<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ


тия, имеется существенное количественное различие, независимо от того, в чем состоят их эмоциональные проблемы и торможения. В этих случаях часто можно отчетливо наблюдать, как реактивированные нарцис-сические катексисы постепенно начинают усиливать едва поддерживавшийся прежде сублимированный интерес и как несущественное на первый взгляд хобби превращается в приносящую глубокое удовлетворение деятельность, которая — словно неожиданная, но желанная награда — может даже усилить извне самооценку пациента благодаря общественному признанию его достижений. К сожалению, обязанность сохранять инкогнито пациентов не позволяет нам продемонстрировать на конкретных примерах то, как прежде асоциальная нарциссическая конфигурация в конечном счете может трансформироваться в значительные художественные и научные достижения.
Например, художественное творчество мистера Д. поначалу казалось лишь вспомогательным средством, позволявшим ему поддерживать себя во время мучительного расставания с аналитиком на выходные (см. главу 5). Но в процессе анализа этот пациент все более увлеченно и успешно стал заниматься творческой деятельностью — она выполняла функцию вышеупомянутого вспомогательного средства, но не была ему идентична, — несомненно, представлявшей собой реорганизацию тех же самых нарциссических катексисов, которые ранее побуждали его совершать опасные вуайеристские действия. Эта перверсия выражала потребность в архаичном слиянии, впервые проявившуюся у него в позднем детстве в связи с фрустри-рованными эксгибиционистскими побуждениями (см. главу 5). Сублимированные действия, в которые он все больше вкладывал свои силы, дали приемлемый выход его потребности в контактах, интенсивность которой легко понять, если взглянуть на историю его жизни. Он родился недоношенным ребенком и какое-то время провел в инкубаторе. Даже после того как его привезли домой, родители почти никогда к нему не прикасались. В позднем детстве его мать тяжело заболела и стала для него недоступной; в конце концов, когда ему было шестнадцать лет.

она умерла. Художественное творчество, которому он посвятил себя на поздних стадиях анализа, не только позволило ему сублимировать и разрядить свои потребности в слиянии и контакте, но и стало важным источником внешнего одобрения и даже финансового успеха.
Было весьма поучительно — и для аналитика, и для пациента — наблюдать и понимать на фоне трансформаций зеркального переноса постоянные колебания между (а) архаичным выражением потребности пациента в слиянии в виде временных регрессий к извращенным импульсам (и даже к кратковременным галлюцинаторным переживаниям слияния с умершей матерью) и (б) утонченным художественным творчеством, к которому он стал способен. В ранних фазах анализа он не мог заниматься творческой деятельностью, если оказывался разлученным с аналитиком во времени и пространстве или когда не чувствовал его (эмпатического) понимания. Позднее он научился гораздо лучше переносить разлуку и мог продолжать свою работу даже тогда, когда аналитик его неправильно понимал или когда ощущал эмоциональную отстраненность аналитика, поскольку теперь он мог предвосхищать последующее возвращение к эмпатической близости.
Способность мистера Д. к надежной сублимации в творческой деятельности не является исключением, но и не является правилом. Несомненно, он мог с пользой для себя обратиться к художественному творчеству, поскольку имел такой опыт еще до того, как начал проводиться анализ. Большинство сублимаций этого рода (например, увлечение танцами мисс Е.) появляются лишь ненадолго и прекра-щаются, как только высвободившееся нарциссическое ' либидо находит иное применение.
