предыдущие рассуждения были представлены в аспекте психологии развития, они в равной степени

mutatis mutandis1 * относятся и к аналитической ситуации, нацеленной, по существу, на то, чтобы вызвать процесс, в котором реактивируются первоначальные условия и воссоздаются прежние возможности развития. Однако достичь эмпатического понимания трансферентных проявлений ранних стадий развития грандиозной самости отнюдь не просто. Например, обычно аналитику трудно свыкнуться с мыслью, что сохраняющаяся в течение долгого времени относительная бессодержательность анализа — то есть бедность связанных с объектами образов, относящихся как к людям из настоящей и прошлой жизни пациента в целом, так и к самому аналитику в ситуации переноса в частности — представляет собой типичное проявление архаичных нарциссических отношений. Если слияние с аналитиком произошло за счет расширения архаичной грандиозной самости, то ассоциативный материал может и не содержать видимых связей с аналитиком, а в случае близнецового переноса13 психологические связи с аналитиком систематически проявляются лишь в контексте архаичного переживания анализандом своей грандиозной самости, когда она постепенно освобождается от вытеснения (©на диаграмме 3) или когда она признается реальностью Эго как релевантная, после того как был успешно устранен барьер отвержения (Ф на диаграмме 3), отделявший отщепленную грандиозность от реальности Эго.
Таким образом, зеркальный перенос в целом и терапевтическую активацию наиболее архаичных стадий развития грандиозной самости в частности очень часто неправильно понимают как продукт интенсивного сопротивления установлению объектно-инстинктивного переноса. Анализ нарциссических нарушений личности во многих случаях либо обрывается в этом месте (что приводит к сравнительно кратковременному поспешному анализу второстепенных секторов личности, в которых развивается обычный перенос, тогда как главное — нарциссическое — нарушение остается незатронутым), либо анализ движется
14 С соответствующими изменениями {лат.). — Примечание переводчика.
ь См., например, описание переноса по типу второго «я» у пациента В. далее в этой главе.
в ошибочном и невыгодном направлении, преодолевая диффузные, неспецифические и хронические сопротивления со стороны Эго анализанда.
Ограниченные сопротивления, разумеется, существуют, и порой они бывают стойкими и труднопреодолимыми. Но, в сущности, они обусловлены прежде всего специфическими страхами, вызванными необходимостью раскрыть фантазии и побуждения грандиозной самости, а не конфликтами, связанными с выражением направленных на объект либидинозных или агрессивных импульсов. В любом случае отсутствие обращений к аналитику как объекту — это не проявление сопротивления, а выражение того, что патогномоничная регрессия привела к оживлению стадии, на которой объектные отношения являются нарциссическими. Поэтому точно также неверно (а) объяснять обращения к аналитику (например, требования, чтобы он служил отражающим, одобряющим и выражающим восхищение зеркалом) как проявление активных в настоящий момент требований к объекту (на которые надо отвечать как на оправданные запросы или интерпретировать как оживление при переносе детских объектно-инстинктивных стремлений), как и (б) объяснять их отсутствие нежеланием пациента установить текущий терапевтический раппорт или интерпретировать это как сопротивление развитию (объектно-инстинктивного) переноса. В случае нарциссических нарушений личности, как я уже пытался выразить это в предыдущей работе, «аналитик является не экраном для проекции внутренней структуры... а прямым продолжением ранней реальности... [которая не смогла] трансформироваться в прочные психологические структуры» (Kohut, 1959, р. 470-471). Однако эта «ранняя реальность» по-прежнему воспринимается как сосуществующая с самостью.
Значение зеркального переноса как инструмента процесса переработки
Терапевтическая регрессия (к патогномоничной точке фиксации, то есть терапевтическая активация не подвергшейся изменениям грандиозной самости), которая ведет

к установлению зеркального переноса, порой сопровождается тревогой, выражающейся иногда в первые недели анализа в форме снов о падении. Но после того как достигается патогномоничный уровень регрессии, основные сопротивления постепенному терапевтическому раскрытию грандиозной самости вызываются (1) страхом пациента, что присущая ему грандиозность.станет причиной его изоляции и долговременной потери объекта, и (2) его желанием избежать дискомфорта, обусловленного вторжением нарциссического эксгибиционистского либидо в Эго, где дефектные паттерны разрядки могут вызывать состояние тревожной эйфории, чередующееся с периодами болезненной застенчивости, стыда и ипохондрии. Эго пытается отрицать эти болезненные эмоции громогласными контрфобическими заверениями в бесстрашии и беззаботности, пытается избежать их за счет повторного вытеснения и/или усиления вертикального расщепления психики или пытается связать и разрядить вторгающиеся нарциссические структуры, формируя критические симптомы, главным образом в виде асоциальных действий.
При этом, однако, перенос служит здесь специфическим терапевтическим буфером. При зеркальном переносе в узком значении термина пациент способен мобилизовать свои грандиозные фантазии и эксгибиционизм, надеясь на то, что эмпатическое участие и эмоциональный отклик терапевта не позволят нарциссическому напряжению достичь чересчур болезненного или опасного уровня. Пациент надеется, что его реактивированные грандиозные фантазии и эксгибиционистские требования не натолкнутся на травматическое отсутствие одобрения, эхоподобного отклика и отражения, которое ему пришлось пережить в детстве, поскольку аналитик сообщит пациенту о своем принимающем, эмпатическом понимании роли, которую они играли в психологическом развитии пациента, и осознбет существующую у него в данный момент потребность в их выражении. При близнецовом переносе или слиянии аналогичная защита обеспечивается продолжительным распространением нарциссического катексиса на терапевта, который теперь становится носителем инфантильного величия и эксгибиционизма
пациента. В этих формах зеркального переноса мобилизованные нарциссические катексисы направляются на терапевта, который — не будучи предметом идеализации, восхищения и любви — становится частью расширенной самости пациента. Таким образом, зеркальный перенос во всех его формах создает для пациента ситуацию относительной безопасности, которая позволяет ему упорно решать болезненную задачу сопоставления грандиозной самости и реальности.
В генетическом аспекте позиция аналитика в ситуации, где можно констатировать наличие состояния, напоминающего перенос — в той или иной его форме, — вызванного реактивацией грандиозной самости (в частности, состояний, названных нами близнецовым переносом или переносом по типу второго «я»), может быть аналогична позиции, занимаемой у нарциссических детей воображаемыми партнерами по играм (Е. Sterba, I960). Но в какой бы форме ни установился зеркальный перенос, то есть к какой бы стадии развития грандиозной самости — ранней или поздней — ни относилась мобилизация нарциссических катексисов, с точки зрения терапии важнее всего то, что в нарциссической сфере может быть достигнута реальная константность объекта. Другими словами, важнейшая функция зеркального переноса заключается в том, что он вызывает состояние, поддерживающее кинетическую энергию терапевтического процесса.
Разумеется, мы не должны оставлять без внимания влияние сознательной мотивации пациента — желание избавиться от своих недостатков и своего недуга. И хотя анализанд не в состоянии сформулировать глубинные цели анализа, он может почувствовать, что аналитический процесс приведет его от ненадежного существования, где властвуют резкие эмоциональные колебания — между необузданными амбициями и ощущением неудачи и между грандиозным тщеславием и жгучим чувством стыда, — к возросшему самообладанию, внутреннему спокойствию и уверенности в себе, которые возникают благодаря трансформации архаичного нарциссизма в заветные идеалы, реалистичные цели и устремления и устойчивую самооценку. Однако сами по себе рациональные цели терапии

не могут убедить уязвимое Эго нарциссически фиксированного аиализанда отказаться от вытеснения, отвержения и отыгрывания, оказаться лицом к лицу с потребностями и желаниями архаичной грандиозной самости. Чтобы привести в действие и поддержать болезненный процесс, приводящий к конфронтации грандиозных фантазий с реалистичным представлением о себе и к пониманию того, что жизнь предлагает лишь ограниченные возможности для удовлетворения нарциссических эксгибиционистских желаний,необходимо,чтобы установился зеркальный перенос в той или иной его форме. Если же он не развивается или его установлению препятствуют отвержение со стороны терапевта или преждевременные интерпретации им переноса, то тогда грандиозность пациента остается сосредоточенной на грандиозной самости, и терапевт воспринимается как чужой и враждебный и, таким образом, не имеет возможности стать партнером. В этих условиях защитная позиция Эго остается ригидной и не может произойти расширения Эго.
Я завершу обсуждение роли зеркального переноса как инструмента процесса переработки фрагментом из анализа одного пациента16. В приведенном ниже примере реактивация грандиозной самости произошла в форме переноса по типу второго «я».
Пациент В. проходил у меня анализ в течение четырех лет. Он был человеком интеллектуального труда, в возрасте около сорока пяти лет и, несмотря на то, что был женат, имел нескольких детей и добился определенных успехов в своей работе, во взрослом возрасте неоднократно подвергался психотерапии (в том числе психоанализу). Некоторые из этих попыток были недолговечными, другие продолжались около года, но ни одна, по его словам, не была успешной и не затронула его основного психического нарушения. И наоборот, пациент утверждал со все большей уверенностью по мере продвижения терапии, что на этот
lfi Более подробное описание зеркального переноса (относящегося к случаю мистера А. [глава 3], которое служит примером мобилизации идеализированного родительского имаго при идеализирующем переносе) будет приведено в главе 9.
раз в фокусе анализа оказалась центральная область его психопатологии, и поэтому она приводила к постоянным, но ощутимым и прочным результатам. Хотя он жаловался на некоторые проблемы, связанные с ejaculatio praecox и недостаточной эмоциональной вовлеченностью во время полового акта, становилось очевидным, что (как это часто бывает в подобных случаях) его симптомы были размытыми, неопределенными и их трудно было передать словами. Они заключались в ощущении пациента, что он не живет полной жизнью (хотя он не был подавлен), в состояниях болезненного напряжения, относившихся к пограничной области между телесными и психическими переживаниями, и в тенденции к постоянному беспокойству по поводу своих физических и психических функций.
Хотя в последующих фазах анализа он по разным поводам выражал свою теплую благодарность за непривычные для него помощь и понимание, которые он получал от аналитика, он его не идеализировал, и хвалебные пациента не выходили за рамки (окрашенного позитивными чувствами) разумных и реалистичных оценок. Вместе с тем анализ, основанный на близнецовом переносе (переносе по типу второго «я»), продолжал развиваться следующим характерным способом. Каждый раз, когда во время анализа всплывала новая тема, ассоциации пациента в течение долгого времени относились сначала не к нему самому, а к аналитику; тем не менее эта фаза переработки, внешне относившаяся к аналитику, всегда вызывала у пациента важные психологические изменения. И только после завершения этой части работы пациент мог фокусироваться на самом себе, на своих собственных конфликтах, на динамическом и генетическом аспектах своей личности и истории развития. Если же в первой части этого типичного цикла я намекал или открыто утверждал, что пациент «проецирует», то он реагировал эмоциональным отчуждением и чувством того, что его неправильно поняли. Даже в поздних фазах анализа, когда он уже предвосхищал, что подошел к разговору о себе, он по-прежнему придерживался характерной последовательности: сначала в течение долгого времени он видел во мне (обычно провоцировавшие тревогу) аффект, желание, стремление или фантазию,

