<< Пред. стр.

стр. 7
(общее количество: 9)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

объединяла их в том же
порядке, в каком они
одновременно
расположены по
отношению друг к другу
Эта способность присуща всем нам. Однако, если впоследствии мы захотим говорить об этой равнине, можно будет заметить, что не все мы одинаково хорошо ее знаем. Некоторые создадут более или менее истинную картину, в которой многие вещи будут такими, каковы они на самом деле; другие же, смешивая все, создадут картины, в которых невозможно будет ничего узнать. Но все мы видели одни и те же предметы; лишь взоры одних направлялись как попало, а взоры других — в определенном порядке. Каков же этот порядок? Природа сама указывает его; это порядок, в котором она представляет нам предметы. Среди них есть такие, которые особенно привлекают взоры; они более разительны; они доминируют, и все другие кажутся расположенными вокруг них для них. Это и есть те предметы, которые мы наблюдаем сначала; и когда мы заметили их положение по отношению друг к другу, другие предметы расположились в промежутках, каждый на своем месте.

Таким образом, мы начинаем с основных предметов, последовательно рассматриваем и сравниваем их, чтобы судить о связях, если они имеются. Когда благодаря этому способу мы узнаем взаимное расположение, мы рассматриваем один за другим все те предметы, которые заполняют промежутки, сравниваем каждый из них с ближайшим основным предметом и определяем его положение.
Тогда мы распознаем все предметы, форму и положение которых мы уловили, и охватываем их одним взглядом. Значит, порядок, в каком они располагаются в нашем уме, является не последовательным, а одновременным. Это тот самый порядок, в котором они существуют, и мы видим их все сразу отчетливым образом.
Благодаря этому способу ум может охватить большое
количество идей
Это именно те знания, которыми мы обязаны исключительно искусству, с каким мы направляли наши взоры. Мы приобретали их лишь одно за другим; но, приобретенные однажды, все они одновременно сохраняются в уме, так же как предметы, которые они нам изображают, все сохраняются в глазу, который их видит. Следовательно, с умом дело обстоит так же, как и с глазами; он видит одновременно множество вещей, и не нужно этому удивляться, потому что все ощущения зрения принадлежат душе.
Это зрение ума простирается настолько же, насколько простирается зрение тела; если мы хорошо организованы, то и тому и другому нужно лишь упражнение, и нельзя было бы каким-либо образом ограничить пространство, которое они охватывают. На самом деле упражнявшийся ум видит в предмете, над которым он размышляет, множество связей, не замечаемых нами, как проделавшие много упражнений глаза большого художника в одно мгновение различают в пейзаже множество вещей, на которые мы смотрим вместе с ним, но которые тем не менее от нас ускользают.
Мы можем, отправляясь из замка в замок, изучать новые равнины и представлять их себе как первую равнину. Тогда мы или отдадим предпочтение какой-то одной, или найдем, что каждая из них имеет свою прелесть. Но мы судим о них только потому, что сравниваем их; а сравниваем мы их лишь потому, что вспоминаем их все одновременно. Значит, ум может видеть больше, чем может видеть глаз.
192
193

Потому что,
наблюдая
таким образом, он
расчленяет вещи
для того, чтобы их
снова соединить,
составляет себе
о них точные н
отчетливые идеи
Если теперь мы размышляем о том, каким путем мы приобретаем знания посредством зрения, мы замечаем, что весьма сложный предмет, такой, как обширная равнина, до некоторой степени расчленяется, потому что мы познаем ее лишь тогда, когда ее части располагаются в уме в определенном порядке.
Мы видели, в каком порядке делалось это расчленение. Сначала расположились в уме главные предметы; затем туда поступили другие и расположились там сообразно отношениям, в которых они находятся с первыми. Мы делаем это расчленение лишь потому, что нам недостаточно мгновения для того, чтобы изучить все эти предметы. Но мы расчленяем только для того, чтобы вновь соединить; и когда знания получены, вещи, вместо того чтобы следовать друг за другом, располагаются в душе в том же самом одновременном порядке, в каком они расположены вне ума. Именно в этом одновременном порядке заключается знание, которое мы о них имеем, ибо, если бы мы не могли представить их себе в совокупности, мы никогда не смогли бы судить о том, в каких отношениях друг к другу они находятся, и знали бы их плохо.
Это расчленение
и последующее
соединение есть то,
что называется
анализом
Следовательно, анализировать — это не что иное, как наблюдать в последовательном порядке качества предмета, для того чтобы дать им в уме одновременный порядок, в котором они существуют. Именно это природа и заставляет нас применять ко всему. Анализ, который считают известным только философам, известен, таким образом, всем, и я ничему не научил читателя; я только обратил его внимание на то, что он делает постоянно.
Анализ мысли
производится
таким же способом,
что и анализ
чувственных
предметов
Хотя с одного взгляда я распознаю множество предметов на равнине, которую я изучил, однако зрение никогда не бывает более точным, чем тогда, когда оно само себя ограничивает и когда мы рассматриваем лишь небольшое число предметов одновременно; мы различаем всегда меньше предметов, чем видим.
Так же обстоит дело и со зрением ума. Я одновременно имею в наличии множество знаний, которые стали для меня

привычными, я вижу их все, но я не различаю их одинаково. Чтобы видеть отчетливо все то, что одновременно встречается в моем уме, нужно, чтобы я это расчленял, как я расчленил то, что встретилось моим глазам; нужно, чтобы я анализировал свою мысль.
Этот анализ производится точно так же, как анализ внешних предметов. Мы так же расчленяем: мы представляем себе части своей мысли в последовательном порядке, чтобы восстановить их в одновременном порядке; мы производим это соединение и расчленение, сообразуясь с отношениями, существующими между вещами, как главными, так и подчиненными; и так, как мы не анализировали бы равнину, если бы зрение не охватывало се всю целиком, мы не анализировали бы свою мысль, если бы ум не охватывал ее также всю целиком. И в том и в другом случае нужно видеть одновременно, иначе мы не могли бы быть уверены в том, что увидели одну за другой все части 5.
ГЛАВА III О ТОМ, ЧТО АНАЛИЗ ДЕЛАЕТ УМЫ ПРАВИЛЬНЫМИ
Ощущения,
рассматриваемые
как представляющие
чувственные предметы, являются
в сущности тем, [то называется идеями
Каждый из нас может заметить, что он познает чувственные предметы лишь благодаря ощущениям, которые от них получает; именно ощущения представляют их нам. Если мы уверены в том, что когда они присутствуют, мы видим их только в ощущениях, которые они производят в нас теперь, мы не менее уверены в этом и тогда, когда они отсутствуют, когда мы видим их только в воспоминании об ощущениях, которые они в нас вызывали прежде. Следовательно, все знания, которые мы можем иметь о чувственных предметах, в принципе являются и могут быть только ощущениями.
Ощущения, рассматриваемые как представляющие чувственные предметы, называются идеями — фигуральное выражение, которое в собственном смысле означает то же самое, что и образы.
Сколько мы различаем ощущений, столько мы различаем видов идей; и эти идеи суть или актуальные ощущения, или только воспоминания об ощущениях, которые мы имели 6.
194
195

Один только анализ
дает точные идеи, или истинные знания
Когда мы приобретаем их при помощи аналитического метода, изложенного в предыдущей главе, они располагаются в нашем уме по порядку, они сохраняют в нем порядок, который мы им придали, и мы можем легко воспроизвести их в памяти с той же четкостью, с какой мы их приобрели. Если, вместо того чтобы приобрести их при помощи этого метода, мы нагромождаем их кое-как, они будут находиться в сильном смешении и так и останутся смешанными. Это смешение не позволит уму отчетливо воспроизводить их в памяти; и если мы хотим говорить о знаниях, которые, как мы думаем, мы приобрели, в нашей речи ничего нельзя будет понять, потому что мы сами в ней ничего не поймем. Чтобы говорить понятно, нужно постигать и выражать свои идеи в аналитическом порядке, который расчленяет и вновь составляет каждую мысль. Этот порядок является единственным порядком, который мог бы придать идеям всю ясность и всю точность, какие только возможны; и так как у нас нет другого средства для обучения самих себя, мы не имеем и другого средства для передачи наших знаний. Я это уже доказал, но возвращаюсь к этому и буду возвращаться еще; ибо эта истина недостаточно известна; она даже оспаривается, хотя и является простой, очевидной и фундаментальной.
В самом деле, если я хочу ознакомиться с машиной, я разберу ее, чтобы отдельно изучить каждую из ее частей. Когда у меня будет точная идея о каждой части и я смогу вновь расположить их в том же порядке, в котором они находились, тогда я пойму устройство машины, потому что я се разобрал и заново составил.
Итак, что же значит понимать, как устроена машина? Это значит иметь мысль, состоящую из стольких идей, сколько частей в самой этой машине, идей, которые точно представляют каждую часть и расположены в том же самом порядке. Когда я изучил ее при помощи этого метода, который является единственным, тогда моя мысль дает мне только отчетливые идеи и анализируется сама собой, хочу ли я дать отчет в ней себе самому, или же я хочу сообщить о ней другим.
Этот метод известен всем
Каждый может убедиться в этой истине на собственном опыте: нет никого, вплоть до самых захудалых портних, кто не был бы в ней убежден; ибо, если, давая им в ка-