Изменения в творческой деятельности мистера Д., особенно в переходный период, то есть до того, как она достигла действительно надежной степени автономии, свидетельствуют о том, что для сдержанного в отношении цели удовлетворения архаичных нарциссических потребностей посредством сублимированной художественной или научной деятельности необходима хотя бы частичная их переработка (в процессе развития и созревания или позднее в процессе анализа). Вуайеристские симптомы
мнстера Д. впервые появились в позднем детстве, когда его мать была неспособна должным образом отвечать на эксгибиционистские желания мальчика. Когда она не проявила никакого интереса к его желанию показать, как он ловко умеет раскачиваться на качелях, он обратился к подглядыванию в мужских туалетах. Эта же последовательность в течение долгого времени воспроизводилась в процессе анализа. Каждый раз, когда аналитик не понимал потребности пациента в отклике иэмпатическом | одобрении или фрустрировал эту потребность каким-либо иным образом, сублимированная деятельность пациента прекращалась, и он пытался вернуться к своей перверсии. Тесную связь между фрустрированными потребностями в контакте и стойким желанием слияния, которое, однако, постепенно трансформируется в сублимированное эмпати-ческое слияние с окружающим миром и в конечном счете приводит к возникновению необычайно сенситивного отношения к миру, можно наблюдать у некоторых художников, особенно у поэтов. Например, склонность Джона Китса идентифицироваться с наблюдаемыми объектами (далее с неодушевленными предметами — например, с биллиардным шаром) могла бы показаться патологической, если бы она не сочеталась с удивительной способностью передавать свое чувственное понимание, которая сохраня-лась у него, пока он ощущал поддержку благодаря проявлению внимания и одобрения со стороны своих друзей). Когда поэт заявляет, что идентифицируется с биллиардным шаром, он приводит свидетельства нарциссического, ' по существу, характера отношения творческого человека к соответствующему аспекту окружающего его мира. Однако нет надобности опираться исключительно на такие явные примеры, чтобы найти доказательства нарциссической природы творческого акта. Часть творческого потенциала — каким бы узким ни был его диапазон — относится к сфере переживаний многих людей, и нарциссическую природу творческого акта (а именно то, что предмет интереса творческой личности катектирован нарциссическим либидо) можно выявить с помощью обычного самонаблюдения и эмпатии. Например, нерешенные интеллектуальные
и эстетические проблемы создают нарциссический дисбаланс, который в свою очередь подталкивает человека к нахождению решения, будь то разгадывание кроссворда или поиск в комнате наилучшего места, чтобы разместить новый диван (ср. Zeigarnik, 1927). Вместе с тем решение интеллектуальной или эстетической проблемы, особенно если правильный ответ находится за сравнительно короткое время, всегда ведет к возникновению чувства нарцисси-ческого удовольствия, которым сопровождается внезапно восстановленное нарциссическое равновесие7.
Феномен, отдаленно связанный с тем, что для сохранения новоприобретенной способности к художественной сублимации необходим эмпатический контакт с аналитиком, можно также наблюдать — вне сферы патологии — у некоторых творческих личностей, которые, по-видимому, нуждаются в особого рода отношениях (подобных нар-циссическому переносу) в периоды интенсивной творческой деятельности. Эта потребность особенно выражена, когда открытия приводят творческий ум в уединенные области, которые до этого не были исследованы8. Чувство изоляции творческого человека и возбуждает, и пугает его — пугает потому, что это переживание травматическим образом повторяет ранний детский страх одиночества, отвержения, отсутствия поддержки. В такой ситуации даже гений пытается выбрать человека из окружения, которого он может расценивать как всемогущего, как фигуру, с которой он может временно слиться. Некоторые нарцисси-чески фиксированные личности определенного типа (даже граничащие с паранойей), внешне абсолютно уверенные

и себе и ни в чем не сомневающиеся, особенно подходят для этой роли9. Такие переносы, устанавливаемые творческими людьми в периоды их интенсивной творческой деятельности, имеют гораздо более тесную связь с переносами, возникающими при анализе нарциссических личностей, чем с переносами, возникающими при анализе неврозов переноса. Другими словами, мы имеем дело либо с экспансией активной творческой самости (напоминающей одну ил разновидностей зеркального переноса), либо — что бывает значительно чаще — с желанием получить силу от идеализированного объекта (идеализирующий перенос), а не с оживлением фигуры из прошлого, которая катектиро-вана объектным либидо. Воплощением такого нарцисси-ческого переноса для Фрейда в наиболее важный период творческой деятельности стал Флисс; и Фрейд вполне мог обходиться без иллюзорного чувства величия Флисса и, следовательно, без нарциссических отношений — в отличие от устранения переноса посредством инсайта — когда он выполнил свою великую творческую задачу.
