<< Пред. стр.

стр. 8
(общее количество: 9)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Память имеет свое
местонахождение
в мозгу и во всех
органах, которые
передают идеи
Мы только что видели, что память имеет свое местонахождение главным образом в мозгу; мне кажется, что она имеет его и во всех органах наших ощущений; ибо она должна иметь его везде, где есть окказиональная причина идей, которые мы вспоминаем. Если для того, чтобы дать нам идею в первый раз, нужно было, чтобы чувства воздействовали на мозг, то воспоминание об этой идее, кажется, никогда не будет более отчетливым, нежели тогда, когда мозг в свою очередь будет воздействовать на чувства. Значит, этот обмен действиями необходим для того, чтобы вызвать идею прошлого ощущения, так же как он необходим для того, чтобы вызвать актуальное ощущение. В самом деле, мы, например, не можем представить себе какую-нибудь фигуру лучше, чем тогда, когда наши руки вновь принимают ту самую форму, которую их заставило принять осязание. В подобном случае память говорит с нами, так сказать, на языке действия.
Память о мелодии, исполняемой на каком-либо инструменте, имеет свое местонахождение в пальцах, в ухе и в мозгу: в пальцах, которые усвоили привычку совершать движения в определенной последовательности; в ухе, которое судит пальцы и в случае надобности управляет ими только потому, что оно со своей стороны усвоило привычку совершать движения в другой последовательности, и в мозгу, который усвоил привычку последовательно принимать формы, точно соответствующие формам пальцев и ушей.

Легко заметить привычки, приобретенные пальцами: невозможно так же наблюдать привычки ушей; еще менее доступны наблюдению привычки мозга, но аналогия доказывает, что они существуют.
Разве можно было бы знать язык, если бы мозг не приобретал привычек, которые соответствовали бы привычкам ушей, чтобы его слышать, привычкам губ, чтобы на нем говорить, привычкам глаз, чтобы на нем читать? Память о языке не находится, следовательно, исключительно в привычках мозга — она находится и в привычках органов слуха, речи и зрения.
Объяснение сновидений
Следуя принципам, которые я только что изложил, было бы легко объяснить сновидения. Ибо идеи, которые мы имеем во сне, достаточно похожи на то, что исполняет органист, когда в момент рассеянности он предоставляет своим пальцам действовать наугад. Конечно, его пальцы делают лишь то, что они научены были делать, но они не делают этого в том же самом порядке; они соединяют различные пассажи, извлеченные из различных пьес, которые они разучили.
Давайте же судить о том, что происходит в мозгу, по аналогии с тем, что мы наблюдаем в привычках руки, упражнявшейся на музыкальном инструменте, и мы придем к выводу, что сновидения являются результатом воздействия этого главного органа на чувства, когда во время отдыха всех частей тела он сохраняет достаточно активности для того, чтобы подчиняться некоторым из своих привычек. Ведь поскольку он движется так же, как он двигался, когда мы имели ощущения, он воздействует на чувства, и тотчас же мы слышим и видим; так, например, однорукий думает, что чувствует руку, которой у него больше нет. Но в подобном случае мозг обычно изображает вещи в большом беспорядке, потому что привычки, действие которых приостановлено сном, преграждают путь большому количеству идей.
Память утрачивается
оттого, что мозг
утрачивает свои
привычки
Поскольку мы объяснили, как приобретаются привычки, составляющие память, будет легко понять, как они утрачиваются.
Это происходит, во-первых, если они не поддерживаются или по крайней мере не обновляются достаточно часто. Такой будет судьба всех привычек, для действия которых чувства перестанут давать повод.
224
225

Во-вторых, если привычки умножаются в числе до некоторого предела, ибо тогда среди них будут такие, которые мы будем оставлять без внимания. Так же от нас ускользают знания, по мере того как мы их приобретаем.
В-третьих, недомогание в мозгу ослабляет или нарушает память, если оно становится препятствием для некоторых движений, к которым выработалась привычка. Тогда были бы вещи, о которых совсем не сохранялось бы воспоминания; а если бы недомогание противодействовало всем привычкам мозга, то не оставалось бы воспоминания ни об одной вещи.
В-четвертых, паралич органов произвел бы такое же действие: привычки мозга были бы постепенно утрачены, поскольку они больше не поддерживались бы действием чувств.
Наконец, старость наносит удар памяти. В этом случае части мозга похожи на пальцы, которые уже недостаточно гибки, чтобы двигаться, следуя всем побуждениям, которые были им свойственны. Привычки постепенно утрачиваются; остаются лишь слабые ощущения, которые вскоре ускользают; движение, которое, по-видимому, их поддерживает, само готово прекратиться.
Заключение
Физическая и окказиональная первопричина чувствительности состоит, таким образом, исключительно в определенных направлениях, которые принимает движение, вызывающее прозябание животного; а причина памяти заключается в этих направлениях, когда они становятся привычками. Аналогия позволяет нам предположить, что в органах, которые мы не можем наблюдать, происходит нечто похожее на то, что мы наблюдаем в других органах. Я не знаю, благодаря какому механизму моя рука обладает достаточной гибкостью и подвижностью, чтобы приобретать навык к определенному порядку движений, но я знаю, что в ней есть гибкость, подвижность, упражнение, привычки, и полагаю, что все это находится в мозгу и в органах, которые также являются местонахождением памяти.
Таким образом, у меня, несомненно, есть лишь весьма несовершенная идея физических и окказиональных причин чувствительности и памяти; я совсем не знаю их первопричины. Я знаю, что в нас есть движение, но не могу понять, какой силой оно производится. Я знаю, что это движение может быть связано с различными побуждениями, но мне не под силу раскрыть механизм, который ими управ-
226