честве образца платье необычного фасона, вы предлагаете им сшить подобное, они, естественно, додумаются распороть и вновь сшить эту модель, чтобы понять, как сшить платье, которое вы просите. Следовательно, они знают анализ так же хорошо, как и философы, и знают его полезность гораздо лучше гех, кто упорно утверждает, что существует иной метод, для того чтобы обучить себя.
Поверим вместе с этими портнихами, что никакой другой метод не может заменить анализ. Никакой другой метод не может внести в познание такую же ясность; мы будем иметь доказательство этому всякий раз, когда захотим изучить сколько-нибудь сложный предмет. Этот метод мы не придумали, а только нашли, и мы не должны бояться, что он собьет нас с пути. Мы могли бы вместе с философами изобрести другие методы и установить какой-нибудь порядок между нашими идеями; но этот порядок, который не был бы порядком анализа, внес бы в наши мысли такую же путаницу, какую он внес в их сочинения; ибо, по-видимому, чем больше они выставляют напоказ порядок, тем больше запутываются и тем меньше становятся понятными. Они не знают, что один только анализ может нас обучить; это практическая истина, известная даже самым невежественным ремесленникам.
Именно благодаря
анализу
формируются
правильные умы
Есть люди, обладающие правильным умом (esprits justes) и, кажется, ничему не учившиеся, потому что они, по-видимому, не задумывались над тем, как они обучались; тем не менее они прошли учзние и прошли его хорошо. Так как они проходили его не преднамеренно, они не помышляли брать уроки у какого-нибудь учителя и имели лучшего из всех — природу. Именно она заставила их производить анализ вещей, которые они изучали; и то немногое, что они знают, они знают хорошо. Инстинкт, являющийся столь надежным руководителем; вкус, который судит столь правильно и при этом судит в тот самый момент, когда чувствует; таланты, которые сами являются лишь вкусом, когда он производит то, о чем он судит,— все эти способности суть произведение природы, которая, заставляя нас анализировать без нашего ведома, кажется, хочет скрыть от нас все, чем мы ей обязаны. Именно она вдохновляет гениального человека; она — муза, призывающая его, когда он не знает, откуда к нему приходят его мысли.
197
196

Плохие методы
создают заблуждающиеся умы
Есть люди с заблуждающимся умом (esprits faux), много обучавшиеся. Они ставят себе в заслугу множество методов и рассуждают о них плохо; дело в том, что, когда пользуются плохим методом, чем более тщательно ему следуют, тем больше заблуждаются. Они принимают за принципы расплывчатые понятия, слова, лишенные смысла, создают себе научный жаргон и усматривают в нем очевидность; но они не знают на самом деле ни того, что они видят, ни того, о чем они думают, ни того, о ем они говорят. Мы способны анализировать свои мысли лишь постольку, поскольку они сами являются результатом анализа.
Значит, повторяю, мы должны обучать себя при помощи анализа, и только при помощи анализа. Это наиболее простой путь, потому что он самый естественный; мы увидим, что это и самый короткий путь. Именно этим путем совершены все открытия; благодаря ему мы снова найдем все, что было найдено; и то, что называется методом изобретения, есть не что иное, как анализ («Курс занятий», «Об искусстве мыслить», ч. II, гл. 4).
КАК ПРИРОДА ЗАСТАВЛЯЕТ НАС НАБЛЮДАТЬ
ЧУВСТВЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ, ЧТОБЫ ДАТЬ НАМ
ИДЕИ РАЗЛИЧНЫХ ВИДОВ
Обучают
только тогда,
когда ведут
от известного
к неизвестному
Мы можем идти только от известного к неизвестному — это банальный принцип в теории и почти неизвестный на практике. По-видимому, его понимают только люди, которые совсем не учились. Когда они хотят объяснить вам вещь, которой вы не знаете, они сравнивают ее с другой, которую вы знаете; и если они не всегда удачно выбирают сравнения, то по крайней мере показывают, что они понимают то, что нужно сделать, для того чтобы их поняли.
Не так обстоит дело с учеными. Хотя они желают наставлять, они легко забывают о том, что идти следует от известного к неизвестному. Однако если вы хотите, чтобы я понял идеи, которых у меня нет, мне нужно придерживаться идей, которые у меня есть. Именно в том, что я знаю, начинается все то, чего я не знаю, все, что возможно узнать;
198

и если имеется метод, чтобы дать мне новые знания, он может быть только тем самым методом, который мне их уже дал.
В самом деле, все наши знания происходят из чувств — как те знания, которых я не имею, так и те, которые у меня есть; и люди более ученые, чем я, были так же невежественны, как я невежествен сейчас. А ведь если они обучались, идя от известного к неизвестному, почему бы мне не обучаться, идя, как и они, от известного к неизвестному? И если каждое знание, приобретенное мною, подготавливает меня к новому знанию, то почему я не могу идти путем последовательного анализа от одного знания к другому? Одним словом, почему я не найду то, что мне неизвестно, в ощущениях, в которых они это нашли и которые являются для нас общими?
Несомненно, они облегчили бы мне открытие всего того, что они открыли, если бы сами всегда знали, как они обучались. Но они не знают этого, либо потому, что плохо наблюдали, либо потому, что относительно этого нет единого мнения.
Конечно, они обучались постольку, поскольку производили анализ и поскольку производили его хорошо. Но они этого не замечали; природа производила в них анализ, так сказать, бзз них; и они предпочитают думать, что преимущество приобретать знания есть дар, талант, который легко не передается. Значит, не нужно удивляться, если мы с трудом их понимаем; как только люди приписывают себе какие-то особые таланты, они ничего не делают, чтобы стать доступными для других.
Как бы то ни было, все вынуждены признать, что мы можем идти топько от известного к неизвестному. Посмотрим, как мы можем применять эту истину.
Всякий, кто
приобрел знания,
может приобрести
их еще
Еще будучи детьми, мы приобрели знания при помощи ряда наблюдений и анализа различного рода. Следовательно, именно с этих знаний мы
должны вновь начинать, чтобы продолжать наше учение. Нужно их рассмотреть, проанализировать и открыть, если это возможно, все, что они в себе заключают.
Эти знания представляют собой собрание идей; и это собрание есть хорошо упорядоченная система, т. е. ряд точных идей, в которых анализ установил порядок, имеющийся между самими вещами. Если бы идеи были менее точными и неупорядоченными, у нас были бы лишь несо-
199
вершенные знания, которые по существу даже не были бы знаниями. Но нет никого, кто не имел бы какой-нибудь системы хорошо упорядоченных точных идей, если не связанной с умозрительными вопросами, то по крайней мере касающейся обычных вещей, относящихся к нашим потребностям. Большего и не нужно. Именно этих идей нужно придерживаться тем, кого хотят обучать, и очевидно, что нужно указать им на происхождение и формирование этих идей, если их хотят вести от этих идей к другим.
Идеи рождаются последовательно одни из других
Ведь если мы проследим происхождение и формирование идей, мы увидим, как они рождаются последовательно одни из других; и если эта последовательность сообразуется с тем способом, каким мы их приобретаем, мы правильно произведем их анализ. Таким образом, порядок анализа является здесь самим порядком возникновения идей.
Наши первые идеи
являются
индивидуальными
идеями
Мы сказали, что идеи чувственных предметов по своему происхождению лишь ощущения, которые представляют эти предметы. Но в природе существуют только индивиды; следовательно, наши первые идеи — это только индивидуальные идеи, идеи такого-то и такого-то предмета.
Классифицируя идеи, мы образуем роды и виды
Мы не придумали названия (noms) для каждого индивида; мы только распределили индивидов на различные классы, которые мы отличаем при помощи отдельных названий; эти классы и называют родами и видами. Например, мы отнесли к классу дерево все растения, стволы которых поднимаются на определенную высоту, разделяясь на множество ветвей и образуя из всех своих веток более или менее крупные пучки. Это общий класс, называемый родом. Когда затем было замечено, что деревья различаются по величине, строению, плодам и т. д., то стали различать другие классы, подчиненные первому, который их все включает; эти подчиненные классы называются видами. Таким образом, мы распределяем по различным классам все вещи, которые нам известны; благодаря этому способу всем им мы даем предназначенное место и всегда знаем, где их взять. Забудем на минуту эти классы и вообразим, что каждому индивиду было дано различное название; мы тотчас же почувствуем, что наша память настолько утомлена множеством названий,

