<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

I кольких предыдущих случаев, в которых клинический
материал приводился для иллюстрации той или иной
особенности зеркального переноса и психопатологии,
терапевтическим выражением которой он является, дан
ное описание ряда клинических деталей и краткое изложе
ние процессов, лежащих в основе психопатологии, имеет
целью дать всестороннее представление (в продольном
I1 поперечном срезе) об общей структуре, характерной для
Инной подгруппы нарциссических нарушений личности.
Поэтому в рамках настоящей работы этот случай следует рассматривать в аспекте проблемы зеркального переноса, подобно тому как случай А. (глава 3) мы рассматривали в аспекте проблемы идеализирующего переноса.
2. Помимо того, что приведенный клинический материал послужит в качестве наглядного примера терапевтической мобилизации грандиозной самости, он также станет для нас отправной точкой для продолжения (начатого в главе 7) теоретического обсуждения некоторых основных динамико-структурных условий, существующих при нарциссических нарушениях личности. Предыдущее исследование включало в себя рассмотрение отношений между (1) вертикальным расщеплением психики, которое часто наблюдается при нарциссических нарушениях личности, и (2) горизонтальным расщеплением психики, которое, на мой взгляд, существует во всех случаях этого нарушения — либо само по себе (не так часто), либо в сочетании с вертикальным расщеплением (в большинстве случаев). Как уже отмечалось выше (в частности при изложении случая мистера К.), наличие горизонтального расщепления далеко не всегда бывает просто установить, и поэтому оно выпадает из поля зрения. Хотя последствия, вызываемые горизонтально отщепленными нарциссиче-скими конфигурациями, являются достаточно серьезными, в целом они не привлекают к себе такого внимания, как грандиозность, которая открыто проявляется вертикально отщепленным сектором. Ввиду того, что проявления горизонтально отщепленных нарциссических конфигураций не столь очевидны, необходимо подчеркнуть, что, с одной стороны, тщательное и систематичное психоаналитическое исследование всегда выявит наличие горизонтального расщепления психики и что, с другой стороны, действительно встречаются пациенты, страдающие нарциссическими нарушениями личности, у которых вертикального расщепления психики, по-видимому, не существует. В последнем случае архаичная нарциссическая конфигурация (например, архаичная грандиозная самость) оказывается под поверхностью и не интегрируется со зрелыми слоями личности. Сравнительно незаметным последствием такого дефекта развития может быть нали-

чие разнообразных личностных изъянов в нарциссиче-ской сфере. Некоторые из этих изъянов (например, отсутствие уважения к себе) обусловлены недостатком нар-циссической подпитки зрелых, близких к реальности конфигураций — например, сознательной репрезентации самости, — возникающим из-за того, что значительная часть нарциссического либидо осталось сконцентрированной на более глубокой архаичной структуре. Другие нарушения (например, ипохондрическая озабоченность и склонность к переживанию чувства стыда, а также внезапное воздвижение хрупких стен защитного высокомерия, иногда сопровождающееся кратковременными приливами тревожного гипоманиакального возбуждения) обусловлены неконтролируемым, неожиданным вторжением недостаточно огражденных архаичных структур в близкие к реальности слои психики.
Однако в большинстве случаев зеркального переноса именно вертикально отщепленная грандиозность занимает центральное место в картине поведения, а бессознательная, горизонтально отщепленная грандиозность в конечном счете вовлекается в процесс переработки только после того, как достигнут значительный прогресс на пути к интеграции вертикально отщепленного сектора с сектором реальности. (См. описание случая К. и диаграмму 3.) Мотивация к созданию и сохранению вертикального расщепления в целом понятна — оно объясняется тревогой, возникающей в связи с угрозой нарушения психоэкономического равновесия в нарциссической сфере. Однако природа барьера между вертикально отщепленным сектором психики и реальностью Эго, а также способ, которым достигается этот эффект, нуждается в дальнейшем исследовании. В чем метапсихологическая сущность сопротивления, оказываемого реальностью Эго, когда ей приходится сталкиваться с явным высокомерием и открытыми нарциссическими требованиями отщепленного сектора? Почему «правая рука» психики (центрально расположенная реальность Эго с ее низкой самооценкой, отсутствием инициативы, склонностью к переживанию чувства стыда и ипохондрией) не знает, что делает ее «левая рука» (грандиозный отщепленный сектор)? Является
ли этот барьер, как я склонен считать, родственным механизму отвержения, описанному Фрейдом (Freud, 1927) для аналогичных условий в случае фетишиста?
Какими бы важными ни были эти вопросы, в следующем описании клинического случая будет рассматриваться не барьер между вертикально отщепленными секторами психики, а барьер, с помощью которого поддерживается горизонтальное расщепление. Другими словами, мы будем исследовать феномены, которые во многих отношениях ближе к психологическим условиям, описанных Фрейдом (Freud, 1915b) как основы классических неврозов переноса. В связи с этим встает вопрос о природе горизонтального расщепления психики при нарциссических нарушениях личности: становится ли, как в случае мистера К., горизонтальное расщепление очевидным лишь после того, как достигнут значительный прогресс в понимании вертикально отщепленной области, либо же (как в случае мистера Л., который будет обсуждаться ниже) патогенная грандиозная самость присутствует в основном в бессознательной форме, то есть скрыта в глубинах личности?
Конкретная проблема, которую я попытаюсь прояснить, относится к двум взаимосвязанным вопросам: (а) можно ли сказать, что нарциссические структуры существуют в вытесненном виде (независимо от того, какие иные вторичные защиты использует Эго, чтобы подкрепить вытеснение)? и если мы отвечаем на этот вопрос утвердительно, то (б) заключается ли метапсихологиче-ская сущность (пред)сознательных и поведенческих проявлений, соответствующих вытесненной нарциссической конфигурации (у мистера Л. прежде всего соответствующих грандиозной самости), в слиянии активированной бессознательной структуры с подходящим (пред)созна-тельным психическим содержанием, для обозначения которого Фрейд (Freud, 1900) использовал термин «перенос». С тех пор как Фрейд дал в 1900 году структурно-динамическое определение этого термина, его значение постепенно менялось, и в настоящее время он имеет широкое клиническое применение. Таким образом, это понятие постепенно теряет свою прежнюю метапсихологическую точность. Вместе с тем, как я утверждал в другой работе

(Kohut, 1959), прежнее — фрейдовское — понимание переноса отнюдь не утратило своего фундаментального, основополагающего значения.
Не забывая о предыдущих вводных замечаниях, мы можем теперь перейти к клинической иллюстрации. Она основана главным образом на анализе материала сновидений мистера Л., инженера в возрасте чуть больше сорока лет, у которого после непродолжительного периода идеализации сформировалось относительно стабильное, спокойное нарциссическое отношение к аналитику. В начале анализа перенос находился на границе между слиянием и близнецовым переносом и характеризовался слабовыра-женной конкретизацией особенностей объекта; в дальнейшем все больше проявлялась потребность в отклике, одобрении и поддержке со стороны аналитика, то есть постепенно установился зеркальный перенос в узком значении термина.
Клинический материал, на котором я хотел бы сосредоточиться, относится к некоторым реакциям пациента на перспективу разлуки со мной или на изменения в расписании встреч. В этих случаях он не только замыкался в себе, становился эмоционально выхолощенным и несколько депрессивным — у него резко менялся также характер сновидений. Обычно ему снились многие люди; но когда ему приходилось разлучаться со мной, ему постоянно снились сложные механизмы, электрические провода и вращающиеся колеса. Вначале он не осознавал того, что его эмоциональная реакция (резкое снижение самооценки) была связана с тем, что мы расставались, а интерпретация на уровне объектного либидо и объектной агрессии не оказала существенного влияния. Например, крутящиеся колеса в его сновидениях не выражали, как я думал в начале, желания помешать мне уйти, воспрепятствовав моей способности передвигаться; они отображали регрессию к телесному напряжению и сильнейшей обеспокоенности собой, то есть к переживаниям, аналогичным ипохондрической озабоченности в детском возрасте, вызванной состояниями нарциссического напряжения, возникшего после ряда серьезных травм. Провода, колеса и прочие механизмы в его сновидениях в дальнейшем удалось понять — причем
во многих деталях — как относящиеся к частям его тела, которые в детстве порождали у него беспокойство и разного рода фантазии, когда он чувствовал себя заброшенным и отверженным.
В самых общих словах мы можем сказать, что в случаях, подобных представленному, нарциссическая травма может сопровождаться появлением особого рода бессознательных нарциссических и аутоэротических конфигураций — то есть ранних стадий развития самости и ее фрагмен-тированных предшественников, — анализ которых ведет к воскрешению в памяти нарциссических и аутоэротических детских реакций. На основе эмпирических фактов, получаемых благодаря наблюдению за такими последовательностями, можно выдвинуть предположение, что особый нарциссический или донарциссический центр, существующий в психике пациента, остается бессознательным до тех пор, пока не становится гиперкатектированным приливом нарциссического либидо, которое вследствие недавно полученной нарциссической травмы было отведено от аспектов нынешней самости и направлено на вытесненные архаичные репрезентанты самости.
Данная клиническая иллюстрация демонстрирует существование бессознательных нарциссических структур, то есть специфических вытесненных представлений и фантазий о самости, которые катектированы нарциссической энергией. Однако само по себе существование бессознательных структур еще не является переносом, а служит лишь предпосылкой к нему; кроме того, мы должны убедиться, что прежняя репрезентация самости (в ее активированном состоянии) оказывает свое влияние на мыслительные содержания, относящиеся к нынешней реальности, и что прежняя репрезентация самости в свою очередь чувствительна к текущим факторам (то есть что она реактивируется в ответ на текущие события, выступающие в качестве психологических пусковых механизмов). В нашем клиническом примере мы действительно можем выявить эти два типа отношений между терапевтически активированным прошлым и настоящим: (1) проявляющемся в сновидениях в слиянии ранних образов тела и самости с дневными остатками в форме нредсознательных мыс-

лительных представлений, связанных с механическими устройствами и электрическими системами (вызванных нынешним интересом пациента к технике), и (2) в эквивалентности событий, вызывающих регрессию в процессе лечения (таких, например, как отмена назначенной встречи), и событий, вызывавших аналогичные смещения катек-( иса в детстве (замкнутость родителей).
Вначале мы обратим наше внимание на сновидения о механических устройствах, вращающихся колесах и электрических проводах. Метапсихологическое объяснение сновидений о механических устройствах не отличается от интерпретации переноса в строгом метапсихоло-[ ическом значении термина (Freud, 1990, р. 562; см. также Kohut, 1959; Kohut, Seitz, 1963). Однако недостаточно констатировать, что предсознательные дневные остатки (текущие мысли по поводу различных механических устройств) становятся носителем вытесненного бессознательного содержания (архаичной телесной самости), поскольку можно было бы утверждать, что я продемонстрировал лишь внешнюю регрессию репрезентативной
имволики. Другими словами, можно было бы утверждать,
что я показал не более того, что пациент обращается
бессознательным содержанием не с помощью вербаль
ного мышления, а с помощью становящегося доступным
во сне языка образов, подобно тому, как это происходит
при гипнагогических регрессиях, описанных Зильбе-
рером (Silberer, 1909).
Однако не подлежит никакому сомнению, что механические устройства в сновидениях пациента представляли собой нечто большее, чем общедоступные универсальные символы тела, поскольку на протяжении всей жизни пациента они являлись важным сознательным аспектом его расширенного самовосприятия. Механические игрушки, санки и трехколесные велосипеды в его детстве являлись главными средствами преодоления специфических архаичных нарциссических и особенно аутоэротических напряжений (ипохондрического беспокойства о своем челе), а различные навыки при использовании механических приспособлений и, в частности, его удивительная способность обращаться со сложными двигательными
аппаратами (например, он был превосходным пилотом планера) играли решающую роль в поддержании его самооценки во взрослой жизни и оставались важными составляющими его представления о себе. Учитывая эти факторы, мы можем сказать, что механические приспособления в его сновидениях появлялись не только из-за их пригодности для образной репрезентации — их появление можно понимать (по аналогии с переносами в сновидениях, относящимися к объектным стремлениям при неврозах переноса) как результат слияния текущих и архаичных аспектов репрезентации самости и образования компромисса между ними. После удара по самооценке пациента (потери нарциссически воспринимаемого аналитика) (пред)созна-тельная репрезентация самости становиласьдекатектиро-ванной, а бессознательные архаичные, детские представления о себе, находящиеся на границе между грандиозной самостью и ее аутоэротической фрагментацией, становились гиперкатектированными и стремились выразиться, чтобы устранить болезненное нарциссическое напряжение в телесной самости. В результате в сновидении возникал компромисс, в котором старое и новое перемешивалось, и благодаря ему временно устанавливалось душевное равновесие.
Данный метапсихологический анализ демонстрирует определенное сходство между некоторыми нарциссиче-скими образованиями и аналогичными трансферентными конфигурациями при неврозах переноса. В обоих случаях вытесненная структура сначала гииеркатектируется инстинктивной энергией, изъятой из предсознательной репрезентации и подвергшейся регрессивной трансформации; затем гиперкатектированная структура вторгается в предсознательное Эго, чтобы слиться в компромиссных образованиях с подходящими содержаниями этой психологической области. Является ли это сходство достаточным для того, чтобы позволить нам говорить о таких сновидениях как о трансферентных феноменах? Сначала такая возможность вызывает большие сомнения, поскольку объектно-инстинктивный катексис — один из главных элементов переноса в его метапсихологическом понимании — здесь отсутствует. Более того, даже если не прини-

мать в расчет нарциссическое качество активированных инстинктивных сил, необходимо признать, что здесь нет ни одного объекта, определяемого хотя бы в когнитивном, идеаторном значении, — ни репрезентанты телесной самости в бессознательных фантазиях, ни репрезентанты механических устройств в предсознательном воображении, по-видимому, не имеют объектных свойств.
Но если мы теперь перейдем от метапсихологической оценки сновидений к рассмотрению психологических событий, вызывающих регрессию нарциссического либидо, у нас сразу же возникнет ощущение, что мы оказываемся на знакомой почве, то есть что мы имеем дело с трансферентной реакцией — быть может, и не в самом строгом метапсихологическом значении термина, но во всяком случае в его широком клиническом смысле. И действительно, значительная часть информации, полученной при анализе, подтверждает это первоначальное впечатление. После устранения многочисленных поверхностных сопротивлений становится вполне очевидным, что эмоциональный уход пациента возникал в ответ на изменение аналитиком расписания или отмену встреч из-за предстоящих праздников, выходных и т.п. Кроме того, удалось выяснить, что сходные реакции возникали у пациента до начала лечения (особенно в его отношениях с женой — они продолжали возникать наряду с реакциями на аналитика) и в детстве, когда уезжали его родители. Наконец, все новые факты позволили создать реконструкцию, подкрепленную многочисленными воспоминаниями пациента о том, что беременность матери, рождение брата, когда пациенту было три года, и последующий отход от него матери явились для него основным центром нарциссических фиксаций, которые не только во многом определили его дальнейшее личностное развитие, но и, несомненно, стали ядром некоторых его реакций на аналитика.
Необходимо подчеркнуть, что рождение брата нельзя считать главной причиной нарушений развития детского нарциссизма. Пожалуй, именно нарциссической личностью матери и в целом патогенными отношениями ребенка с ней — как до рождения брата, так и после — объясняются
травматическое воздействие и патологические последствия этого события. Мы можем даже допустить, что нарцисси-ческие фиксации возникли бы у него, даже если бы не было другого ребенка, и поэтому можем предположить, что значение воспоминаний, связанных с рождением брата, было обусловлено тем, что на них сфокусировалась тенденция к наложению аналогичных (ранних и поздних) переживаний. Собственно говоря, рождение брата в некотором смысле даже могло способствовать психическому развитию пациента, в частности в сфере его нарциссизма. Оно прервало тесные отношения с его амбивалентной матерью и побудило пациента совершить две определенные попытки вырваться из тупика развития, одна из которых, к сожалению, не удалась, а другая оказалась лишь частично успешной. Неудача, по-видимому, произошла в отношениях ребенка с отцом, к которому он повернулся — совершенно типичный шаг в подобных условиях, — пытаясь найти объект, чтобы избавиться от своего нарциссического напряжения. Хотя к тому времени он уже был достаточно зрел для подобного шага (ему было три с половиной года), попытка привязаться к отцу как вызывающему восхищение, идеализированному родительскому имаго (образу мужского совершенства) не удалась по трем причинам: (1) вследствие незаметного, но весьма эффективного противодействия со стороны его матери, (2) из-за того, что все его предыдущее развитие, характеризовавшееся тесными, приносившими удовлетворение отношениями с матерью, оставило его неподготовленным к неожиданно потребовавшемуся изменению, и, что представляется даже еще более важным, (3) из-за того, что недооценивавшийся отец (который, например, скрывал свое более низкое социальное происхождение по сравнению с аристократической семьей матери) не смог выдержать сыновней идеализации и отошел от него.
Гораздо более успешной оказалась попытка ребенка разрядить нарциссическое напряжение посредством физических упражнений. Хотя они всегда находились на грани грандиозности и нереалистичности (и поэтому нередко подвергали опасности его жизнь и здоровье), они содержали некоторые сублимационные возможности и являлись для него сценой, на которой можно было достичь