которые его заботили, и только после того как он подобным образом прорабатывал активированный комплекс, переходил к его рассмотрению в отношении себя самого.
Позвольте мне теперь проиллюстрировать процесс переработки в этом специфическом случае близнецового переноса с помощью характерных эпизодов, неоднократно возникавших в середине анализа. Пациент, например, начинал воспринимать меня как человека, лишенного честолюбия, эмоционально поверхностного, патологически невозмутимого, отстраненного и пассивного, и — хотя этот образ не совпадал с некоторыми присущими мне чертами личности и формами поведения, известными пациенту, — его убежденность в истинности этих фантазий не была поколеблена даже наличием противоположной информации. За этим последовал длительный процесс переработки, в котором моя личность внимательно изучалась и воспринималась как разорванная на части конфликтом. Чего боялся аналитик? Действительно ли у него нет честолюбия? Правда ли, что он никогда не завидовал? Или ему пришлось избегать своих честолюбивых стремлений и чувства зависти из-за страха, что они могут его разрушить? После длительного периода подобных сомнений и тревог восприятие меня пациентом постепенно изменилось, и он вспомнил теперь многие вещи — которые он всегда знал обо мне, — представлявшие меня в совершенно ином свете. (Непосредственное восприятие аналитика пациентом на аналитическом сеансе точно так же изменилось в соответствии с новым образом, который появился у пациента.) И только после этих переживаний, относящихся к аналитику, пациент обратился к себе.
Этому поворотному пункту обычно предшествовало описание пациентом внешних событий, которые демонстрировали то, что он уже достиг существенного прогресса в той конкретной области, в которой он пытался разобраться посредством аналитика. Например, он рассказал о чувстве зависти к своему коллеге, сопровождавшемся желанием затмить его и получить свою часть признания за достижения, которые он до сих нор молчаливо приписывал другим. Затем в течение сравнительно короткого промежутка времени, который, однако, был наполнен
сильными чувствами, пациент не только целиком пережил в себе этот конфликт, но и сумел связать его с мучительными воспоминаниями о событиях, произошедшими в детстве, и детскими эмоциями. Хотя эти события не являлись генетически детерминирующими факторами в том смысле, в каком им являются события, которые можно вспомнить или реконструировать при неврозах переноса, тем не менее они играли важную роль предшественников нарушения личности в зрелом возрасте. Таким образом, он вспомнил свое детское одиночество, причудливые фантазии о величии и власти, в которые он надолго погружался, и опасения, что он не сможет вернуться из них в мир реальности. Он вспомнил, как ребенком он стал бояться эмоционально катектированного соперничества из-за страха перед (близкими к бредовым) фантазиям об обладании абсолютной садистской властью и как он сберег толику человеческого участия и реализма, (а) развивая фантазии, связанные с воображаемыми товарищами но играм, особенно в период, когда его страдавшая хронической депрессией мать была беременна, и как после рождения брата, когда пациенту было шесть лет (как и в фантазиях пациента Л. [глава 9], еще не родившийся брат оказался центральной фигурой его тревог), (б) обратившись взамен эмоционально насыщенных желаний к бесстрастным и отстраненным интеллектуальным занятиям и (в) подчиняя все свои цели и устремления сознательной рациональности, исключая тем самым из своей жизни эмоции и воображение и отказываясь от любого спонтанного удовольствия.
Общие замечания о механизмах, вызывающих терапевтический прогресс в психоанализе
Эмпирическое содержание и основные свойства объекта центрального переноса существенно различаются в процессах переработки, вызывающих терапевтический прогресс при классических неврозах переноса, с одной стороны, и в случае нарциссических нарушений личности — с другой. Однако, если рассматривать с психоэкономической и динамической позиций, преобладающие меха-

низмы, лежащие в основе движения к психологическому здоровью, в этих двух классах доступной анализу психопатологии одни и те же. Основная констелляция факторов, которыми объясняется терапевтический эффект анализа неврозов переноса и нарциссических нарушений личности, заключается в следующем. (1) Аналитический процесс мобилизует инстинктивные энергии, связанные с теми детскими желаниями, которые не интегрировались (например, вследствие вытеснения) с остальной частью психики и поэтому не оказывали влияния на созревание и развитие остальной части личности. (2) Аналитический процесс (а) препятствует удовлетворению детских желаний на инфантильном уровне (оптимальная фрустрация, аналитическая абстиненция), (б) постоянно противодействует (посредством интерпретаций) регрессивному уклонению от инфантильных желаний и потребностей (включая попытки их повторного вытеснения или иные формы их повторного исключения из аналитически установленного контакта с центрально расположенными (пред)сознательными областями психики). (3) Таким образом, для инфантильных влечений, желаний или потребностей, которые, с одной стороны, постоянно реактивируются, но не удовлетворяются, а с другой стороны, лишены возможности регрессивного бегства, остается единственный путь — возрастающая интеграция со зрелыми и адаптированными к реальности секторами и сегментами психики посредством добавления новых психологических структур, которые овладевают влечениями, контролируют их проявления или трансформируют их в различные зрелые и реалистичные паттерны мышления и поведения. Другими словами, аналитический процесс пытается активировать инфантильные потребности, одновременно перекрывая им все пути, кроме того, что ведет к зрелости и их реалистичному проявлению.
Приведенную динамическую формулировку терапевтического воздействия процесса переработки полезно будет проиллюстрировать на конкретном примере. Хотя ее можно было бы легко продемонстрировать в контексте классического невроза переноса, этот пример будет касаться не детских эдиповых желаний, а инфантильных
потребностей в зеркальном отражении, поддержке или одобрении, особенно часто встречающихся при анализе нарциссических нарушений личности. В генетическом аспекте мы должны понимать, что травматическая фрустрация желаний или потребностей в родительском принятии, которые соответствуют определенной фазе развития, немедленно ведет к их интенсификации, равно как и фрустрация любых других обусловленных процессами развития потребностей и желаний. Усилившееся желание в сочетании с сохраняющейся или даже возрастающей внешней фрустрацией (или с угрозой наказания) создает ощутимый психический дисбаланс, ведущий к исключению желания или потребности из последующего аутентичного и последовательного участия во всей остальной психической деятельности. В дальнейшем из-за страха нового травматического отвержения выстраивается стена защит, оберегающая психику от реактивации инфантильного желания — в данном примере от развития особого класса нарциссических нарушений личности: от реактивации потребности в родительском одобрении. В зависимости от психической локализации защит возникающий в личности раскол представляет собой либо (1) «вертикальное» расщепление, то есть расщепление, которое отделяет весь сегмент психики от сегмента, относящегося к центральной самости, что проявляется в чередовании (а) состояний грандиозности, в которых фрустрированная потребность в одобрении отрицается, и (б) состояний, в которых преобладают ощущения внутренней пустоты и низкая самооценка, либо (2) «горизонтальное» расщепление, то есть расщепление, обусловленное возникновением барьера вытеснения, что проявляется в эмоциональной холодности пациента и в его настойчивом стремлении сохранять дистанцию с объектами, от которых ему хочется получить нарциссическую подпитку.
Первоочередной задачей процесса переработки может оказаться преодоление сопротивления установлению нарциссического переноса (в данном примере — зеркального переноса), то есть реактивация в сознании пациента инфантильного желания или потребности в родительском принятии. В следующей фазе анализа терапевтическая

задача состоит в сохранении активного зеркального переноса, несмотря на то, что инфантильная потребность, по существу, снова фрустрируется. Именно в этой продолжительной фазе пациент постоянно сталкивается с переживаниями, связанными с процессом переработки. Под воздействием новых фрустраций пациент стремится избежать боли, (а) пытаясь воссоздать равновесие, существовавшее до переноса, посредством вертикального расщепления и/или установления барьера вытеснения, или (б) с помощью регрессивного избегания, то есть отступления к уровням психического функционирования, которые являются более архаичными, чем уровень патогенной фиксации (см. диаграмму 2 в главе 4, где приведено схематическое изображение этих регрессивных колебаний). Однако интерпретации переноса и генетические реконструкции позволяют взаимодействующему сектору психики анализанда заблокировать эти два нежелательных пути избегания и поддерживать инфантильную потребность активированной, несмотря на создаваемый ею дискомфорт. (Опытный аналитик будет помогать пациенту, сохраняя этот дискомфорт в допустимых пределах, то есть будет проводить анализ в соответствии с принципом оптимальной фрустрации.)
Ввиду того, что все регрессивные пути заблокированы, а инфантильная потребность в зеркальном отражении активирована, но не может быть удовлетворена в своей инфантильной форме, психика вынуждена создавать новые структуры, трансформирующие и конкретизирующие инфантильные потребности в сдержанных в отношении цели реалистичных направлениях. Выражаясь на языке поведенческих и эмпирических фактов, происходит постепенное повышение реалистичной самооценки, удовлетворенности реальным успехом, умеренное использование фантазий о достижении (их слияние с планами возможного реалистичного действия) и образование в реалистичном секторе личности таких сложных феноменов, как юмор, эмпатия, мудрость и креативность (см. главу 12).

ЧАСТЬ 3
КЛИНИЧЕСКИЕ И ТЕХНИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ,
ВОЗНИКАЮЩИЕ
ПРИ НАРЦИССИЧЕСКОМ
ПЕРЕНОСЕ
ГЛАВА 8. Общие замечания по поводу
НАРЦИССИЧЕСКИХ ПЕРЕНОСОВ
Теоретические рассуждения
Наиболее спорными среди вопросов, возникающих в связи с последовательной терапевтической мобилизацией нарциссических структур, являются вопросы теории и терминологии. Надо ли последовательные реактивации идеализированного родительского имаго и грандиозной самости расценивать как перенос в метапсихологическом или в клиническом смысле слова и можно ли обозначать их термином «перенос»?
Вопрос о том, можно ли всестороннее включение аналитика в терапевтическую активацию нарциссически инвестированной психической структуры называть переносом, в принципе имеет такое же значение при рассмотрении различных клинических форм, в которых становится очевидной активация грандиозной самости, как и при рассмотрении активации идеализированного родительского имаго при идеализирующем переносе. Но поскольку идеализирующий перенос иногда имеет внешние признаки, которые могут напоминать клинические проявления классических неврозов переноса, имеет смысл подчеркнуть существенные моменты, отличающие данную клиническую ситуацию от собственно неврозов переноса, и осветить тот факт, что внешние трансферентные проявления при идеализирующем переносе обусловлены мобилизацией нарциссического катексиса, а не объектного либидо. Мобилизация относительно поздних стадий развития грандиозной самости (зеркальный перенос в узком значении термина) тоже ведет к появлению клинической картины, внешне напоминающей перенос при анализе неврозов переноса, и поэтому здесь также следует подчеркнуть, что хотя аналитик и воспринимается на когнитивном уровне как отдельный и автономный субъект,
тем не менее он имеет значение исключительно в контексте нарциссических потребностей анализанда; он притягателен и вызывает ту или иную реакцию лишь постольку, поскольку воспринимается как человек, выполняющий или фрустрирующий потребности анализанда в отклике, одобрении и подкреплении его грандиозности и эксгибиционизма. Ситуация, однако, является противоположной, когда речь идет о мобилизации ранних стадий развития грандиозной самости, то есть о близнецовом переносе (переносе по типу второго «я») и слиянии посредством расширения грандиозной самости. В этом случае внутренние условия и, в частности, клиническая картина, порождаемая включением аналитика в терапевтическую мобилизацию грандиозной самости, кажутся настолько отличными от структуры и терапевтических проявлений неврозов переноса, что становится необходимым прежде всего сравнить эти два состояния и указать на их сходство. Только подчеркнув аналогии, можно продемонстрировать, что, несмотря на архаичную природу интерперсональных условий, которые воссоздаются в процессе терапевтической активации ранних стадий развития грандиозной самости, аналитик и в самом деле вступает в стабильные, структурно обоснованные клинические отношения с анализандом, в значительной мере способствующие поддержанию аналитического процесса.
При ответе на вопрос, следует ли идеализирующий и зеркальный перенос классифицировать как переносы, необходимо (а) учитывать метапсихологическую оценку клинической аналитической ситуации и (б) определиться с трактовкой понятия «перенос».
Я не буду здесь принимать чью-либо сторону в полемике по поводу того, является ли нарциссический перенос таковым в строгом метапсихологическом значении этого слова. Не отрицая того, насколько важна строгость используемых понятий, я продолжу говорить о разных проявлениях терапевтической активации идеализированного родительского имаго и грандиозной самости как о переносах. Неоспоримый факт того, что образ аналитика входит в долговременные, относительно надежные отношения с мобилизованными