что все перепутала и мы уже не в состоянии изучить предметы, множащиеся на наших глазах, и составить себе о них отчетливые идеи.
Следовательно, нет ничего более разумного, чем это распределение на классы; и когда люди обсуждают, насколько оно для нас полезно и даже необходимо, они склонны думать, что мы создали его преднамеренно. Но это было бы заблуждением — такой замысел принадлежит исключительно природе; она начала без нашего ведома.
Индивидуальные
идеи вдруг
становятся
общими
Ребенок вслед за нами назовет деревом первое дерево, которое мы ему покажем, и это название будет для него названием индивида. Однако если ему показать другое дерево, ему не придет в голову спросить его название: он назовет его деревом и сделает это названием, общим для двух индивидов. Он делает его также общим для трех, четырех и, наконец, для всех растений, которые ему покажутся имеющими какое-либо сходство с первыми увиденными им деревьями. Это название сделается даже настолько общим, что он будет называть деревом все то, что мы называем растением. Он обладает естественной склонностью обобщать, потому что ему удобнее пользоваться од«им названием, которое он знает, чем брать новое. Таким образом, он обобщает, не имея намерения обобщать и даже не замечая, что он обобщает. Так индивидуальная идея внезапно становится общей; часто она становится даже слишком общей; а это случается каждый раз, когда мы смешиваем вещи, которые полезно было бы различать.
Общие идеи
подразделяются
на различные виды
Ребенок скоро сам это почувствует: «Я слишком обобщил, мне нужно отличать разные виды деревьев»; он будет образовывать, непреднамеренно и не замечая этого, подчиненные классы, как он образовал, непреднамеренно и не замечая этого, общий класс. Он будет только подчиняться своим потребностям. Вот почему я говорю, что он будет производить такое распределение естественно и безотчетно. В самом деле, если привести его в сад и позволить ему срывать и съедать различного рода плоды, мы увидим, что он быстро узнает названия вишни, персика, груши, яблони и будет отличать разные виды деревьев.
Следовательно, наши идеи, вначале индивидуальные, вдруг становятся настолько общими, насколько это воз-
201
200

можно; и мы распределяем их по различным классам лишь постольку, поскольку чувствуем потребность их различать. Таков порядок их возникновения.
Наши идеи образуют
систему,
соответствующую
системе наших
потребностей
Поскольку наши потребности являются побудительной причиной этого распределения, оно и производится в соответствии с ними; классы, более или менее увеличивающиеся в числе, образуют, таким образом, систему, все части которой естественно связаны, потому что все наши потребности зависят друг от друга; и эта система, более или менее обширная, соответствует тому, как мы хотим употреблять вещи. Потребность, которая освещает нам путь, постепенно дает нам способность распознавать (le discernement), позволяющую нам видеть различия там, где совсем недавно мы их не замечали; и если мы расширяем и совершенствуем эту систему, то лишь потому, что мы продолжаем так, как природа заставила нас начать.
Значит, философы не придумали ее; они нашли ее, наблюдая природу, и, если бы они наблюдали лучше, они и объяснили бы ее гораздо лучше, чем они это сделали. Но они думали, что она принадлежит им, и обращались с ней так, как будто она на самом деле принадлежала им. Они внесли в нее произвол, абсурд и чрезвычайно злоупотребляли общими идеями.
При помощи какого
приема создается
эта система
К сожалению, мы думали, что узнали эту систему от них, тогда как мы узнали ее от лучшего учителя. Но так как природа не дала нам заметить, что именно она обучила нас этой системе, мы считали, что мы обязаны знанием ее тем людям, которые не упускали случая показать, что нашими учителями были они. Таким образом, мы смешали уроки философов с уроками природы и плохо рассуждали. После всего сказанного нами ясно, что образовать класс определенных предметов — это не что иное, как дать одно и то же название всем тем предметам, которые мы считаем сходными; и когда из этого класса мы образуем два или больше, мы еще не делаем ничего другого, как выбираем новые названия, чтобы различать предметы, которые считаем различными. Исключительно благодаря этому приему мы устанавливаем порядок в наших идеях; но следует хорошенько усвоить, что с его помощью мы сделаем только это, и ничего более. В самом деле, мы совершили бы грубую ошибку, вообразив,

будто в природе имеются виды и роды, потому что виды и роды есть в нашем способе постигать. Общие названия, собственно, не являются названиями какой-нибудь существующей вещи; они выражают только намерения ума, когда мы рассматриваем вещи в отношениях сходства или различия. Нет никакого дерева вообще, яблони вообще, груши вообще, есть только индивиды. Значит, в природе нет ни родов, ни видов. Это так просто, что люди считают бесполезным это замечать; но нередко самые простые вещи ускользают как раз потому, что они просты; мы относимся с пренебрежением к наблюдению вещей, а это одна из основных причин наших неправильных рассуждений и наших заблуждений.
Она не создается по природе вещей
Мы различаем классы не по природе вещей, а по нашему способу постигать. Вначале мы поражаемся сходству и похожи на ребенка, который принимает все растения за деревья. Впоследствии потребность наблюдать развивает нашу способность распознавать, и, оттого что тогда мы замечаем различия, мы образуем новые классы.
По мере совершенствования нашей способности распознавать, классы могут множиться, и, так как нет двух индивидов, которые не различались бы в чем-либо, очевидно, что имелось бы столько же классов, сколько индивидов, если бы для каждого отличия создавали новый класс. Тогда не было бы порядка в наших идеях и путаница занимала бы место света, который мы могли бы пролить на них, если бы обобщали при помощи метода.
До какого предела
мы должны разделять
и подразделять
наши идеи
Таким образом, есть предел, после которого нужно остановиться; ибо, если важно делать различия, еще важнее не делать излишних различий. Когда
делают недостаточно различий и есть вещи, которых не различают, остается по крайней мере что различать. Когда делают излишние различия, то все смешивают, потому что ум запутывается в многочисленных различиях, необходимости которых он не чувствует. Могут спросить, до какого предела могут умножаться роды и виды. Я отвечаю или, скорее, отвечает сама природа: до тех пор пока не будет достаточно классов, чтобы руководить нами в употреблении вещей, имеющих отношение к нашим потребностям; справедливость этого ответа ясна, потому что только наши потребности побуждают нас различать классы и мы не думаем давать названия вещам, с которыми
203
202

