<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Настоятель монастыря в Рьеволксе (Англия) аббат Аэльред в трактате "О
духовной дружбе", написанном в период между 1150 и 1165 гг., осмелился
даже перефразировать слова Иоанна Богослова: "Бог есть любовь, и пребы-
вающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем". У Аэльреда это изречение
звучит так:
"Бог есть дружба, и пребывающий в дружбе пребывает в Боге, и Бог в
нем" . Таким образом, "любовь к богу" выводится из "естественной друж-
бы", что, конечно, выглядит оресью. Проблема соотношения дружбы и любви
к богу занимает важное место в позднейшей теологии (Фома Аквинский, Дунс
Скот и др.).
Отношение средневековой мысли к психологической интимности было неод-
нозначно. Хотя многие авторы XII-XIII вв. говорят о необходимости полной
откровенности с другом, глубокое самораскрытие, предполагающее на пря-
женный интерес к собственному Я, почиталось греховным.
Средневековый человек жил открыто, на глазах у своих соседей и близ-
ких, его быт не был отгорожен от быта остальных членов общины.
Не существовало и особых запретов на выражение сильных эмоций. Персо-
нажи героического эпоса не только гомерически хохочут и легко приходят в
ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл,
С ним плачет вся стотысячная рать...
Рвет бороду, сдержать не может гнев,
Рыдает он, и с ним бароны все...
Нет рыцаря и нет барона там,
Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал...
Без чувств от горя многие лежат...
Над нею, сострадая, он заплакал .

Конечно, это не буквальное описание. "Песнь о Роланде" имеет свою
стилистику. Но, по-видимому, такое поведение не противоречило правилам
рыцарского этикета. В то же время более тонкие, внутренние переживания
были еще относительно неразвиты, для их выражения людям не хватало слов.
Да и вообще делиться своими переживаниями с кем бы то ни было, кроме бо-
га, считалось нескромным и даже неприличным. Не следует много говорить о
себе, "ибо нет человека, который бы правдиво и справедливо оценивал са-
мого себя, столь обманчиво наше самолюбие",- писал Данте. Откровенность
"Исповеди" Августина Данте оправдывает только ее назидательностью, "как
образцовое и поучительное превращение его жизни ил нехорошей в хорошую,
из хорошей в лучшую, а из лучшей в наилучшую..." . Признать потребность
в самовыражении достаточным оправданием "Исповеди" автор "Божественной
комедии" еще не решается.
В новое время положение резко изменилось. Быт постепенно (особенно в
XVII-XVIII вв.) индивидуализируется, люди отгораживаются друг от друга,
а потребность в коммуникации и самовыражении, напротив, усиливается. Од-
ним из проявлений этого было рождение новой концепции и канона дружбы.
Первый шаг в направлении секуляризации (освобождения от влияния рели-
гии) и индивидуализации человеческих отношений сделали гуманисты эпохи
Возрождения, прославляющие дружбу как самое естественное и высокое чело-
веческое чувство. Эта тенденция была тесно связана с возрождением антич-
ной традиции. Гуманисты часто обращаются к Аристотелю, Плутарху, Лукиа-
ну, Сенеке, Цицерону. В их личной переписке ощущается упоение дружеским
общением.
Среди историков культуры существует мнение, что дружба у гуманистов -
скорее литературный образ, чем личное переживание, так как в своей пере-
писке многие из них говорят не столько от собственного лица, сколько от
лица некоего искусственного "литературного Я", именуя "друзьями" едва ли
не всех своих корреспондентов.
Однако такую постановку вопроса вряд ли можно признать правильной.
Гуманисты называли свою дружбу "святой" или "божественной", вершиной
земного счастья. Но "литературность" выражения чувств и стилизация самой
жизни (позже нечто подобное наблюдалось у романтиков) не означает, что
эта жизнь неподлинна. Как справедливо замечает Л. М. Баткин, "личные от-
ношения имели для гуманистов надличный смысл, не переставая, однако, от
этого быть личными... Общение осуществлялось посредством топики, за ко-
торой, как и за любыми формулами общения в любые времена, могли в одном
случае скрываться искренние чувства, а в другом - ничего, кроме риту-
альных жестов" .