реалистичного удовлетворения его грандиозных фантазий и эксгибиционизма.
Оправдали ли мы использование термина «перенос» в отношении тех нарциссических феноменов, которые позволили мистеру Л. совершить подобные благотворные терапевтические трансформации? На мой взгляд, ответ на этот вопрос не является очевидным и во многом зависит от личных предпочтений теоретика в области психоанализа. Я не буду здесь заниматься этими теоретическими проблемами, оставлю терминологический вопрос открытым и вместо этого вернусь к клиническому материалу, перечислю наиболее важные факторы, связанные с той специфической ролью, которую аналитик играл для пациента в процессе анализа.
1. В ранней фазе анализа пациент продемонстрировал восхищение аналитиком и его профессиональными умениями. Эта установка (идеализирующий перенос) сформировалась очень быстро, сохранялась несколько недель ипостеиенно сменилась более спокойной, но вместе с тем более сильной привязанностью. Нарушением этой связи и объяснялось изменение содержания его сновидений, которое обсуждалось на предыдущих страницах. Эта транс-ферентная связь включала в себя несколько конкретизации объекта. Вместе с тем имевшийся незначительный материал указывал на то, что пациент либо ощущал себя (литым с аналитиком, либо воспринимал аналитика как свое второе «я», то есть как себе подобного, с которым он мог поделиться своими мыслями и переживаниями. Это нарциссическое отношение позволило ему постепенно оживить свои выраженные нарциссические потребности, в частности свои эксгибиционистские и грандиозные стремления в сфере физической ловкости. Этот материал относился главным образом к периоду, когда его мать, ранее обеспечивавшая ему интенсивное, но вместе с тем патологически затянувшееся, безоговорочное, неизбира-тельпое нарциссическое удовлетворение, от него отвернулась. Тогда ребенок попытался канализировать свое нарциссическое либидо в идеализирующие отношения с отцом; но после того как эта попытка не удалась, он, но всей видимости, погрузился в фантазии об отношениях
с товарищами по играм ' (представлявшими его второе «я»), которые чередовались с депрессивно окрашенным задумчивым одиночеством (в котором он, должно быть, реактивировал некоторые из прежних чувств слияния со своей матерью). Эти стадии развития грандиозной самости были оживлены в процессе анализа после завершения первоначальной фазы идеализации и стали основой для вторичных близнецового переноса и переноса-слияния, которые преобладали в анализе. Однако но мере продвижения анализа эти формы переноса постепенно сменились зеркальным переносом в узком значении термина, то есть пациент стал лучше осознавать свои требования одобрения, отклика и поддержки со стороны аналитика. Но и теперь основной акцент пациента делался не на аналитике, а на самом себе и своих нарциссических требованиях. И только в последний год длительного анализа у пациента, по-видимому, еще раз установился — но теперь уже более целостный — идеализирующий перенос. Это привело к заключительной стадии переработки, которая, в частности, была связана с его идеализирующими попытками (относившимися к тому времени, когда он повернулся к отцу после того, как был отвергнут матерью). К сожалению, из-за внешнего события анализ здесь пришлось прекратить, а потому дать надежную оценку этого последнего периода не представляется возможным. Однако кратковременные вспышки возобновленной идеализации встречались иногда и в середине анализа, хотя верх все же брали близнецовый перенос и перенос-слияние. Эти непродолжительные периоды идеализации вполне можно расценивать как проявление определенных скоротечных переходных стадий в движении нарциссического
1 Пациент В., упомянутый в другом контексте (см. главу 7), также рассказал об аналогичном периоде своего детства, когда он представлял себе, что новый ребенок в семье (в его антиципирующем воображении — близнец) мог бы стать ему товарищем по играм и в дальнейшем сыграть определенную роль в восстановлении его нарциссического равновесия, тяжело нарушенного беременностью матери, с которой прежде существовала теснейшая нарциссическая связь и которая теперь от него отвернулась.

либидо, в частности в те периоды, когда пациент был на пути к восстановлению базисной мобилизации своей грандиозной самости при переносе-слиянии и близнецовом переносе на аналитика после того, как эти отношения временно прерывались. Значение раннего кратковременного периода реактивации идеализированного родительского имаго как мимолетного предшественника длительной реактивации грандиозной самости в основной части анализа обсуждалось нами при рассмотрении вторичного зеркального переноса (глава 6). Здесь меня прежде всего интересует относительно стабильный перенос, который создал основу для важнейшего процесса переработки во время анализа. Поэтому в дальнейшем я вернусь к этой долговременной связи и, в частности, к некоторым ее трансформациям в ходе лечения.
2. Как уже отмечалось, в ходе анализа преобладали более или менее спокойные отношения в рамках переноса-слияния и близнецового переноса без каких-либо проявлений или с незначительными проявлениями открытого пли скрытого восхищения аналитиком, а также без какой-либо конкретизации свойств, присущих объекту. Аналитик принимался в качестве молчаливо присутствующего человека или — на более поздней стадии зеркального перенога — в качестве эха того, что выражал пациент. Успешные интерпретации аналитика в основном касались самооценки пациента (в настоящем и в прошлом), а также его настоящих и прошлых стремлений и амбиций. Хотя эти интерпретации иногда вызывали у пациента сильное сопротивление ', присутствие аналитика, который воспринимался либо слитым с грандиозной самостью, либо как ее копия, выполняло важную функцию буфера, и оценка себя пациентом происходила в рамках контролируемых колебаний напряжения (где крайними точками являлись тревожное оптимистическое возбуждение и сменявший его уход от гиперстимуляции через самоуспокоение и потворство пациента своим желаниям). В целом, однако, благодаря аналитическому процессу пациент стал более
¦ Обсуждение сопротивлений, встречающихся в процессе переработки, см. в главе 7.
реалистичным, у него повысилась работоспособность и возросла способность брать на себя ответственность.
3. Каждый раз, когда перед пациентом вставала пер
спектива разлуки с аналитиком (или любого другого ана
логичного события), угрожавшей сохранению гомеоста-
тической функции буфера, которая обеспечивалась
присутствием второго «я», то есть аналитика, или сли
янием с ним, аналитическая работа останавливалась.
Б такие периоды пациент чувствовал себя отвергнутым,
опустошенным и подавленным, и за исключением снови
дений о механических устройствах, которые регулярно
снились ему в это время, у него не возникало никаких
других ассоциаций, кроме тех, что касались его настро
ения, а также его физического и психического состояния.
Характерно, что в эти периоды он никогда не обращался
к аналитику, за исключением отдельных случаев на более
позднем этапе анализа, которые свидетельствовали о воз
росшем (пред)сознательном понимании того, что его на-
пр5гжение было обусловлено расставанием с аналитиком.
Интерпретации, сформулированные с точки зрения
чувств к аналитику, не имели большого эффекта и терпели
неудачу независимо от того, к чему они относились —
к выражению нежных чувств или к раздраженному него
дованию и деструктивности. Генетические интерпретации
также не вели к существенному прогрессу, пока эти рекон
струкции выражались в терминах объектно-либидипозных
и объектно-агрессивных стремлений к детским имаго,
в частности к его матери.
Однако заметный прогресс был достигнут (в снови
дениях пациента колеса перестали вращаться и появилась
сила трения), как только его реакции (на настоящее и про
шлое) вышли на нарциссический уровень. В частности,
мы пришли к пониманию того, что в ранних фазах анализа
пациент воспринимал аналитика не как отдельного, само
стоятельного человека, которого он любил или ненавидел,
а как безмолвную копию или продолжение его собствен
ного инфантильного нарциссизма, что присутствие анали
тика помогало пациенту не поддаваться чувствам, которые
порождала крайне низкая самооценка, а также связанным
с нею апатии и безынициативности, точно так же, как вы-

ступавшие в качестве его второго «я» товарищи по играм (либо полностью воображаемые, либо, главным образом позже, реальные, к которым относились его фантазии) частично защищали его и позволяли сохранять минимум физической активности, подкреплявшей самооценку (главную роль здесь играла езда на трехколесном велосипеде), даже когда его мать неожиданно отстранилась от него, перестав реагировать на его физическое присутствие и преувеличенно восхищаться его достижениями (прежде эти реакции были чересчур интенсивными и не соответствовали фазе развития). В поздних фазах анализа — в значительной мере в результате процессов переработки, относившихся к статусу аналитика (второго «я») — перенос-слияние и близнецовый перенос отчасти сменились зеркальным переносом in sensu stricliori, содержание интерпретаций изменилось, и пациент стал понимать, что его самооценка снижалась и что он испытывал типичную для себя болезненную апатию из-за того, что переживал предстоящее отсутствие аналитика (или какое-нибудь другое событие, которое, несмотря на внешние отличия, имело для пациента такое же эмоциональное значение) как отвод нарцисси-ческих катексисов от грандиозной самости, которые были 11ужны, чтобы демонстрировать трюки перед восхищавшейся матерью. Но в любом случае — лишался ли он аналитика как продолжения себя самого (в роли его второго «я») или аналитик переставал выполнять свои функции откликающегося, восхищающегося и одобряющего зеркала — нарциссический катексис регрессировал с уровня, который поддерживался, пока нарциссический перенос не был нарушен, и это вызывало катексис менее дифференцированного с точки зрения мыслительных содержаний предшественника связной грандиозной самости — архаичной фрагментированной телесной самости. Вместе с тем гипер-катексис архаичной телесной самости вызывал состояние болезненного аутоэротического напряжения, которое пациент переживал в форме ипохондрической озабоченности своим физическим и психическим здоровьем. Мы можем сказать, что в области грандиозной самости происходила регрессия от нарциссизма к аутоэротизму и от связности самости к ее фрагментации.
Влияние, которое оказала личность матери на формирование тяжелой нарциссической фиксации пациента, не поддается детальному исследованию. Как уже отмечалось, ряд соответствующих воспоминаний, связанных с рождением брата, когда пациенту было три с половиной года, указывает на то, что это событие стало новоротным моментом в его отношениях с матерью. Однако главным внешним причинным фактором (отличающимся от генетических факторов, связанных с эндопсихической переработкой ребенком внешних воздействий и его реакциями на них), объясняющим нарциссическую фиксацию ребенка, явилось то, что его нарциссическая мать, по-видимому, была способна одновременно поддерживать отношения только с одним, ребенком.
Подобную эмоциональную ограниченность матери нередко можно выявить в истории детства пациентов, страдающих нарциссическими нарушениями личности, воспоминания которых, казалось бы, указывают на рождение брата или сестры как на первопричину их нарушения. Но в этом стоит винить не рождение брата или сестры — большинство детей переносят это события без каких-либо выводящих из строя фиксаций в нарциссической сфере, — а внезапным и полным переходом от нарциссической увлеченности матери старшим ребенком к проявлению точно такого же одностороннего интереса к новорожденному. Точнее сказать, такие матери, по-видимому, могут испытывать настоящие чувства только к маленькому до-эдипову мальчику (отец чаще всего обесценивается, а старшие дети либо эмоционально опустошаются, либо амбивалентно ею инфантилизируются); но пока эти отношения сохраняются, они действительно весьма интенсивны. Доэдипов мальчик катектирован нарциссическим либидо матери, а восхваление ребенка распространяется за пределы того периода, когда такое отношение матери соответствовало фазе развития и отвечало нуждам ребенка. Но когда ожидается появление нового ребенка, мать перемещает на него нарциссический катексис, который с травматической внезапностью она отнимает у старшего.
Здесь можно добавить, что, хотя объективная оценка патогенной личности родителей пациента и бывает такти-

чески полезной в процессе анализа, поскольку такое проявление интеллектуального превосходства может оказать поддержку Эго пациента, она, строго говоря, психоаналитической задачей не является. Ее надо рассматривать как важную ветвь психоанализа и как его приложение к социальной психологии — психоаналитически ориентированному исследованию окружающей среды ребенка3. Здесь я вынужден ограничиться повторением того, что в большинстве случаев затянувшееся нарциссическое восприятие ребенком родителя, по-видимому, возникает в ответ на сходную установку в отношении ребенка нарциссически фиксированного родителя. Нарушения у родителей могут варьировать от легкой нарциссической фиксации до скрытого пли явного психоза. По моим ощущениям, скрытая форма психоза родителя обычно вызывает более обширные и глубокие фиксации в нарциссической и особенно в донарцис-сической (аутоэротической) области, чем явный психоз. В последнем случае (явный психоз родителя) ребенка обычно избавляют от вредоносного родительского влияния, и даже если родитель не госпитализирован, тот факт,
3 Поскольку я предпочитаю рассматривать здесь факторы внешней среды, доступные объективному выявлению, как не относящиеся к области психоанализа в самом строгом его определении, я должен пояснить, что это предпочтение не является произвольным, а основывается на полезном, по моему мнению, разграничении между (а) генетическими представлениями, одним из наиболее важных подходов психоаналитической мета-психологии (см. Hartmann, Kris, 1945), и (б) этиологическими исследованиями (в которых используются концептуальные и технические инструменты, принадлежащие различным смежным дисциплинам, таким, как биология, генетика, социология, социальная психология, — назовем лишь некоторые). Генетический подход в психоанализе связан с исследованием тех субъективных психологических переживаний ребенка, которые проявляются в постоянном перераспределении и дальнейшем развитии эндонсихических сил и структур. С другой стороны, этиологический подход связан с исследованием доступных объективному выявлению факторов, которые во взаимодействии с психическими структурами ребенка, имеющимися в данный момент, могут — или не могут — вызвать важное в генетическом отношении переживание.
что его поведение, без сомнения, является ненормальным, признается окружающими людьми. Тем самым ребенок получает поддержку в своем стремлении развивать автономные ядра телесно-психической самости.
О том, какое влияние оказывал страдавший тяжелой патологией родитель — который не только был способен с помощью рационализации скрывать проявления своего психоза, но и умел заручаться поддержкой окружающих, находя приверженцев своих идей, — можно узнать, ознакомившись с данными, собранными Нидерландом (Nieder-land, 1959b, I960) и Баумейером (Baumeyer, 1955) об отце Шребера. Из сведений, представленных этими авторами, можно сделать вывод не только о том, что личность отца оказала огромное патогенное влияние на ребенка, но и что его мать, подчинявшаяся своему мужу и оказавшаяся неспособной противостоять натиску его личности, не смогла уберечь сына от столкновения с его патологией. В чем же состояла патология отца Шребера? У нас нет для нее диагностической категории, но я думаю, что она представляла собой не тяжелую форму психоневроза, а особого рода психотическую структуру характера, в которой функция проверки реальности оставалась в целом сохранной, хотя и служила психозу, главной idee fixe. Вероятно, это был своего рода скомпенсированный психоз, аналогичный, возможно, скомпенсированном)' психозу Гитлера (см. Erik-son, 1950; Bullock, 1952), который вышел из фазы одиночества и ипохондрии с навязчивой идеей, что евреи захватили Германию и поэтому должны быть уничтожены. Абсолютная убежденность, с которой отец Шребера отстаивал свои идеи, и несомненный фанатизм, с которым он преследовал свои мессианские цели, выдают, как мне кажется, их абсолютный нарциссический и донарциссический характер; и я бы предположил, что за его открытой борьбой с мастурбацией, проводившейся в форме хорошо известных уроков физкультуры, стоит страх ипохондрического напряжения. Эта фанатическая деятельность, хотя и была представлена публике в его книгах (см., например, «Das Buch der Erzie-hung an Leib und Seele» — «Книга о воспитании души и тела», 1865) и затронула его собственного сына, является выражением скрытой психотической системы. Другими