парциссическими структурами, благодаря чему обеспечивается поддержание систематического процесса переработки, служит достаточным оправданием для использования термина «перенос» в (традиционном) широком клиническом смысле независимо от нюансов метапсихологической оценки 1.
Два вида нарциссического переноса будут рассмотрены на фоне концептуальных тенденций, которые уже существуют в этой теоретической области, причем понятия, предложенные в данной монографии, будут сравниваться с прежними понятиями, чтобы более четко их разграничить. В частности, мы рассмотрим (1) отношение идеализирующего и зеркального переносов к состоянию, которое Фрейд часто называл спонтанно возникающим «позитивным переносом», который является движущей силой аналитической терапии и эмоциональной основой эффективности терапевтического вмешательства аналитика (см., например, Freud, 1912, р. 105-106), и (2) отношение идеализирующего и зеркального переноса к проективно-интроективным формам поведения, которым отдельные аналитики отводят важнейшую роль в клиническом переносе у всех анализандов, опираясь на гипотезу основоположника «английской школы» психоанализа М. Кляйн — которой принадлежит смелая и новаторская (но, к сожалению, теоретически недостаточно обоснованная) попытка проникнуть в скрытые глубины человеческого переживания — о существовании в младенческом возрасте двух универсальных первичных позиций: «паранойяльной» и «депрессивной» (см. Е. Bibring, 1947; Glover, 1945; Waelder, 1936).
' Анна Фрейд, комментируя данную работу и личной беседе, выразила эту мысль следующим образом: «В этих случаях пациент использует аналитика не для оживления направленных на объект стремлений, а для включения его в либидинозное (то есть нарциссическое) состояние, до которого он регрессировал или на котором остановился. Одни могут называть это переносом, другие — разновидностью переноса... В действительности это не имеет никакого значения, поскольку считается, что данный феномен не вызван катектированием аналитика объектного либидо».
Что касается базисного «позитивного переноса» (см. работы Вельдера [Waelder, 1936] и особенно Криса [Kris, 1951], который указывает, что Фрейд «выделяет область сотрудничества между аналитиком и пациентом»2), то я хотел бы повторить ранее предложенную мною формулировку, а именно что мы должны «проводить различие между (1) нетрансферентным выбором объекта, сформировавшимся в соответствии с моделями детства (...зачастую ошибочно называемым позитивным 'переносом'), и (2) настоящими переносами». Первый состоит «из стремлений к объектам, возникающих в глубине, но все же не пересекающих барьер вытеснения», и из «тех стремлений Эго, которые, будучи первоначально переносами, порвали затем связи с вытесненным и стали, таким образом, автономными объектными выборами со стороны Эго». Я же афористично обобщил эти различия в утверждении: «Хотя и верно, что все переносы суть повторения, но не все повторения — переносы» (Kohut, 1959, р. 472).
Безусловно, «область сотрудничества между аналитиком и пациентом» (Kris, 1951) нужно оберегать, если аналитическая работа направлена на достижение прочных результатов. Без «вступления в союз с Я пациента» (Freud, 1937) анализ был бы всего лишь пассивным и мимолетным переживанием, сопоставимым с гипнозом. Кроме того, не вызывает сомнений, что терапевтическое противопоставление наблюдающего и переживающего Эго (R. Sterba, 1934) сохраняется прежде всего тогда, когда наблюдающее Эго содействует аналитику в выполнении аналитической задачи на основе реалистичных связей, которые в свою очередь зиждутся на «нетрансферентном выборе объекта, сформировавшемся в соответствии с мо-
2 «Как известно, аналитическая ситуация состоит в том, что мы вступаем в союз с Я пациента, чтобы подчинить необузданные части его Оно, то есть включить их в синтез Я... Я, с которым мы можем заключить такой пакт, должно быть нормальным. Но подобное нормальное Я... — это идеальная фикция... Каждый нормальный человек нормален лишь в среднем, его Я приближается к Я психотика... а степень удаления от одного конца ряда и приближения к другому будет пока для нас мерой того, что мы... назвали 'изменением Я'» (Freud, 1937, р. 235).

делями детства», и на «автономных объектных выборах со стороны Эго» (Kohut, 1959), понимаемых, разумеется, в смысле «вторичной автономии» (Hartmann, 1950, 1952). Эти условия являются необходимыми и при психоаналитическом лечении нарциссических личностей, и при анализе классических неврозов переноса. Наблюдающая часть личности анализанда, которая в сотрудничестве с аналитиком активно берет на себя задачу анализа и при анализе нарциссических нарушений, и при анализе неврозов переноса, в сущности, не меняется. В обоих случаях адекватная область реалистического сотрудничества, возникшая благодаря позитивным детским переживаниям (в объектно-катектированной и нарциссической областях), является предпосылкой сохранения у анализанда терапевтического расщепления Эго, а также симпатии к аналитику, обеспечивающей поддержание достаточной веры в цели и возможности анализа в его напряженные периоды.
С другой стороны, идеализирующий и зеркальный переносы являются объектами анализа; то есть наблюдающая и анализирующая части Эго анализанда в сотрудничестве с аналитиком противостоят им и путем постепенного понимания их в динамическом, экономическом, структурном и генетическом аспектах пытаются достичь контроля над ними и отказаться от связанных с ними требований. Достижение такого контроля является важной и отдельной терапевтической целью анализа нарциссических нарушений.
«Позитивный перенос» (Фрейд) на основе «нетрансфе-рентного выбора объекта» (Кохут) в «области сотрудничества между аналитиком и пациентом» (Крис) представляет собой лишь инструмент, используемый при выполнении этой задачи; и именно переработка и конечный отказ от зеркального переноса или идеализации архаичного объекта самости, который приводит к специфическим терапевтическим результатам, характеризует успешное завершение психоаналитической терапии в этих случаях.
Четкое разграничение нарциссических переносов и реалистической связи, которая возникает между аналитиком и анализандом, является важным не только с теоретической
точки зрения, но и — в еще большей степени — по практическим, клиническим соображениям. С теоретической точки зрения, как уже отмечалось, реалистическая связь между аналитиком и анализандом (позитивный перенос, раппорт, рабочий альянс, терапевтический альянс и т.д.) в метапсихо-логическом смысле является не переносом, а отношением, основанном на ранних благотворных интерперсональных переживаниях, которые, хотя и были постепенно нейтрализованы и, следовательно, сдержаны в отношении цели, продолжали влиять на все объектные инвестиции пациентом взрослого объекта, включая его взаимодействие с аналитиком. В рамках модифицированной структурной модели психики (Kohut, 1961; Kohut, Seitz, 1963) эта привязанность к объекту относится не к области переноса, а к области прогрессивной нейтрализации.
Вместе с тем с точки зрения техники, особенно в отношении некоторых аспектов нарциссических нарушений личности, способность аналитика не вмешиваться в процесс установления нарциссического переноса и не предпринимать активных действий, способствующих развитию реалистической терапевтической связи, иногда может оказаться решающим фактором на пути к терапевтическому успеху. Например, гиперкатексис архаичной грандиозной самости лишает реалистичное самовосприятие либидинозной подпитки (Rapaport, 1950). Смутные ощущения своей нереальности, иллюзорности, отсутствия живости и т.д. существуют на нредсознательном уровне, однако анализанд, по-видимому, либо вообще не сознает наличия этих нарушений, либо сознает их нечетко и расплывчато, либо научается их скрывать (не только от внешнего мира, но и от себя самого). Аналитик не должен отвечать на проявления неспособности таких пациентов сформировать реалистичную с ним связь активным вмешательством, нацеленным на установление «альянса». Их необходимо беспристрастно исследовать как признаки нарушения в сфере катексиса самости и с ним связанного нарушения способности пациента ощущать себя живым и воспринимать мир как реальный.
Отдельные симптоматические действия в начале анализа, которые могут показаться аналитику обусловлен-

ными дефектами Супер-Эго, на самом деле часто представляют собой проявления нарциссического нарушения личности. Неспособный четко осознать фундаментальное нарушение самовосприятия и потому неспособный сообщить о нем аналитику, пациент может начать анализ со лжи, или с какого-либо обмана в оплате, или с чего-то еще, что выглядит как жульничество. Аналитик не может игнорировать эти первоначальные проявления отыгрывания, но и не должен отвечать на них осуждением или активным вмешательством. Все, что нужно делать аналитику в большинстве таких случаев, — это обратить внимание на случившееся (но не указывать пациенту на него с неодобрительными интонациями), обсудить, если необходимо, реалистичные аспекты этого и подчеркнуть, что он пока еще не может определенно сказать, имеет ли это некий скрытый смысл, а если имеет, то надо объяснить, в чем он может заключаться. Любое активное вмешательство, когда к симптоматическому действию относятся как к совершенно реальному, может привести к тому, что основная причина нарушения пациента окажется вне фокуса аналитической работы, поскольку пациент будет отвечать на осуждение со стороны аналитика сначала раздражением и возмущением, а затем угодливостью и уступчивостью, — то есть изменение в Эго ана-лизанда произойдет без мобилизации основополагающих патогенных нарциссических конфигураций. Эпизодические ошибки, которые может допустить аналитик, реагируя на эти первоначальные симптоматические действия, будучи неподготовленным к ним, или из-за того, что поведение анализанда оказалось для него неожиданным, не нанесут большого вреда, если впоследствии аналитик сможет вернуться к первоначальному инциденту и ретроспективно его переоценить. Если же чересчур реалистическая или морализаторская реакция аналитика поддерживается системой теоретических убеждений, в соответствии с которыми аналитик считает себя вправе отказаться от аналитической установки, столкнувшись с «действительным жульничеством», «действительным отсутствием честности» или «действительным нарушением обязательств», то в таком случае доступ к анализу
более глубокого нарциссического нарушения может стать заблокированным.
Как уже отмечалось выше, предсознательным центром, из которого происходят эти характерологические нарушения, является чувство недостаточной реальности самости и — вторично — внешнего мира. Важно понимать не только то, что сама по себе психоаналитическая ситуация специально предназначена для обнаружения скрытой патологии самовосприятия (и, таким образом, чувства реальности самости и окружения), но и то, что постепенное проявление этого состояния в процессе анализа позволяет анализанду осознать его динамический источник и структурные корни (то есть фиксацию на архаичном представлении о себе, дисфункцию и недостаточный ка-тексис [пред]сознательной самости), и тем самым открывается путь к устранению нарушения.
Специфическая особенность аналитической ситуации, которая делает возможным и стимулирует проявление патологической самости, заключается в следующем. В своих основных аспектах аналитическая ситуация не является реальной в обычном смысле этого слова. Она обладает особой реальностью, в определенной степени напоминающей реальность художественного переживания, например, реальность театра. Человек должен иметь толику стабильного катексиса самости, чтобы быть способным отдаться артистической реальности перевоплощения. Если мы уверены в реальности нас самих, мы можем на время отстраниться от себя и сопереживать трагическому герою сцены, не подвергая себя опасности спутать реальность возникших у нас эмоций с реальностью повседневной жизни. Однако люди, у которых чувство реальности является ненадежным, часто оказываются неспособными с легкостью предаваться художественному переживанию; они должны защитить себя, например, убеждая себя, что то, что они видят, — «всего лишь» театр, «всего лишь» игра, «не реально» и т.д. Аналитическая ситуация создает сходные проблемы. Апализанды, у которых чувство собственной реальности является в целом сохранным, проявляя некоторое сопротивление, решаются на необходимую в целях анализа регрессию. То есть