Разумеется, отношения, подобные только что описанным, могут развиваться не только у ученого в критические моменты на его пути к новаторскому открытию, но и у художника в наиболее важные периоды его творчества. Например, в письме Мелвилла Хоуторну10 сам выбор метафоры свидетельствует о сильнейшей потребности в одобрении со стороны идеализированной фигуры и о нарциссическом слиянии с ней: Хоуторн, — говорит он, — пьет из чаши его жизни. «И когда я подношу эту чашу к своим i-убам, — продолжает Мелвилл, — о чудо, я чувствую, что это ваши губы, а не мои. Я чувствую, что Тело Господне разламывается,

7 Аналогичное «Ahal-Erlebnis» [«Ага-переживание» (нем.). — Приме
чание переводчика.}, описанное гештальт-психологами (см. Buhler,
1908; Maier, 1931; Duncker, 1945), вполне можно интерпрети
ровать в соответствии с предыдущими рассуждениями. См. так
же противоположный подход Хендрика (Hendrick, 1942), кото
рый при объяснении ряда сходных переживаний постулирует
наличие у человека «инстинкта преодоления».
8 См. в этой связи глубокие по своему содержанию работы Шекели
(Szekely, 1968, 1970), в которых рассматривается боязнь нового
и неизвестного у ученых.

См. в этой связи примечания в главе 9 по поводу мессианской харизмы отца Шребсра и других мессианских лидеров, таких, как Гитлер. "' На этот документ обратил мое внимание доктор Чарльз Клигер-ман, который, рассуждая о «нарциссическом переносе-слиянии», процитировал его в своем выступлении во время дискуссии, посвященной нарциссическому сопротивлению (Kligerman, 1969, р. 943).Более подробное обсуждение нарциссических отношений между Мелвиллом и Хоуторном и их влияния на творчество Мелвилла см.: Kligerman, 1953.
как хлеб за трапезой, и мы — его части». И после изображения своей жизни и творчества как бесконечного письма к великому другу (и второму «я»?) он завершает его фразой, окончательно убеждающей нас в существовании фантазии о слиянии: «Божественный магнит находится в вас, и мой магнит ему вторит! Какой из них больше? Глупый вопрос: они — единое целое».
Предыдущее обсуждение касалось случаев проявления творческой научной и художественной деятельности в середине анализа. Далее я рассмотрю проявление аналогичной сублимированной деятельности в завершающих фазах лечения. И здесь тоже творческая художественная и научная деятельность, как правило, является недолговечной. Но иногда эти завоевания оказываются прочными (см., например, описание пациента 3. в моей работе 1957 года [с. 399-403], который, как я случайно обнаружил, по-прежнему активно занимается музыкой, хотя прошло уже больше десяти лет после завершения его анализа).
Креативность психоаналитиков представляет собой еще одну проблемную область, заслуживающую специального рассмотрения. Мне кажется, что к концу успешного учебного анализа трансформация нарциссических позиций может привести не только к развитию эмпатической способности и к незащитному смещению внимания на психологические проблемы, не относящиеся непосредственно к анализанду, но иногда также к несомненному повышению его креативности. Было бы весьма интересно исследовать взаимосвязь между специфическими остатками индивидуальной психопатологии и особыми областями научных интересов творческого психоаналитика. Как и в других сферах научной деятельности, креативность психоаналитиков стимулируется многими факторами и имеет многочисленные источники, включая присущие ему потенциально патогенные конфликты. Однако связь между научным творчеством аналитика и его психопатологией иногда является гораздо более специфической, чем в случае аналогичной творческой деятельности вне сферы психоанализа. Я полагаю, что настоящая креативность психоаналитиков может обусловливаться стремлением к исследованию определенных психологических областей, которые остались

недостаточно проясненными во время личного анализа. Чем бы ни объяснялась незавершенность учебного анализа — внутренними сопротивлениями анализанда, которые не удалось преодолеть в процессе анализа, или препятствиями со стороны обучающего аналитика (например, контрпереносами) — результатом будет попытка разрешить тупиковую ситуацию с помощью повторного анализа (см. Freud, 1937а) или самоанализа (опять-таки см. Freud, 1937a и Kramer, 1959). Но если незавершенность аналитической работы обусловлена тем, что сама по себе психоаналитическая паука еще не совершила соответствующих открытий (в качестве яркого примера см. утверждение Фрейда в «Конечном и бесконечном анализе» по поводу того времени, когда он еще не знал о существовании негативного переноса), то она может стать побудительной силой к нахождению надындивидуального, творческого решения.