Тот факт, что в гуманистической концепции дружбы на первый план выс-
тупает интеллектуальное общение, означал разрыв с феодально-рыцарской
традицией. Важнейшей предпосылкой дружбы становится теперь не сословное
равенство или иерархическая взаимозависимость, а общность духовных инте-
ресов. Человек не чувствует больше необходимости оправдываться в своих
дружеских или любовных привязанностях; наоборот, он гордится ими. В жиз-
неописаниях и автобиографиях эпохи Возрождения друзья занимают все более
заметное место, а отношения с ними предстают значительно более многооб-
разными, чем в средневековых хрониках.
Все большую ценность приобретает экспрессивная сторона дружбы. Мон-
тень, например, ставит дружбу даже выше супружеской любви. Любовь -
"пламя безрассудное и летучее, непостоянное и переменчивое, это - лихо-
радочный жар, то затухающий, то вспыхивающий с новой силой и гнездящийся
лишь в одном уголке нашей души. В дружбе же - теплота общая и всепрони-
кающая, умеренная, сверх того, ровная, теплота постоянная и устойчивая,
сама приятность и ласка, в которой нет ничего резкого и ранящего". Брак,
которым завершается любовь, для Монтеня равноценен сделке, добровольной
лишь в момент ее заключения, ибо длительность ее навязывается партнерам
принудительно и не зависит от их воли. Дружба же абсолютно свободна и
добровольна, "в дружбе нет никаких иных расчетов и соображений, кроме
нее самой".
Монтень подчеркивает тотальность дружбы, ставящую ее выше всех "роле-
вых" отношений: "...та совершенная дружба, о которой я говорю, неделима:
каждый с такой полнотой отдает себя другому, что ему больше нечего уде-
лить кому-нибудь еще... В обычных дружеских связях можно свое чувство
делить: можно в одном любить его красоту, в другом - простоту нравов, в
третьем-щедрость; в том-отеческие чувства, в этом - братские и так да-
лее. Но что касается дружбы, которая подчиняет себе душу всецело и неог-
раниченно властвует над нею, тут никакое раздвоение невозможно".
Сходные мысли высказывает и Ф. Бэкон. Подчеркивая, что нужно выбирать
друзей "тщательно и разумно" , не поддаваясь страсти, он вместе с тем
видит в дружбе высшую форму человеческого общения. "Человек может гово-
рить со своим сыном только как отец; со своей женой - только как муж..."
Друг - единственный, с кем можно быть просто самим собой. Суть дружбы -
"раскрытие своего Я другу", а "главный плод дружбы заключается в облег-
чении и освобождении сердца от переполненности и надрыва, которые вызы-
вают и причиняют всякого рода страсти" Э.
Большинство мыслителей эпохи Просвещения склонны считать дружбу, в
противоположность любви, спокойным и рассудочным отношением, основанным
на соображениях разума и морали. Если любовь, по словам Д. Юма, беспо-
койная, переменчивая страсть, то "дружба - это спокойная и тихая привя-
занность, направляемая разумом и укрепляемая привычкой, возникающая из
долгого знакомства и взаимных обязательств...". По мнению П. Гассенди,
дружба - одновременно добродетель, благо и удовольствие; она завязывает-
ся обычно "с практической целью или ради какой-либо пользы", а затем
приходит взаимная любовь, которая поддерживает дружбу безотносительно к
ее первоначальной цели.
В этот период дружба все чаще начинает осмысливаться в аспекте ее
нравственной ценности. Так, К. Томазий считает любовь и дружбу наиболее
общими предпосылками морали. Немецкий просветитель X. Вольф расширяет
понятие дружбы до идеи всеобщей любви к человечеству, а английский фило-
соф А. Шефтсбери утверждает, что дружба к отдельному человеку невозможна
без более широкого чувства долга iio отношению к обществу: быть другом
конкретного человека - значит быть также другом человечества.