они способны переживать квазихудожественную дополнительную реальность возникающих при переносе чувств, которые когда-то относились к другой (в то время актуальной и непосредственной) реальности из их прошлого3. Эта регрессия возникает спонтанно, точно так же, как при сопереживании героям театрального представления. И точно так же, как в театре, декатексис актуальной реальности поддерживается за счет ослабления раздражителей, относящихся к непосредственному окружению. Кроме того, едва ли есть надобность учить анализанда, что такое анализ; он знает, как относиться к аналитической ситуации, точно так же, как люди знают, как относиться к игре, которую они видят в театре.
Я не буду рассматривать здесь реальные вторичные маневры, которые предпринимаются для осуществления принципа, согласно которому адаптацию к незнакомым
3 Измененное состояние Эго, подобное тому, что возникает в ответ на действие, происходящее на театральной сцене, то есть декатексис актуальной реальности и обращение к миру воображения и художественно переработанных воспоминаний, прекрасно выражено в «Посвящении» — стихотворении, которым Гёте предваряет «Фауста», — величайшее и наиболее личностно значимое из всех его творений. Если оставить в стороне некоторые несущественные несоответствия, можно сказать, что это стихотворение прекрасно описывает психическое состояние, которое возникает в результате смещения катексисов у анализанда и — вследствие эмпатического резонанса — у аналитика. В частности, две последние строчки стихотворения (я обратил на них внимание благодаря доктору Рихарду Штербе, процитировавшему их в сходном контексте [Sterba, 1969]) относятся не только к психическому состоянию, вызванному восприятием художественного произведения и прежде всего игры на сцене, но и к психическому состоянию, характеризующему вовлеченность пациента в аналитический процесс, когда оживает прошлое и отступает настоящее:
Was ich besilze seh' ich wie im weilen,
Und was verschwand wird mil zu Wirklichkeiten.
Все, чем владею, вдаль куда-то скрылось; Все, что прошло, — восстало, оживилось. [Гете. Фауст. Перевод Н. Холодковского.]
переживаниям можно облегчить соответствующими объяснениями. То есть, если человек никогда не бывал в театре, общие пояснения, касающиеся этой формы искусства, могут облегчить ему восприятие действия. Но не стоит пытаться учить важному психологическому процессу, который происходит у зрителей — научить ему невозможно. Несмотря на многочисленные существенные различия между художественным и аналитическим переживаниями, рассуждения, аналогичные предыдущим, применимы и к аналитической ситуации. Формированию необходимого психологического отношения к анализу можно содействовать соответствующими мерами, но основному психологическому процессу, обеспечивающему переживание специфической реальности трансферент-ных чувств, научить невозможно.
Если имеется нарушение центральных функций, которые должны способствовать восприятию пациентом аналитической реальности, то ни воспитательные средства (пояснения), ни убеждение (моральное давление) неприемлемы; вместо этого необходимо сделать так, чтобы дефект смог полностью проявиться, а затем приступить к его анализу. Другими словами, если (предсознательная) самость пациента недостаточно катектирована, то тогда его трудности, связанные с более или менее спонтанным созданием аналитической ситуации, сами могут стать центральным пунктом аналитической работы. Однако этот важный аспект психопатологии пациента окажется вне фокуса анализа, если неспособность пациента выдерживать декатексис актуальной реальности и принимать неопределенность аналитической ситуации рассматривается аналитиком в рамках морали и если он реагирует в ответ на нее увещеванием, убеждением или утверждением реальности и нравственности.
Теперь я вернусь к разграничению понятий идеализирующего и зеркального переносов и соответствующих им специфических процессов переработки, с одной стороны, и понятий проективной и интроективной идентификации (Klein, 1946) — с другой, а также к их терапевтическому сопоставлению «английской школой» психоанализа. Возможно, зеркальный перенос имеет отношение к обла-

сти, которая, по крайней мере частично, пересекается с областью, называемой представителями кляйнианской школы «интроективной идентификацией»; аналогично идеализирующий перенос может отчасти перекрываться областью так называемой «проективной идентификации». Здесь нет надобности излагать характерную теоретическую позицию, отличающую подход, представленный в настоящей работе, от подхода английской школы, который также ведет к совершенно иной терапевтической установке. Достаточно будет сказать, что в соответствии с представленной здесь точкой зрения зеркальный перенос и идеализирующий перенос являются терапевтически активированными формами двух базисных позиций нарциссического либидо, которые формируются после стадии первичного нарциссизма. Поскольку эти позиции представляют собой здоровые и необходимые ступени развития, даже фиксации на них или регрессии к ним не должны пониматься в терапии как болезненные или неблагоприятные. Пациент сначала учится распознавать эти формы нарциссизма и их терапевтической активации — и в первую очередь он должен уметь принимать их как здоровые и необходимые для развития! — и только после этого он может приступить к задаче их постепенного изменения и перестройки в более высокую организацию взрослой личности, а также их использования для достижения и реализации своих зрелых целей и намерений. Таким образом, Эго анализанда не относится к его архаичному нарциссизму как враждебному или чужеродному элементу, идеаторные процессы, принадлежащие более высоким уровням дифференциации объектов (например, специфические фантазии, связанные с желанием уничтожить фрустрирующий объект, или страх уничтожения с его стороны), не совершаются в терапевтически мобилизованных областях, и не создается напряжение, обусловленное чувством вины. Разумеется, в ходе анализа может спонтанно возникать напряжение. Оно обусловлено приливом нетрансформированного нарциссического либидо к Эго и воспринимается как ипохондрия, робость и чувство стыда. (Оно возникает не из-за конфликта с идеализированным Супер-Эго, структура которого не существует на том уровне развития, с которым
мы имеем дело в этих случаях.) Если позиция аналитика основывается на предыдущих теоретических рассуждениях, то тяжелая работа, связанная с распознанием течения регрессии к стадиям меньшей дифференциации объектов и воспроизведением этой стадии — а также сопутствующего колебания между переживанием состояний довербального напряжения и вербализируемыми фантазиями — будет осуществляться в специально ориентированной на задачу атмосфере, в которой стимулируется сохранение автономии наблюдающей и интегрирующей частей Эго анализанда4.
Однако я не буду далее заниматься сравнением кляй-нианских теоретических и клинических представлений о психопатологии со специфическими теоретическими и клиническими формулировками, относящимися к нар-циссическим нарушениям личности. Эта задача выходит за рамки настоящего исследования, поскольку требует детального представления психопатологии паранойи и маниакально-депрессивного психоза, с одной стороны, и нар-циссических нарушений личности — с другой0. Вместо этого я завершу теоретическое прояснение понятий зеркального переноса и идеализирующего переноса (1) в контексте прогрессивно-регрессивных направлений движения между (а) стадией ядер телесной самости и фрагментированной телесной самости (стадией аутоэротизма) и (б) стадией свя-
4 Анализ агрессивного компонента стадии развития психологической организации, называемой дообъектной дифференциацией, осуществляется сходным образом, то есть феномен «нар-циссического гнева» также можно объяснить с точки зрения развития, созревания и его последующего динамического и экономического значения, если помнить о его соответствии уровню созревания, его первоначальной цели и значении.
э Последующее обсуждение различий между функционированием изолированных психологических механизмов и активностью связных психологических конфигураций имеет, однако, определенное отношение к теоретической системе Кляйн, в которой, на мой взгляд, это важное разграничение затушевывается.
См. в этой связи также основные положения, касающиеся диагностической дифференциации психозов и нарциссических нарушений личности в главе 1.

зной телесной самости (стадией нарциссизма)6 и (2) в контексте соответствующего разграничения (а) изолированных психологических механизмов и (б) связной и структурированной психической самости в целом.
Термины «зеркальный перенос» и «идеализирующий перенос» относятся к терапевтической активации не изолированных психологических механизмов (таких, например, как проекция и интроекция), а более или менее стабильных и прочных личностных конфигураций, не зависящих от преобладающего психологического механизма или механизмов, которые ими используются или которые даже могут их характеризовать. Шаг в развитии от аутоэротизма к нарциссизму (Freud, 1914) — это шаг в направлении возрастающего синтеза личности, обусловленного переходом от либидинозного катексиса отдельных частей тела ребенка или изолированных физических и психических функций к катексису (хотя поначалу грандиозной, эксгибиционистской и нереалистичной) связной самости. Другими словами, ядра телесной самости и психической самости срастаются и образуют единицу более высокого ранга. Озабоченность собственным телом, которая постоянно встречается при соматических заболеваниях, есть проявление возросшего нарциссизма — даже тогда, когда предметом этой озабоченности является отдельный орган, поскольку этот орган по-прежнему воспринимается 11 контексте всей телесной самости, которая испытывает страдания. Однако при психотической или иредпсихоти-ческой ипохондрии, то есть на ранних стадиях развития шизофрении, части тела индивида или отдельные физические или психические функции становятся изолированными и гиперкатектированными. Имаго связной самости разрушается, а оставшаяся связной наблюдающая часть личности пациента может разве что попытаться объяснить продукты регрессии, которые она неспособна контролировать (Glover, 1939, р. 183 etc.).
Различие между нарциссической регрессией, сопровождающей соматическое заболевание, и донарциссической фрагментацией телесной самости, возникающей на ранних
стадиях развития шизофрении, затушевывается при следующих особых условиях. Если у человека с выраженной донарциссической фиксацией развивается физическое заболевание, то усиление телесного нарциссизма, которым оно сопровождается, может вызвать дальнейшую регрессию к стадии возникновения фрагментации телесной самости, и вместо здоровой заботы о самом себе человек будет реагировать ипохондрической тревогой. Физические заболевания с диффузной симптоматикой (например, первоначальный неспецифический синдром, который проявляется в разнообразных инфекционных болезнях, включая обычную простуду) особенно часто вызывают подобные ипохондрические реакции. С другой стороны, развитие четко очерченных симптомов с сильным нарциссическим катексисом конкретного органа (например, боль в горле, насморк, чиханье и т.д.) обычно препятствует движению к донарциссическим точкам фиксации. По этой причине появление подобных симптомов, как правило, приветствуется людьми с ипохондрическими наклонностями и воспринимается с чувством облегчения. Таким образом, заболевания ограниченных областей тела, которые сопровождаются сильной болью, даже если они поражают катектированные нарциссической энергией органы, например гениталии или глаза, ипохондрических реакций обычно не вызывают.
Регрессию, аналогичную регрессии от (1) стадии связной телесной самости (стадии нарциссизма) к (2) стадии фрагментированной телесной самости, то есть к стадии психологически изолированных частей тела и их функций (к стадии аутоэротизма), можно также наблюдать и в психической сфере. Иначе говоря, катексис общей психической установки человека (нарциссизм), даже если он представлен в патологически искаженной или преувеличенной форме, необходимо отличать от гиперкатексиса изолированных психических функций и механизмов (от аутоэротизма), который возникает в результате распада нарцисси-чески катектированной связной психической самости. Целенаправленный, адаптивный и, по существу, произвольный гиперкатексис психической самости происходит в процессе психоаналитического лечения; то есть психоаналитическая ситуация способствует фокусировке внима-