ничего не намереваемся делать. Это верно по крайней мере тогда, когда люди ведут себя естественно. Правда, когда они отходят от природы, чтобы стать плохими философами, они полагают, что с помощью различий, сколь тонких, столь и бесполезных, им удалось объяснить все, и они все смешивают.
Почему виды должны смешиваться
Почему они
смешиваются
беспрепятственно
В природе все отчетливо; но наш ум слишком ограничен, чтобы отчетливо видеть ее в подробностях. Тщетно мы анализируем: всегда остаются вещи, которых мы не можем подвергнуть анализу и которые по этой причине представляются нам лишь неясно. Искусство классифицировать, столь необходимое для того, чтобы составлять точные идеи, освещает только основные пункты; промежутки остаются в тени, и в этих промежутках смешиваются срединные классы. Например, дерево и куст — два вполне различных вида. Но дерево может быть меньше, а куст — больше, и можно найти растение, которое не есть ни дерево, ни куст или одновременно есть и то и другое, т. е. такое растение, которое мы затрудняемся отнести к какому-либо классу. Это не бывает помехой, так как спросить, дерево или куст это растение, на самом деле не значит спросить, что оно собой представляет; это значит только спросить, должны мы дать ему название дерева или название куста. Ведь неважно, что ему дают скорее одно название, чем другое; если оно полезно, мы будем им пользоваться и назовем его растением. Подобные вопросы никогда бы не ставились, если бы не предполагалось, что как в природе, так и в нашем уме имеются роды и виды. Таково злоупотребление классами; его нужно знать. Нам остается рассмотреть, насколько простираются наши знания, когда мы классифицируем вещи, которые изучаем.
Мы не знаем сущностей тел
Так как наши ощущения — это единственные идеи, которые мы имеем о чувственных предметах, мы видим в предметах лишь то, что представляют нам ощущения; сверх этого мы ничего не замечаем и, следовательно, ничего не можем знать.
Значит, невозможно ответить тем, кто спрашивает: «Каков носитель качеств тела? Какова его природа? Какова его сущность?» Мы не видим этих носителей, этой природы, этой сущности; тщетно пытались бы нам их показать — это означало бы взяться показывать цвета слепым. Это слова,
204

идеи которых у нас вовсе нет; они означают единственно, что под качествами есть нечто, чего мы не знаем.
Мы имеем точные
идеи лишь постольку,
поскольку мы
убеждаемся только в том, что наблюдали
Анализ дает нам точные идеи лишь постольку, поскольку " показывает в вещах только то, что можно в них увидеть, и нам нужно приучить себя видеть только то, что мы видим. Это нелегко для большинства людей, и даже для большинства философов. Чем более невежественны люди, тем больше им не терпится судить; они думают, что всё знают прежде, чем что-либо наблюдали; они сказали бы, что знание природы есть своего рода порицание, которое делается при помощи слов.
Идеи,
будучи точными, не являются полными
Точные идеи, получаемые путем анализа, не всегда являются полными идеями; они даже не могут быть полными, когда мы имеем дело с чувственными предметами. В этом случае мы открываем только некоторые качества и можем знать только часть их.
Все наши
исследования
производятся
при помощи одного
и того же метода,
и этот метод —
анализ
Мы будем изучать каждый предмет тем же самым способом, каким изучали бы эту равнину, которую видели из окна нашего замка; ибо в каждом предмете, так же как в этой равнине, есть главные вещи, с которыми все остальные должны соотноситься. Именно в таком порядке нужно их брать, если мы хотим составить себе точные и хорошо упорядоченные идеи. Например, все явления природы предполагают протяженность и движение; значит, всякий раз, когда мы захотим изучать некоторые из них, мы будем рассматривать протяженность и движение как основные качества тела.
Мы видели, как анализ позволяет нам узнать чувственные предметы. Мы видели также, что идеи предметов, которые он нам дает, отчетливы и соответствуют порядку вещей. Вспомним, что анализ должен быть совершенно одинаковым во всех наших исследованиях, так как изучать различные науки — значит не изменять метод, а только применять один и тот же метод к различным предметам, т. е. поправлять то, что уже сделано; и очень важно сделать это правильно один раз, чтобы всегда делать это правильно. Вот как в действительности обстояли дела, когда мы начинали. С детства мы всё приобретали знания; значит, мы, не ведая того, следовали хорошему методу. Нам оставалось
205
лишь это отметить, что мы и сделали; впредь мы сможем применять этот метод к новым предметам («Курс занятий», Предварительные уроки, § 1; «Об искусстве мыслить», ч. I, гл. 8; «Трактат об ощущениях», ч. IV, гл. 6).
ГЛАВА V ОБ ИДЕЯХ ВЕЩЕЙ, НЕ ДОСТУПНЫХ ЧУВСТВАМ
Как следствия позволяют нам судить
о существовании
причины, о которой
они не дают нам
никакой идеи
Наблюдая чувственные предметы, естественно восходят к предметам, которые недоступны чувствам, так как по тем следствиям, которые видны, судят о причинах, которых не видят.
Движение тела — это следствие, значит, есть и причина. Несомненно, что эта причина существует, хотя ни один из моих органов чувств не позволяет мне ее заметить: я называю се силой. Это название не позволяет мне лучше узнать ее; я знаю только то, что знал до этого,— что движение имеет причину, которая мне неизвестна. Но я мог бы о ней говорить; я считаю ее более сильной или более слабой в зависимости от того, сильнее или слабее само движение; и я до некоторой степени измеряю ее, измеряя движение.
Движение происходит в пространстве и во времени. Я воспринимаю (apercoit) пространство, глядя на чувственные предметы, которые его заполняют; я воспринимаю время в последовательности моих идей, или моих ощущений; но я не вижу ничего абсолютного ни в пространстве, ни во времени. Органы чувств не могли бы раскрыть мне, каковы вещи сами по себе: они показывают мне только некоторые из отношений между ними и некоторые из отношений, в которых они находятся ко мне. Если я измеряю пространство, время, движение и силу, которая производит движение, это значит, что результат моих измерений — только отношения, так как искать отношения или измерять — одно и то же.
Поскольку мы даем названия вещам, идеи которых имеем, предполагается, что мы имеем идеи всех вещей, которым даем названия. Это заблуждение, от которого нужно себя уберечь. Возможно, название было дано вещи лишь потому, что мы уверены в ее существовании; слово сила — доказательство этому.

Движение, которое я рассматривал как следствие, на моих глазах становится причиной, как только я замечаю, что оно есть везде и что оно порождает все явления природы или способствует их порождению. Тогда я могу, наблюдая законы движения, изучать вселенную, как из окна я изучаю равнину,— метод является тем же самым.
Как они позволяют
судить
о существовании
причины, которая
не доступна чувствам,
и как они дают нам
ее идею
Но хотя во вселенной все чувственно воспринимаемо, мы видим не всё, и, хотя искусство приходит на помощь органам чувств, они всегда слишком слабы. Тем не менее, если мы наблюдаем хорошо, мы раскрываем явления, мы видим, что они, как ряд причин и следствий, образуют различные системы, и составляем себе точные идеи о некоторых частях великого целого. Так, например, современные философы сделали открытия, которые не считались бы возможными несколько столетий тому назад и которые дают основание предполагать, что можно сделать и другие открытия («Курс занятий», «Об искусстве рассуждения», «Современная история», последняя книга, гл. 5 и след.). Но так как мы решили, что движение имеет причину, поскольку оно является следствием, мы будем считать, что вселенная также представляет собой причину, потому что она сама — следствие; эту причину мы назовем богом.
С этим словом дело обстоит не так, как со словом сила, идеи которой мы совсем не имеем. Правда, бог не доступен чувствам; но он запечатлел свои черты в чувственных вещах; мы видим в них бога, и наши чувства поднимают нас до него.
Действительно, когда я замечаю, что явления рождаются друг из друга, как ряд следствий и причин, я непременно вижу первую причину; и именно с идеи первой причины начинается идея, которую я создаю себе о боге. Так как эта причина является первой, она независима, необходима, она есть всегда и охватывает в своей безграничности и в своей вечности все, что существует.
Я вижу порядок во вселенной; я замечаю этот порядок повсюду в частях, которые я знаю лучше всего. Если я сам обладаю разумом, я приобрел его лишь постольку, поскольку идеи в моем уме соответствуют порядку вещей вне меня; а мой разум является лишь копией, и очень слабой копией, разума, устроившего вещи, которые я постигаю, и вещи, которых я не постигаю. Значит, первая причина
206
207