Новое антропоцентристское мировоззрение возводит дружбу в ранг симво-
ла "подлинно человеческих" отношений и делает ее предметом настоящего
культа. При этом границы должного и сущего сплошь и рядом стираются. По-
эты, начиная с Петрарки, воспевают ее в одах и лирических стихах. Алле-
горические изображения дружбы - одна из главных тем живописи и скульпту-
ры XVII-XVIII вв. Образы Ореста и Пилада многократно варьируются в драме
и в опере. Во второй половине XVIII в. многие княжеские парки украшаются
специальными "храмами дружбы" (один из лучших - в Павловском парке под
Петербургом, построенный по проекту Ч. Камерона. На фризе храма - изоб-
ражение символов дружбы, например дельфина).
Как символ человечности, дружба оказывается в оппозиции не только ре-
лигиозному аскетизму, но и сословному неравенству. Рождается глубоко
чуждая феодальному мышлению идея, что личные, индивидуальные привязан-
ности людей важнее их происхождения и сословного ранга. Хотя в дворянс-
кой культуре этот пасторальный мотив звучал приглушенно, не посягая на
социальную реальность, с течением времени, сливаясь с идеализированным
образом "естественного человека" философских сочинений, он станет одним
из критериев осуждения "извращенного" сословного строя.
Стремление к интимному душевному слиянию с другим человеком прорыва-
ется даже в сферу религиозного миросозерцания. В понимании пиетистов
(мистическое течение в протестантизме в XVI-XVIII вв.), бог не столько
грозный, таинственный вседержитель, сколько объект интимных излияний
одинокой, исстрадавшейся души. Но от наделения бога чертами интимного
друга только один шаг к обожествлению реального друга и самой дружбы.
Именно такие чувства испытывает герой одной немецкой пиетистской повести
начала XVIII в. к своему другу Титу: "...бог и Тит так близко сошлись в
его сердце, что часто ему было трудно решить, любит ли он Тита в боге
или бога в Тите" .
Та же тенденция проявляется в изобразительном искусстве, в частности
в портрет ной живописи. Первые парные портреты XV- XVI вв. изображали
людей только рядом друг с другом, никак не выражая их внутреннюю бли-
зость. Это характерно и для XVII в. Ван Дейк трижды рисовал одну и ту же
дружескую пару - графа Ньюпорта и лорда Горинга, и на всех трех портре-
тах они не соприкасаются и смотрят не друг на друга, а перед собой. В
портрете тонко выражена субординация возраста и ранга, но изображаемые
лица вполне самостоятельны. В парных портретах сентименталистов меняется
не только выражение лиц, но и подчеркивается их взаимосвязь. Друзья за-
няты каким-то общим делом (чтение книги, совместное музицирование) либо
держат друг друга за руки. Нежные объятия, которые раньше встречались
только в семейных сценах, теперь появляются и в портретах друзей (осо-
бенно женщин). Общность настроения изображаемых лиц оттеняется ландшаф-
том. В романтическом портрете дружеская близость передается средствами
не только внешней, но и внутренней выразительности.
Обогащается палитра эмоциональных переживаний, ассоциирующихся с
дружбой, и способов их выражения. Доминирующей темой рыцарской дружбы
была верность. У гуманистов дружба чаще всего ассоциируется с радостью и
весельем. Сентиментализм создает образ "скорбящей дружбы", появляется
лирическая тема прощания друзей, часто изображаются дружеские объятия.
Рукопожатие, которое в символике Ренессанса обозначало верность, теперь
интерпретируется как выражение нежности. Это не значит, конечно, что по-
добные ассоциации впервые появляются в новое время. Достаточно вспомнить
переписку средневековых мистиков или поразительное по своей экспрессив-
ности обращение из одного русского текста XVI в.- "сострадальник и друг"
. Однако изменение расстановки эмоциональных акцентов в искусстве в этом
отношении весьма показательно: разделенная скорбь предполагает большую
интимность, чем разделенная радость.