словами, сын воспринимался отцом как часть его психотического мира самости, а не как отдельная личность. Я думаю, что именно здесь находится главный источник глубинных донарциссических фиксаций сына. Стимулируемый и подавляемый и вместе с тем включенный в скрытую донарциссическую бредовую систему стимулирующего и подавляющего взрослого, ребенок не имел возможности развивать свои объектао-либидинозные сексуальные фантазии или направленные на объект фантазии о мщении, и это стало причиной предрасположенности к нарциссическому и донарциссическому (аутоэротическому) распределению сексуальных и агрессивных влечений.
Разумеется, предыдущие рассуждения об истоках паранойи Шребера к вопросу об этиологии нарциссических нарушений личности имеют лишь косвенное отношение. В большинстве случаев нарциссических нарушений патологией родителей является не психоз, а характерологический дефект нарциссического свойства, который определяет установку родителя по отношению к ребенку и, таким образом, вызывает у него нарциссические фиксации. Однако я также сталкивался с несколькими случаями нарциссических нарушений личности, в которых имелись веские доказательства того, что основной патологией у родителей являлся скрытый психоз (например, матери пациентов В. и Г., по всей видимости, страдали латентной шизофренией; у матери пациента К. в старости развилась система открытого бреда преследования, связанного с ее собственностью, — важный характерный симптом, если иметь в виду специфическую психопатологию мистера К.).
Однако я не буду далее останавливаться на проблеме, связанной с ролью психосоциальных факторов в этиологии нарциссических нарушений личности, и попытаюсь обобщить предыдущие рассуждения в кратком описании психопатологической структуры мистера Л. — и соответствующего процесса анализа, — нарциссическое нарушение личности которого здесь будет служить примером терапевтической активации грандиозной самости. После неудавшейся попытки восстановить нарциссическое равновесие посредством идеализации отца ребенок регрессировал
к реактивации своей грандиозной самости, то есть, по существу, к патологической разновидности нарциссической позиции, которую он занимал, когда его мать от него еще не отвернулась. Сопутствующие процессы фиксации на не подвергшихся изменениям требованиях ранней стадии развития грандиозной самости и на архаичном эксгибиционизме телесной самости, а также вытеснение части этих структур (другая их часть была сублимирована в физических упражнениях пациента) создали постоянное патогенное ядро его психической организации. В период установления нарциссического переноса в процессе анализа ход событий был совершенно противоположным. Он начался с кратковременного идеализирующего переноса (возобновляющего попытку идеализировать отца), который вскоре сменился продолжительной вторичной активацией грандиозной самости, то есть нарциссическим переносом отношений с матерью, принявшим вначале форму слияния и близнецового переноса. В конечном счете слияние и близнецовый перенос постепенно сменились зеркальным переносом в узком значении, сопровождавшимся интенсивно переживавшимися требованиями восхищения и желанием продемонстрировать себя и свою ловкость аналитику, который привел к реактивации некоторых очевидных аспектов его прежних тесных отношений с матерью. Идеализирующий перенос еще раз установился к концу анализа (в форме реактивации базисного нарциссического переноса отношений с отцом), после того как был завершен процесс переработки вторичного зеркального переноса.
Таким образом, основные патогенные психологические структуры данной психопатологии пациента являлись нарциссическими, а некоторые из наиболее важных динамических изменений в процессе анализа (проявлявшихся, например, в сновидениях о механических устройствах) представляли собой психологические смещения не от объектной любви к нарциссизму, а от одной нарциссической позиции (от слияния и зеркального переноса) к другой (на границе между архаичной стадией нарциссизма и архаичной стадией аутоэротической, фрагменти-рованной телесной самости). Таким образом, реакти-

вацию пациентом грандиозной самости при зеркальном переносе следует понимать не как восстановление точки фиксации на пути к полноценной объектной любви (собственно говоря, существовали иные секторы личности пациента, в которых он достиг значительной глубины и широты своих объектных катексисов), а как реактивацию точки фиксации на пути развития одной из основных форм нарциссизма. Патологические отношения с матерью, ее внезапная потеря интереса к нему и неудачная попытка идеализировать отца воспрепятствовали не столько развитию объектной любви, сколько приобретению им зрелых стремлений и целей Эго. С этим фактом вполне согласуется то, что основная внешняя психопатология пациента относится не к области способности к любви и его межличностных отношений, а к его способности последовательно заниматься своей работой и увлеченно преследовать долгосрочные цели. Вместо трансформации грандиозной самости в реалистичные цели и использования своих инстинктивных катексисов для обретения здорового чувства собственной ценности архаичная грандиозная самость оставалась неизменной, а значительная часть нарциссического либидо продолжала инвестироваться не только в эти структуры, но иногда даже в аутоэроти-ческую, фрагментированную телесную самость. В результате этого из его жизни были исключены целенаправленная работа и достижения в сфере взрослой реальности; вместе с тем пациент имел возможность избавляться от аутоэротического телесного напряжения и от угрожающих грандиозных фантазий, причем весьма успешно, с помощью физических упражнений и благодаря занятиям разными видами спорта, особенно включающими быстрые движения. Ненадежность этого способа регуляции явилась причиной постоянных социальных конфликтов, и он не смог предотвратить появления состояний депрессии и внутреннего истощения.
ГЛАВА 10. Некоторые реакции аналитика
НА ИДЕАЛИЗИРУЮЩИЙ ПЕРЕНОС
По всей видимости, основные реакции аналитика (включая его контрпереносы) при анализе нарциссических нарушений обусловлены его собственным нарциссизмом и, в частности, его собственными неустраненными нарциссическими нарушениями. Эти феномены, по существу, не отличаются от феноменов, возникающих у анализанда, и они будут здесь рассматриваться лишь постольку, поскольку они возникают у аналитика в ответ на имеющие четкие рамки трансфе-рентные констелляции нарциссического пациента. Поэтому разнообразные реакции, проявляемые аналитиком, когда он сталкивается с активацией у пациента идеализированного родительского имаго при идеализирующем переносе, будут рассматриваться отдельно от реакций, которые возникают в том случае, когда грандиозная самость пациента оказывается в фокусе аналитической работы при зеркальном переносе (см. главу 11).
Я начну обсуждение реакций аналитика на идеализирующий перенос анализанда с конкретного примера.
Не так давно я консультировал коллегу по поводу затянувшегося тупикового положения в анализе молодой женщины (мисс М.), которое, по-видимому, существовало с самого начала лечения и сохранялось на протяжении двух лет работы. Несмотря на то, что он предоставил мне информативный обзор того, как складывалась жизнь пациентки и проходил анализ, первое время я не мог определить причину этого тупика, и поскольку у пациентки, эмоционально выхолощенной, бездеятельной и неразборчивой в знакомствах женщины, выявилось тяжелое серьезное нарушение способности к установлению глубоких объектных отношений, а в анамнезе было установлено наличие тяжелых травм в детском возрасте, первоначально я был склонен согласиться с аналитиком в том, что значительно выраженные иарциссические фиксации препят-

ствовали установлению того минимума переносов, без которых проведение анализа было невозможно. Вместе с тем симпатия к аналитику и заинтересованность в лечении противоречили такой пессимистической оценке; и тем не менее тупиковое положение, по всей видимости, возникло уже в самом начале лечения. Поэтому я попросил аналитика рассказать мне о первых часах анализа, обратив особое внимание на действия, которые могли быть восприняты пациенткой как отвержение.
К числу наиболее ранних трансферентных проявлений относилось несколько сновидений пациентки (которая была католичкой), содержавших образ вдохновенного, идеалистичного священника. Хотя эти ранние сновидения не были интерпретированы, аналитик вспомнил — вопреки некоторому сопротивлению, — что сказал пациентке, что он не католик. По всей видимости, он сказал об этом не в ответ на ее сновидения, а для того, чтобы хоть как-то ознакомить ее с актуальной ситуацией, поскольку, на его взгляд, чувство реальности у пациентки было слабым. Это событие, должно быть, оказалось очень важным для пациентки. Позднее мы поняли, что в качестве первого пробного шага при установлении переноса пациентка воссоздала установку идеализирующей религиозной преданности, существовавшей в начале подросткового возраста, которая в свою очередь представляла собой реактивацию смутного благоговейного страха и восхищения, пережитого в раннем детстве. Последующий материал из анализа пациентки привел нас к выводу, что эти ранние идеализации представляли собой попытку избежать угрозы причудливых фантазий и напряжений, вызванных травматической стимуляцией и фрустрацией со стороны ее страдавших тяжелой патологией родителей. Однако неосторожное замечание аналитика о том, что он не католик, то есть что он не такой человек, как священник из ее сновидений, что он не является идеализированным благополучным и здоровым вариантом своей пациентки, — было воспринято ею как отвержение и привело к той тупиковой аналитической ситуации, которую после нескольких консультаций по поводу пациентки и реакций на нее аналитика в дальнейшем удалось во многом преодолеть.
Я не фокусируюсь ни на специфическом значении исходного (идеализирующего) переноса, ни на специфическом воздействии ошибки аналитика — в данном случае она могла быть отчасти спровоцирована пациенткой — в процессе анализа; мне бы хотелось здесь объяснить симптом контрпереноса. Отдельное наблюдение не позволяет сделать надежного вывода, однако сочетание факторов (среди них и то, что я наблюдал аналогичные эпизоды; один из них, произошедший со студентом, который проводил анализ под моим наблюдением, был почти идентичным) позволяет мне предложить следующее вполне убедительное объяснение. Аналитически неоправданное отвержение идеализирующих установок пациента обычно обусловлено защитным отражением болезненного нарциссического напряжения (переживаемого как смущение, застенчивость, стыд и даже приводящего иногда к ипохондрической озабоченности), которое возникает у аналитика, когда вытесненные фантазии его грандиозной самости стимулируются идеализацией со стороны пациента.
Особенно часто чувство неловкости у аналитика, идеализированного пациентом, возникает тогда, когда идеализация происходит рано и быстро, то есть когда она оказывает для аналитика неожиданной, и у него нет времени, чтобы эмоционально подготовиться к своим собственным реакциям на внезапный прорыв нарциссического идеализирующего либидо пациента. Разумеется, некоторый дискомфорт, когда человек оказывается объектом явной и грубой лести, является универсальным феноменом (что вошло в поговорку: «Лесть в глаза унижает»), и поэтому даже те аналитики, которые не страдают чрезмерной нарцис-сической уязвимостью, могут испытывать искушение противодействовать восхищению со стороны своих пациентов. Если такой чрезмерной уязвимости не существует, то эти реакции будут находиться под контролем и постепенно заменятся реакциями и установками, которые в большей мере соответствуют надлежащему развертыванию идеализирующего переноса (и внутреннему сопротивлению ему со стороны пациента), а также развитию аналитического процесса. Если же аналитик недостаточно осознает свою

неспособность терпеть нарциссическое напряжение и, в частности, если у него (вследствие идентификации и подражания или сама по себе) сформировалась стабильная контртрансферентная установка, обусловленная его квазитеоретическими убеждениями или особыми характерологическими защитами, или (как это чаще всего и бывает) обусловленная и тем, и другим, то его эффективность в лечении некоторых групп нарциссических нарушений личности заметно снижается.
Не так уж важно, является ли отвержение идеализации пациента резким, что случается редко, или едва заметным (как в указанном случае), что случается довольно часто, или — что случается чаще всего — оно завуалировано корректными, но преждевременными генетическими и динамическими интерпретациями (например, преждевременным привлечением внимания пациента к идеализированным фигурам из его прошлого или указанием на его враждебные импульсы и высокомерие, которые, возможно, лежат в основе идеализирующих представлений). Отвержение может выражаться в едва заметном излишнем стремлении аналитика к объективности или в его голосе, в котором не чувствуется тепла; оно может также проявляться в тенденции к подшучиванию над восхищающимся пациентом или в высмеивании нарцис-сической идеализации в добродушной и шутливой манере. (См. в этой связи Kubie, 1971.)
Здесь можно добавить, что именно нарциссическая уязвимость побуждает многих чересчур веселых людей использовать эти специфические характерологические защиты, то есть они постоянно пытаются справиться со своим нарциссическим напряжением (включая напряжение, порождаемое нарциссическим гневом) с помощью обесценивающих ситуацию и самоуничижительных шуток. (О различиях с точки зрения метапсихологии нарциссизма между веселостью и сарказмом, с одной стороны, и настоящим чувством юмора — с другой, см. Kohut, 1966a.)
И, наконец, чтобы завершить рассмотрение различных способов, которыми аналитик может защищаться от открытой идеализации со стороны пациента, чувствуя себя подавленным своим собственным нарциссическим напряжением (или из-за которых он может не заметить
защиты, которыми пациент маскирует проявления терапевтической реактивации идеализированного родительского имаго), укажем на то, что нецелесообразно и даже опасно подчеркивать достоинства пациента в то время, когда он предпринимает попытку идеализирующего расширения прочно укоренившихся нарциссических позиций и чувствует свою незначительность в сравнении с терапевтом — каким бы привлекательным ни казалось выражение аналитиком своего уважения к пациенту. Таким образом, на стадиях анализа нарциссических нарушений личности, когда начинает зарождаться идеализирующий перенос, существует только одна правильная аналитическая установка — принятие восхищения.
Обусловлены ли эти ошибки, совершаемые аналитиком в ответ на проявления идеализирующего переноса, эндо-психическими констелляциями его психического аппарата, которые следовало бы назвать контрпереносами? Этот вопрос, который, надо добавить, может возникнуть также в связи с аналогичными феноменами, возникающими в процессе анализа реактивированной грандиозной самости при зеркальном переносе, приводит нас к ряду сложных, но теперь уже знакомых проблем. Я опять-таки не буду останавливаться на тех моментах, которые связаны со значением термина «перенос», то есть на том, примем ли мы этот термин как относящийся к клиническому феномену, понимаемому в его динамическом и генетическом аспектах, или в дополнение к тому, о чем говорилось выше, мы будем настаивать на более строгом метаисихологическом определении в рамках топографического, структурного и психоэкономического подходов (главы 8 и 9). Здесь я рассмотрю лишь более узкий вопрос: вызваны ли реакции аналитика прежде всего текущим напряжением или же его ошибочные реакции обусловлены особой постоянно существующей уязвимостью, которая связана с опасной мобилизацией специфических вытесненных бессознательных констелляций. Поскольку, по моему мнению, реакции аналитика мохуг объясняться каждым из вышеупомянутых причинных факторов, на этот вопрос нельзя дать общего ответа — к нему можно прийти лишь в результате аналитического исследования индивидуальных случаев.

Материал, полученный из анализа моих коллег, занимавшихся психоаналитическим лечением нарциссических личностей, а также мой собственный опыт самоанализа убедили меня в том, что эти ошибочные реакции могут быть связаны с любой из точек широкого спектра — от (а) отдельных защитных реакций на ситуацию кратковременно возникшего напряжения до (б) реакций, являющихся составной частью глубоко укоренившихся установок, связанных с контриереносом. В первом случае объяснение супервизора или консультанта либо собственный самоанализ аналитика, проведенный по горячим следам, обычно помогают исправить ситуацию, если аналитик понимает значение идеализирующего переноса и не препятствует спонтанному развертыванию аналитической ситуации. Временные затруднения в его работе объясняются в этих случаях тем, что, как отмечалось выше, определенная степень нарцис-сической уязвимости является универсальным феноменом и что открытая похвала и восхищение (особенно предвосхищаемое напряжение, когда ожидается нарциссическая стимуляция) вызывают у большинства воспитанных людей дискомфорт и заставляют их защищаться. Однако специфическое глубоко укоренившееся сопротивление проявлению целостной идеализирующей установки можно распознать не только благодаря тому, что простые объяснения оказываются недостаточными для изменения вредоносной позиции аналитика, но и нередко благодаря характерным особенностям и ригидности ответов аналитика. Например, он может быть убежден, что за желанием пациента восхищаться аналитиком всегда скрывается враждебность; он может считать, что поддержание благоприятного раппорта с пациентом требует, чтобы аналитик проявлял скромность п реализм, и т.д. Поскольку одно из двух этих предположений действительно может быть верным, если аналитик не имеет дела с идеализирующим переносом, его ошибку нельзя продемонстрировать, не указав на то, что она была совершена из-за ослабления профессиональной восприимчивости и эмпатической чувствительности. Обычно :>ти чувства становятся особенно явными, когда аналитику не удается постичь очевидное значение выражения пациентом того, что аналитик его не понял. Если опытный
аналитик путает преувеличенную похвалу со стороны пациента, сопровождающуюся намеками на бессознательную враждебность, с робкими попытками идеализации, которые предпринимает анализанд (например, в своих сновидениях), когда начинает устанавливаться идеализирующий перенос, то в этом случае, несомненно, должны быть задействованы вызывающие нарушение (бессознательные) факторы. Столь же очевидно, что автоматический акцент в самом начале анализа на реализме аналитика при идеализации со стороны пациента нельзя объяснить ни чем иным, как желанием аналитика возразить в ответ на первые признаки проявления эдиповых стремлений у пациента, что он не является его родителем.
В письме Бинсвангеру (от 20 февраля 1913 года) Фрейд высказался о проблеме контрпереноса, которую он считал «одной из самых технически сложных в психоанализе», следующим образом. «То, что мы даем пациенту, — писал Фрейд, — должно предоставляться сознательно, а затем по мере необходимости проявляться в большей или меньшей степени. Иногда в очень большой...» Далее Фрейд формулирует важнейший принцип: «Давать кому-то слишком мало из-за того, что слишком сильно его любишь, означает — быть несправедливым к пациенту и совершать техническую ошибку» (Binswanger, 1956, р. 50).
Предыдущие рассуждения позволяют провести параллель между анализом нарциссических нарушений личности и приведенным утверждением Фрейда по поводу контрпереносов при анализе неврозов переноса. Если при анализе невроза переноса реактивированные инцестуоз-ные объектно-либидинозные потребности пациента вызывают у аналитика сильное ответное чувство, которое им не осознается и не понимается, то он может формально и равнодушно отнестись к желаниям пациента, либо отвергнуть их любым другим способом, либо даже их не заметить. Во всяком случае его Эго не будет свободным в выборе ответа, соответствующего требованиям анализа, и он не будет способен, как это выразил Фрейд, сознательно предоставлять то, что он дает пациенту «по мере необходимости... в большей или меньшей степени...» Аналогичная ситуация может возникнуть при анализе