разумна; она целиком упорядочение повсюду и всегда, и ее разумность, как ее безграничность и ее вечность, охватывает все времена и все пространства.
Так как первая причина независима, она может то, чего она желает; и так как она разумна, она желает со знанием и, следовательно, с выбором — она свободна.
Будучи разумной, она все оценивает; будучи свободной, она действует последовательно. Таким образом, по примеру идей, которые мы создали себе о ее разумности и ее свободе, мы создаем себе идею о ее доброте, справедливости, милосердии, одним словом, о ее провидении. Такова несовершенная идея божества. Она проистекает и может проистекать только из чувств; но она будет развиваться, по мере того как мы будем все глубже вникать в порядок, который бог внес в свои творения («Курс занятий», Предварительные уроки, § 5; «Трактат о животных», ч. II, гл. 6).
ГЛАВА VI ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОЙ ЖЕ ТЕМЫ
Действия и привычки
Движение, рассматриваемое как причина какого-то следствия, называется действием. Тело, которое движется, действует на воздух, который оно разделяет, и на тела, которых оно касается; но ведь это только действие неодушевленного тела.
Действие одушевленного тела также состоит в движении. Будучи способным на различные движения сообразно различию органов, которые ему даны, оно обладает различными способами действия; и каждый вид имеет в своем действии, так же как и в своей организации, нечто характерное для него.
Все его действия доступны чувствам, и достаточно их наблюдать, чтобы составить себе идею о них. Не труднее заметить, как тело приобретает или утрачивает привычки, ибо, как знает каждый по собственному опыту, то, что часто повторяют, делают, не обдумывая, и, напротив, невозможно с такой же легкостью сделать то, чем на некоторое время перестали заниматься. Значит, чтобы приобрести привычку, достаточно что-нибудь делать и переделывать несколько раз, а чтобы ее утратить, достаточно больше этого не делать («Курс занятий», Предварительные уроки, § 3; «Трактат о животных», ч. II, гл. 1).


По действиям тела
судят о действиях
души
Идеи добродетели и порока
Именно действиями души определяются действия тела, и по действиям тела, которые видят, судят о действиях души, которых не видят. Достаточно заметить, что делают, когда желают или боятся, чтобы заметить в движениях других людей их желания или их опасения. Таким образом, действия тела представляют действия души и порой разоблачают даже самые тайные мысли. Этот язык — язык природы; он — первый, самый выразительный, самый правдивый; и мы увидим, что мы научились создавать языки именно по этому образцу. Кажется, что моральные идеи недоступны чувствам; во всяком случае, они не доступны чувствам философов, которые отрицают, что наши знания происходят из ощущений. Они охотно спросили бы, какого цвета добродетель, какого цвета порок. Я утверждаю, что добродетель заключается в привычке к хорошим действиям, тогда как порок состоит в привычке к плохим. А ведь эти привычки и эти действия можно видеть.
Идея
нравственности действий
Но является ли нравственность действий чем-то таким, что доступно чувствам? Почему же она им недоступна? Эта нравственность состоит исключительно в соответствии наших действий законам; но эти действия видны, и видны также законы, ибо они представляют собой заключенные людьми соглашения.
Могут сказать, что если законы являются соглашениями, то они произвольны. Среди них могут быть произвольные, их даже слишком много; но те, которые определяют, являются ли наши действия хорошими или плохими, не произвольны и не могут быть таковыми. Они представляют собой наше творение, потому что именно мы заключили соглашение; однако не мы одни это сделали — вместе с нами их создавала природа, она диктовала их нам, и не в нашей власти было сделать их другими. Так как потребности и способности человека даны, даны и сами законы, и, хотя мы их создаем, бог, который сотворил нас с такими потребностями и такими способностями, есть поистине наш единственный законодатель. Следуя этим законам, соответствующим нашей природе, мы, таким образом, подчиняемся ему; а ведь это то, что довершает нравственность действий.
Если из того, что человек свободен, выносят суждение,
209
208

что в его действиях часто бывает произвол, следствие будет правильным; но если считают, что всегда бывает только произвол, то ошибаются. Так как не в нашей власти не иметь потребностей, представляющих собой следствие нашей организации, то не в нашей власти быть неспособными делать то, к чему мы предназначены своими потребностями; и если мы этого не делаем, то бываем наказаны («Трактат о животных», ч. II, гл. 7).
ГЛАВА VII АНАЛИЗ СПОСОБНОСТЕЙ ДУШИ
Именно анализ
позволяет нам
познать наш ум
Мы видели, как природа учит нас производить анализ чувственных предметов и дает нам таким путем идеи всех видов. Следовательно, мы не можем сомневаться в том, что все наши знания происходят из чувств.
Но речь идет о том, чтобы расширить наши знания. Ведь если, чтобы их расширить, требуется умение руководить нашим умом, то понятно, что для того, чтобы научиться им руководить, нужно знать его в совершенстве. Стало быть, речь идет о том, чтобы распознать все его способности, раскрывающиеся в способности мыслить. Чтобы достичь этой цели, а также других, каковы, бы они ни были, нам не следует, как это делалось до сих пор, искать новый метод для каждого нового исследования; анализ должен быть достаточен для всех исследований, если мы умеем его применять.
В способности
чувствовать
обнаруживаются все
способности души
Познает только душа, потому что только душа чувствует, и только на нее возлагается анализ всего, что известно ей благодаря ощущениям. Однако как научится она собой руководить, если она не знает сама себя, если ей неведомы ее способности? Следовательно, нужно, как мы только что отметили, чтобы она себя изучала; нужно, чтобы мы открыли все, на что она способна. Но где мы это откроем, как не в способности чувствовать? Конечно, эта способность раскрывает все способности, которые мы можем познать. Если только потому, что душа чувствует, мы познаем предметы, находящиеся вне ее, то узнаем ли мы то, что происходит в ней, по иной причине? Таким образом, все побуждает

нас подвергнуть анализу способность чувствовать; попробуем произвести этот анализ.
Размышление сделает его очень легким; ведь для того, чтобы разложить способность чувствовать, достаточно последовательно наблюдать все то, что с ней происходит, когда мы приобретаем какое-нибудь знание. Я говорю «какое-нибудь знание», потому что все, что происходит со способностью чувствовать, когда мы получаем множество знаний, может быть лишь повторением того, что происходило, когда мы получили одно знание.
Внимание
Когда перед моим взором открывается равнина, я вижу все с первого взгляда и еще ничего не различаю. Чтобы распознать различные предметы и составить себе отчетливую идею их формы и положения, мне нужно остановить свой взгляд на каждом из них; на это мы уже обратили внимание. Но когда я смотрю на один из них, другие, хотя я их также вижу, по отношению ко мне таковы, как будто я их вовсе не вижу; и кажется, что среди стольких ощущений, возникающих одновременно, я испытываю только одно — ощущение предмета, на котором я останавливаю свой взгляд.
Этот взгляд является действием, благодаря которому мой глаз ограничивается предметом, на который он себя направляет; на этом основании я даю ему название внимания, и для меня несомненно, что этой направленностью органа [на определенный предмет] исчерпывается участие тела во внимании. Каково участие души? Ощущение, которое мы испытываем так, как если бы оно было единственным, потому что все другие оказываются такими, словно мы их не испытываем.
Следовательно, внимание, которое мы обращаем на один предмет, есть со стороны души лишь ощущение, вызываемое в нас этим предметом, ощущение, которое должно быть до некоторой степени исключительным; и эта способность есть первая, которую мы замечаем в способности чувствовать.
Сравнение
Так же как мы обращаем внимание на один предмет, мы можем обращать его на два предмета одновременно. Тогда вместо одного исключительного ощущения мы испытываем два; и мы говорим, что сравниваем их, потому что мы их испытываем исключительно для того, чтобы наблюдать одно рядом с другим, не отвлекаясь другими ощущениями; а ведь это в сущности то, что обозначается словом сравнивать.
210
211