Отчетливее всего прослеживается интимизация дружбы в немецкой поэзии
XVIII в. "Песни дружбы" Пира и Ланге, оды Ф. Г. Клоп-штока, у которого,
по образному определению одного из исследователей его творчества, дружба
становится нерефлексированным выражением бьющего через край чувства,
драмы Ф. Шлегеля, стихи Ф. Шиллера не просто воспевают дружбу, но все
сильнее подчеркивают ее интимный, эмоциональный характер. Даже И. Кант,
считавший идеальную дружбу "коньком сочинителей романов", признает, что
"человек - существо, предназначенное для общества (хотя и необщи-
тельное), и в развитом общественном состоянии он чувствует сильную пот-
ребность делиться с другими (даже без особой цели)..." .
Но чем ярче и возвышеннее становился идеал, тем проблематичнее выгля-
дело его воплощение в действительности. Создание павловского "Храма
дружбы" было всего лишь безуспешной попыткой нелюбимого сына угодить не-
навистной и скуповатой царственной матери, а люди, называвшие друг друга
"сердечными друзьями", нередко не упускали случая навредить один друго-
му.
Трезвые, скептически настроенные наблю датели житейских нравов не
обольщались красивыми фразами. "...По природе своей мы ищем не друзей, а
почета и выгод, которых можем от пих получить; этого мы желаем прежде
всего, а друзей уже потом" м,- писал Т. Гоббс. "Люди обычно называют
дружбой совместное времяпровождение, взаимную помощь в делах, обмен ус-
лугами - одним словом, такие отношения, где себялюбие надеется что-ни-
будь выгадать" ,- вторит ему Ф. Ларошфуко. "Как мало друзей остались бы
друзьями, если бы они могли полностью узнать мысли друг друга" ,- как бы
продолжает эту мысль немецкий просветитель Г. Лихтенберг.
Предостережения против неразумной откровенности и веры в дружбу -
лейтмотив знаменитых "Писем к сыну" лорда Честерфилда.
В противоположность идеализировавшим дружбу моралистам, французские
материалисты утверждают, что в основе дружеских, как и любых иных чело-
веческих, отношений лежит личный интерес. "Основой дружеской привязан-
ности являются те выгоды, которые друзья рассчитывают получить друг от
друга: Лишите их этих выгод - и дружба перестанет существовать, интерес
к пей будет потерян",- писал П. Гольбах.
Сведение дружбы к интересу вовсе не означало пошлого эгоизма. Истин-
ный друг, по мнению Гольбаха,- подлинное благо, которое следует предпо-
читать всем другим благам. Просто само понятие "бескорыстная дружба"
толкуется французскими материалистами не как отсутствие личного интере-
са, а как то, что этот интерес основан "скорее на личных качествах и
достоинствах человека, побуждающих нас предпочитать его другим, нежели
на каких-либо внешних преимуществах" .
Такое толкование дружбы развивает и углубляет К. Гельвеций. Всякая
дружба, считает он, порождена какой-то потребностью. Человеческие пот-
ребности неодинаковы: "Одни нуждаются в удовольствиях и деньгах, другие
- во влиянии; эти желают разговаривать, те - поверять свои заботы; в ре-
зультате бывают друзья ради удовольствий, ради денег, ради интриг, ради
ума и друзья в несчастье". Моралисты утверждают, что дружба не должна
основываться на расчете. Но спрашивается, если друг нужен вам для того,
чтобы терпеливо выслушивать бесконечную повесть о ваших несчастьях, раз-
ве вы менее эгоистичны, чем человек, стремящийся воспользоваться деньга-
ми своего друга или сиять отражением его славы? И Гельвеций приходит к
выводу, что сила дружбы измеряется не добродетелью двух друзей, а силою
связывающего их интереса.