Однако нужно добавить, что потенциально плодотворная сила творческого психологического исследования, которую проявляют остаточные состояния психологического напряжения, сохранившиеся по окончании учебного анализа, может быть заблокирована, если незавершенность учебного анализа утаивается. Как ни парадоксально, такая явная ошибка чаще всего не преграждает путь к последующим креативным попыткам углубить понимание, но здесь, как и везде, оно оказывается полуправдой, которая, как известно, злейший враг истины. Таким обра-лом, если в конце учебного анализа остаточная психопатология маскируется усилиями Эго анализанда — в соответствии с желаниями обучающего аналитика, который вследствие неверного или нарциссически обусловленного искажения восприятия передает анализанду свою ошибочную уверенность в том, что достигнуто важное в психоаналитическом отношении преобладание Эго, хотя на самом деле это не так, — то по его завершении не будут предприниматься какие-либо активные поиски научных решений в пока еще неисследованных психологических областях".
" Обсуждение этих вопросов см.: Kohut, 1970b; а также: «Протоколы собрания Специального комитета по научной деятельности от 4 мая 1967 года».
Я бы хотел здесь только добавить, что у некоторых потенциально творческих аналитиков определенные неразрешенные аспекты нарциссического переноса на обучающего аналитика могут на поздних стадиях анализа или после его завершения переместиться на образ Фрейда, основателя нашей науки. Творческие усилия таких аналитиков могут затем оказаться вовлечены в разного рода конфликты, сфокусированные на отцовском образе Фрейда. Страхи, порождаемые потерей нарциссического переноса, могут блокировать, например, усилия к совершению действительно оригинальных открытий, которые по своему значению выходят за рамки открытий Фрейда. Или, что, по-видимому, случается еще чаще, страхи потери нарциссического слияния с архаичным образом отца (или потери одобряющего отклика со стороны недостаточно интернализированного архаичного имаго) становятся причиной появления контрфобических бунтарских установок. Однако они ведут не к развитию креативности, расширяющей границы знания за пределы открытий Фрейда, а к появлению критического (зачастую чрезмерно критического) отношения к работе Фрейда. Внешние ее проявления — соответствующие примеры нетрудно найти в психиатрической и психоаналитической литературе — нередко можно наблюдать в виде бесконечных теоретических споров, которые, однако, никогда не приводят к настоящему внутреннему освобождению и не способствуют углублению нашего психологического понимания человека, здорового или больного.
Обычно аналитики лишь изредка имеют возможность во время терапевтического сеанса наблюдать сублимированную деятельность своих пациентов во всех ее проявлениях, и на мой взгляд, интенсивная и длительная фокусировка на такой деятельности в начале и середине анализа, как правило, выполняет защитные функции. Увлечение пациентом научной или художественной деятельностью на ранних стадиях анализа может быть составной частью защитных маневров, которые принято называть «бегством в здоровье». С другой стороны, чрезмерный акцент аналитика на творческой деятельности анализанда может указывать на его тенденцию подменить

усилия по расширению сферы влияния Эго с помощью интерпретаций попытками достичь изменения Эго воспитательными и суггестивными мерами, которые, как правило, оказываются успешными благодаря механизму массивной идентификации пациента с аналитиком (см. главу 7). Однако в заключительных фазах анализа нарциссических личностей, когда пациент действительно разрешает свои запутанные отношения с аналитиком, обусловленные нарциссическим переносом, мы часто сталкиваемся с разного рода сублимированной творческой деятельностью, которая не используется в защитных целях. Нередко она представляет собой воспроизведение аналогичных попыток, предпринимавшихся в латентный период и в подростковом возрасте.
Как правило, аналитики очень мало узнают о глубинных движущих силах этих действий, основываясь на непосредственном аналитическом наблюдении материала, которым сопровождается их временное появление в завершающих фазах анализа. Но иногда ретроспективно можно установить, что нарциссические силы, направленные теперь на новый объект самости, то есть на творческую деятельность, были активированы гораздо раньше, но они сдерживались некреативной конкретизацией состояний нарциссического напряжения в рамках нарциссического переноса. В частности, предшественниками художественного творчества порой могут служить сновидения нарциссических пациентов.