ния анализанда на его собственной психической установке и на различных функциях его психики. Однако и здесь, как и при аналогичных условиях физического заболевания, отдельный симптом или отдельный психологический механизм, каким бы рельефным и чуждым Эго он ни был, по-прежнему воспринимается и переживается в контексте имаго целостной (то есть связной) подверженной страданиям психической самости. Вместе с тем гиперкатексис изолированных психических функций и механизмов, который возникает после фрагментации психической самости, часто является дополнением к соматической ипохондрии, присущей ранним стадиям психотической регрессии, и поэтому переживается подобно психологической ипохондрии (например, рационализируется в виде опасения потерять рассудок, страха сойти с ума и т.п.).
Иногда аналитику следует уделить особое внимание индивидуальным психологическим механизмам. Например, механизмы интроекции и проекции используются — II качестве защитных и незащитных (то есть адаптивных) средств — и анализандами, страдающими нарциссически-ми нарушениями личности, и анализандами с обычными неврозами переноса. Если эти механизмы изолируются к качестве составной части фрагментирующего регрессивного распада психической самости, то для психоаналитической терапии они становятся недоступными; то есть открытыми для целенаправленного исследования остаются лишь близлежащие аспекты личности и психологические события, предшествующие регрессивной фрагментации. Но до тех пор, пока они остаются функциями (хотя и бессознательно осуществляемыми) целостной, связной самости, они представляют собой законный объект интерпретаций аналитика. То есть именно благодаря интерпретациям анализанд все более осознает связи, существующие между его активной и реактивной самостью, и психологические механизмы, возникающие, казалось бы, непредсказуемо и беспричинно. Благодаря аналитической работе эти механизмы все чаще вступают в контакт с инициативой Эго, и область господства Эго над ними расширяется.
К сожалению, эти различия (между изолированными архаичными механизмами и механизмами, которые являются
важными составляющими целостного комплекса психических действий) становятся еще более сложными из-за тенденции к персонификации психологических механизмов, встречающейся иногда в психоаналитической литературе. В частности, некоторые авторы наделяют проекцию и ин-троекцию личностными качествами; то есть механизм интроекции в их работах предстает как разгневанный пожирающий ребенок, а проекция — как плюющийся и извергающий. Если подобные теоретические установки привносятся в клиническую ситуацию, они не только вызывают у анализанда чувство вины, но и, что еще более важно, уничтожают существенное различие между (а) связными нарциссическими структурами, которые доступны анализу, поскольку способны к формированию переноса в клинической ситуации, и (б) аутоэротическими структурами, которые не доступны анализу, поскольку в данном случае катектируются не связные нарциссические конфигурации (грандиозная самость, идеализированное родительское имаго), а изолированные физические или психические функции. В процессе временных или хронических регрессий развертывание либидо при зеркальном переносе и в самом деле может смениться изолированными интро-екциями, а связные инвестиции энергии, присущие идеализирующему переносу, могут прекратиться и быть заменены изолированными проекциями. В последних двух случаях установить перенос невозможно, и, следовательно, патогенная область (по крайней мере временно) оказывается недоступной анализу.
Интересно сравнить используемые мной концептуальные схемы (которые опираются на систематические психоаналитические наблюдения за взрослыми пациентами с нарциссическими нарушениями личности) с концептуальными схемами Малер и ее коллег7, появившимися в результате систематического наблюдения за страдающими тяжелыми нарушениями детьми. Предложенные мною схемы согласуются с метапсихологическим подходом психоаналитической теории (в частности, с динами-

ко-экономическим и структурно-топографическим подходами), а широко активированные слои архаичного опыта (идеализирующий перенос, зеркальный перенос, колебания в сторону кратковременной фрагментации самости) требуют эмпатической реконструкции соответствующих детских переживаний. Концептуальные схемы Малер основаны на тонких психоаналитических наблюдениях за поведением маленьких детей, и поэтому они соответствуют теоретической системе, сообразной области ее наблюдений. Таким образом, ее формулировки, касающиеся фаз аутизма-симбиоза и сепарации-индивидуации, относится к социально-биологическому контексту непосредственного наблюдения за детьми.
В самом лаконичном изложении отличие теоретического подхода, на основе которого проводятся, а затем переводятся в общие формулы соответствующие эмпирические наблюдения, пожалуй, является следующим. В системе понятий Малер ребенок представляет собой социально-биологическую единицу, взаимодействующую со средой. Малер концептуализирует последовательное психобиологическое развитие отношений ребенка с объектом следующим образом: от (а) отсутствия отнесенности (аутизм) через (б) единство с ним (симбиоз) к (в) автономии и взаимозависимости (индивидуация). Мой метапси-хологический психоаналитический подход, сообразный моему методу наблюдения, то есть оживление при переносе детского опыта, позволил мне выявить не только сосуществование двух линий развития (от архаичных уровней к высшим) — нарциссизма и объектной любви, по и двух важных ответвлений в развитии самого нарциссизма (грандиозная самость, идеализированное родительское имаго). Эти различия концептуальных схем являются результатом двух разных исходных позиций, связанных с. наблюдением: Малер наблюдала поведение маленьких детей, я реконструирую их внутреннюю жизнь на основе реактиваций, возникающих при переносе.
Детальное сравнение формулировок психоаналитической метапсихологии и формулировок, полученных в результате непосредственного наблюдения за детьми, — в дополнение к работам Малер, исследованиям Бенджамина
(Benjamin, 1950, 1961), Шпица (Spitz, 1949, 1950, 1957,1961, 1965) и многих других авторов, которых здесь следовало бы упомянуть8, — не относится к теме данной монографии. Особенно в последние два десятилетия понимание взаимодействия между матерью и младенцем или маленьким ребенком углубилось благодаря многим важным исследованиям, проведенным психоаналитиками. Но именно Малер, которой принадлежат не только наиболее последовательные, но и наиболее интересные и важные работы, будет в дальнейшем рассматриваться в качестве главного представителя всей этой области исследования.
Формулировка Малер, касающаяся прогрессии от аутизма через симбиоз к индивидуации, примерно соотносится с принадлежащей Фрейду классической концепцией либи-динозного развития от аутоэротизма через нарциссизм к объектной любви. Нарциссические переносы представляют собой терапевтическую активацию стадий развития, которые, пожалуй, соответствуют прежде всего переходному периоду между поздней стадией симбиоза и ранней стадией индивидуации в понимании Малер. Но я хотел бы еще раз подчеркнуть, что мои собственные наблюдения привели меня к убеждению, что в соответствии с эмпирическими данными имеет смысл постулировать наличие двух отдельных и в значительной степени независимых линий развития: одна из них ведет от аутоэротизма через нарциссизм к объектной любви, другая — от аутоэротизма через нарциссизм к высшим формам и трансформациям
8 Попа горские исследования Бенедек (Bcncdek, 1949, 1956, 1959), хотя и не предпринимались п методических рамках непосредственного наблюдения за детьми, относятся, как и работы Малер, к концептуальной области психоаналитического интер-акционализма. Эта теоретическая система определяется позицией наблюдателя, который, будучи равноудаленным от взаимодействующих сторон, находится на воображаемой точке вне переживающего индивида. Вместе с тем центральная область психоаналитической метапсихологии (см. Kohut, 1959) определяется позицией наблюдателя, который находится на воображаемой точке внутри психической организации индивида, с интроспекцией которого он эмпатически идентифицируется (замещающая интроспекция).

нарциссизма. Что касается первой линии развития, то, разумеется, не будут сюрпризом утверждения некоторых аналитиков, что рудиментарные предварительные стадии объектной любви можно обнаружить уже в аутоэротиче-ской и нарциссической фазах, то есть что следует предположить наличие отдельной линии развития объектного либидо, началом которой являются самые архаичные и рудиментарные формы объектной любви. (См. в этой связи М. Balint, 1937, 1968, р. 64 etc.) Однако я предпочитаю оставаться верным классической формулировке и склонен считать, что приписывание очень маленькому ребенку способности к объектной любви, пусть даже и в самых рудиментарных формах (разумеется, ее не следует путать с объектными отношениями), основывается на ретроспективных фальсификациях и адультоморфических ошибках эмпатии.
Клинические рассуждения
У некоторых пациентов установить различие между идеализирующим и зеркальным переносом не так просто, поскольку либо чередование этих двух позиций происходит очень быстро, либо сам нарциссический перенос является переходным или смешанным и содержит признаки идеализации аналитика и вместе с тем наличия потребностей в зеркальном отражении, восхищении или отношениях с ним по типу второго «я» или слияния. Однако подобные случаи встречаются не так часто по сравнению со случаями, и которых, по крайней мере в течение длительных периодов анализа, можно провести четкую дифференциацию. В промежуточных случаях — особенно когда быстрое чередование активации грандиозной самости и идеализированного родительского имаго не допускает четкой фокусировки интерпретаций — аналитику желательно не задерживаться ни на скоротечном катексисе грандиозной самости, ни на катексисе идеализированного родительского имаго, а сосредоточить свое внимание на смещениях, которые происходят между этими позициями, и на событиях, которые их провоцируют. Наконец, в некоторых случаях быстрота таких колебаний, по-видимому, служит защитным
отрицанием пациентом своей ранимости. Протягивает ли пациент «чувствительный усик» идеализации в направлении аналитика или совершает робкую попытку продемонстрировать свое любимое «я», или приглашает аналитика вместе полюбоваться собой, он быстро разворачивается к противоположной позиции и, как черепаха в басне, остается там все время, пока аналитик пытается «поймать его за хвост».
Еще одним практическим вопросом является форма интерпретаций, фокусируемых на нарциссическом переносе, особенно на зеркальном. Помехами в процессе анализа нарциссических личностей могут стать две совершенно противоположные ошибки, допускаемые аналитиками. Первая связана с готовностью аналитика занять этическую или этически окрашенную реалистическую позицию по отношению к нарциссизм)' пациента; другая связана с его тенденцией давать абстрактные интерпретации.
В целом можно сказать, что триада «оценочные суждения, реальная этика (ср. введенное Гартманном понятие здоровой этики [Hartmann, 1960, р. 64]) и активность терапевта» (воспитательные меры, увещевание и т.д.), относящаяся к ощущениям аналитика, что он должен выйти за рамки базисной установки (то есть не ограничиваться интерпретациями) и стать лидером, учителем и руководителем пациента, пожалуй, чаще всего возникает тогда, когда исследуемую психопатологию нельзя понять метапсихологически. Поскольку в этих условиях аналитик должен относиться с терпением к своему терапевтическому бессилию и отсутствию успеха, едва ли его можно упрекать, если он отказывается от неэффективного аналитического инструментария и обращается к суггестии (например, предлагая себя пациенту в качестве образца или объекта для идентификации), чтобы добиться терапевтических изменений. Но если он проявляет терпение, сталкиваясь с постоянными неудачами в областях, которые пока еще не поняты метапсихологически, не отказывается от аналитических средств и не проявляет терапевтической активности, то тогда не создается помех для появления новых терапевтических инсайтов и можно добиться научного продвижения.