Из дружбы часто делают роман, продолжает мыслитель. Фактически же она
сохраняется лишь до тех пор, пока люди испытывают взаимную потребность
друг в друге; поэтому она, как правило, неустойчива и эгоистична, даже
независимо от материальных выгод. "Мы желаем иметь друга, чтобы, так
сказать, жить в нем, чтобы изливать нашу душу в его душу и наслаждаться
беседой, которую доверие делает всегда восхитительной". Люди любят воз-
вышать и приукрашивать собственную дружбу, поэтому "всякий повторяет за
Аристотелем, что друзей вообще нет, и каждый, в частности, уверяет, что
он хороший друг". В действительности же главное очарование дружеского
общения состоит "в удовольствии говорить о себе" .
Рассуждения Гельвеция не просто блестящая ирония, противопоставляющая
сентиментальному культу дружбы культ безличного разума. Это первый опыт
социологии дружбы. Вместо того чтобы оценивать существующее общество в
соответствии с "интуитивно ясной" моральной ценностью, Гельвеций саму
мораль оценивает с точки зрения того, насколько она соответствует
действительности. Если реальные отношения между людьми основаны не па
эмоциональных привязанностях, а на обмене, выгоде, интересе, к чему под-
держивать идеалистические фикции? Гельвеций стремится объяснить то, что
есть, а не создавать утопию. Но в глубине души ему хочется, чтобы мир
стал другим. Недаром, высмеивая сентиментальные фикции, он, как, впро-
чем, и Ларошфуко, и Чсстерфилд, нет-нет да и обмолвится насчет "подлин-
ной дружбы".
Просветители пытались "заклясть" появившуюся у человека рефлексию и
потребность в самораскрытии, направив внимание вовне, на объективный
мир, и разложив самое человеческое Я на сумму ощущений. Но в этой
"объективной" ориентации сквозит неосознанное стремление заглушить тоску
по идеалу. Романтики конца XVIII - начала XIX в. выводят это противоре-
чие наружу, противопоставляя жестокости и холоду социального мира напря-
женную субъективность Я, сердечность и теплоту интимного общения. Культ
субъективности в романтизме был одновременно культом глубокой и интимной
дружбы.
Понятие романтической дружбы крайне неопределенно. Оно то обозначает
дружбу эпохи романтизма, включая и предшествовавший ей период "бури и
натиска", то соотносится со специфическими представлениями о дружбе,
имевшими хождение в кругу немецких поэтов-романтиков, то ассоциируется с
психологическим типом "романтической личности". Свойства последней также
описываются по-разному: одни подчеркивают ее экзальтированность, другие
- гипертрофию воображения и чувствительности, третьи - интроверсию, уход
в себя.
Все это порождает много неясностей. В эпоху романтизма, как и в любой
другой период истории, люди имели неодинаковые характеры и представления
о дружбе. Так, Дж. Байрону и М. Ю. Лермонтову были совершенно нес-
войственны сентиментальность и тяга к исповедальности, характерные для
большинства немецких романтиков. Да и среди последних были люди, которые
"действовали в романтическом духе, романтически думали, но не обладали
романтическими характерами". Перевод художественно-эстетических понятий
в термины личностной типологии - задача вообще крайне сложная.
Если отвлечься от психологических нюансов, романтический канон дружбы
означал, во-первых, резкое повышение требований к ее интимности и
экспрессивности и, во-вторых, ассоциацию "истинной дружбы" с той частью
жизни человека, которая приходится на юность. Юность - период наиболее
интенсивного и эмоционального общения со сверстниками, групповой жизни и
т. д. Напомним, что древняя ритуализоваппая дружба чаще всего формирова-
лась в юношеских возрастных группах. Да и не только древняя. Хрестома-
тийные примеры глубокой и прочной дружбы во все времена, как правило,
повествуют об отношениях, зародившихся в юности или, по крайней мере, в
молодости. С другой стороны, мыслители прошлого единодушно ассоциировали
прочную дружбу со зрелым возрастом. Таково было мнение и Аристотеля, и
Цицерона. В новое время, до XVIII в. включительно, дружба считалась
главным образом добродетелью, долгом. Отсюда и мнение, что способность к
дружбе человек обретает лишь после того, как созреет, избавится от юно-
шеского легкомыслия и ветрености.