нарциссических нарушений личности, когда реактивация идеализированного родительского имаго вынуждает ана-лизанда воспринимать аналитика как воплощение идеализированного совершенства. Если аналитик не приходит к согласию со своей собственной грандиозной самостью, то он может отреагировать на идеализацию сильнейшим возбуждением своих бессознательных грандиозных фантазий. Под их давлением может произойти усиление защит, которые будут подкрепляться и конкретизироваться в от-нержении аналитиком идеализирующего переноса пациента. Если защитная установка аналитика становится хронической, то возникает препятствие к установлению необходимого идеализирующего переноса и, как следст-ние, постепенного процесса переработки, сопровождающегося преобразующей интернализацией в области идеализированного родительского имаго, не происходит. (-ужение свободы «рабочего Эго» аналитика (Fliess, 1942) обусловлено его неспособностью выдерживать специфические нарциссические требования пациента. Если перефразировать Фрейда, он не может позволить себе быть идеализированным «по мере необходимости... в большей пли меньшей степени».
Постепенное аналитическое устранение идеализирующего переноса, происходящее на протяжении долгих периодов переработки (обычно на поздних стадиях анализа), подвергает аналитика еще одному эмоциональному испытанию в этой области. Как уже отмечалось, в начальной фазе аналитик может почувствовать себя задавленным «пойми активированными нарциссическими фантазиями; мл завершающей стадии он может испытывать чувство |>биды из-за того, что пациент, который прежде его идеа-шзировал, теперь стал относиться к нему с меньшим пиететом.
Чрезмерная придирчивость и принижение аналитика иногда также встречаются на ранних этапах анализа в качестве защит против установления идеализирующего переноса. 11роницательному аналитику обычно нетрудно распо-шдть гонко замаскированное восхищение, которое в этих i i\ чаях скрывается за критическим отношением пациента. Разумеется, эти защиты требуют иного технического
подхода и вызывают у аналитика иные реакции, нежели нападки на него, предшествующие и сопутствующие отводу идеализирующего либидо. Понимание того, что он имеет дело с защитами пациента против установления идеализирующего переноса, как правило, предохраняет аналитика от развития неблагоприятных реакций, способных нарушить его аналитическую позицию.
Однако нападки пациента на аналитика, встречающиеся в периоды переработки на поздних стадиях анализа, и в самом деле подвергают его тяжелым эмоциональным испытаниям, поскольку большинство пациентов (в связи с их болезненным разочарованием в период проверки реальности, предшествующей отводу нарциссического либидо от аналитика) могут фиксироваться на некоторых действительных эмоциональных, интеллектуальных, физических и социальных недостатках аналитика. Тем не менее, по моему опыту, серьезные трудности в этой области (то есть реакции аналитика, ставящие под сомнение успех анализа) возникают нечасто. Относительная безвредность реакций, возникающих у аналитика в ответ на нападки пациента в процессе переработки последним своих идеализации, объясняется рядом причин. Если нарциссиче-ская уязвимость аналитика велика (и особенно если его умения и опыт аналитического лечения нарциссических расстройств недостаточны), то у его пациентов не будет возможности достичь стадии, на которой можно систематически проработать идеализирующий перенос, и, следовательно, не наступит фаза, в которой происходит постепенный отвод нарциссического либидо от аналитика. Но если систематический процесс переработки в этой области приведен в действие, то сочетание двух факторов — (а) ослабления к этому времени склонности пациента отвечать на ошибки аналитика чем-то большим, чем кратковременное нарциссическое и донарциссиче-ское эмоциональное отстранение, и (б) способности аналитика восстанавливать психическое равновесие пациента после того, как он отыграл свое раздражение, вызванное эмоциональной холодностью или неверными интерпретациями аналитика, — смягчает вредное воздействие реакций аналитика, которые могут вызывать

затруднения. Кроме того, отвод пациентом идеализирующего катексиса происходит не так быстро, как происходила первоначальная временная идеализация, и придирчивость пациента обычно перемежается со спонтанным возвращением к прежней идеализирующей установке. Таким образом, аналитик начинает осознавать эти чередования восхищения и презрения и становится способным с оптимальной объективностью относиться к нападкам на него пациента, поскольку может понять их в контексте потребностей аиализанда, возникающих во время аналитического процесса. Он поймет динамическую взаимосвязь между нападками на него пациента, ослаблением идеализирующих катексисов и постепенным усилением определенных интернализированных нарциссических структур (например, идеалов пациента). Удовлетворение от достигнутого прогресса в решении трудной терапевтической задачи и интеллектуальное удовольствие от понимания того, каким образом он был достигнут, представляет собой эмоциональное вознаграждение, которое поддерживает аналитика в те моменты, когда аналитический процесс становится для него особенно напряженным.
ГЛАВА 11. Некоторые реакции аналитика
НА ЗЕРКАЛЬНЫЙ ПЕРЕНОС
То, что относилось к переживаниям аналитика и его поведению при реактивации идеализированного родительского имаго, относится и к его эмоциональным реакциям на требования терапевтически мобилизованной грандиозной самости пациента: эти реакции обусловлены не только профессиональным опытом аналитика, относящимся к анализу нарциссических нарушений, но и — зачастую в решающей степени — его личностью и текущим психическим состоянием. Кроме того, мы не должны забывать, что терапевтическая мобилизация грандиозной самости имеет разные формы проявления и что соответствующие состояния, по своей форме похожие на перенос, представляют собой отличающиеся друг от друга клинические картины, которые ставят перед аналитиком разные эмоциональные задачи.
Так, например, при зеркальном переносе в строгом значении термина аналитик является четко обозначенной мишенью для удовлетворения потребностей пациента в отражении, восхищении и одобрении его эксгибиционизма и величия. Но если терапевтическая реактивация грандиозной самости пациента приводит анализанда к восприятию аналитика в качестве второго «я» или близнеца и — тем более — если распространившаяся грандиозная самость анализанда начинает воспринимать репрезентацию аналитика как часть себя (слияние), то тогда эмоциональные требования к аналитику имеют совершенно иную природу. При зеркальном переносе в узком значении слова пациент признает присутствие аналитика лишь в определенных пределах: он осознает аналитика постольку, поскольку тот выполняет свои функции с точки зрения нарциссических потребностей пациента; пациент настаивает па том, чтобы действия аналитика были сосредоточены целиком на этих потребностях, и отвечает разными эмо-

циями на приливы и отливы эмпатии аналитика по отношению к его требованиям. Однако при реактивации iрандиозной самости в форме близнецового переноса (переноса по типу второго «я») и слияния аналитик как независимый индивид, как правило, полностью исчезает из ассоциаций пациента, а затем лишается даже минимального нарциссического удовлетворения, которое предоставляется ему при зеркальном переносе — признания пациентом его отдельного существования '.
Но даже при зеркальном переносе в узком значении термина требования пациента подвергают аналитика i яжелому эмоциональному испытанию и могут вызывать реакции, способные помешать развитию и сохранению переноса, а также процессу переработки. На протяжении долгого времени, когда анализанд начинает реактивировать давние нарциссические потребности и, зачастую Гюрясь с сильным внутренним сопротивлением, демон-( грируетсвой эксгибиционизм и свою грандиозность в терапевтической ситуации, он наделяет аналитика ролью >\а и зеркала для своего проявляемого вопреки собственному желанию инфантильного нарциссизма. Помимо тактичного принятия эксгибиционистской грандиозности пациента, вклад аналитика в установление и развертывание зеркального переноса ограничивается двумя формами действий, к которым он должен относиться со всей осторожностью: он (1) интерпретирует сопротивление пациента раскрытию своей грандиозности и (2) демонстрирует
См. н этой связи замечания о возможной аналогии между восприятием взрослым своего тела и психики, а также их функций и восприятием нарциссического объекта при слиянии как разновидности зеркального переноса (глава 5). Здесь можно добавить, что подобно тому как человек обычно относится к своему телу и психике — и их функциям - как к чему-то естественно данному, точно так же обстоит дело и с восприятием аналитика при переносе-слиянии. В целом только тогда, когда возникает нарушение физического или психического функционирования (или. соответственно, когда при переносе-слиянии аналитик \гходит или не проявляет эмпатии). человек с раздражением осознает, что то, что, безусловно, должно функционировать, откалывается это делать.
пациенту не только то, что его грандиозность и эксгибиционизм когда-то играли некую роль, соответствующую фазе развития, но и то, что теперь они должны быть допущены в сознание. Однако на протяжении долгого времени аналитику опасно подчеркивать иррациональность грандиозных фантазий пациента или делать акцент на реальной необходимости для него обуздать свои эксгибиционистские требования. Реалистичная интеграция инфантильной грандиозности и эксгибиционизма пациента произойдет сама собой и не привлекая к себе внимания (хотя и очень медленно), если благодаря эмпа-тическому пониманию аналитиком зеркального переноса пациент будет способен поддерживать мобилизацию грандиозной самости и допускать к своему Эго ее требования (см. обсуждение процесса переработки при зеркальном переносе в главе 7).
Однако из-за собственных нарциссических потребностей аналитику бывает трудно выносить ситуацию, в которой его участие сводится к пассивной роли зеркала для отражения инфантильного нарциссизма пациента, и поэтому он может — неуловимо или открыто, через явные ошибочные и симптоматические действия или через рационализируемое и теоретически обосновываемое поведение — препятствовать установлению или сохранению зеркального переноса.
Большинство суждений по поводу реакций и контрпереносов аналитика, связанных с идеализирующим переносом, относятся и к зеркальному переносу, а многие предыдущие выводы применимы и к данной ситуации. В частности, мы снова вспомним изречение Фрейда, что аналитик, осознавая потребности пациента и свои собственные реакции, должен уметь контролировать, сколько он дает пациенту, «иногда даже в очень большой степени»2. На пути к интеграции инфантильной грандиозности и эксгибиционизма пациента аналитик должен в течение долгого времени демонстрировать свое сочувственное понимание требований пациента служить отражением его осторожных попыток реактивировать ранние формы любви к себе.
2 Это утверждение было цитиронапо выше (с. 288).

Но, кроме того, он и в самом деле должен стать таким «увеличительным» зеркалом, отражающим эти потребности через неотвергающие интерпретации зачастую едва заметных проявлений реактивированного инфантильного нарциссизма пациента. Однако аналитик сможет справиться с этой задачей только в том случае, если без чувства обиды и с терпением отнесется к тому, что, в сущности, ему от-ведено более чем скромное место и что пациент требует от него исполнения весьма ограниченного набора функций.
Проблемы аналитика и, соответственно, потенциальные помехи аналитической реактивации грандиозной самости являются совершенно иными, когда он сталкивается с такими разновидностями терапевтической реактивации грандиозной самости, как слияние и близнецовый перенос (перенос по типу второго «я»). Будучи объектом зеркального переноса, аналитик может оказаться неспособным понять нарциссические потребности пациента и ответить на них соответствующими интерпретациями. Самыми распространенными опасностями, которым подвергается аналитик при близнецовом переноге и слиянии, являются скука, отсутствие эмоциональной вовлеченности в отношения с пациентом и недостаточная концентрация внимания (включая такие вторичные реакции, как открытое проявление недовольства, увещевания, постоянное стремление интерпретировать сопротивления и другие формы рационализируемого отыгрывания напряжения и нетерпимости).
В большинстве случаев склонность аналитика испытывать скуку и трудности сосредоточения внимания на пациенте в случае переноса по типу второго «я» (близнецового переноса) и слияния объясняются относительно простым набором причинных факторов. Краткий мета-психологический анализ процессов внимания поможет нам понять возникновение специфической тенденции аналитика к невнимательности, когда он сталкивается с переносом-слиянием или близнецовым переносом.
Настоящая бдительность и концентрация внимания в период продолжительного наблюдения может сохраняться только тогда, когда наблюдатель глубоко вовлечен в этот процесс. Направленные на объект стремления.
как правило, вызывают эмоциональную реакцию у того, на кого они направлены. Таким образом, даже если аналитик по-прежнему пребывает в полной растерянности относительно значения того, о чем говорит пациент, наблюдение за (объектно-инстинктивными) проявлениями переноса обычно не вызывает}' него скуки.
Разумеется, иначе обстоит дело, если скука аналитика является защитной. Хотя в этих случаях аналитик вполне понимает траисферентное значение того, о чем говорит пациент, но не желает этого делать. Он может, например, бессознательно стимулироваться либидинозными транс-ферентными проявлениями пациента и поэтому защищаться, демонстрируя отсутствие интереса, от попыток пациента его соблазнить. Во всех этих случаях мы имеем дело не с настоящей скукой, а с отвержением эмоциональной вовлеченности (включая предсознательное внимание), которая на самом деле присутствует под поверхностным слоем личности аналитика.
Таким образом, в случаях защитной скуки глубинные слои психического аппарата становятся недоступными из-за защитной активности поверхностного слоя. Однако когда внимание аналитика является равномерно парящим, то есть когда базисная установка аналитика на наблюдение не нарушена, глубинные слои его психики открыты для стимулов, порождаемых сообщениями пациента, тогда как интеллектуальная деятельность высших когнитивных уровней временно в значительной мере — но вместе с тем избирательно! — приостанавливается. Пока неразрешенные конфликты аналитика, связанные с его собственными бессознательными либидинозными и агрессивными реакциями, не нарушают его восприимчивость к (объектно-инстинктивным) трансферентным сообщениям пациента, аналитик будет способен в течение долгого времени оставаться внимательным слушателем и не будет спасаться бегством ни с помощью установки незаинтересованности и эмоционального отстранения, ни с помощью преждевременной интерпретации поведения пациента с (пред)со-знательной целью прекращения дискуссии.
Однако вербальное и невербальное поведение анали-зандов, страдающих нарциссическими нарушениями лич-

ности, не затрагивает бессознательной настроенности и внимания аналитика так, как ассоциативный материал при неврозах переноса, который состоит из направленных на объект инстинктивных стремлений. Правда, при идеализирующем переносе пациент может распоряжаться аналитиком как переходным объектом несколько более высокого уровня, и, таким образом, как отмечалось выше, собственный нарциссизм аналитика вызывает либо стимуляцию, либо разочарование, а потому его внимание легко оказывается поглощенным.
Все это относится и к зеркальному переносу в узком значении термина, хотя и по несколько иным причинам. Несмотря на то, что аналитик важен здесь пациенту лишь в качестве зеркала и эха для его реактивированной грандиозной самости, к нему по-прежнему обращаются или от него защищаются, или от него отгораживаются в связи с активированными нарциссическими потребностями пациента. Таким образом, у аналитика стимулируется разнообразные эмоциональные реакции в ответ на эти
обращения, и они привлекают к себе и поддерживают его
внимание.
Однако когда активация грандиозной самости происходит в форме ее слияния с психическими репрезентантами аналитика (отчасти это относится и к переносу по типу второго «я»), то никакого объектного катексиса не существует, и привязанность пациента к аналитику имеет
специфический архаичный характер. Таким образом, хотя
внимание аналитика активируется когнитивной задачей
понимания загадочных проявлений архаичных нарцис-
сических отношений — и несмотря на то, что он может
чувствовать себя угнетенным очевидными, хотя и не выска-
чанными требованиями пациента, которые с точки зрения
цели переноса-слияния равносильны полному порабоще
нию, — отсутствие объектно-инстинктивных катексисов
часто не позволяет ему оставаться по-настоящему внима-
тельным в течение долгого времени.
Хотя данные рассуждения относятся к естественным и универсальным особенностям человеческих реакций, обученный психоаналитик должен уметь справляться со склонностью к отводу своего внимания от пациента.
который не стимулирует его распространением объектного катексиса. Другими словами, аналитик должен быть способен мобилизовать и сохранять эмпатию и когнитивную вовлеченность в терапевтически активированные нарциссические конфигурации своих нарциссических анализандов. Если судить по частоте, с которой встречаются неудачи подобного рода, едва ли можно говорить, что они обусловлены специфическими бессознательными конфликтами и фиксациями аналитика, а потому их нельзя квалифицировать как контрпереносы. Эта точка зрения подтверждается также тем, что подобные трудности аналитика, как правило, существенно нивелируются, когда он достигает более глубокого и всестороннего понимания этой области психопатологии и когда он начинает более ясно осознавать сущность специфических психологических задач, с которыми сталкивается.
Однако бывают случаи, когда объяснения (даваемого, например, учителем, супервизором или консультантом или полученного каким-то другим путем) и последующего более глубокого (пред)сознательного понимания аналитиком особого рода психологических проблем, возникающих при лечении нарциссических нарушений личности, оказывается недостаточно и когда склонность аналитика к невнимательности, скуке и защитным действиям сохраняется без изменений, несмотря на все разъяснения консультанта или супервизора и даже вопреки собственным добросовестным и настойчивым попыткам аналитика себя исследовать. В таких случаях, когда хроническая неспособность аналитика мобилизовать и поддерживать свое внимание, эмпатию и понимание, по-видимому, обусловлена его бессознательными фиксациями (в основном в сфере его собственно го нарциссизма), использование термина «контрперенос» действительно будет оправданным. Потребность аналитика избегать напряжения, вызываемого постоянным вовлечением в сложные интерперсональные отношения, лишенные важных объектно-инстинктивных катексисов, здесь, по-видимому, обусловлена вызывающим тревогу чувством того, что его пытаются оплести нарциссической паутиной психологической организации другого человека, где он будет вести анонимное существование.