Значит, сравнение — это не что иное, как двойное внимание; оно заключается в двух ощущениях, которые испытываются так, как если бы испытывали только их, и исключают все другие ощущения.
Предмет присутствует или отсутствует. Если он присутствует, внимание является ощущением, которое он в настоящее время вызывает в нас; если он отсутствует, внимание является воспоминанием об ощущении, которое он вызвал. Именно этому воспоминанию мы обязаны тем, что имеем возможность упражнять нашу способность сравнивать отсутствующие предметы так же, как присутствующие. Скоро мы будем рассуждать о памяти.
Суждение
Мы можем сравнивать два предмета, или испытывать их как два рядоположных ощущения, которые они вызывают в нас, только если заметим, что они сходны или различны. Ведь замечать сходство или различие — значит судить. Следовательно, суждение есть также ощущение («Грамматика», ч. I, гл. 4) 7.
Размышление
Если благодаря первому суждению я узнаю только одно отношение, то, чтобы узнать другое отношение, мне необходимо второе суждение. Например, если я хочу знать, в чем различаются два дерева, я буду последовательно наблюдать их форму, ствол, ветви, листья, плоды и т. д. Я буду последовательно сравнивать все это; я составлю ряд суждений; и так как мое внимание отражается, так сказать, от одного предмета на другой, я скажу, что я размышляю 8. Таким образом, размышление является не чем иным, как рядом суждений, который создается рядом сравнений; а так как в сравнениях и в суждениях имеются лишь ощущения, значит, и в размышлении нет ничего, кроме ощущений.
Воображение
Когда путем размышления замечают качества, по которым различаются
предметы, можно путем такого же размышления собрать в одном предмете качества, разделенные среди многих. Так, например, поэт создает себе идею героя, который никогда не существовал. Созданные таким путем идеи представляют собой образы, обладающие реальностью только в уме, а размышление, создающее эти образы, получает название воображения.
Рассуждение
Суждение, которое я произношу, может неявно заключать в себе другое суждение, которого я не произношу. Если я говорю, что
212

какое-то тело тяжелое, я неявно говорю, что тот, кто этого не утверждает, ошибается. Ведь когда в одном суждении таким образом заключено еще одно, его можно произносить как продолжение первого, и на этом основании говорят, что оно является его следствием. Можно сказать, например: «Этот свод очень тяжел; значит, если он недостаточно поддерживается, он упадет». Вот это-то и подразумевается под словом рассуждать; это не что иное, как произносить два суждения этого рода. Следовательно, в наших рассуждениях имеются только два ощущения, так же как и в наших суждениях.
Рассудок
Второе суждение рассуждения, которое мы только что составили, явно заключено в первом, и нет нужды искать выводимое из него следствие. Напротив, его надо было бы искать, если бы второе суждение не обнаруживалось в первом столь же явно, как в приведенном выше рассуждении, т. е. нужно было бы, идя от известного к неизвестному, пройти через ряд промежуточных суждений, от первого к последнему, и увидеть, что все они последовательно заключены одни в других. Например, суждение «Ртуть держится в трубке барометра на определенной высоте» неявно содержится в суждении «Воздух обладает весом». Но так как этого сразу не видно, то нужно, идя от известного к неизвестному, раскрыть путем ряда промежуточных суждений, что первое есть следствие второго. Мы уже составили подобные рассуждения и будем составлять их еще; и когда мы приобретем привычки их делать, нам будет нетрудно понять, как они составляются. Люди всегда объясняют то, что умеют делать; начнем же с рассуждения *. Вы видите, что все способности, которые мы только что рассмотрели, заключены в способности чувствовать. Благодаря рассмотренным способностям душа приобретает все свои знания; благодаря им она понимает все вещи, которые она изучает, так же как при помощи слуха она слышит звуки. Поэтому соединение всех этих способностей называется рассудком. Следовательно, рассудок включает в себя внимание, срав-
* Я вспоминаю, как в Коллеже учили, что «искусство рассуждать сстоит в сравнивании двух идей посредством третьей». Чтобы судить, гворили там, включает ли идея А идею В или исключает ее, возьмите третью идею С, с которой сравните последовательно одну и другую. Если идея А содержится в идее С, а идея С исключает идею В, следует сделать вывод, что идея А исключает идею В. Ничего этого мы применять не будем.
213
пение, суждение, размышление, воображение и рассуждение. Нельзя было бы точнее составить себе его идею («Курс занятий», Предварительные уроки, § 2; «Трактат о животных», ч. II, гл. 5).
ГЛАВА VIII ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОЙ ЖЕ ТЕМЫ
Рассматривая наши ощущения как репрезентативные , мы видели, что из них рождаются все наши идеи и все операции рассудка. Если же мы будем рассматривать их как приятные или неприятные, мы увидим, что из них рождаются все операции, которые относят к воле.
Потребность
Хотя под словом «страдать» понимают, по существу, «испытывать неприятное ощущение», несомненно, что утрата приятного ощущения является в большей или меньшей степени страданием. Однако нужно заметить, что «быть лишенным» и «не обладать» означают не одно и то же. Можно никогда не пользоваться вещами, которыми не обладаешь; можно даже не знать их. Но совершенно иначе обстоит дело с вещами, которых нас лишили: мы не только знаем их, но у нас есть привычка ими пользоваться или по крайней мере воображать удовольствие, которое может обещать пользование ими. Ведь подобная утрата является страданием, которое, в частности, называют потребностью. Иметь потребность в какой-то вещи — значит страдать от того, что ее лишены.
Неудобство
Это страдание в своей наиболее слабой форме есть меньшая боль, чем
Беспокойство
Желание
состояние, в котором мы чувствуем себя нехорошо, в котором нам не по себе; я называю это состояние неудобством. Неудобство заставляет нас делать движения, чтобы доставить себе вещь, потребность в которой мы испытываем. Значит, мы не можем оставаться в полном покое; по этой причине неудобство получает название беспокойства. Чем больше мы находим препятствий к пользованию этой вещью, тем больше наше беспокойство; а это состояние может стать мучением. Потребность нарушает наш покой, или вызывает беспокойство, лишь потому, что направляет способности тела и души на предметы, утрата которых заставляет нас страдать. Мы вспоми-

наем удовольствие, которое они нам доставляли; размышление дает нам возможность судить об удовольствии, которое они могли бы нам доставить; воображение преувеличивает его, и, чтобы пользоваться этими предметами, мы делаем все движения, на которые способны. Таким образом, все наши способности направляются на предметы, в которых мы чувствуем потребность; и эта направленность есть по существу то, что мы называем желанием.
Страсти
Поскольку естественно усваивать привычку пользоваться приятными вещами, так же естественно усваивать привычку желать их; а желания, превращенные в привычки, называются страстями. Подобные желания до некоторой степени постоянны; во всяком случае, если они время от времени и прекращаются, то возобновляются по самому ничтожному поводу. Чем они сильнее, тем неистовее страсти.
Надежда
Если, когда мы желаем какую-нибудь вещь, мы полагаем, что получим ее, тогда это суждение, соединенное с желанием, порождает надежду.
Воля
Другое суждение породит волю: мы порождаем именно волю, когда опыт создает у нас привычку полагать, что мы не должны встретить какое-либо препятствие нашим желаниям. «Я хочу» означает «я желаю», и ничто не может противиться моему желанию; все должно ему содействовать.
Другое значение слова воля
Таково в собственном смысле значение слова воля. Но принято придавать ему более широкое значение; под волей понимается способность, которая включает в себя все привычки, возникающие из потребности,— желания, страсти, надежду, отчаяние, страх, доверие, высокомерие и многие другие, идеи которых легко вызвать у себя |0.
Мышление
Наконец, слово мышление, еще более общее, обозначает все способности рассудка и все способности воли. Ибо мыслить — это значит ощущать, обращать внимание, сравнивать, судить, размышлять, воображать, рассуждать, желать, иметь страсти, надеяться, бояться и т. д. {«Трактат о животных», ч. II, гл. 8, 9 и 10).
Мы разъяснила, как способности души последовательно рождаются из ощущения; понятно, что они являются не чем иным, как ощущением, которое преобразуется, чтобы стать каждой из них.
214
215

Во второй части этого сочинения мы намереваемся раскрыть все искусство рассуждения. Таким образом, нам предстоит подготовиться к этому исследованию; и мы будем к нему готовиться, пытаясь рассуждать по вопросу простому и легкому, хотя люди склонны судить о нем иначе, когда думают об усилиях, которых потребовало обсуждение этого вопроса вплоть до настоящего времени, хотя он излагался весьма плохо. Это будет предметом следующей главы.
ГЛАВА IX ПРИЧИНЫ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ И ПАМЯТИ
Невозможно подробно объяснить все физические причины чувствительности и памяти. Но вместо того чтобы рассуждать, следуя ложным гипотезам, можно было бы обратиться за советом к опыту и аналогии. Объясним же то, что можно объяснить, и не будем кичиться, что дали объяснение всему.
Ложные гипотезы
Одни представляют себе нервы как натянутые струны, способные колебаться и вибрировать, и полагают, Что разгадали причину ощущений и памяти. Очевидно, что это предположение целиком выдумано.
Другие говорят, что мозг есть мягкая субстанция, в которой животные духи (esprits animaux) делают отпечатки. Эти отпечатки сохраняются; животные духи вновь и вновь проходят по ним; животное наделено ощущением и памятью. Они обращали внимание на то, что, если субстанция мозга достаточно мягка, чтобы получать отпечатки, тогда ей недостает плотности, чтобы их сохранять; они не учли, что невозможно, чтобы бесконечное число отпечатков продолжало существовать в одной субстанции, где происходит непрерывное действие, непрерывная циркуляция.
Лишь считая нервы струнами инструмента, можно было придумать первую гипотезу, а вторую выдумали, представив себе отпечатки, которые образуются в мозгу, в виде оттисков на поверхности, все части которой находятся в покое. Конечно, все это значит рассуждать, не руководствуясь ни наблюдением, ни аналогией; это значит сравнивать вещи, которые не имеют никакого отношения друг к другу 11.