Следующее сновидение можно рассматривать как пример такого предшественника художественного творчества. Его рассказал пациент Р., одаренный, тонко чувствующий, несколько паранойяльный мужчина в возрасте около тридцати пяти лет, начавший к концу своего продолжительного лечения писать небольшие рассказы, причем некоторые из них произвели на меня неизгладимое впечатление. Эти истории (я знаю о них лишь потому, что пациент рассказывал мне о них во время сеансов; некоторые из них, возможно, были опубликованы позднее) были связаны с переживаниями подростка или юноши. В них описывались его одиночество, отчужденность от мира, ранимость и погруженность в себя, боязнь нарушения его
психического равновесия чрезмерной сексуальной стимуляцией (подобной той, с которой герой его рассказов сталкивается в ночных клубах, стриптиз-барах и аналогичных местах), а также его поиски друга, который, по существу, похож на пациента и, таким образом, благодаря эмпатическому пониманию защищает его от опасности травматической гиперстимуляции. Специфическое транс-ферентное значение этих историй, написанных в то время, когда пациент действительно столкнулся в процессе анализа с предстоящей потерей переноса по типу второго «я», не является для нас важным в данном контексте. Здесь мы сосредоточим свое внимание на связи между этими последними художественными произведениями и ранними аутопластическими переработками аналогичных проблем в сновидении. Хотя сновидение на ранней стадии анализа являлось непосредственным выражением реактивированного страха перед опасным нарушением существующего психического равновесия (страха, возникшего в связи с началом его анализа), он рассказал о нем по ассоциации с другим сновидением, упомянутым им до этого, которое теперь становилось понятным по аналогии. Его пациент видел более двадцати лет назад, и оно сопровождало его первую эякуляцию. Однако воспоминание пациента о нем было ярким, а его рассказ, казалось, имел отношение к недавнему сильному переживанию.
В этом сновидении пациенту виделся мирный, удивительно красивый пейзаж. Там были холмистые светло-зеленые и темно-зеленые луга, струились извилистые ручьи, наполненные весело бегущей водой, в которой отражалась синева безоблачного неба. Небольшие заросли деревьев окружали человеческие жилища, построенные в деревенском стиле, и, хотя людей не было видно, там ощущалась жизнь: паслись коровы и, в частности, виднелись белые пятна щиплющих траву овец, отчетливо выделявшихся на зеленом фоне лугов. Внезапно спокойствие нарушилось доносившимся издалека грохотом. Пациент оглянулся и обнаружил, что пейзаж, который он созерцал, представлял собой долину у подножия высокой дамбы. Угрожающий грохот, по-видимому, исходил оттуда, и тут пациент вдруг заметил глубокие трещины в дамбе. Все краски

существенно переменились12. Небо и вода почернели. Трава приобрела резкий, неестественный зеленый цвет, деревья потемнели. Трещины в дамбе расширились, и на долину внезапно обрушился водоворот отвратительных, грязных, разрушительных потоков воды, опустошавших округу, сметая деревья, дома и животных. Последним незабываемым впечатлением перед тем, как он в ужасе проснулся, был вид белых овец, превращавшихся в крутящиеся белые пятна на гребнях волн, затоплявших долину.
Объяснение сложного механизма сгущения, содержащегося в этом удивительном сновидении, выходит за рамки данного обсуждения. Достаточно будет сказать, что оно являлось квазихудожественным отображением переживания, связанного с нарушением блаженного нарцисси-ческого состояния поглощенности собой (пейзаж символизировал собственное тело пациента) из-за вторжения садистских сексуальных элементов, которыми сопровождалась эякуляция. Таким образом, в сновидении можно было распознать ряд указаний на нарциссические и ауто-эротические переживания, относящиеся к раннему детству пациента.
Как я уже отмечал, поэтические силы художественно одаренного Эго, которые трансформировали эти (до)нарциссические состояния напряжения пациента в прекрасный, но пока еще аутопластический образ сновидения, оказались в дальнейшем в достаточной мере высвобождены, чтобы участвовать в создании художественных произведений (небольших рассказов), то есть теперь они были вложены в объекты самости более высокого порядка. Смещение креативности пациента от создания сновидений (связанных с его переживаниями, вызванными трансформациями аутоэротического и нарциссического катек-сисов его телесной самости) к созданию художественных
'- То, что сновидение было цветным (а п последней части было окрашено в яркие, неестественные цвета), является выражением того факта, что Эго сновидца не могло достичь полной интеграции новых переживаний и что оно не могло полностью поглотить ни интенсивности, пи содержания требований влечения. (Обсуждение значения цветных снов см. в главе 7.)