Трудно определить, как часто встречаются эти специфические точки фиксации в структуре личности аналитиков, в частности из-за того, что даже если они и имеются, то могут не создавать помех профессиональной деятельности в областях, не имеющих отношения к анализу нарциссических нарушений личности. Таким образом, они могут оставаться невыявленными, поскольку аналитик будет отказываться от лечения таких пациентов. Вместе с тем я считаю, что некоторая нарциссическая уязвимость нередко встречается среди аналитиков, поскольку специфическое развитие эмпатической чувствительности часто способствует появлению мотивации стать аналитиком, и она остается действительно ценным профессиональным качеством, пока находится под контролем Эго. Хотя необходимо признать, что сознательное Эго не играет активной роли в психологической деятельности, ведущей к эм-патическому восприятию, тем не менее оно контролирует ее разными способами: оно решает, инициировать или нет шпатический модус восприятия, контролирует глубину регрессии в состоянии свободно парящего внимания и заменяет эмпатическую установку соответствующими вторично-процессуальными действиями, чтобы оценить эмпатически воспринятые психологические данные, которые нужно ввести в реалистический и логический контекст и на которые нужно найти надлежащий ответ — молчание, интерпретацию или широкие аналитические построения.
Однако особый дар эмпатического восприятия, а также склонность получать удовольствие от осуществления .пой психологической функции в основном приобретаются в детском возрасте. И потенциальный талант, и удовольствие от осуществления функции возникают в тех же самых ситуациях, которые формируют ядро обсуждаемой здесь уязвимости к страху архаичного вовлечения. Если, например, нарциссический родитель — в большинстве случаев, но не всегда им является мать, влияние которой в этом смысле доминирующее — относится к ребенку как продолжению себя самого в период, когда такая установка уже не является соответствующей, или такая установка будет чересчур интенсивной, или селективность его
реакций будет нарушена, то незрелая психическая организация ребенка окажется излишне ориентированной на психологическую организацию матери (или отца). Последствия такого психологического влияния могут быть самыми разными. Оно может привести к развитию чувствительной психологической надструктуры с необычайно выраженной способностью к восприятию и пониманию психологических процессов у других людей. Или наоборот, чрезмерная психологическая близость в детском возрасте может привести к защитному отвердению или притуплению перцептивных структур, позволяющему защитить психику от травматизации провоцирующими тревогу патогенными реакциями родителей.
В оптимальных условиях взрослый, находящийся вэмпатическом слиянии с маленьким ребенком, будет воспринимать его тревогу и соответствующим образом реагировать на его напряжение. Например, интенсивное тревожное напряжение ребенка моментально будет вызывать эмпатическую сигнальную тревогу у взрослого. Однако после оценки реальной ситуации взрослый может увидеть, что опасности не существует, и избавится от тревоги. Затем он приобщит ребенка к своему собственному спокойствию с помощью соответствующих фазе развития ребенка действий, в которых делается акцент на слиянии и эмпатической передаче эмоционального состояния, например, взяв ребенка на руки, прижав его к себе, и т.д/ Такое взаимодействие стимулирует развитие полезной и сбалансированной эмиатической способности ребенка. Но если мать, вместо того чтобы выполнять функцию буфера для переживаний напряжения у ребенка, склонна отвечать — диффузно или избирательно — на возникающую умеренную тревогу ребенка ипохондрическим усилением и усложнением болезненной эмоции и угрожает заразить ребенка своей паникой, то ребенок попытается
1 Подобия таких благоприятных ситуаций слияния встречаются, конечно, и среди взрослых. Когда человек кладет руку на плечо другу, который пребывает в расстроенных чувствах, он не только выражает заботу, но и позволяет ему посредством добровольной регрессии временно слиться с его спокойствием.

защитить себя от развития травматического состояния, проявляя стремление от нее отстраниться и преждевременную автономию, или — что здесь является особенно важным — попытается защититься с помощью несоответствующего фазе развития (то есть преждевременного) замещения эмпатического восприятия другими способами оценки реальности.
В специфических, отчасти благоприятных условиях даже такая ранняя травматизация не исключает последующего проявления талантов в психологической области, и хотя это в общем-то редкость, действительно есть некоторые выдающиеся аналитики, чьи умения и научный вклад в психоанализ, по-видимому, являются следствием недостаточной эмпатической способности, вместо которой в раннем возрасте развилась способность к оценке психологической реальности на основе вторичного процесса. Если большинство аналитиков собирают свои данные благодаря эмпатическому восприятию многочисленных сложных конфигураций у других людей (это напоминает распознавание человеческого лица посредством единичного когнитивного акта), то психологи, относящиеся к этой группе, не пытаются определить комплексное психологическое состояние одним когнитивным усилием, а собирают и сопоставляют отдельные психологические факты, пока не смогут подобным образом достичь понимания сложных психологических конфигураций других людей. В этом процессе они приходят к осознанию многих нюансов, которые ускользают от эмпатического наблюдателя; по с другой стороны, они часто теряют массу времени, воспринимая то, что и гак сразу видно. Иногда они становятся жертвами нелепых недоразумений и нередко являются скучными собеседниками, поскольку имеют обыкновение втолковывать очевидное.
Приведенная классификация типов личности психоаналитиков, полученная на основе исследования их установок и реакций в сфере эмпатической чувствительности, разумеется, является чересчур упрощенной. На самом деле эти чистые формы встречаются гораздо реже, чем смешанные, и поэтому едва ли можно создать простую типологию личностной организации глубинных психологов. Однако
опыт учит нас, что многие из тех, кто выбирает карьеру, в которой эмпатическая озабоченность другими людьми составляет ядро профессиональной деятельности, пережили травму (в допустимых пределах) в ранних фазах развития эмпатии и стали затем отвечать на чувство тревоги, связанное с угрозой новой травматизации, двумя взаимодополняющими реакциями: (а) у них развилась гииерчувствительность перцептивных структур, и (б) они ответили на необходимость справляться с угрожающим наплывом стимулов необычайным усилением вторичных процессов, нацеленных на понимание психологических данных и упорядочение психологического материала.
Исследование разных особых дарований и специфических нарушений в сфере эмпатии не входит в задачи настоящей работы. В контексте специфических контрпереносов, возникающих в процессе анализа нарцисси-ческих нарушений личности, достаточно будет повторить, что аналитики, обладающие прекрасной и даже выдающейся способностью к эмпатическому восприятию структурных конфликтов при неврозах переноса, тем не менее могут оказаться избирательно и специфически неспособными к эмпатическому восприятию структурных дефектов, травматических состояний и нарцис-сических фиксаций, которые встречаются при анализе нарциссических нарушений личности. Архаичный страх оказаться беззащитным под напором тревожных реакций матери (или иных иррациональных или чрезмерных эмоциональных реакций) может привести некоторых аналитиков к сдерживанию своей эмпатии, потому что они боятся того, что не смогут устоять перед потребностью в слиянии своих анализандов, и потому что они должны защищаться от образа вторжения архаичной матери, подавляющей ребенка своей тревогой. Поэтому аналитики с подобной организацией личности часто оказываются неспособными эмпатически относиться к пациентам, от которых исходит угроза впутать их в свои нарцис-сические архаичные связи. Скрывая эту свою неспособность за рационализирующими утверждениями, которые выражают общий терапевтический пессимизм в отношении таких пациентов, они будут, защищаясь, избегать

специфической задачи, связанной с пониманием мобилизации грандиозной самости пациента при близнецовом переносе и особенно при переносе-слиянии.
Я не знаю, как часто такие глубинные страхи слияния мешают работе, которую должен проделать аналитик при лечении нарциссических личностей, но, на мой взгляд, возникновение стойких тревог, негативно сказывающихся на переносе-слиянии, не представляет собой повсеместного явления. Тем не менее если отсутствие понимания, скука, эмоциональный уход аналитика или его защитная терапевтическая активность не поддаются сознательному осмыслению, если объяснения и сознательная рефлексия не вызывают никаких изменений и если причина затруднений связана со старыми страхами травматической гиперстимуляции из-за потери границ и неконтролируемого наплыва чувств, порождавшихся матерью, то тогда такие реакции следует квалифицировать как контрперенос в широком клиническом значении этого термина.
Школы психоанализа, в которых подчеркивается главная или даже исключительная роль ранних стадий развития и примитивных психических организаций в развитии неврозов, склонны рассматривать специфический феномен, обсуждаемый в данной работе, как универсальное явление. Поскольку объяснительные понятия, используемые представителями этих школ — например, «интерперсональной» школы Г. С. Салливена (Sullivan, 1940), — проистекают из типичного для них одномерного подхода, различные формы и вариации психопатологии понимаются ими как количественные и качественные особенности психоза или защиты против него.
С этих позиций можно рассмотреть сходство и различие is подходах разных психоаналитических школ к нарцисси-ческим нарушениям. Например, Леон Гринберг (Grinberg, 1956) описывает технические сложности, имеющие определенное сходство с проблемами, которые рассматриваются к данной работе. Однако в теоретической системе Гринберга господствующей в Южной Америке и испытывающей сильное влияние теории Кляйн, — похоже, не проводится различия между нарциссически катектированным объектом и объектом, инвестированным объектно-инстинктивными
катексисами, а проекция и интроекция считаются преобладающими психическими механизмами, которые активируются у анализанда, когда он сталкивается с объектом4. В результате стирается важное различие между формами психопатологии, основанными на структурных конфликтах дифференцированного психического аппарата (неврозами переноса), и психическими расстройствами, в которых главную роль играет слияние с архаичным объектом самости и отделение от него (нарциссическими нарушениями личности). Вследствие такой теоретической позиции неврозы переноса объясняются на основе архаичных конфликтов между матерью и младенцем, тогда как нарциссическим нарушениям приписываются механизмы — втги^шчнаяпроекция и интроекция, — возникающие только после полного структурирования психического аппарата и окончательной дифференциации самости и объекта (включая инвестирование последнего объектно-инстинктивными катексисами). С нашими предыдущими рассуждениями о теоретическом подходе Гринберга согласуется также и то, что он рассматривает контрпереносы, мобилизованные на основе страхов слияния, как универсальные феномены. Однако на самом деле эти феномены встречаются не очень часто. Они возникают вследствие специфической уязвимости некоторых аналитиков, которые сталкиваются со специфической психологической задачей. Другими словами, они возникают тогда, когда мобилизованные — специфически нар-циссические — требования пациентов, страдающих нарциссическими нарушениями личности, вторгаются в психику аналитика, чья собственная тенденция к недостаточной дифференциации объекта самости не была полностью или надежно трансформирована в способность отвечать на попытки слияния контролируемой эмпатией.
Реакции аналитика на терапевтическую мобилизацию грандиозной самости анализанда представляют собой сложный комплекс. Иногда бывает проще описать их различные формы метапсихологически, нежели понять и классифицировать соответствующие промахи аналитика в конкретных клинических случаях. Следующее опи-
1 См. обсуждение «английской школы» психоанализа и главе 8.

сание временных эмпатических затруднений аналитика в процессе анализа специфического случал мобилизации инфантильной грандиозной самости анализанда, возмонс-11о, поможет нам прояснить эту проблему с клинической точки зрения.
Мисс Е., 25-летняя пациентка, обратилась за помощью к аналитику в связи с многочисленными жалобами неопределенного характера на неудовлетворенность собственной жизнью. Несмотря на то, что мисс Е. была активна в своей профессиональной деятельности, легко устанавливала социальные контакты и не раз вступала в любовные отношения с мужчинами, ей казалось, что она не такая, как дру-гие люди, и она чувствовала себя одинокой. Хотя у нее было много друзей, она считала, что никто не был ей близок; и несмотря на то, что у нее было несколько любовных связей и серьезных поклонников, она отвергала брак, поскольку знала, что такой шаг был бы притворством. В процессе анализа постепенно выяснилось, что она страдает внезапными переменами настроения, которые были связаны с полной неуверенностью в реальности собственных мыслей и чувств. Выражаясь метапсихологически, ее нарушение было обусловлено дефектной интеграцией грандиозной самости в психический аппарат и вызванной этим тенденцией к колебаниям между (1) состояниями тревожного возбуждения и эйфорией по поводу скрытой -утонченности», которая делала ее лучшей из всех людей (в периоды, когда Эго не могло справиться с грандиозной подструктурой, то есть интенсивно катектированной грандиозной самостью), и (2) состояниями эмоционального истощения, слабости и бездействия (которые отражали периодическое ослабление Эго, когда оно всеми < пойми силами пыталось отгородиться от нереалистичной
I рандиозной подструктуры). Пациентка устанавливала
объектные отношения в первую очередь не потому,
что ее привлекали люди, а для того, чтобы избежать болез
ненного нарциссического напряжения. Хотя и в позднем
детстве, и во взрослой жизни ее социальные отношения
Iв целом нарушены не были, они не могли смягчить боль,
которую вызывало лежавшее в ее основе нарциссическое
расстройство.
В генетическом отношении — как нам удалось реконструировать с достаточной степенью достоверности — тот факт, что в детстве пациентки ее мать в течение долгого времени находилась в депрессии, воспрепятствовал постепенной интеграции нарциссических эксгибиционистских катексисов грандиозной самости. В самые важные периоды детства присутствие и действия девочки не вызывали у матери удовольствия и одобрения. Более того, всякий раз, когда она пыталась говорить о себе, мать незаметно смещала фокус внимания на свою собственную депрессивную озабоченность собой, и, таким образом, ребенок лишался того оптимального материнского принятия, которое трансформирует грубый эксгибиционизм и грандиозность в адаптивно полезные высокую самооценку и получение удовольствия от своих действий. Хотя травматическая фиксация девочки на инфантильной форме грандиозной самости не была абсолютной, поскольку депрессивное состояние матери не являлось крайне тяжелым, патологическое состояние мисс Е. усилилось ее отношениями с единственным братом, который, будучи на три года старше ее и будучи сам лишен надежного родительского одобрения, садистским образом обращался с сестрой, при любой возможности пытался оказаться в центре внимания и использовал свой превосходный интеллект для того, чтобы отвлечь родительское внимание от всего, что с гордостью рассказывала или делала сестра, и, таким образом, стал еще одной помехой реалистичному удовлетворению ее нарциссических потребностей.
В дальнейшем я сосредоточу внимание лишь на той части клинического материала, которая иллюстрирует специфические проблемы аналитика в процессе анализа терапевтически активированной грандиозной самости. На протяжении долгого времени, когда я еще не понимал генетическую подоплеку личностных нарушений у пациентки и имел лишь смутное представление о главных причинах ее психопатологии, во время аналитических сеансов события нередко развивались следующим образом. Пациентка приезжала в дружелюбном настроении, какое-то время молчала, собираясь с мыслями, а затем начинала рассказывать о том, что думала и чувствовала