Еще один родственный феномен можно наблюдать в областях, где метапсихологическое понимание хотя и не отсутствует полностью, но является неполным. Здесь аналитики имеют склонность дополнять свои интерпретации и реконструкции суггестивным давлением, и влияние личности терапевта приобретает гораздо большее значение, чем в случаях, являющихся в метапсихологическом отношении вполне понятными. Про некоторых аналитиков можно сказать, что они обладают исключительным даром проведения анализа нарциссических нарушений личности, и в аналитических кругах повсюду рассказывают истории об их терапевтической работе9. Но подобно
0 Оценка влияния личности терапевта является исключительно важной при обсуждении результатов лечения в психотерапии психозов и так называемых «пограничных» состояний (Stern, 1938). Едва ли можно сомневаться в том, что квазирелигиозное рвение терапевта или его глубокое чувство внутренней святости (см., например, Schwing, 1940, р. 16) является сильнодействующим терапевтическим средством при лечении взрослых и детей, страдающих серьезными нарушениями, чем и объясняются некоторые совершенно поразительные терапевтические успехи. Значительное влияние может исходить непосредственно от харизматической фигуры терапевта, или же оно может передаваться через коллектив терапевтов, в котором он является лидером. (В этой связи некоторые упоминают внушительную личность К. Г. Юнга, который, несомненно, оказывал глубокое влияние на своих коллег в терапевтическом сообществе и, таким образом, косвенно на больных с тяжелыми психическими нарушениями.) В конечном счете мы имеем дело с лечением через любовь — хотя и в значительной степени через нарциссическую любовь! — в соответствии с подходом, против которого возражал Фрейд, когда он столкнулся с заключительными терапевтическими экспериментами Ференци. (См.письмо Фрейда к Ферен-ци от 13 декабря 1931 года, цитируемое Джонсом [Jones, 1957, р. 113].) Однако не только мессианская или непогрешимая личность терапевта, но и история его жизни, по-видимому, играет важную роль в терапевтических успехах, и миф о воскрешении из мертвых — подобно Христу — благодаря самообразующейся, животворной любви, похоже, иногда является важной составляющей божье-го дара (см. в связи с этим работы Виктора Франкла [Frankl, 1946, 1958], выживание которого в концентрационном лагере — «лагере смерти»! — стало главным аспектом его личных терапевтических дарований и его терапевтической
тому, как хирург в героическую пору развития хирургии являлся харизматически одаренным человеком, совершавшим подвиги личного мужества и владевшим удивительным мастерством, тогда как современный хирург — это скорее невозмутимый, хорошо вышколенный специалист, точно так же обстоит дело и с аналитиками. По мере углубления наших знаний о нарциссических нарушениях процедура лечения, прежде столь зависевшая от личных качеств аналитика, постепенно превращается в умелую работу проницательного и понимающего специалиста, который не опирается на какой-либо особый дар своей личности, а ограничивается использованием только тех инструментов, которые обеспечивают рациональный успех, — интерпретациями и реконструкциями.
Последствия склонности аналитика отвечать при контрпереносе на нарциссические фиксации анализанда раздражительностью и нетерпением — даже едва различимым — будут обсуждаться в главе 11. Здесь я лишь повторю то, что утверждалось мною ранее (Kohut, 1966a), а именно: желание терапевта заменить нарциссическую позицию паци-
9 (продолжение) ПОЗиции). Разумеется, никто не будет оспаривать терапевтические успехи в работе с практически неизлечимыми нарушениями лишь на основе того, что эти успехи были достигнуть! в результате непосредственного или косвенного влияния личности терапевта. Единственное, что можно оспорить, так это вторичные рационализации, с помощью которых пытаются придать научную респектабельность используемым процедурам. К решению вопроса о том, является ли эта специфическая форма терапевтического управления по своей сути научной или она — продукт вдохновения (то есть вопроса о том, находятся ли задействованные иррациональные силы под рациональным контролем терапевта), можно подойти, лишь ответив на следующие вопросы: (1) есть ли у нас системное теоретическое понимание процессов, задействованных в терапии? (2) Можно ли передать метод другим людям, то есть можно ли ему обучиться (и в конце концов применять его) в отсутствие его изобретателя? И, наконец, наиболее важный вопрос (3): продолжает ли терапевтический метод оставаться успешным после смерти его создателя? Увы! Именно этот последний пункт слишком часто показывает, что терапевтическая методология не была научной и что успех зависел от реального присутствия отдельного, особо одаренного человека.

ента объектной любовью объясняется неуместным проникновением альтруистической системы ценностей западной культуры, а не беспристрастными рассуждениями о зрелости развития или об адаптивной пользе. Иначе говоря, во многих случаях воссоздание нарциссических структур и их интеграция в личность должны расцениваться как более реальные и надежные результаты терапии, чем сомнительное согласие пациента с требованиями заменить свой нарциссизм объектной любовью. Разумеется, при анализе некоторых нарциссических личностей бывают моменты, когда веские доводы оказываются вполне уместными в качестве последнего шага при убеждении пациента в том, что удовлетворение, получаемое им от неизменных нарциссических фантазий, является иллюзорным. Например, умелый аналитик старшего поколения, как следует из провозглашаемой психоаналитической доктрины, выберет стратегическую позицию молчаливой передачи «короны и скипетра» своему ничего не подозревающему анализанду и не будет противопоставлять ему еще одну вербальную интерпретацию.
В целом, однако, аналитический процесс значительно интенсифицируется, когда мы демонстрируем пациенту в правдивых и объективно приемлемых терминах роль его нарциссизма в архаичной вселенной, в которую, несмотря па все свое нежелание и сложности, он все же допустил аналитика. И нам лучше всего доверять спонтанным синтетическим функциям Эго пациента, чтобы достичь постепенного контроля над нарциссическими частями лично-i ти в атмосфере аналитико-эмпатического принятия, а не побуждать анализанда к полной имитации презрительного отвержения аналитиком отсутствия реализма у пациента. В этом смысле аналитик особенно эффективен, если может в значительной мере реконструировать архаичные состояния Эго и специфическую роль, которую играют в них нарциссические позиции, и если он может установить связь между переживаниями, возникающими при переносе, и соответствующими детскими травмами. Краткое указание Фрейда в последней работе по технике психоанализа, касающееся стиля и формы таких реконструкций, хотя и не предназначено для иллюстрации их ро-ли при анализе нарписсических нарушений, пожалуй,
является особенно подходящим, чтобы проиллюстрировать в данном контексте тональность принимающей, поясняющей беспристрастности, которая должна доминировать в этих вмешательствах. «'Вплоть до вашего такого-то года [Фрейд обращается к своему воображаемому пациенту] вы рассматривали себя как единственного и неограниченного владельца матери; затем появился другой ребенок, а с ним и ваше сильнейшее разочарование. Ваша мать на какое-то время оставила вас, да и потом, после ее возвращения, она уже никогда больше не посвящала себя исключительно вам. Ваши чувства к матери стали амбивалентными, а отец приобрел для вас новое значение'... и т. д.» (Freud, 1937b, p. 261).
Относительная приемлемость или неприемлемость воспитательного давления, оказываемого аналитиком на пациента — либо при помощи беспристрастных взвешенных формулировок, либо в форме морализаторских увещеваний, — должна оцениваться с учетом метапсихологиче-ского понимания нереалистичных структур, находящихся в центре внимания терапевта. Разумеется, помимо нереалистичных идеализации со стороны пациента, аналитик склонен автоматически отвечать воспитательными мерами (противопоставлением реальности) — то есть, если перефразировать Гартманна (Hartmann, I960), — с позиции реальности или зрелой морали, прежде всего на его нереалистичную грандиозность (особенно если она открыто выражается в виде высокомерного превосходства или надменности, а также в требованиях безграничного внимания, которые пациент предъявляет, явно не считаясь с правами и ограничениями других людей, например аналитика).
Однако способность выбрать подходящий ответ на явную грандиозность анализанда предполагает понимание специфической структуры и, следовательно, специфического психологического значения его требований. Точнее говоря, открытые нарциссические требования при нарциссических нарушениях личности предъявляются в трех следующих формах, которые можно определить в структурных и динамических терминах. Каждая из этих форм должна вызывать терапевтические реакции со стороны аналитика, которые согласуются со специфическими

структурными и динамическими детерминантами поведения пациента.
1. Грандиозное поведение может быть проявлением вертикально отщепленного сектора психики (см. обсуждение случая К. и диаграмму 3 в главе 7). Я пришел к выводу, что противопоставление реальности — в форме воспитательного убеждения, увещевания и т.п. — открытым нар-циссическим проявлениям отщепленного сектора психики не способствует психоаналитическому прогрессу, то есть достижению здоровья посредством структурного изменения. Основная аналитическая работа должна совершаться на границе между бросающимся в глаза отщепленным сектором и центрально локализованной, но незаметной реальностью Эго, служащей связующим звеном для базисного нарциссического переноса. Вместе с тем сопротивление на этой границе преодолевается не в результате борьбы с отщепленным высокомерием, а благодаря его разъяснению (посредством динамико-генетических реконструкций) центрально локализованному сектору личности с целью убедить его в необходимости допустить это высокомерие в свою область. Успешное осуществление этой попытки имеет два следствия: (а) моральные, эстетические и реалистические адаптационные силы центрального Эго сами начнут трансформировать архаичные нарциссические требования и делать их более приемлемыми в социальном и более полезными в психоэкономическом отношении. И, что даже еще важнее, (б) смещение архаичных нарциссических катексисов от вертикально отщепленного сектора к центральному сектору сопровождается усилением склонности к установлению (нарциссического) переноса. Акцент делается на том, чтобы вызвать смещение с вертикально отщепленной части психики (которая не обладает потенциалом для установления переноса) к горизонтально расщепленному сектору психики (который действительно способен сформировать [нарциссический] перенос). Я мог бы добавить здесь, что такие же условия преобладают в случае тех перверсий (причем они составляют подавляющее большинство), которые формируются на нарцис-сической основе. Извращенное поведение относится к вертикально отщепленному сектору психики и, прежде чем
лежащие в его основе инстинктивные силы будут канализированы в нарциссический перенос и, таким образом, станут доступны для систематического процесса переработки, оно должно быть сперва интегрировано с центральным сектором психики.
Вторую форму открыто проявляемых нарциссических
требований также можно определить в структурно-динами
ческих терминах. В этих случаях мы имеем дело с ненадежно
огражденной (за счет горизонтального расщепления) гран
диозной структурой центрального сектора личности, спазма
тические прорывы которой прерывают на более или менее
короткое время преобладающую хроническую симптоматику
нарциссического истощения. Поскольку эти прорывы выли
ваются в целом в нарушение психоэкономического равно
весия (например, в гиперстимуляцию), их следует расце
нивать как травматические состояния.
Очевидные нарциссические установки могут, нако
нец, проявляться в форме защитного нарциссизма, нередко
подкрепляющего (постоянно или в качестве временной
крайней меры) защиты от требований гораздо более глу
боко расположенных архаичных нарциссических конфи
гураций. Сюда, например, можно отнести проявлявшееся
иногда высокомерие мистера К., когда при переносе акти
визировались требования его архаичной грандиозно-экс
гибиционистской самости и он рассказывал о своих
привычках во время бритья. Опять-таки наиболее под
ходящим ответом аналитика является здесь динамическая
интерпретация и генетическая реконструкция. Но когда
на хроническую защитную грандиозность вторично насла
ивается система рационализации (подобно тому, как ма
скируется фобия при помощи рационализирующей систе
мы идиосинкразических предпочтений и вкусов, а также
предубеждениями и т.д.), то тогда действительно необхо
димо оказать некоторое воспитательное давление, чтобы
не допустить изменения Эго в этой области.
Обсудив неуместные этические или преждевременные реалистические (в смысле пропаганды успешной адаптации) реакции аналитика на нарциссизм анализанда, выражаемые, в частности, в форме открытого или завуалированного осуждения или морализаторства, я хочу обратить-