произведений (связанных с его переживаниями одиночества в подростковом возрасте, поглощенностью собой и поиском второго «я» или друга) свидетельствует о значительном прогрессе в развитии его нарциссизма. Благодаря высвобождению креативной способности было достигнуто приспособление его нарциссизма к социальным условиям, и — самое главное, если оценивать терапевтический успех — это изменение позволило надежно (благодаря сублимации) избавить пациента от нарциссического напряжения, которое прежде представляло собой серьезную угрозу его эмоциональному здоровью и вело к возникновению опасных состояний эмоционального дисбаланса.
Хотя необходимо считаться с исключениями, я полагаю, что многочисленные случаи возникновения творческой деятельности в завершающих фазах анализа нарцис-сических личностей (аналогично развитию эмиатической способности в завершающих фазах некоторых учебных анализов) представляют собой благоприятный результат предшествовавшей аналитической работы и являются следствием действительной трансформации ранее патогенных нарциссических позиций. По этой причине они не представляют собой материал, нуждающийся в психоаналитических интерпретациях в обычном смысле. (Дальнейшие замечания, касающиеся технических проблем, которые возникают при появлении сублимированной и творческой деятельности в завершающих фазах анализа, см.: Kohut, 1966b, p. 203-204.)
Юмор и мудрость
Сначала я хотел бы выразить свое убеждение в том, что возникновение способности к настоящему юмору является еще одним важным — и желанным — признаком того, что в процессе анализа нарциссических личностей произошла трансформация архаичных патогенных нарциссических катекси-сов. Я верю, что юмор, к которому становится способным нарциссический пациент, является дополнением к еще одному благоприятному результату, достигаемому в процессе анализа таких больных, — к усилению их ценностей и идеалов. Сам по себе юмор (особенно если он содержит

орально-садистские нотки сарказма) может оставаться защитным, и в таком случае он не указывает на трансформацию нарциссических катексисов; а изолированный, интенсивный катексис новоприобретенных идеалов (подобно «причинам» паранойи) может означать не успешную переработку нарциссических позиций, а лить появление их в новом облике. При оценке прогресса пациента аналитику крайне важно удостовериться, что преданность пациента своим ценностям и идеалам не является фанатичной, а сопровождается чувством меры, которое может выражаться с помощью юмора. Сосуществование идеализма и юмора свидетельствует не только об изменении содержания и психологического местоположения нарциссизма, но и том, что теперь нарциссические энергии усмирены, нейтрализованы и сдержаны в отношении цели. Ксли, с одной стороны, ценности пациента начинают теперь занимать более важную психологическую позицию, становятся интегрированными с реалистичной структурой целей Эго и придают новый смысл его жизни, а с другой стороны, пациент способен теперь с юмором воспринимать саму область, в которой он прежде всеми силами цеплялся за нарциссические позиции, то аналитик действительно может считать, что процессы переработки были успешными, а то, что было достигнуто, не исчезнет.
Только детальные клинические описания могут продемонстрировать постепенную трансформацию грандиозных фантазий пациента или его эксгибиционистских стремлений и отказ от веры в магическое совершенство нарцис-сически воспринимаемого объекта, а также появление вместо них сбалансированного сочетания идеалов и юмора.
Во многих случаях, пожалуй, даже в большинстве юмор возникает неожиданно и представляет собой отсроченное внешнее проявление незаметно усилившегося господства Эго пациента над внушавшей ранее сильнейший страх грандиозной самостью и идеализированным объектом. Внезапно, словно луч солнца прорвался сквозь облака, аналитик, к своему великому удовольствию, становится свидетелем того, как подлинное чувство юмора пациента сообщает о том, что его Эго способно видеть теперь в реальных пропорциях силу стремлений инфантильной
грандиозной самости или прежние притязания на неограниченную власть и совершенство со стороны идеализированного родительского имаго и что Эго может теперь взирать на эти старые конфигурации с иронией, которая и является выражением достигнутой им свободы.
Существуют, однако, поучительные примеры того, как в переходные периоды Эго пациента словно задерживается на границе между сохраняющимся страхом перед пока еще непобежденными нарциссическими структурами и своей недавно приобретенной смелостью, которая позволяет ему совершать пробные попытки занять по отношению к ним юмористическую позицию. Я пришел к выводу, что в такой ситуации правильнее всего — не смеяться вместе с пациентом, а помогать ему, продолжая интерпретировать появляющийся материал и эмпатически объясняя переходное состояние Эго анализанда. (Клиническую иллюстрацию переходной стадии между попытками юмора и сохраняющимися опасениями см. в главе 7, где описывается сновидение мистера В., увиденное им в то время, когда его уже окрепшее Эго внезапно подверглось угрозе усиления архаичной грандиозности.)