В животном имеется
движение,
являющееся
первопричиной
прозябания
Я не знаю, существуют ли животные духи; я не знаю даже, являются ли нервы органом ощущения. Мне неизвестна ни ткань волокон, ни природа твердых тел, ни природа жидкостей; одним словом, я имею лишь весьма неполную и расплывчатую идею всего этого механизма. Я знаю только, что есть движение, являющееся первопричиной прозябания (vegetation) 12 и чувствительности, что животное живет, пока существует это движение, и умирает, как только оно преюащается.
Опыт учит меня, что животное может быть сведено к состоянию прозябания; животное естественно находится в нем, когда погружено в глубокий сон, оно попадает в него случайно вследсгвие приступа апоплексии.
Я вовсе не строю предположений относительно движения, которое пру этом происходит в нем. Все, что мы знаем,— это то, что циркулирует кровь, что внутренности и железы выполняют функции, необходимые для поддержания и восстановления сил; но мы не знаем, по каким законам движение производит все эти действия. Тем не менее эти законы существуют; они сообщают движению направления, вызывающие прозябание животного.
Направления,
которые может
принимать это
движение, являются
причинами чувствительности
Но когда животное выходит из состояния прозябания, чтобы стать чувствующим, движение подчиняется другим законам и принимает другие направления. Например, если глаз открывается на свет, то под действием лучей, которые в него попадают, движение, вызывавшее прозябание животного, приобретает направление, делающее его чувствующим. Так же обстоит дело и с другими органами чувств. Каждый вид чувства, следовательно, имеет в качестве своей причины особый вид направления движения, которое является первопричиной жизни.
Поэтому понятно, что движение, делающее животное чувствующим, может быть лишь модификацией движения, вызывающего его прозябание,— модификацией, вызванной действием предметов на органы чувств.
Эти движения
передаются от органов к мозгу
Но движение, которое делает животное чувствующим, происходит не только в органе, подвергающемся действию внешних предметов; оно передается такжэ в мозг, т. е. в орган, который, как свиде-
217
216

тельствует наблюдение, является первым и главным орудием ощущения. Следовательно, причина чувствительности — сообщение между органами и мозгом.
В самом деле, если мозг, в силу какой-либо причины находящийся в подавленном состоянии, не может подчиняться впечатлениям, посланным органами, животное тотчас же становится нечувствительным. Как только эта высшая инстанция вновь обретает свободу действий, органы воздействуют на нее, она в свою очередь воздействует на органы, и снова появляется ощущение.
Хотя мозг и обладает свободой действий, может случиться, что он будет иметь малое сообщение с каким-либо другим органом или даже совсем его не иметь. Например, закупорка или перевязка на руке путей связи с мозгом уменьшила бы или приостановила сообщение мозга с рукой. Значит, чувствительность руки стала бы слабее или же полностью прекратилась бы. Все эти положения подтверждены наблюдениями, я лишь освободил их от всяких произвольных гипотез; это было единственным способом показать их в подлинном свете.
Мы чувствуем лишь
постольку, поскольку
наши органы [к чему-то]
прикасаются или
что-то прикасается
к ним
Мы не знаем, как это
соприкосновение производит ощущение
Так как различные направления движения, вызывающие прозябание, являются единственной физической и окказиональной причиной чувствительности, из этого следует, что мы чувствуем лишь постольку, поскольку наши органы к чему-то прикасаются или к ним что-то прикасается; и лишь благодаря контакту предметы, воздействуя на органы, сообщают движению, вызывающему прозябание, побуждения, которые делают их чувствительными. Таким образом, обоняние, слух, зрение и вкус можно рассматривать как дальнейшее развитие осязания. Глаз совсем не будет видеть, если тела определенной формы не будут воздействовать на сетчатку посредством толчка; ухо не будет слышать, если от других тел, иной формы, оно не получит удар в барабанную перепонку. Первопричина разнообразия ощущений состоит в различных направлениях, сообщаемых движению предметам и сообразно строению органов, подвергающихся их воздействию 13. Но как соприкосновение определенных корпускул вызывает ощущения звука, света, цвета? Вероятно, мы могли бы дать этому объяснение, если бы знали сущность души, механизм глаза, уха, мозга, при-

роду лучей, которые попадают на сетчатку, и воздуха, который ударяет в барабанную перепонку. Но этого-то мы и не знаем; можно предоставить объяснение этих явлений тем, кто любит строить гипотезы о вещах, относительно которых опыт ничего не подсказывает.
Новые органы вызвали бы в нас новые ощущения
Если бы бог создал в нашем теле новый орган, способный вызвать новые побуждения, мы стали бы испытывать ощущения, отличные от тех ощущений, которые у нас были до сих пор. Этот орган раскрыл бы нам в предметах свойства, о которых сейчас мы не смогли бы составить никакой идеи. Он был бы источником новых удовольствий, новых страданий и, следовательно, новых потребностей.
То же нужно сказать и о седьмом, о восьмом и обо всех чувствах, сколько бы мы их ни предположили. Несомненно, новый орган в нашем теле произвел бы движение, которое вызывает его прозябание, способность к множеству модификаций, какие мы только могли бы вообразить.
Эти чувства возбуждались бы корпускулами определенной формы: они обучались бы, так же как и другие чувства, у осязания и научились бы у него передавать свои ощущения о предмегах.
Нам достаточно
тех чувств, которые
мы имеем
Но чувств, которые мы имеем, нам достаточно для самосохранения; они даже становятся сокровищницей знаний для тех, кто умеет ими пользоваться; и если другие не черпают в них таких же богатств, они не подозревают о том, чего лишены. Как представят они себе, что в обычных для них ощущениях можно увидеть то, чего они сами там не видят?
Как животное
учится двигаться
по своей воле
Таким образом, действие органов чувств на мозг делает животное чувствительным. Но этого недостаточно, для того чтобы дать телу все движения, на какие оно способно; нужно еще, чтобы мозг воздействовал на все мышцы и на все внутренние органы, предназначенные двигать каждый из членов. Ведь наблюдение доказывает это действие мозга.
Следовательно, когда эта высшая инстанция получает определенные побуждения со стороны органов чувств, она передает другие побуждения некоторым частям тела, и животное движется.
У животного были бы лишь неопределенные движения,
219
218

если бы действие органов чувств на мозг и мозга на члены тела не сопровождалось каким-либо ощущением. Если бы животное двигалось, не испытывая ни страдания, ни удовольствия, оно не принимало бы никакого участия в движениях своего тела; следовательно, оно их не замечало бы и, таким образом, не научилось бы само их направлять.
Но так как страдание или удовольствие побуждают его избегать некоторых движений или делать их, то вследствие этого оно научается их избегать или делать. Оно сравнивает ощущения, которые испытывает; оно замечает те движения, которые им предшествовали, и те, которые за ними следовали; одним словом, оно колеблется. И после многих колебаний оно приобретает, наконец, привычку двигаться по своей воле. Вот тогда-то его движения становятся упорядоченными. Такова первопричина всех привычек тела.
Как его тело приобретает привычку
совершать некоторые движения
Эти привычки представляют собой упорядоченные движения, образующиеся в нас, как нам кажется, без нашего участия, потому что благодаря
их повторению мы делаем их не думая. Это привычки, называемые естественными движениями, инстинктами, о которых ошибочно полагают, что они рождаются вместе с нами. Можно будет избежать этого предрассудка, если судить об этих привычках по другим, которые стали для нас также совсем естественными, хотя мы и помним, как мы их приобрели.
Например, когда я в первый раз подношу пальцы к клавесину, их движения могут быть только неуверенными; но по мере того как я учусь играть на этом инструменте, я незаметно вырабатываю в себе привычку двигать пальцы по клавиатуре. Сначала они подчиняются мне с трудом в направлении, которое я хочу им придать; постепенно они преодолевают препятствия; наконец, они двигаются сами по моей воле, они даже предупреждают ее и исполняют музыкальную пьесу, в то время как моя мысль направлена на что-нибудь совершенно другое.
Значит, они приобретают привычку двигаться, следуя определенному числу побуждений; и как нет прикосновения, с которого не могла бы начаться мелодия, нет и побуждения, которое не могло бы стать первым в определенном ряду. Упражнение ежедневно различным образом сочетает эти побуждения; пальцы с каждым днем приобретают все большую легкость; наконец они как бы сами собой подчи-