ся теперь к рассмотрению второй ловушки, в которую можно попасться при анализе этих расстройств, то есть когда интерпретации аналитиком нарциссического переноса становятся слишком абстрактными. Эту опасность можно значительно уменьшить, если не пасть жертвой широко распространенной путаницы понятий «объектные отношения» и «объектная любовь». Как я уже отмечал ранее, «антитезой нарциссизма являются не объектные отношения, а объектная любовь. Изобилие объектных отношений у человека, если говорить с позиции наблюдателя социального поля, может скрывать нарциссическое восприятие им мира объектов; а кажущаяся изоляция и одиночество человека могут быть обрамлением для богатства его текущих объектных вложений» (Kohut, 1966а, р. 245). Поэтому мы должны иметь в виду, (а) что наши интерпретации, касающиеся идеализирующего переноса и зеркального переноса, являются утверждениями об интенсивности объектных отношений, несмотря на то, что объекты инвестированы нарциссическими катексиса-ми; и (б) что мы объясняем анализанду, каким образом сам нарциссизм создает у него повышенную чувствительность к некоторым специфическим особенностям и действиям объекта, то есть аналитика, которого он воспринимает нарциссически. Если аналитик осознает, что в проявлениях развертывающегося психоаналитического процесса грансферентная мобилизация нарциссических психических структур происходит в форме нарциссических объектных отношений, то тогда он сможет продемонстрировать пациенту на конкретных примерах не только то, как он реагирует, но и то, что его реакции в данный момент фокусируются на аналитике, чьи установки и действия он воспринимает как оживление важных нарцис-< ически переживаемых ситуаций, функций и объектов из проо!лого. Кроме того, поскольку мысли и действия пока еще недостаточно отделены от патогномоничных уровней регрессии, которые мобилизуются при анализе нарциссических нарушений, аналитик должен также научиться хладнокровно принимать то, что выглядит как повторяющееся «отыгрывание», и отвечать на него как на архаичное средство коммуникации.
Если интерпретации аналитика не являются осуждающими, если он может объяснить пациенту на конкретных примерах смысл и значение его (часто отыгрываемых) сообщений, его внешне иррациональной гиперчувствительности и постоянных приливов и отливов катексиса нарциссических позиций и, в частности, если он может продемонстрировать наблюдающему и анализирующему себя сегменту Эго пациента, что эти архаичные установки понятны, адаптивны и ценны в контексте всей стадии развития личности, частью которой они являются, то тогда зрелый сегмент Эго не отвернется от грандиозности нар-циссической самости или от внушающих благоговейный трепет особенностей переоцениваемого, нарциссически воспринимаемого объекта. Снова и снова в небольших, психологически легко управляемых порциях Эго будет бороться с разочарованием, вызванным пониманием того, что требования грандиозной самости нереалистичны. В ответ на это переживание Эго либо будет печально изымать часть нарциссического катексиса из архаичного образа самости, либо с помощью недавно приобретенной структуры будет пытаться нейтрализовать взаимодействующие нарциссические энергии или канализировать их в сдержанные в отношении цели действия. И снова и снова в небольших, психологически легко управляемых порциях Эго будет бороться с разочарованием, вызванным пониманием того, что идеализированный объект самости является недоступным или несовершенным. В ответ на это переживание оно будет изымать часть идеализирующего катексиса из объекта самости и усиливать соответствующие внутренние структуры. Словом, если Эго сначала научится принимать наличие мобилизованных нарциссических конфигураций, то затем оно постепенно будет интегрировать их в свою область, и аналитик станет свидетелем установления господства и автономии Эго в нарциссическом секторе личности.
Травматические состояния
Ввиду того, что у подавляющего большинства пациентов с нарциссическими нарушениями личности базисная нейтрализующая структура психики является недостаточно

развитой, эти больные не только склонны сексуализиро-вать свои потребности и конфликты, но и обнаруживают множество других функциональных дефектов. Их легко задеть и обидеть, они быстро возбуждаются, а их страхи и тревоги, как правило, распространяются на многие сферы жизни и не имеют границ. Поэтому неудивительно, что в процессе анализа (равно как и в повседневной жизни) эти пациенты постоянно подвержены психическим травмам, особенно в ранних фазах лечения. На этих стадиях в фокусе анализа временно — и чуть ли не исключительно — оказывается перегруженность психики, то есть имеющееся нарушение психоэкономического равновесия. Разумеется, некоторые из этих травматических состояний обусловлены внешними событиями. Поскольку эти провоцирующие факторы относятся ко всему, что вызывает тревогу, озабоченность, беспокойство и т.п. у каждого человека, здесь нет надобности обсуждать их отдельно; следует разве что подчеркнуть, что важными для этого психического состояния являются чрезмерность реакции, интенсивность душевного расстройства и временный пара-:ич психических функций, а не содержание самого провоцирующего события. Есть, правда, одно специфическое провоцирующее событие, которое я должен кратко упомянуть, поскольку оно прекрасно иллюстрирует избыточность нарушения и психологическую особенность пережи-нания — речь идет ofauxpas™. Нередко (особенно на ранних стадиях анализа нарциссических личностей) пациент приходит на сеанс исполненный чувств стыда и тревоги из-за, faux pas, который, как ему кажется, он совершил11. Он, например, пошутил, но, как оказалось, совершенно не к месту, слишком много говорил о себе в компании, неподобающим образом был одет и т.д. При детальном
" Промах, оплошность (фр.). — Примечание переводчика.
'' Противоположную склонность к чрезмерной чувствительности и чрезмерной критичности к реальным или воображаемым недостаткам других людей (таким, как демонстративное поведение или вульгарный наряд) обычно можно встретить у людей с незавершенной интеграцией их собственной грандиозности и эксгибиционизма.
рассмотрении болезненность многих таких ситуаций можно понять, если выяснить, что пациент был отвергнут — внезапно и неожиданно — именно в тот момент, когда он был особенно чувствителен к непринятию, то есть когда он ожидал проявления симпатии и в своих фантазиях предвкушал овацию. (Чувство стыда, испытываемое человеком, который обмолвился или совершил какое-нибудь другое ошибочное действие, похоже на чувство, возникающее после совершения faux pas. Отчасти оно вызывается неожиданным, нарциссически болезненным пониманием того, что нечто вышло из-под контроля в той самой области, в которой он считал себя бесспорным хозяином — в своей собственной психике [см. Freud, 1917b].) Нарциссический пациент склонен реагировать на воспоминание о faux pas чрезмерным чувством стыда и самобичеванием. В уме он снова и снова возвращается к болезненному моменту, пытаясь устранить реальность неприятного происшествия с помощью магических средств, то есть исправить сделанное. Вместе с тем пациент может в ярости желать покончить с собой, чтобы хотя бы таким способом стереть мучительные воспоминания.
Эти моменты могут быть очень важными при анализе нарциссических личностей. Они требуют терпимости аналитика к постоянному возвращению пациента к болезненной сцене и к его мучительным переживаниям, часто вызываемым, казалось бы, тривиальными событиями. В течение долгого времени аналитик должен проявлять эмпатическое участие к пациент)', страдающему от психического дисбаланса; он должен демонстрировать понимание болезненных проблем пациента и его раздражения из-за того, что происшедшее нельзя отменить. Затем постепенно можно будет подойти к динамическим аспектам ситуации и — опять-таки в приемлемых терминах — объяснить потребность пациента в восхищении и фрустри-рующую роль его детской грандиозности и эксгибиционизма. Однако детскую грандиозность и эксгибиционизм также не следует осуждать. С одной стороны, аналитик должен показать пациенту, каким образом вторжение неизменных детских требований в этой сфере приводит его к реальным проблемам, но, с другой стороны, он дол-

жен также с сочувствием принимать оправданность этих стремлений, которые выявляются в эмпатически реконструированном генетическом контексте. Благодаря подобным предварительным инсайтам становится возможным дальнейший прогресс в направлении к генетическому пониманию сильнейшего гнева пациента и отвержения им самого себя. Соответствующие воспоминания могут возникать наряду с желанием довершить и скорректировать предварительные реконструкции. Они часто относятся к ситуациям, в которых законные требования ребенка одобрения и внимания со стороны взрослых не нашли своего ответа и в которых ребенок оказался унижен и осмеян в тот самый момент, когда он был особенно горд собой и хотел себя показать.
Разумеется, в полном объеме аналитическую работу в этом секторе личности нельзя проделать в ответ на какое-то определенное внешнее событие, такое, как специфический faux pas (пли в ответ на определенное сходное неприятное происшествие в контексте клинического переноса). Только благодаря постепенному систематическому анализу повторяющихся травматических состояний подобного рода вопреки сильнейшему сопротивлению становятся понятными давние грандиозность и эксгибиционизм, которые лежат в центре этих реакций и к которым теперь Эго может относиться терпимо, без чрезмерного чувства стыда и без страха оказаться отверженным пли осмеянным. Но только после того, как они находят доступ к Эго, оно становится способным создать те соответствующие специфические структуры, которые трансформируют архаичные нарциссические влечения и мыслительные содержания в приемлемые устремления, адекватную самооценку и удовольствие, получаемое человеком от своих действий.
Существуют некоторые другие травматические состояния, обычно возникающие в середине и даже на поздних стадиях анализа нарциссических личностей, причем, как ни парадоксально, очень часто в ответ на правильные, основанные наэмпатии интерпретации, которые должны содействовать (и в конце концов содействуют) терапевтическому прогрессу. На первый взгляд эти реакции можно
было бы объяснить как проявление бессознательного чувства вины, то есть предположить, что они представляют собой негативную терапевтическую реакцию (Freud, 1923). Однако в силу разных причин обычно такое объяснение не является верным. В целом нарциссические личности не склонны поддаваться чувству вины (то есть чрезмерно реагировать на давление, оказываемое их идеализированным Супер-Эго). Их доминирующая тенденция заключается в том, что ими часто овладевает чувство стыда, то есть они реагируют на прорыв архаичных аспектов грандиозной самости, прежде всего на ее не подвергшийся нейтрализации эксгибиционизм.
Следующий пример травматического состояния второго типа (возникающего в основном после начальных фаз анализа) взят из аналитического лечения мистера Б. Как уже отмечалось, эти состояния психоэкономического дисбаланса (зачастую тяжелого) и их психическая конкретизация (а) провоцируются корректными интерпретациями и (б) поддерживаются временной неспособностью аналитика понять природу реакции пациента.
Сеанс анализа мистера Б., о котором здесь идет речь, состоялся сразу после выходных в конце первого года лечения. Мистер Б. спокойно говорил о своей возросшей способности выносить разлуку. Например, он мог заснуть, не успокаивая себя мастурбацией, даже во время расставания с аналитиком на выходные и несмотря на отсутствие доброй и понимающей любимой девушки, недавно уехавшей в другую часть страны. Затем пациент начал размышлять об особых «потребностях маленького мальчика», что, по-видимому, являлось причиной его тревожного одиночества. Он говорил, что его мать, очевидно, не любила свое собственное тело и чувствовала отвращение от физической близости. И здесь аналитик сказала пациенту, что его беспокойство и напряжение были связаны с тем, что из-за внутренней позиции своей матери он не научился воспринимать себя как «привлекательного, любящего и осязаемого». После небольшой паузы пациент ответил на утверждение аналитика следующими словами: «Черт побери! Вы попали в самую точку!» За этим восклицанием последовало уточнение некоторых деталей его