Однако я не буду далее углубляться в обсуждение темы проявления юмора в его разных формах в процессе анализа и ограничусь тем, что процитирую замечание мисс Е., по-детски непосредственной и поглощенной собой женщины, которая к концу своего продолжительного анализа приобрела достаточное чувство юмора, позволившее ей ретроспективно сформулировать свою проблему переноса в следующих адресованных мне словах: «Я думаю, что преступление, которое вы совершили и которому не может быть прощения, заключается в том, что вы — это не я».
И, наконец, несколько слов по поводу мудрости — когнитивной и эмоциональной позиции, приобретение которой можно расценивать как достижение одной из вершин человеческого развития, причем не только в частном случае анализа нарциссических нарушений личности, но и с точки зрения развития и реализации человеческой личности в целом.
Если возросший реализм устремлений нарциссическо-го пациента, упрочение его идеалов, его креативности

и, в частности, развитие чувства юмора часто отчетливо проявляются к концу успешного анализа, то утверждение о возможности достижения в процессе терапии даже толики мудрости может показаться преувеличенным. И тем не менее последовательное движение от накопления информации через обретение знания к мудрости, которое характеризует развитие когнитивной сферы в успешно прожитой, парадигматической жизни, можно также наблюдать и в процессе анализа. В начале лечения аналитик и анализанд собирают информацию о пациенте и его биографии. Постепенно, к середине анализа, собранные сведения упорядочиваются и складываются в более детальное и глубокое знание о целостном функционировании психики пациента и неразрывной связи между прошлым и настоящим. И, наконец, в завершающей фазе успешного анализа знание аналитика и понимание пациентом себя самого приобретают качество мудрости. Чтобы достичь этого переживания, пациент должен вначале справиться (о своим не подвергшимся изменениям инфантильным нарциссизмом независимо от того, к чему в первую очередь относились его фиксации — к архаичной грандиозной самости или к архаичному, нарциссически возвеличенному, идеализированному объекту самости.
Однако установление власти Эго в сфере двух основных нарциссических конфигураций представляет собой лишь предпосылку для возникновения общей жизненной позиции, которую мы называем мудростью, — само но себе преобладание Эго еще не является мудростью. Достижение мудрости — это подвиг, которого мы не вправе ожидать ни от наших пациентов, ни от самих себя. Поскольку се полное достижение предполагает эмоциональное принятие бренности индивидуального существования, мы должны допустить, что, наверное, ее могут достичь лишь некоторые и что ее надежная интеграция выходит за рамки психологических возможностей человека.
Однако толика мудрости, особенно если она связана с отношением пациента к себе, к аналитику и к результатам аналитической работы, — на самом деле не редкость. Аналитик не должен ни стремиться к ней, ни ожидать ее появления, и он не должен подталкивать анализанда
к ее достижению, оказывая на него — даже самое незаметное — давление. Как я уже отмечал, такое давление и ожидания со стороны аналитика ведут лишь к возникновению небезопасной полной идентификации либо с реальной личностью аналитика, либо с фантазией пациента об аналитике, либо с той личностью, которую аналитик может попытаться предъявить пациенту.
Вместе с тем спонтанное проявление мудрой позиции анализанда часто можно наблюдать к концу успешного анализа, хотя, как уже отмечалось, в умеренной и ограниченной степени. Эта толика мудрости, которая действительно проявляется в завершающих фазах анализа (спустя некоторое время после завершения лечения она может проявиться еще в большей степени), позволяет пациенту сохранять самооценку, несмотря на осознание своих несовершенств, и испытывать уважение и благодарность к аналитику, несмотря на понимание внутренних конфликтов и недостатков, которые могут быть у аналитика. И, наконец, пациент и аналитик по окончании лечения могут признаться друг другу в том, что в силу обстоятельств анализ остался незавершенным. Благодаря совместно поддерживаемой позиции мудрости и рассудительности, без сарказма и пессимизма аналитик и пациент могут согласиться друг с другом при расставании, что не все было решено и что сохранились отдельные конфликты, запреты, симптомы и некоторые прежние стремления к самовозвеличению и инфантильной идеализации. Но теперь эти недостатки известны, и к ним можно относиться с терпением и спокойствием.














<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