Лорд Честерфилд с раннего детства пытался внушить сыну, что сверстни-
ков надо рассматривать прежде всего как конкурентов, которых он должен
стремиться превзойти, что дружбу между юношами нельзя принимать всерьез.
"Горячие сердца и не умудренные опытом головы, подогретые веселой пируш-
кой и, может быть, избытком выпитого вина, клянутся друг другу в вечной
дружбе и, может быть, в эту минуту действительно в нее верят и по неос-
мотрительности своей сполна изливают друг другу душу, не сдерживая себя
ничем". Но привязанности эти непрочны, а откровенность - опасна. "Пове-
ряй им (сверстникам.- И. Д.),-советует Честерфилд сыну,-если хочешь,
свои любовные похождения, но пусть все твои серьезные мысли остаются в
секрете.
Доверь их только истинному другу, у которого больше опыта, чем у те-
бя, и который идет по жизни совсем другой дорогой и соперником твоим ни-
когда не станет" .
Эти поучения по-своему логичны: если высший судья человеческих пос-
тупков - разум, а чувствам отводится подчиненная роль, то юность пе мо-
жет претендовать на серьезное к себе отношение. Романтики, напротив,
ставят чувства выше объективного и благонамеренного разума. Дружба у них
не добродетель, а живое чувство, непосредственное жизненное переживание,
носителем которого становится не зрелый муж, а пылкий юноша. В литерату-
ре второй половины XVIII в. утверждается единство понятий "юность" и
"дружба", которые предстают почти как синонимы.
Новому типу дружеской риторики соответствовали и новые нормы реальных
взаимоотношений. Одной из предпосылок автономизации дружбы и повышения
ее роли в процессе становления личности было ослабление влияния и конт-
роля родительской семьи.
Интимная близость и теплота между детьми и родителями были в патриар-
хальной семье скорее исключением, чем правилом. "Смиренное желание всех
отцов: видеть осуществленным в сыновьях то, что не далось им самим, как
бы прожить вторую жизнь, обязательно использовав в ней опыт первой",
часто оборачивалось для детей суровым деспотизмом и далеко не всегда
"просвещенным".
Н. П. Огарев, родившийся в 1813 г., писал о своем отце: "Несмотря на
мягкость, он был деспотом в семье; детская веселость смолкала при его
появлении. Он нам говорил "ты", мы ему говорили "вы"... Внешняя покор-
ность, внутренний бунт и утайка мысли, чувства, поступка - вот путь, по
которому прошло детство, отрочество, даже юность. Отец мой любил меня
искренне, и я его тоже; но он не простил бы мне слова искреннего, и я
молчал и скрывался" .
Аналогичны и воспоминания его друга А. И. Герцена: "...отец мой был
почти всегда мною недоволен... товарищей не было, учители приходили и
уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми
мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по
большим почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными
вечером, ничего не делая или читая всякую всячину" .
Социальная зависимость и традиция сыновней почтительности до поры до
времени удерживали этот бунт в определенных рамках. В начале XIX в. он
становится явным. Тема конфликта отцов и детей занимает важное место в
автобиографической и художественной литературе XIX в.
Суровость семейного быта нередко отягощалась отсутствием у детей и
подростков общества сверстников. "Все детство я провел между женщина-
ми...- вспоминает Огарев.- Ни единого сверстника не было около; редко
появлялись два-три знакомых мальчика, но я их больше дичился, чем лю-
бил". Неудивительно, что, когда гувернантка предложила восьмилетнему
мальчику написать первое свободное сочинение, им стало "письмо к мечтае-
мому другу, которого у меня не было..." зв.
Эти особенности семейного воспитания были характерны прежде всего для
имущих классов. В крестьянских семьях и семьях городской бедноты воспи-
тание было иным. На подростков здесь рано ложился груз материальных обя-
занностей, способствовавший их более раннему повзрослению, а их общение
со сверстниками меньше ограничивалось. Не столь одинокими чувствовали
себя подростки и в многодетных семьях.