любовной жизни. Затем он снова вернулся к матери (и своей бывшей жене), которая заставляла его чувствовать себя «подонком или подлецом». Наконец он замолчал; сказал, что все это его ужасно расстроило; его глаза наполнились слезами, и он безмолвно проплакал до конца сеанса.
На следующий день он пришел на сеанс в состоянии полного душевного смятения, которое сохранялось у него в течение всей недели. Он пожаловался, что аналитические сеансы слишком короткие, сообщил, что не мог ночью заснуть и что, когда, наконец, он совсем обессиленный все же заснул, сон не принес ему успокоения — ему снились тревожные и возбуждающие сновидения. Ассоциации привели его к гневным мыслям о лишенных эмпа-тии женщинах; у него появились неприкрытые сексуальные фантазии об аналитике; ему грезились еда, женские груди, угрожающие орально-садистские символы (жужжащие пчелы); он сказал, что чувствует себя неживым, и сравнил себя с радиоприемником, который не работает из-за того, что все провода перепутались. И — это настораживало больше всего — он начал подробно рассказывать причудливые фантазии (подобные тем, что раньше встречались только в самом начале лечения), например о «груди в светлых впадинках» и т.п. Аналитик, которая была в полной растерянности из-за травматического состояния пациента, попыталась ему помочь, упомянув его не проявлявшую должной эмпатии мать, но безуспешно. И только по прошествии какого-то времени ретроспективно (но последовательно опираясь на аналогичные эпизоды) аналитик пришла к пониманию важности этого события (и, таким образом, стала способной помогать пациенту быстро справляться со своим возбуждением, когда он входил в похожее состояние).
В сущности, травматическое состояние пациента было обусловлено тем, что он реагировал гиперстимуляцией и возбуждением на правильную интерпретацию аналитика. Его уязвимая психика не могла обеспечить удовлетворение потребности (или исполнение желания), которая существовала с детства — потребности в правильной эмпати-ческой реакции со стороны самой значимой фшуры из его окружения. Детское желание (или скорее потребность)
эмпатического физического ответа его матери внезапно оказалось интенсивно стимулированным, когда аналитик облекла его в слова. В частности, использование ею слов «любящий и осязаемый» пробило брешь в его хронических защитах. В результате его психику переполнило возбуждение, а внезапно усилившееся нарциссическое либидиноз-ное напряжение привело к резкому ускорению психической активности и явной сексуализации нарциссического переноса. Однако в конечном счете возбуждение объяснялось базисным психологическим дефектом пациента: его психика не обладала способностью к нейтрализации орального и (орально-садистского) нарциссического напряжения, которое было спровоцировано интерпретацией аналитика, и у него отсутствовали структуры Эго, которые могли бы позволить ему трансформировать это напряжение в более или менее сдержанные в отношении цели фантазии и желания ласки, в романтические идеализации или даже в творчество и профессиональную деятельность.
Содержание этих зачастую очень болезненных реакций широко варьировало и, разумеется, определялось не только общей структурой личности пациента, но и конкретным событием, вызывавшим психоэкономический дисбаланс и беспомощность Эго (которая в свою очередь обусловливается относительной недостаточностью его регуляторных функций). Некоторые пациенты в таких условиях начинают вести себя так, словно являются «сумасшедшими» — в том смысле, в котором истерик может внешне вести себя так, словно страдает странным неврологическим заболеванием. У человека, наблюдающего подобные временные состояния психического дисбаланса, возникает приводящее в замешательство впечатление, что пациент ведет себя, как душевнобольной, но при этом он и не сумасшедший, и не симулянт. Явно аномальное поведение пациента может включать в себя также опасные действия, совершаемые вне аналитической ситуации. В целом, однако, в самой психоаналитической ситуации эта острая форма психопатологии, как правило, проявляется только в вербальной сфере, то есть обычно пациент обладает достаточным чувством реальности, чтобы предотвратить социально опасное отыгрывание. Однако в ана-

литической ситуации это поведение является подчеркнуто и, по-видимому, нарочито эксцентричным, с регрессивным использованием языка, характерной регрессией юмора к каламбурам, близким к первичному процессу, и имеет выраженный анально-садистский или орально-садистский оттенок бессвязной речи.
В данном контексте можно провести литературную аналогию с некоторыми аспектами поведения Гамлета. I [оведение Гамлета также поставило бы перед эмпати-ческим наблюдателем, по-видимому, не имеющий ответа вопрос: действительно ли он страдает психическим заболеванием или же — в той или иной мере сознательно — лишь притворяется сумасшедшим? Я полагаю, что загадка решается сама собой, точно так же, как это бывает в аналогичных травматических эпизодах наших пациентов, как только начинаешь понимать относительный временный дисбаланс Эго Гамлета, перегруженного сложнейшей задачей внутренней адаптации и изменения. То есть на основе многочисленных показателей (включая, возможно, .любовь нации к принцу) мы можем предположить, что Гамлет был чрезвычайно идеалистичным молодым человеком, что он относился к миру и, в частности, к своему ближайшему окружению, в сущности, как к доброму и благородному. Случившееся событие, вокруг которого развертывается действие драмы (убийство отца его дядей и соучастие в этом злодеянии матери), потребовало от него полного изменения его видения мира, то есть, по существу, обесценивания всех его основных ценностей и создания нового образа мира, в котором признается реальность зла. То, что должно было быть достигнуто тотальное изменение в (нарциссической) области ценностей и идеалов, несмотря на наличие одновременного требования к Эго со стороны мобилизованных эдиповых \( тремлений12, разумеется, в значительной мере содействовало перегрузке психического аппарата. Однако сами по себе эдиповы конфликты не могут объяснить степень и природу травматического состояния, от которого
страдал Гамлет; психика Гамлета «свихнулась», ибо ей пришлось предстать перед фактом, что мир, в который он верил, «свихнулся». Сначала он ответил отрицанием новой реальности, разрушившей его прежнее идеалистическое видение. За отрицанием последовал частичный прорыв в сознание Гамлета глубоко травмирующей, нежеланной реальности в квазигаллюцинаторной форме (появление призрака отца). В этой фазе частичного принятия нового видения реальности частичное отрицание значения его открытия по-прежнему соседствует с осознанием правды. В психологическом отношении правда признается одной частью личности Гамлета, но обособляется от другой (вертикальное расщепление Эго). Далее следует фаза, в которой травматическое состояние предстает в своих наиболее типичных проявлениях; оно характеризуется (а) феноменом разрядки, ранжирующим от саркастических каламбуров до безрассудства, агрессивности и импульсивного поведения (убийство Полония), и (б) феноменом ухода в себя, ранжирующим от философических размышлений до глубокой меланхолической озабоченности.
Наши пациенты не сталкиваются с объективно возникающими задачами такого масштаба, как задача, которая встала перед Гамлетом после того, как полностью разрушился его образ мира. Тем не менее относительный дисбаланс, возникающий в хрупком или не обладающем надежной структурой Эго нарциссически уязвимых личностей, может быть причиной временной клинической картины, во многом напоминающей картину, представленную великим принцем Шекспира.
Вместе с тем присутствие аналитика и реакция аналитика на травматическое состояние его пациента имеют огромное значение — не только потому, что они могут оказать помощь перегруженному психическому аппарату анализанда, но и прежде всего потому, что они способствуют пониманию пациентом причин своего психического дисбаланса и природы периодически повторяющихся травматических состояний.
Если, другими словами, аналитик научился распознавать эти травматические состояния, если он понимает, что они обусловлены переполнением пациента не под-

вергшимся нейтрализации (зачастую орально-садистским) нарциссическим либидо, и если он передает свое понимание в надлежащим образом сформулированных интерпретациях, то возбуждение пациента обычно стихает. 11аиример, аналитик должен сказать пациенту, что понимание и инсайт, полученные им на предыдущем сеансе, вызвали у него сильнейшее потрясение и что ему было трудно восстановить свое душевное равновесие. Не обращаясь снова к содержанию предыдущей интерпретации (например, в случае мистера Б. — к архаичной потребности быть осязаемым) — или обращаясь к ней, но без особого акцента или лишь косвенно, — аналитик должен сказать пациенту, что иногда очень трудно осознать силу старых желаний и потребностей, что пациенту слишком сложно было сразу понять, каким образом он мог бы их реализовать, и что данное состояние представляло собой понятную попытку избавиться от возбуждения. Такие динамически важные тонкости, как ощущение мистера Б., что сеансы слишком короткие, можно объяснить с точки прения его внутреннего психического дисбаланса как осознание противоречия между возникшим у него напряжением и способностью с ним справиться. Можно также произвести реконструкцию возникновения психического напряжения у ребенка и, таким образом, прояснить не только то, что в данных условиях ребенок нуждается в устраняющем напряжение взрослом, но и то, что пациент временно вновь испытывает это прежнее состояние, поскольку личность его матери не обеспечивала ему подобных оптимальных переживаний в детстве.
Нее предыдущие утверждения следует рассматривать минь как примеры, предназначенные для описания общей установки аналитика, когда нарушается психическое равновесие пациента. По моему опыту, обычно не составляет груда справиться с возбуждением пациента, и, как правило, пациент вскоре не только успокаивается, но и узнает многое о себе. И наконец, что, однако, не менее важно, начинается процесс построения психологических структур. Достигнутые инсайты позволяют пациенту осознать i вон парциссические напряжения и, таким образом, канализировать их в разнообразные идеаторные содержания.
Кроме того, он постепенно научается обращаться с этими все более привычными состояниями напряжения без помощи аналитика. (В переходный период некоторые пациенты, когда их переполняет возбуждение, например в выходные дни, представляют себе находящегося рядом аналитика. Они могут также повторять себе слова аналитика. Однако эти явные идентификации рано или поздно исчезают и заменяются действительно интернализиро-ванными установками и даже особого рода независимо возникающими личностными новообразованиями, то есть у них проявляются качества [например, юмор], которые уже существовали в рудиментарной и латентной форме, но не имели возможности развиваться.)

ГЛАВА 9. Клиническая иллюстрация
НАРЦИССИЧЕСКИХ ПЕРЕНОСОВ
К исследовании, подобном этому, очень сложно одновременно продемонстрировать корректность выдвигаемых теоретических предположений и их согласованность и рамках психоаналитической метапсихологии (включая теорию развития) и вместе с тем показать их эмпирическую основу и клиническое значение. Едва ли здесь имеется возможность придерживаться единственной объ-;к пительной схемы, а потому мы вынуждены постоянно чередовать теоретические утверждения и клинические фрагменты, а также общие теоретические положения и описания случая. Только используя такой многосторонний подход, можно достичь желаемого результата, то есть целостного теоретического и клинико-эмпирического понимания рассматриваемых феноменов.
Помимо реализации главного принципа, согласно которому согласованность клинических наблюдений и теоретических формулировок должна лежать в основе научного прогресса психоанализа, данное представление клинического случая имеет две особые и не связанные между ¦ обой цели.
1. Следующий клинический отчет предлагается в каче-
< тве примера клинических случаев, в которых терапев
тическая мобилизация грандиозной самости соотносится
< доминирующей патологией пациента. В отличие от не-

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>