няются ряду определенных движений, и подчиняются без усилия, не заставляя меня обращать на них внимание. Дело в том, что когда органы чувств, усвоив различные привычки, движутся самостоятельно, то у души нет надобности постоянно наблюдать за ними, чтобы управлять их движениями.
Мозг приобретает
подобные привычки.
Они суть физические
и окказиональные
причины памяти
Но мозг является главным органом. Это общий центр, где все соединяется и где, по-видимому, все рождается. Таким образом, судя о мозге по другим органам чувств, мы будем вправе сделать вывод, что все привычки тела доходят до него и что, следовательно, волокна, из которых он состоит, способные благодаря своей гибкости к движениям всякого рода, приобретают, как и пальцы, привычку подчиняться различным рядам движений, вызванных побуждениями. Вели это так, то способность напоминать мне какой-либо предмет, которой обладает мозг, может заключаться только в приобретенной им легкости, с какой он способен самостоятельно двигаться точно так же, как он двигался, когда этот предмет прежде воздействовал на мои органы чувств.
Физическая и окказиональная причина, сохраняющая или напоминающая идеи, состоит, следовательно, в тех побуждениях, к которым мозг, этот главный орган чувствования, создал себе привычку и которые продолжают существовать или воспроизводятся даже тогда, когда органы чувств перестают этому способствовать. Ибо мы не вспоминали бы тех предметов, которые мы видели, слышали, до которых дотрагивались, если бы движение не принимало те же самые направления, что и тогда, когда мы видим, слышим, прикасаемся. Одним словом, механическое действие подчинено одним и тем же законам и когда испытывают ощущение, и когда только вспоминают испытанное ощущение, и память есть не что иное, как определенный способ чувствовать 14.
Идеи, о которых
совсем не думаюг,
нигде не существуют
Я часто слышал, как спрашивают: «Чем становятся идеи, которыми перестают заниматься? Где они хранятся? Откуда они возвращаются, когда снова предстают перед нами? В душе ли существуют они в течение тех долгих промежутков времени, когда мы совсем о них не думаем, или в теле?»
Исходя из вопросов и из ответов, которые дают метафи-
220
221

зики, можно было бы подумать, что идеи подобны всем вещам, запасы которых мы делаем, и что память — не что иное, как огромная кладовая. Столь же резонно придать существование различным формам, какие тело последовательно принимало, и спросить: «Чем становится круглость тела, когда оно принимает другую форму? Где она хранится? И когда это тело вновь становится круглым, откуда к нему приходит круглость?»
Идеи, так же как и ощущения, представляют собой состояния души. Они существуют постольку, поскольку модифицируют ее; они перестают существовать, как только перестают ее модифицировать. Искать в душе идеи, о которых я совсем не думаю,— значит искать их там, где их больше нет; искать их в теле — значит искать там, где их никогда не было. Где же они находятся? Нигде 15.
Как они воспроизводятся
Разве не абсурдно было бы спрашивать, где находятся звуки клавесина, когда этот инструмент перестает звучать. И разве не ответили бы: «Они нигде не находятся, но, если пальцы ударяют по клавишам и двигаются, как они двигались тогда, они снова производят те же самые звуки»?
Итак, я отвечу, что мои идеи нигде не находятся, когда моя душа перестает о них думать, но что они вспоминаются мне, как только возобновляются движения, способные производить их вновь.
Хотя я не знаю механизма мозга, я, однако, могу считать, что его различные части приобрели способность самостоятельно двигаться таким же образом, каким они двигались под воздействием органов чувств; что привычки этого органа сохраняются, что всякий раз, когда он им подчиняется, он вспоминает те же самые идеи, потому что в нем возобновляются те же самые движения; что, одним словом, мы имеем в памяти идеи, как имеем в пальцах пьесы клавесина, т. е. что мозг, как и все другие органы чувств, имеет способность двигаться, следуя побуждениям, к которым он приобрел привычку. Мы испытываем ощущения почти так же, как клавесин издает звуки. Внешние органы человеческого тела — как клавиши; предметы, воздействующие на них, подобны пальцам, ударяющим по клавиатуре; внутренние органы тела — как корпус клавесцна; ощущения, или идеи,— как звуки; а память имеет место, когда идеи, порожденные действием предметов на органы чувств, воспроизводятся движениями, к которым мозг приобрел привычку.


Все феномены
памяти объясняюгся
привычками мозга
Если память, медленная или быстрая, вспоминает вещи то в присущем им порядке, то смешивая их, причина этого заключается в том, что наличие множества идей предполагает в мозгу движения в таком огромном количзстве и столь разнообразные, что невозможно, чтобы они воспроизводились всегда с одной и той же легкостью и точностью. Все феномены памяти зависят от привычек, приобретенных подвижными и гибкими частями мозга, и все движения, на которые способны эти части, связаны друг с другом, как связаны между собой все идеи, которые воспроизводятся в памяти.
Дело в том, что движения пальцев по клавишам связаны между собой, как звуки песни, и песня звучит очень медленно, если пальцы движутся очень медленно, и очень сбивчиво, если пальцы сбиваются. Но, как множество пьес, которые разучивают на клавесине, не позволяют пальцам всегда сохранять привычки, позволяющие легко и четко исполнить их, так и множество вещей, которые хотят вспомнить, не дают мозгу всегда сохранять привычки, позволяющие легко и точно вспоминать идеи.
Когда искусный органист непреднамеренно подносит руки к клавишам, первые звуки, которые он извлекает, побуждают его пальцы продолжать двигаться и подчиняться ряду движенкй, вызывающих ряд звуков, мелодичность и гармоничность которых изумляет иной раз его самого. Тем не менее он управляет своими пальцами без усилия и, кажется, не обращая на них внимания.
Именно так первое движение, вызванное в мозгу воздействием предмета на наши органы чувств, возбуждает ряд движений, которые напоминают ряд идей. И от того, что в течение всего времени, когда мы бодрствуем, наши чувства, всегда подвергающиеся впечатлениям от предметов, не перестают воздействовать на мозг, наша память всегда находится в действии. Мозг, постоянно возбуждаемый органами, подчиняется не только впечатлениям, которые он получает от них непосредственно, но и всем движениям, которые это первое впечатление должно воспроизвести. Он идет по привычке от движения к движению, опережает действие органов чувств, вспоминает длинные ряды идей. Более того, он живо воздействует на органы чувств, вновь направляя им ощущения, которые они ему посылали, и убеждает нас, что мы видим то, чего мы в действительности не видим.
223
222

Следовательно, так же как пальцы сохраняют привычку к ряду движений и могут по малейшему поводу двигаться, как они двигались прежде, так и мозг сохраняет свои привычки; и, будучи однажды возбужден действием чувств, он самостоятельно производит привычные ему движения и вспоминает идеи.
Но как совершаются эти движения? Как они следуют различным побуждениям? Это-то и невозможно изучить. Если бы даже этот вопрос поставили в отношении привычек, приобретаемых пальцами, я не смог бы на него ответить. Не буду же теряться в догадках по этому вопросу. Для меня достаточно судить о привычках мозга по привычкам каждого чувства; нужно удовлетвориться знанием того, что один и тот же механизм, каков бы он ни был, дает идеи, сохраняет и воспроизводит их.

<< Пред. стр.

стр. 7
(общее количество: 9)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>