в связи с различными ситуациями — отношениями на работе, в семье или с мужчиной, который за ней ухаживал, о своих сновидениях и соответствующих ассоциациях, включавших в себя едва заметные, но вместе с тем несомненные указания на перенос, а также о самых разных инсайтах (возникавших вопреки тому, что выглядело как сопротивление), касавшихся взаимосвязи прошлого и настоящего, с одной стороны, и переносов на аналитика и аналогичных стремлений, направленных на других людей, — с другой. Словом, в первой части аналитических сеансов в этой фазе терапевтический процесс напоминал успешно продвигающийся самоанализ.
Однако этот период анализа пациентки отличался от стадии настоящего самоанализа, когда аналитик действительно во многом похож на заинтересованного наблюдателя, готового встретить следующую волну сопротивления, тремя особенностями. (!) Данная стадия продолжалась гораздо дольше, чем периоды настоящего самоанализа у других пациентов. (2) Кроме того, я заметил, что не мог сохранять заинтересованное внимание, которое обычно возникает само собой и без каких-либо дополнительных усилий, когда выслушиваешь свободные ассоциации пациента в период относительно беспрепятственного самоанализа; мое же внимание нередко запаздывало, мои мысли уносились вдаль, и требовались специальные усилия, чтобы фокусировать внимание на сообщениях пациентки. Эта тенденция к невнимательности была для меня непонятной, поскольку пациентка рассказывала о том, что ее заботило в аналитической ситуации и вне ее, в прошлом и в настоящем, и эти ее беспокойства имели объектную направленность. Однако когда она рассказывала о катектированных в настоящее время объектах, включая фантазии обо мне, я постепенно стал понимать, что моя невнимательность обусловлена тем, что сами по себе ее сообщения, по-видимому, не были направлены на меня, а потому мои объект-ио-либидинозные реакции, связанные с вниманием, не были спонтанно мобилизованы. (3) После долгого периода неведения и недопонимания, когда я не только часто боролся со скукой и невнимательностью, но и был готов спорить с пациенткой о правильности моих интерпретаций
и подозревал наличие стойкого скрытого сопротивления, я пришел к важному пониманию того, что пациентка нуждалась в особой реакции на свои сообщения и полностью отвергала любой другой ответ.
В отличие от анализандов в период настоящего самоанализа, мисс Е. не выдерживала моего молчания и не удовлетворялась моими неопределенными замечаниями; примерно в середине сеанса она вдруг начинала раздражаться из-за моего молчания и упрекала меня за то, что я не оказывал ей поддержки. (Можно добавить, что архаичную природу ее потребности выдавала внезапность, с которой она проявлялась — это напоминало внезапный переход от ощущения сытости к чувству голода и от чувства голода к ощущению сытости у младенца.) Однако я постепенно узнал, что она сразу становилась спокойной и довольной, если я в такие моменты просто подытоживал или повторял то, что уже было ею сказано (например: «Вы снова пытаетесь сделать так, чтобы, подобно вашей матери, не относиться с подозрением к мужчинам». Или: «Вы прошли сложный путь к пониманию того, что фантазии о навещающем вас англичанине являются отражениями фантазий обо мне»). Но если я хотя бы чуть-чуть выходил за рамки того, что уже сказала или обнаружила пациентка (например: «Фантазии о навещающем вас иностранце являются отражениями фантазий обо мне, и, кроме того, я думаю, что они восстанавливают опасное возбуждение, которое вы испытывали, когда отец рассказывал о вас выдуманные истории»), она опять начинала злиться (хотя я добавил лишь то, что, наверное, ей и так было известно) и напряженным, надменным голосом обвиняла меня в том, что я ее не понимаю, что мое замечание разрушило все, что было ею построено, и что я загубил анализ.
Полной убежденности можно достичь только на собственном опыте, и поэтому я не смогу во всех деталях продемонстрировать правильность моих выводов о значении поведения пациентки и типичных тупиковых ситуаций (включая специфические аспекты контрпереноса), которые возникали во время этих сеансов. В этой фазе анализа пациентка пыталась благодаря моей поддержке, одобре-

нию и отзывчивости (зеркальный перенос) интегрировать архаичную нарциссически катектированную самость с остальной частью своей личности. Этот процесс начался с осторожного восстановления чувства реальности ее мыслей и эмоций, а затем постепенно продвигался в направлении трансформации ее интенсивных эксгибиционист-ских потребностей в Эго-синтонное чувство собственной ценности и удовольствия от своих действий. В качестве важной промежуточной деятельности (которой, правда, она занималась недолго) она начала брать уроки танцев. Эти уроки (а также ее участие в различных общественных мероприятиях) явились своего рода амортизатором для избытка ее нарциссических эксгибиционистских потребностей, которые не могли быть удовлетворены в аналитической ситуации и которые она не могла сублимировать в своей повседневной деятельности.
Постепенно я начал понимать, что пациентка наделяла меня особой ролью в своем детском восприятии мира. К этой фазе анализа она начала реактивировать архаичный, интенсивно катектированный образ самости, который до этого находился в состоянии частичного вытеснения. Одновременно с реактивацией грандиозной самости, на которой оставалась фиксированной, возродилась потребность в архаичном объекте (предшественнике психологической структуры); этот объект должен был выполнять психологическую функцию, которую пока еще нe могла осуществлять психика пациентки, — эмпатически отвечать на ее нарциссические проявления и давать ей нарциссическую подпитку через одобрение, зеркальное отражение и эхоподобный отклик.
Из-за того, что в то время я не был достаточно бдителен по отношению к ловушкам, связанным с такими возникающими при переносе требованиями, многие мои интервенции являлись помехой работе структурообразо-кания. Но я знаю, что препятствия, возникавшие на моем пути к пониманию, относились не только к когнитивной сфере, и я могу подтвердить, не нарушая правил приличия и не поощряя некоторых нескромных саморазоблачений, которые в конечном счете больше скрывают, чем раскры-иают, что в самой моей личности имелись особого рода
преграды, мешавшие пониманию. У меня сохранялось стремление, связанное с глубинными и давними точками фиксации, находиться в самом центре нарциссической сцены, и хотя на протяжении долгого времени я боролся с соответствующими детскими заблуждениями и полагал, что в целом достиг господства над ними, какое-то время я не мог справиться с когнитивной задачей, которая возникла передо мной, когда я столкнулся с реактивированной грандиозной самостью моей пациентки. Поэтому я отказывался принять во внимание возможность того, что я не являлся объектом для пациентки, не имел отношения к ее детской любви и ненависти, а выполнял, вопреки моему желанию, лишь безличную функцию, не имевшую никакого значения за исключением того, что она относилась к сфере ее собственной реактивированной нарциссической грандиозности и эксгибиционизма.
Поэтому в течение долгого времени я считал, что упреки пациентки были связаны со специфическими транс-ферентными фантазиями и желаниями эдипова уровня, но не мог добиться никакого прогресса в этом направлении. В конечном счете именно надменные интонации пациентки, как мне кажется, вывели меня на верный путь. Я понял, что они выражали ее полную убежденность в собственной правоте — убежденность маленького ребенка, — которая прежде не имела возможности проявиться. Стоило мне сделать нечто большее (или меньшее), чем просто выразить одобрение или поддержку в ответ на сообщения пациентки о ее собственных открытиях, я тут же становился для нее депрессивной матерью, которая (садистским образом, как это воспринималось пациенткой) отводила нарциссический катексис от ребенка и направляла его на себя или не служила необходимым для него нарцисси-ческим эхом. Или же я становился ее братом, который, как ей казалось, искажал ее мысли и стремился быть в центре внимания.
Здесь для нас так важен ответ на вопрос, действительно ли мать (или брат, который в данном контексте воспринимался пациенткой как действовавший заодно с матерью, то есть как ее продолжение или ее замена) сознательно, предсознательно или бессознательно вела

себя садистским образом, на чем в течение долгого времени настаивала пациентка. Архаичный объект воспринимается как всемогущий и всезнающий и, таким образом, последствия его действий и упущений всегда расцениваются детской психикой как нечто преднамеренное. Поэтому пациентка предполагала — совершенно справедливо, если иметь в виду ее психическую организацию, — что отсутствие вначале у меня понимания было обусловлено не моими интеллектуальными или эмоциональными ограничениями, а моими садистскими намерениями. Я не думаю, что это искаженное восприятие можно объяснить лишь возникшей при переносе путаницей. Скорее его следует понимать как следствие терапевтической регрессии к уровню основной патогенной фиксации, то есть к нарциссическому представлению об объекте и, таким образом, к анимистической путанице между причиной и следствием, с одной стороны, и между намерением и поступком — с другой.
Какой бы ни была, однако, сознательная или бессознательная мотивация матери (и брата), оценивая психологическое развитие пациентки с метапсихологических позиций, можно сказать, что их поведение способствовало вытеснению архаичной, интенсивно катектированной грандиозной самости. Будучи вытесненной, она не могла измениться под влиянием реальности и была недоступной для Эго как источника приемлемой нарциссической мотивации. Здесь можно добавить, что отец пациентки, к которому она обратилась скорее в поисках нарциссического одобрения, которого она не получила от матери, а не как к эдипову объекту любви, еще больше травмировал ребенка постоянным изменением своего отношения к девочке от проявлений огромной любви до полного эмоционального безучастия. Его поведение стимулировало прежние нарциссические интересы ребенка, не помогая интегрировать их с реалистичным представлением девочки о себе посредством оптимальной избирательности его реакций при проявлении постоянного интереса к ней. Таким образом, он по-нлиял на установление прочного барьера вытеснения и своим непоследовательным и соблазняющим поведением усилил ее склонность к ресексуализации потребностей,
что отчасти напоминает условия, приведшие к ресек-суализации потребности в нарциссическом гомеостазе в случае мистера А.
Клиническая ситуация, описанная на предыдущих страницах, и, в частности, терапевтические реакции аналитика нуждаются в дальнейшем объяснении, несмотря на то, что последующее обсуждение аналитического процесса напрямую не относится к вопросу, который мы в настоящий момент рассматриваем, — контрпереносу при зеркальном переносе.
На первый взгляд может показаться, будто бы я утверждаю, что в случаях подобного рода аналитик должен потворствовать желанию, проявляемому анализандом при переносе, что пациентка не получала от депрессивной матери необходимого эмоционального отклика и одобрения и что аналитик должен дать его теперь, чтобы обеспечить «корректирующий эмоциональный опыт» (Alexander etal., 1946).
Действительно, есть пациенты, для которых такого рода потворство является не только временной тактической вынужденной мерой в определенных напряженных фазах анализа — без этого они даже не могут совершить шаги, ведущие к усилению господства Эго над детскими желаниями, что является одной из целей психоаналитической работы. Кроме того, нет сомнений в том, что иногда потворство важному детскому желанию — особенно если оно обеспечивается чувством уверенности в терапевтической атмосфере, в которой подразумевается квазирелигиозное магическое значение силы любви — может иметь стойкие благоприятные результаты в смысле избавления от симптомов и поведенческих изменений у пациента. Подобно Жану Вальжану из «Отверженных» В. Гюго, получившему рукопожатие епископа, пациент уходит после терапевтического сеанса изменившимся человеком. (Яркий пример внезапного исцеления, последовавшего за благотворным переживанием вне запланированной психотерапии, см. в описании, приведенном К. Р. Эйсслером [Eissler, 1965, р. 357 etc.], лечения одного из пациентов Юстина [Justin, I960].)
Однако в доступных анализу случаях, как в случае мисс Е., терапевтический процесс развивается несколь-

ко по-другому. Преодолев некоторые когнитивные и эмоциональные затруднения, я понял, что основные трансфе-рентные проявления пациентки связаны не с содержанием материала (который относился к поздним фазам развития и касался ее эмоционально поверхностных интерперсональных отношений, использовавшихся ею в защитных целях), а с взаимодействиями, которые происходили во время аналитического сеанса. В частности, мне стало понятно, что пациентка воспринимала меня как депрессивную, страдавшую ипохондрией мать из своего раннего детства, которая лишила ее необходимой нарцис-сической подпитки. Хотя из тактических соображений (например, с целью добиться кооперации с сегментом Эго пациента) аналитик может в подобных случаях временно пойти на то, что можно назвать вынужденной уступкой детскому желанию, настоящей целью анализа является все же не потворство, а господство над детскими желаниями, основанное на инсайтах, достигнутых в условиях (переносимого) аналитического воздержания.
Как в случае неврозов переноса, где речь идет об объектно-инстинктивных влечениях, так и при анализе нарцис-
сических нарушений личности, где речь идет о нарцис-
сически катектированном объекте, аналитик не должен
препятствовать (преждевременными интерпретациями
пли иным образом) спонтанной мобилизации трансферент-
пых желаний. Как правило, он начинает работу, связанную
с интерпретацией переноса, только тогда, когда из-за не
исполнения трансферентных желаний нарушается коопе
рация пациента и аналитика, то есть когда перенос пре
вращается в сопротивление5. И опять-таки, как в случае
неврозов переноса, так и при анализе нарциссических
Интерпретации, относящиеся к переносу, особенно на ранних стадиях анализа, которые не нацелены на реактивацию движущих сил аналитического процесса, заблокированных сопротивлениями, оказываемыми при переносе, будут справедливо восприниматься пациентом как запреты. Как бы дружелюбно и доброжелательно ни высказывался аналитик, анализанд будет слышать: «Не надо так делать — это нереалистично, по-детски!» — или что-нибудь в этом роде.
нарушений личности — но здесь даже в еще большей степени — аналитику не следует ожидать, что как только началась интерпретативная работа, будет достигнуто господство Эго над интенсивными детскими желаниями в тот самый момент, когда пациент совершит первые шаги к тому, чтобы сделать их доступными сознанию. Напротив, аналитик знает, что предстоит долгий период переработки, в котором пациент — по крайней мере вначале — будет оказывать сопротивление, не столько настаивая на исполнении своих инфантильных желаний, сколько постоянно пытаясь отступиться от них, как правило, громогласно требуя удовлетворения потребностей отщепленного сектора психики, тогда как основные потребности и желания снова утаиваются. Но ни воспрепятствование аналитиком проявлению трансферентных желаний, ни его основанное на здравом смысле принятие постепенности и сложности процесса переработки не следует путать с отказом от аналитической работы, который заключает в себе понятие «корректирующий эмоциональный опыт», или с подменой ее воспитательными мерами (и иными действиями со стороны аналитика), которые можно считать оправданными только в том случае, если они служат цели установления и сохранения терапевтического альянса.
В случае мисс Е. мое понимание того, что пациентка вновь проявляла свое специфическое детское требование, послужило только началом процесса переработки, касавшегося ее грандиозной самости. Справившись со своим сопротивлением,вызванным контрпереносом,которое какое-то время заставляло меня считать, что пациентка боролась с объектно-инстинктивным переносом, я, наконец, мог ей сказать, что ее раздражение на меня было вызвано нарциссическими процессами, а именно возникшим при переносе смешением меня с депрессивной матерью, которая переносила нарциссические потребности ребенка на себя. За этими интерпретациями последовал ряд аналогичных воспоминаний, касавшихся наступления у ее матери состояния депрессивной сосредоточенности на себе в последующие периоды жизни пациентки. В конце концов она отчетливо вспомнила основные мучительные события, на которые, по-видимому, наложились более

ранние и более поздние воспоминания. Они относились к эпизодам, когда она возвращалась домой из детского сада и школы. Она как можно быстрее мчалась домой, радостно предвосхищая, как будет рассказывать матери о своих успехах в школе. Она вспомнила, как мать открывала дверь, но вместо радости на лице она видела безразличие, и когда девочка начинала рассказывать о школе, своих играх, успехах и достижениях за время своего отсутствия дома, мать, казалось, слушала и принимала участие в разговоре, но незаметно тема разговора менялась, и мать начинала говорить
о себе, своей головной боли, усталости и прочих недомога
ниях, которые ее беспокоили. Все, что могла вспомнить
пациентка о своих реакциях, — это то, что она внезапно
начинала чувствовать себя лишенной энергии и опусто
шенной; долгое время она не могла припомнить, чтобы
чувствовала какое-либо раздражение на свою мать в таких
ситуациях. И только после длительного периода перера
ботки она постепенно смогла увидеть связь между раздра
жением, которое она испытывала ко мне, когда я не пони
мал ее потребностей и чувств, и чувствами, возникавшими
и ответ на нарциссическую фрустрацию, от которой она
страдала в детстве.
Таким образом, мои интерпретации привели пациентку к постепенно возросшему осознанию интенсивности ее требований и потребности в их исполнении, то есть к тому пониманию, которому она активно сопротивлялась, поскольку теперь она не могла уже отрицать наличия в этой области крайне выраженных потребностей, которые в течение долгого времени скрывались за демонстрацией самостоятельности и самодостаточности. Эта фаза — если
к общих чертах охарактеризовать дальнейший ход со
бытий — сменилась постепенным, сопровождавшимся
чувством стыда и тревогой разоблачением ее стойкой
инфантильной грандиозности и эксгибиционизма. Про
цесс переработки, завершившийся в этот период, в ко
нечном счете привел к возросшему господству Эго над
давней грандиозностью и эксгибиционизмом и, таким
образом, к большей уверенности в себе и другим благо
приятным трансформациям нарциссизма в этом сегменте
се личности.
В завершение этой клинической иллюстрации я перечислю когнитивные и эмоциональные задачи, стоящие перед аналитиком в процессе анализа, в котором последовательность ранних стадий развития грандиозной самости пациента терапевтически реактивируется в различных формах зеркального переноса. Чтобы надлежащим образом проводить анализ таких нарушений личности, аналитик должен уметь сохранять интерес и внимание к реактивированным психологическим структурам, несмотря на отсутствие важных объектно-инстинктивных катек-сисов. Кроме того, он должен мириться с тем, что его позицией в терапевтически реактивированном нарцис-сическом видении мира пациентом (соответствующем уровню главной точки фиксации) является позиция архаичного предструктурного объекта, то есть что его функция заключается в том, чтобы служить поддержанию нар-циссического равновесия пациента. Аналитик не только должен уметь с терпением относиться к вышеупомянутым психологическим фактам (то есть проявлять выдержку, не мешать установлению нарциссического переноса посредством преждевременных интерпретаций, проявлять внимание и эмпатию), но и оставаться позитивно включенным в нарциссический мир пациента со всей своей творческой восприимчивостью, поскольку многие переживания пациента в силу их довербальной природы должны постигаться аналитиком эмпатически, а их значение должно быть реконструировано, по крайней мере приблизительно, прежде чем пациент сможет воскресить в памяти (через «наложение») аналогичные более поздние воспоминания и связать текущие переживания с прошлыми.
В выполнении задач, встающих перед ним при анализе реактивированной грандиозной самости, аналитику в значительной степени помогает теоретическое понимание состояний, с которыми ему приходится сталкиваться. Кроме того, он должен осознавать потенциальное влияние его собственных нарциссических требований, восстающих против хронической ситуации, в которой он не воспринимается пациентом как таковой и даже смешивается с объектом из его прошлого. И, наконец, в особых случаях аналитик должен быть свободным от активного воздейст-