Романтический канон дружбы формировался не в низах, а в привилегиро-
ванных слоях общества. Педагогика конца XVIII - начала XIX в. считала
общество сверстников скорее опасным, чем полезным для подростка. Ж.-Ж.
Руссо, который сам всю жизнь страдал от одиночества, лишил своего Эмиля
общества сверстников, полагая, видимо, что их полностью заменит любящий
друг-воспитатель. Юный герой его педагогической робинзонады "рассматри-
вает самого себя без отношения к другим и находит приличным, чтобы и
другие о нем не думали. Он ничего ни от кого не требует и себя считает
ни перед кем и ничем не обязанным. Он одинок в человеческом обществе и
рассчитывает только на самого себя".
Дефицит эмоционального тепла в семье не могла восполнить и школа. Не
говоря уже о том, что далеко не все ее посещали, казенная атмосфера, па-
лочная дисциплина и формальное обучение отталкивали юные умы. Это каса-
лось как гимназии, так и университета. В XVIII и в начале XIX в. редко
кто вспоминал их добром. Единственное, за что молодые люди были благо-
дарны школе, так это за относительную свободу от семейного конт роля и
возможность неформального общения со сверстниками.
Характерно свидетельство писателя С. Т. Аксакова. Застенчивый, нежный
и болезненный мальчик, очень близкий с матерью, маленький Сережа "не
дружился со сверстниками, тяготился ими" и вначале настолько трудно пе-
реносил гимназический интернат, что его вынуждены были забрать оттуда
домой. Но позже, после ухода из университета (в 1807 г.), он сохранил о
нем и о гимназии самые светлые воспоминания, и прежде всего об отношени-
ях с товарищами: "Я убежден, что у того, кто не воспитывался в публичном
учебном заведении, остается пробел в жизни, что ему недостает некоторых,
не испытанных в юности, ощущений, что жизнь его не полна..."
Новый тип дружеского общения возникает в студенческой среде прежде
всего как антитеза семейной скованности и формализму университетской
системы.
В Германии начало этого процесса относится к 70-м годам XVIII в. В
это время в немецких университетах, в противовес традиционным шумным и
грубым студенческим корпорациям ("буршеншафтам"), возникают тесные дру-
жеские кружки молодых людей, объединяемых общими интересами, чаще всего
художественными, и личной привязанностью. Таковы, например, геттингенс-
кий "Союз рощи" и лейпцигский кружок литературной молодежи, группировав-
шийся вокруг поэта К. Ф. Геллерта. Сначала такие кружки складывались
вокруг какого-либо старшего поэта, выступавшего в роли наставника и со-
ветчика молодых. Позже они становятся объединениями сверстников. Так,
младшему из членов "Союза рощи" было 19, а старшему - 25 лет.
Вместе с изменением состава и структуры дружеских кружков менялась и
их эмоциональная тональность. Первые такие кружки культивировали настро-
ения коллективного веселья. Их идеал - быть "другом всего света", свобо-
да от опеки старших. Причем вольное "мужское братство" как якобы специ-
фически "немецкое" явление противопоставлялось "французской изнеженнос-
ти".
Более поздние кружки имеют уже иную настроенность. Веселая групповая
дружба уступает место интимному союзу избранных сердец. "Томное адажио
сентиментализма" сделало главным символом сердечной близости сострадание
и слезы. Юноши последней трети XVIII в. льют слезы над каждым письмом,
над каждой книгой. Плачут, созерцая природу, встречаясь или прощаясь с
другом, плачут от разделенной и от неразделенной любви. Молодые люди
упиваются собственной чувствительностью. "Слеза сближает друзей" зэ,-
записал юный Фридрих Шиллер в дневник своему другу Фердинанду Мозеру. А
вот как описывается встреча друзей - взрослых женатых мужчин - в попу-
лярном в то время романе Жана Поля (Ф. Рихтера) "Зибенкэз": "...и когда
Фирмиан вошел в их общую комнату, освещенную лишь угасающей алой зарей,

<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>