вия архаичных страхов растворения через слияние. Он не должен отгораживаться от потребностей в слиянии некоторых пациентов, а должен с терпением относиться к их активации без излишней тревоги и оставаться восприимчивым к попыткам и сигналам слияния в форме контролируемого эмпатического понимания нарциссических требований пациента и необходимых ответов на них, то есть интерпретаций и реконструкций, ведущих к постепенной интеграции нарциссических структур пациента в зрелую, ориентированную на реальность личность. Стоит, однако, повторить, раз уж мы здесь вновь вкратце описываем аналитический процесс при лечении этих расстройств, что в самом начале и на протяжении долгого времени анализанд, как правило, обладает недостаточной толерантностью к собственным нарциссиче-ским требованиям и что он должен научиться принимать и понимать их, прежде чем его Эго постепенно достигнет господства над ними.
ГЛАВА 12. Некоторые терапевтические
ТРАНСФОРМАЦИИ ПРИ АНАЛИЗЕ НАРЦИССИЧЕСКИХ ЛИЧНОСТЕЙ
Мобилизация архаичных нарциссических позиций в процессе анализа обеспечивает переработку нарциссических переносов и выражается в специфических и неспецифических позитивных изменениях. Самым заметным неспецифическим изменением является усиление и расширение способности к объектной любви; специфические изменения происходят в сфере самого нарциссизма.
Усиление и расширение объектной любви
Усиление способности к объектной любви, которое
постоянно встречается при анализе нарциссических лич
ностей, следует расценивать как важный, но вместе с тем
неспецифический и вторичный результат лечения. В целом
вновь возникающая объектная любовь становится доступной
пациенту вследствие реактивации объектно-либидинозных
инцес туозных аффективных связей, которые прежде скры
вались за стеной регрессивного нарциссизма, вследствие
чего были недоступны для пациента. Поэтому возрастающая
в ходе анализа доступность объектно-инстинктивных катек-
сисов обычно не означает преобразования мобилизованного
нарциссизма в объектную любовь; скорее она обусловлена
высвобождением ранее вытесненного объектного либидо,
то есть является результатом успешной терапевтической
работы в секторах вторичной психопатологии (невроз пере
носа) у пациента, первично страдающего нарциссическим
нарушением личности.
Вместе с тем определенные аспекты возрастающей
способности к объектной любви нарциссического пациента
непосредственно связаны с процессом переработки именно
в первичной области психопатологии. Они характеризуются
не только усилением объектных катексисов пациента,
но и большей тонкостью и эмоциональной глубиной уже су-

ществующих (или вновь мобилизованных) объектных стремлений благодаря тому, что становится более доступным идеализирующее либидо. В результате систематической переработки идеализирующего переноса излишки идеализирующего либидо могут объединиться с объектно-либи-динозным катексисом. Присоединение идеализирующих катексисов к объектной любви выражается в более глубоких и утонченных переживаниях любви пациентом, будь то состояние влюбленности, длительная привязанность к другому человеку или посвящение себя любимому делу. В этом случае парциссический компонент общего любовного переживания является, в сущности, второстепенным. Нарциссические катексисы добавляют силу и свой колорит переживанию побви пациентом; однако основной инстинктивный катек-сис является объектно-либидинозным.
3. И наконец, важным неспецифическим результатом систематического анализа нарциссических позиций являет-ся усиление способности к объектной любви, обусловленное консолидацией самовосприятия и соответствующим повышением связности самости и более четким установлением ее границ. С усилением связности самости возрастает способность Эго к выполнению разного рода задач (например, профессиональных); это относится и к функционированию Эго как исполнительного центра объектной любви. Формулируя этот очевидный факт в поведенческих, феноменологических и динамических терминах, можно сказать: чем больше уверенность, с которой человек способен себя принимать, чем определеннее его представление о себе и чем надежнее интроецированы его ценности, тем уверенней и эффективней он будет выражать и предлагать свою побовь (то есть распространять свой объектно-либидиноз-i |ый катексис), не испытывая чрезмерного страха оказаться отверженным и униженным.
Прогрессивные и интегративные преобразования в нарциссической сфере
Первичные и основные результаты психоаналитического лечения нарциссических личностей связаны с нарциссической сферой, а произошедшие здесь изменения в большинстве
случаев представляют собой наиболее существенные и решающие в терапевтическом отношении достижения. Поскольку основная часть этой работы посвящена рассмотрению этих прогрессивных и интегративных терапевтических преобразований в нарциссической сфере, я могу ограничиться здесь кратким изложением того, о чем говорилось ранее, останавливаясь лишь на вновь приобретаемых комплексных психологических качествах, которые не были в достаточной мере рассмотрены выше.
1. В области идеализированного родительского имаго следующие терапевтические результаты достигаются благодаря функциональной интеграции этой нарциссической конфигурации с Эго и Супер-Эго.
(а) По мере постепенного отказа от ранних доэдиповых
(по-прежнему архаичных) аспектов родительского имаго
они интернализируются в нейтрализованной форме и ста
новятся частью базисной структуры Эго, контролирующей
и канализирующей влечения. Иначе говоря, психика па
циента постепенно (и незаметно) берет на себя функции
контролирования, нейтрализации и канализирования
влечений, которые вначале пациент мог осуществлять
только тогда, когда ощущал себя слитым с идеализирован
ным аналитиком.
(б) По мере отказа от поздних доэдиповых и эдиповых
(теперь уже более дифференцированных) аспектов идеа
лизированного родительского имаго они интернализи
руются и осаждаются в Супер-Эго, что приводит к идеа
лизации этой психической структуры и, таким образом,
к упрочению ценностей и норм, носителем которых она
является. Другими словами, Супер-Эго пациента начинает
все больше функционировать как источник целенаправ
ленного внутреннего руководства и стимулирующего одоб
рения, благотворно влияя на интеграцию Эго и дости
жение нарциссического гомеостаза, которые прежде были
доступны ему тогда, когда он ощущал себя связанным
с идеализированным аналитиком и чувствовал его отклик.
2. В области грандиозной самости следующие терапевтические результаты достигаются благодаря постепенной функциональной интеграции с Эго двух главных аспектов этой нарциссической конфигурации.

(а) Инфантильная грандиозность постепенно встраивается в цели и устремления личности, не только снабжая энергией зрелые стремления человека, но и поддерживая позитивное ощущение его права на успех. Таким образом, при благоприятных обстоятельствах это «чувство завоевателя» (Freud, 1917c, р. 26, или «feeling of a conqueror», как это было переведено Джонсом (Jones, 1953, р. 5]) становится полностью контролируемым, но вместе с тем активным дериватом прежнего солипсического абсолютизма инфантильной психики.
(а) Архаичное эксгибиционистское либидо, опять-таки будучи контролируемым (то есть нейтрализованным), постепенно отводится от инфантильных целей, связанных с достижением непосредственного удовлетворения в исходной форме, и вместо этого стимулирует адаптированное к реальности и социально значимое поведение взрослой личности. Таким образом, эксгибиционизм, провоцировавший ранее чувства стыда, становится главным источником самооценки пациента и получения им Эго-синтонного удовольствия от своих успехов и действий.
3. Хотя переработку нарциссического переноса следует расценивать как достижение личности в целом, тем не менее она зависит от терапевтической мобилизации архаичных нарциссических позиций. Она ведет к приобретению некоторых ценнейших социокультурных качеств (таких, как эмнатия, креативность, юмор и мудрость), которые, однако, настолько отдалились от своих истоков, что кажутся совершенно автономными свойствами наиболее зрелых уровней психики. В завершение данной работы я хотел бы остановиться на этих четырех качествах, поскольку понимание их роли и функций, их сдерживания и нарушения, а также их проявления в терапевтическом процессе имеет первостепенную важность для оценки терапевтических целей при анализе нарциссических нарушений личности.
Эмпатия
Эмпатия — это способ познания, при котором человек особым образом настроен на восприятие сложных психологических конфигураций. В оптимальных условиях Эго
будет использовать эмпатическое наблюдение, сталкиваясь с задачей сбора психологической информации, и неэмиати-ческие способы восприятия — когда собираемые сведения не относятся к внутреннему миру человека1. Существует множество патологических нарушений использования эмпатии, однако возникающие в результате искажения восприятия реальности можно разделить на две группы.
1. К первой группе относится неадекватное использо
вание эмпатии при наблюдении феноменов вн^сферы комп
лексных психологических состояний. Такое использование
эмпатии при наблюдении непсихологических областей приво
дит к неправильному, дорациональному, анимистическому
восприятию реальности и в целом представляет собой прояв
ление перцептивного и когнитивного инфантилизма.
В научной психологии эмпатия также понимается лишь как рабочий инструмент для сбора психологических данных; сама по себе она не дает им объяснения. Другими словами, эмпатия является способом наблюдения. За сбором данных должно следовать их упорядочение, тщательное исследование (например, причинных) взаимосвязей наблюдаемых феноменов в терминах, не имеющих непосредственного отношения к самому наблюдению (Hart-mann, 1927). Поэтому, если эмпатия вместо того, чтобы ограничиться сбором данных, начинает подменять фазы объяснения в научной психологии (которая в таком случае является лишь понимающей [см. Dili hey, 1924; Jaspers, 1920], а не объясняющей), то мы становимся свидетелями разрушения научных норм и сентиментализирующей регрессии к субъективности, то есть когнитивного инфантилизма в сфере научной деятельности.
2. Перцептивные нарушения, относящиеся ко второй
группе, основываются на ошибках использования эмпатии
при наблюдении феноменов в психологической сфере,
в частности в области сложных психологических конфи
гураций. Замена эмпатии в этой области другими спосо
бами наблюдения приводит к механистическому и безжиз
ненному пониманию психологической реальности.
1 Обсуждение границ между психологической и непсихологической сферами см. в работе Фрейда (Freud, 1915c).

Наиболее серьезные изъяны в использовании эмпатии, которые относятся к этой группе, имеют первичный характер, то есть они обусловлены нарциссическими фиксациями и регрессиями и, в частности, непосредственно связаны с архаичными стадиями развития самости. Их можно свести к ранним нарушениям отношений между матерью и ребенком (обусловленным эмоциональной холодностью матери, отсутствием постоянного контакта с матерью, врожденной эмоциональной холодностью ребенка, неприятием матерью неотзывчивого ребенка и т.д.). Эти нарушения, по-видимому, являются одновременно причиной неудачи в формировании идеализированного родительского имаго (сопровождающейся задержкой появления важных начальных этапов эмпати-ческого взаимодействия ребенка с матерью), гиперкатексиса примитивных стадий развития (аутоэротической) телесной самости и архаичных (пред)стадий развития грандиозной самости с последующей фиксацией на них. Дальнейшее развитие грандиозной самости также приостанавливается из-за отсутствия у ребенка необходимых ему реакций восхищения со стороны матери.
Часто встречающиеся менее серьезные нарушения эмпатии — такие, как неспособность некоторых студентов психоаналитических учебных заведений добиться необходимого эмпатического отношения к своим анализандам, — по-видимому, имеют вторичный характер; они представляют собой реактивные образования, возникшие из-за недостатка эмпатии, при этом подавление эмпатии обычно обусловлено защитой от тенденции к анимистическому восприятию мира. Эти помехи в использовании эмпатии в большинстве случаев следует понимать как часть общего личностного нарушения обсессивно-компульсивного типа, при котором подавление обусловлено стойкими реактивными образованиями, которые сохраняют магические верования и анимистические тенденции либо вытесненными, либо (что бывает гораздо чаще) изолированными, либо отщепленными.
Иногда эмпатия рассматривается как эквивалент интуиции, что ведет к ложному противопоставлению (а) сентиментальных и субъективных (то есть ненаучных) интуитивно-эмпатических реакций на чувства других
людей и (б) разумной и объективной (то есть научной) оценки психологических данных.
Однако интуиция в принципе не связана с эмпатией. Реакции, суждения, распознавание или восприятие и т.д., которые стороннему наблюдателю кажутся интуитивными, скорее всего не отличаются в сущности от неинтуитивных реакций, мнений и т.д. за исключением скорости, с которой совершаются умственные операции. Например, удивительное умение одаренного и опытного клинициста ставить диагноз может показаться наблюдателю интуитивным. Но на самом деле этот результат обусловлен тем, что тренированная психика одаренного врача с большей скоростью (и во многом предсознательно) собирает и анализирует многочисленные нюансы и, словно специализированный компьютер, оценивает различные сочетания. Поэтому то, что мы называем интуицией, в принципе можно разложить на быстро выполняемые умственные операции, которые сами по себе не отличаются от тех умственных операций, не кажущихся нам необычными в этом конкретном смысле. Следует, однако, добавить, что вера в магию и у того, кто совершает интуитивные умственные действия (возникающая из его желания сохранить неизменное всеведение архаичной грандиозной самости), и у того, кто наблюдает за ним со стороны (возникающая из его потребности во внушающем благоговение идеализированном родительском имаго), разумеется, может способствовать возникновению сопротивления, противодействующего реалистичному разложению интуитивных действий на их компоненты.
Талант, тренировка и опыт могут иногда сочетаться и давать в разных областях результаты, которые кажутся нам интуитивными; таким образом, мы можем обнаружить интуицию не только в эмпатическом наблюдении в сфере сложных психологических состояний (проводимом, например, психоаналитиком), но и, как отмечалось выше, в постановке клинического диагноза или в стратегических решениях чемпиона по шахматам, или в планировании научных экспериментов физиком. С другой стороны, медленные и скрупулезные неинтуитивные психические процессы не ограничиваются неэмпатическим исследованием физи-

ческого мира, а могут использоваться также при эмнати-ческом наблюдении. В принципе можно сказать, что одним из достижений психоанализа явилась трансформация интуитивной эмпатии художников и поэтов в инструмент наблюдения обученного научного исследователя, хотя некоторые суждения опытного психоаналитика-клинициста могут показаться наблюдателю такими же интуитивными, как и, скажем, постановка диагноза терапевтом.
Ученые-психологи в целом и психоаналитики в частности должны не только обладать свободным доступом к эмпатическому пониманию — они должны также уметь отказываться от эмпатической установки. Если они не мо-гут быть эмиатическими, то и не могут наблюдать и собирать необходимые данные; если они не могут отказаться от эмпатии, то и не могут выдвигать гипотезы и создавать теории и, таким образом, в конечном счете не могут дать объяснения полученным фактам.
Если ненадолго обратиться к более широкому контексту, то я мог бы добавить здесь, что различие между эмпатией, нацеленной на собирание данных, и психическими процессами, используемыми в поисках объяснений, соотносится (но не соответствует в полной мере) с часто встречающимся противопоставлением теории и практики. Даже клиническая работа даст лишь эфемерные результаты, если не будет включать в себя возрастающее понимание (то есть инсайт), выходящее за пределы эмпатии. А теоретическая работа без постоянного контакта с материалом, который можно получить лишь благодаря эмпатии, вскоре станет бесплодной и бессодержательной, тяготеющей к чрезмерному увлечению нюансами психологических механизмов и структур и потеряет контакт с разнообразием и глубиной человеческих переживаний, на котором в конечном счете и должен основываться психоанализ.
Таким образом, принимая во внимание эти факты, специфической задачей учебного анализа является ослабление нарциссических позиций студента-анализанда в тех секторах его личности, которые связаны с эмпатическими способностями. Об успешности процесса переработки в этой области можно говорить лишь тогда, когда мы видим свидетельства установления власти Эго, то есть когда студент
достигает свободной (автономной) способности использовать эмпатическую установку или отказываться от нее в зависимости от стоящих перед ним профессиональных задач.
Ряд специфических нарушений эмпатической способности аналитиков и некоторые генетические факторы, обусловливающие (а) значительное развитие эмпатии (и, таким образом, косвенно выбор профессии, предполагающей использование эмпатии), а также (б) задержку или отклонения в ее развитии, уже обсуждались (глава 11), и мы не будем здесь к ним возвращаться. Однако необходимо сделать некоторые замечания, касающиеся усиления, совершенствования и углубления эмнатической способности, достигаемых в результате терапевтической мобилизации скрытого архаичного нарциссизма анализанда. Как правило, успешный анализ нарциссической личности (будь то учебный анализ или терапевтический анализ в чистом виде) усиливает эмпатическую способность анализанда, но вместе с тем нередко происходит ослабление его прежней способности к интуиции. Действительно ли происходит подобное ослабление интуитивной способности или оно представляет собой лишь субъективное переживание, оценить сложно, поскольку психологическое изменение, лежащее в основе уменьшения склонности прибегать к интуитивным выводам и решениям, заключается в замене магического мышления и желания всеведения (индуктивной) логикой, эмпиризмом и признанием реальных ограничений знаний и умений как в психологической, так и в непсихологической сферах деятельности. Во многих случаях отказ от интуитивных психических действий обусловлен просто-напросто ослаблением потребности в них, а также новоприобретенной способностью не делать поспешных выводов, а с терпением относиться к задержкам, обусловленным внимательным наблюдением и тщательной оценкой данных.
Бывают, однако, и исключения. В частности, у людей, у которых сформировались сильнейшие реактивные образования против магического мышления и веры в собственное всеведение — психологических тенденций, связанных с фиксациями на двух основных архаичных нарциссических конфигурациях, —возрастание рациональности в процессе ана-

лиза мобилизованного нарциссизма может привести к большей свободе, связанной не только с наблюдением феноменов и оценкой их смысла и значения, но и — если условия содействуют таким когнитивным процессам — со способностью наблюдать и оценивать феномены быстро и на предсозна-тельном уровне без чрезмерной траты времени и сил и без использования воображения, как это было раньше.
Но в каком бы направлении ни развивалась интуитивность, расширение эмпатии при успешном анализе всегда является настоящим. Мобилизация архаичных нарциссических структур и их переработка в сферах идеализированного объекта и грандиозной самости приводит к усилению эмпатической способности. В случае мобилизации и переработки идеализированного объекта речь скорее идет об эмпатии, касающейся других людей, в случае мобилизации и переработки грандиозной самости — прежде всего об эмпатии к самому себе (например, об эмпатии анализанда к своим прошлым и различным нынешним переживаниям или об антиципирующей эмпатии, касающейся того, что ему может понравиться, что он может почувствовать и как он будет реагировать в будущем). Хотя пациенты всегда воспринимают свою возрастающую эмпатию как нечто доставляющее удовольствие и часто выражают глубокую удовлетворенность этим результатом анализа, существуют определенные сопротивления, способные заблокировать движение анализа в этом направлении или временно нивелировать то, что было достигнуто.
Поскольку генетические факторы, вызывающие нарушение эмпатии, чрезвычайно варьируют (см. главу 11), соответствующие формы сопротивления обретению этой способности также значительно различаются. Если, как это чаще всего бывает, нарушение эмпатии в первую очередь связано с отсутствием эмпатии у родителей (или с их недостаточной или ненадежной эмиатией), ребенок формирует защитные механизмы, оберегающие его от травматического разочарования в том, что он оказался неправильно понятым и не получил надлежащего отклика. (Ср. эти замечания с обсуждением защит шизоидной личности в главе 1.) Когда в процессе анализа реактивированных нарциссических
конфигураций снова открывается доступ к эмиатическим откликам, существует двоякого рода опасность, которую ощущает пациент в этой области. (1) Несмотря на возникающее у анализанда сознательное желание находиться в эмпатическом контакте с другими людьми и непосредственное удовольствие от эмпатического понимания душевного состояния другого человека, это удовольствие часто сменяется чувством болезненного возбуждения и тревогой в связи с угрозой регрессивных переживаний слияния, которые иногда проявляются в форме временных иллюзий телесной идентичности с другим человеком и ведут к попыткам связать или разрядить напряжение посредством откровенной сексуализации (см. общее обсуждение травматических состояний в главе 8). (2) В отличие от сопротивлений, обусловленных вышеупомянутым психоэкономическим дисбалансом, сопротивления, соответствующие более высокому уровню психического функционирования, связаны со страхом пассивности, нередко воспринимаемым мужчинами как угроза оказаться в присущей женщинам роли повинующегося. Такие страхи с чаще всего возникают в ответ на новоприобретенное эмпатическое понимание того, что аналитик тоже является человеком, способным реагировать на анализанда эмоционально и эмпатически.
Защита, которую дает личности нарциссическая изоляция, и угроза отказа от этой безопасности, возрастающая, когда анализ предоставляет возможность эмпатического контакта с другим человеком и соприкосновения с миром, драматически отображена в сновидении пациента С. Этот мужчина в раннем детстве потерял мать и вслед за этим еще нескольких женщин, обладавших качествами матери. Ему приснилось, что он находится один в своем доме, смотрит в окно, а рядом лежат его рыболовные снасти. За окном он видит плавающих рядом многочисленных рыб, больших и маленьких, очень красивых, и ему хочется отправиться на рыбалку. Но он понимает, что его дом находится на дне озера и что, как только он откроет окно, вода хлынет в дом и затопит его самого.
Сопротивления подобного рода нередко принимают более мягкую форму отвержения покровительственного, по мнению пациента, отношения аналитика. Эмпатия,

особенно если она связана с желанием исцелять непосредственно благодаря заботливому пониманию, может и в самом деле стать властной и назойливой, то есть она может основываться на неустраненных фантазиях терапевта о всемогуществе. Но даже если аналитик в значительной степени справился со своим желанием исцелять непосредственно, используя волшебство своего заботливого понимания, и действительно не ведет себя покровительственно по отношению к пациенту (то есть использует эмиатию как инструмент наблюдения и соответствующей коммуникации), сам факт того, что пациент перестал защищаться от возможности быть эмпатически понятым и получить обратную реакцию, вызывает у него архаичный страх ранних разочарований. На некоторое время он может стать подозрительным, ему будет казаться, что аналитик им манипулирует, что аналитик руководит им, чтобы затем садистским образом его разочаровать и т.д. Такие временные паранойяльные установки встречаются довольно часто, но какими бы настораживающими они ни казались, обычно их век недолог, и их можно устранить с помощью корректных динамических и генетических интерпретаций. Тем не менее, какова бы ни была судьба сопротивлений, при надлежащим образом проведенном анализе нарциссических личностей с большим постоянством можно наблюдать постепенное усиление способности к эм-патическому пониманию других людей и постепенно крепнущую надежду, что и другие люди тоже будут способны понять чувства, желания и потребности пациента.
Креативность
Креативность, варьирующая от новоприобретенной способности увлеченно и с энтузиазмом выполнять ряд определенных задач до возникновения блестящих художественных замыслов и проницательных научных решений, также может проявляться — внешне спонтанно — в процессе анализа нарциссических личностей. Ее проявление опять-таки специфически связано с мобилизацией ранее сдерживаемых нарциссических катексисов в областях грандиозной самости и идеализированного родительского имаго.
Вначале я хотел бы обратиться к весьма деликатной проблеме и ответить на вопрос, следует ли научную и художественную деятельность рассматривать как творческую, по какой бы причине человек к ней ни обращался — спонтанно или вследствие психоэкономических, динамических и структурных изменений, возникающих в процессе анализа. Мы должны рассмотреть этот теоретический вопрос, поскольку художественная и научная деятельность возникает и прекращается в процессе анализа нарцис-сических нарушений личности в одном и том же важнейшем контексте, то есть та и другая представляют собой трансформации архаичного нарциссизма анализанда.
Если рассматривать объективно, то строгое разграничение науки и искусства prima facie1 является оправданным. Оно основывается на представлении о том, что целью науки является открытие уже существующего, тогда как искусство привносит в мир нечто новое (Eissler, 1961, р. 245-246). Но даже в объективном смысле (то есть без учета психологических процессов, происходящих при совершении научного открытия и создании художественного произведения) это принципиальное разграничение не является таким четким, как кажется на первый взгляд. Великие научные открытия не просто описывают уже существующие феномены, но и дают миру новый способ видения их значения или их взаимосвязи с другими явлениями. Великий ученый, совершивший фундаментальное открытие, может направить развитие науки в особое русло, точно так же как гениальный художник, создающий новый стиль, может определить направление, в котором будет развиваться данная область искусства. Вера в то, что наука может идти только в том направлении, в котором она до сих пор развивалась, пожалуй, является следствием завышенной оценки актуального состояния научного мировоззрения3. С другой стороны, мы также
2 На первый взгляд (лат.). — Примечание переводчика.
3 Детальное обсуждение квазихудожественных процессов при
совершении некоторых великих открытий в физике см. в работах
Александра Койра, в частности л его эссе «Метафизика и изме
рение: очерки о научной революции XVII века» (Коугё, 1968).

не должны забывать, что некоторые из величайших художественных произведений являются не созданием чего-то нового, а отражением уже существующего и становятся бессмертными благодаря (творчески избирательному) использованию художником красок на полотне или слов на печатной странице. И тем не менее если мы будем оценивать и сравнивать научные и художественные работы в объективных, непсихологических рамках, мы будем склонны закрепить атрибут креативности за последними и почувствуем, что говорим метафорически, относя его к первым.
Если от объективной оценки мы перейдем к сравнению личности ученого и художника и к исследованию психологического отношения ученого и художника к своей деятельности (в частности, к рассмотрению проявлений нарциссического катексиса в специфическом контексте данной работы), то мы сможем увидеть нечто новое в данном проблемном поле и провести дальнейшую дифференциацию.
Вообще говоря, нарциссические катексисы художника, как правило, менее нейтрализованы, чем нарциссические катексисы ученого, а его эксгибиционистское либидо, по-видимому, более плавно, чем у ученого, перемещается между ним самим и его нарциссически катектированным произведением. Выражаясь иначе — и опять-таки полностью отдавая себе отчет в том, что существуют многочисленные исключения, — можно сказать, что, с одной стороны, слишком строгий контроль над эксгибиционизмом художника, как правило, препятствует его продуктивности, тогда как, с другой стороны, вторжения не подвергшихся изменению грандиозных и эксгибиционистских требований архаичной грандиозной самости являются помехой для эффективной научной деятельности.
Сравнение восхитительной самонадеянности и эксгибиционизма молодого Фрейда в письмах к Гизеле Флюсе4 с его все более усиливавшимся контролем над всяким
1 Эти письма написаны в 1872-1874 годах (см. Freud, 1969). См. также проницательное обсуждение этой переписки в работе Гедо и Вольфа (Gedo, Wolf, 1970).
потворством своим эксгибиционистским желаниям (его настороженность по поводу смеси лицемерия и проявлений магического мышления в адресованных ему поздравительных посланиях, его отказ от участия в торжествах, организованных с целью его публичного чествования) является прекрасной иллюстрацией типичной жизненной кривой в развитии личности ученого. Другими словами, великий ученый, пример которого являет собой Фрейд, с течением времени становится все менее терпимым к непосредственной стимуляции своего подавляемого эксгибиционизма и ограничивается проявлением сдержанных в отношении цели и нейтрализованных нарциссических катексисов в своей работе.
Таким образом, в целом можно сказать, что работа ученого обычно включает в себя гораздо более нейтрализованные нарциссические катексисы и бульшую примесь объектных катексисов, чем создание произведений искусства. Это различие становится особенно очевидным, если обратить внимание на тот факт, что законченное произведение искусства (созданное композитором, скульптором, живописцем, поэтом или романистом) становится неприкосновенным и в принципе не может быть изменено кем-то другим, какие бы несовершенства и какие бы потенциальные возможности улучшения оно ни имело. Художественное произведение бессознательно воспринимается как неразрывно связанное с личностью его создателя, и в него не позволено вмешиваться другому. Отличие научного творчества в этом смысле очевидно. Если один ученый сформулировал новую теорию, а другой ученый обнаруживает в ней слабые места и изменяет предыдущую формулировку, то он не оскорбляет этим предшествующую работу. На самом деле он с благодарностью признает, что новое открытие или усовершенствование было бы невозможно без предыдущей работы, какой бы неполной и несовершенной она ни была. Другими словами, работа ученого более отдалена от его личности и касается более независимого объекта, нежели работа художника.
Хотя приведенные выше общие положения, возможно, нуждаются в небольших изменениях, я полагаю, что они верно выражают основную тенденцию. Я оставляю в сто-

роне исключительные случаи, когда открытие ученого появляется на свет в форме, напоминающей произведение искусства, и поэтому мы реагируем на него так, словно оно представляет собой продукт художественного творчества. Однако необходимо добавить, что в сфере искусства на самом деле существуют великие произведения, которые созданы неизвестными мастерами (или группой, или поколениями художников), что, казалось бы, противоречит принципу внутренней неотъемлемой связи произведения искусства с его создателем. Соответствующими примерами являются скульптуры и средневековые соборы, в частности относящиеся к раннему готическому периоду, создатели которых нам не известны. Что касается скульптур, то легко увидеть, что мы все равно реагируем на творение неизвестного автора как на не подлежащее изменениям выражение его творческого акта: никому, например, не приходит в голову мысль заменить несовершенное по форме ухо или нос средневековой мадонны на доставляющее большее эстетическое удовольствие. Что же касается поколений строителей великих готических соборов, то здесь ситуация более сложная. Действительно ли они представляют собой художественные творения, в которых нарциссические катексисы творца являются нейтрализованными, а конечный продукт не зависит от творца, как в случае научной работы? Или, быть может, величие задачи, которая ab initio' зависит от самозабвенных усилий нескольких поколений строителей, создает здесь исключительные условия, не позволяющие провести сравнение с другими художественными стремлениями человека?
Однако мы не можем здесь подробно останавливаться па этих вопросах. Достаточно будет сказать, что по сравнению с ученым художник в целом вкладывает в свой труд менее нейтрализованное нарциссическое либидо и в большей степени идентифицируется со своим произведением. Тем не менее не стоит придавать чрезмерное значение этим различиям. Они основаны не на качественных критериях, а на оценке степени нейтрализации нарциссических энергий и степени нарциссического инвестирования работы.
Изначально (лат.). - Примечание, переводчика.
Кроме того, как уже отмечалось, нет сомнений в том, что научная и художественная деятельности, возникающие на определенных стадиях анализа нарциссических нарушений личности, являются сходными феноменами и занимают аналогичные позиции в аналитическом процессе. Поэтому в дальнейшем клиническом обсуждении эти два вида деятельности будут рассматриваться не отдельно, а вместе — как важнейший способ проявления нарциссических катексисов, возникающий благодаря их трансформации в процессе терапевтического психоанализа нарциссических личностей.
Активизация художественной и научной деятельности, нередко встречающаяся в качестве вспомогательной меры на стадиях процесса переработки при анализе нарциссических личностей, когда относительно неподготовленное Эго пациента сталкивается с внезапным наплывом ранее вытесненного нарциссического либидо, как правило, является кратковременной. Если процесс переработки осуществляется последовательно, грандиозно-эксгибиционистское или идеализирующее либидо обычно инвестируется в разного рода новые устойчивые образования (например, в повышение самооценки или в формирование идеалов), которые уже нами упоминались, а обращающая на себя внимание временно мобилизованная художественная и научная деятельность постепенно сходит на нет (см., например, кратковременное увлечение танцами мисс Е.).
Разумеется, ситуация совершенно иная, когда сублимированная деятельность не возникает de novob в процессе анализа нарциссического нарушения личности, а высвобожденное нарциссическое либидо перетекает в уже заранее сформированные паттерны научной или художественной деятельности. В определенной степени такие заранее сформированные паттерны имеются у всех пациентов, которые используют эту отдушину для проявления своей нарциссической энергии, поскольку, наверное, каждый человек в подростковом возрасте испытывает свои творческие способности. Однако между теми, кто перестал заниматься творческой деятельностью по прошествии подросткового возраста, и теми, кто продолжил эти заня-
f> Внове, впервые (лат.). — Примечание переводчика.

<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>