ляет. Следовательно, мое преимущество в том, что я освободил от всех произвольных гипотез то скудное знание, которое мы имеем по самому неясному вопросу. Я думаю, что именно этим должны ограничиваться физики каждый раз, когда они хотят создавать системы относительно вещей, первые причины которых невозможно наблюдать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
АНАЛИЗ, РАССМАТРИВАЕМЫЙ
В ОТНОШЕНИИ ПРИМЕНЯЕМЫХ ИМ СРЕДСТВ
И ПРИНОСИМЫХ ИМ РЕЗУЛЬТАТОВ,
ИЛИ ИСКУССТВО РАССУЖДАТЬ,
СВЕДЕННОЕ К ХОРОШО
ПОСТРОЕННОМУ ЯЗЫКУ
Мы знаем происхождение и формирование всех наших идей; мы знаем также происхождение и формирование всех способностей души; и мы знаем, что анализ, который привел нас к этим знаниям, есть единственный метод, который может привести нас к другим знаниям. По существу анализ — это рычаг ума. Его нужно изучить, и мы собираемся рассмотреть применяемые им средства и приносимые им результаты.
ГЛАВА I
КАК ЗНАНИЯ, КОТОРЫМИ МЫ ОБЯЗАНЫ ПРИРОДЕ,
ОБРАЗУЮТ СИСТЕМУ, ГДЕ ВСЕ ПОЛНОСТЬЮ
СВЯЗАНО; И КАК МЫ ЗАБЛУЖДАЕМСЯ,
КОГДА ЗАБЫВАЕМ УРОКИ ПРИРОДЫ
Как природа учит нас рассуждать,
сама направляя
применение наших
способностей
Мы видели, что под словом «желать» можно понимать лишь направление наших способностей на вещи, в которых мы испытываем потребность. Значит, мы имеем желания только потому, что имеем потребности, которые нужно удовлетворять. Потребности, желания — вот двигатель всех наших исследований.
Наши потребности и средства их удовлетворения имеют свое основание в устройстве наших органов и в отношении
227
вещей к этому устройству. Например, то, каким образом я устроен, определяет пищу, в которой я нуждаюсь; а то, как устроены сами потребляемые продукты, определяет способы, какими я могу пользоваться пищей.
Обо всех этих различных устройствах я могу иметь лишь весьма неполные знания; собственно, я их не знаю, но опыт учит меня употреблению вещей, которые мне совершенно необходимы; я обучился этому благодаря испытываемому мною удовольствию или страданию и обучился быстро; для меня было бы бесполезно знать о них больше, и природа ограничила этим свои уроки.
Мы видим в се уроках систему, все части которой полностью упорядочены. Если во мне имеются потребности и желания, то вне меня есть предметы, пригодные для их удовлетворения, и я обладаю способностью познавать их и пользоваться ими.
Эта система естественно ограничивает мои знания сферой небольшого числа потребностей и небольшого числа вещей, предназначенных для меня. Но если мои знания немногочисленны, они хорошо упорядочены, так как я извлек их из самого порядка моих потребностей и из порядка отношений, в которых вещи находятся ко мне.
Следовательно, я вижу в сфере моих знаний систему, соответствующую той системе, которой следовал творец моей природы, создавая меня. И это не удивительно, ибо если даны мои потребности и мои способности, то тем самым даны мои исследования и мои знания.
Все одинаково связано в той и другой системе. Мои органы, ощущения, которые я испытываю, суждения, которые я высказываю, опыт, подтверждающий или исправляющий их, образуют ту и другую систему для моего сохранения. По-видимому, тот, кто меня создал, расположил все в таком порядке лишь для того, чтобы самому заботиться обо мне. Вот та система, которую нужно изучать, чтобы научиться рассуждать.
Сколько бы мы ни наблюдали способности, которые дает нам наше устройство, и то, как оно заставляет нас их применять,— это не будет чрезмерным, одним словом, никогда не будет чрезмерным наблюдение того, что мы делаем исключительно благодаря нашему устройству. Его уроки, если мы умели извлекать из них пользу, были бы лучшей из логик.
Действительно, чему оно учит нас? Избегать того, что может нам повредить, и отыскивать то, что может быть

для нас полезно. Но нужно ли для этого, чтобы мы судили о сущности вещей? Творец нашей природы не требует этого. Он знает, что он сделал эти сущности недоступными для нас, и хочет только, чтобы мы судили об отношениях, в которых эти вещи находятся к нам, и об отношениях, в которых они находятся между собой, когда знание этих последних может принести нам какую-нибудь пользу 16. У нас есть средство, чтобы судить об этих отношениях; оно является единственным пригодным для этого средством; мы должны наблюдать ощущения, которые предметы вызывают в нас. Насколько могут простираться наши ощущения, настолько может простираться сама сфера наших знаний; за ее пределами нам недоступно никакое открытие.
В порядке, который наша природа, или наша организация, устанавливает между нашими потребностями и вещами, она указывает нам порядок, в каком мы должны изучать отношения, которые для нас важно знать. Будучи тем покорнее ее урокам, чем насущнее наши потребности, мы делаем то, что она указывает нам делать, и упорядочиваем наши наблюдения. Следовательно, она заставляет нас анализировать с самых ранних лет.
Так как наши изыскания ограничиваются средствами удовлетворения небольшого количества потребностей, которые нам дала природа, то, если наши первые наблюдения сделаны правильно, употребление вещей тотчас их подтверждает. Если же они сделаны плохо, употребление вещей столь же быстро их опровергает и указывает нам, где нужно сделать другие наблюдения. Таким образом, мы можем впадать в ошибки, поскольку они находятся на нашем пути, но этот путь — путь истины, и мы по нему следуем. Итак, наблюдать отношения, подтверждать свои суждения новыми наблюдениями или исправлять их, наблюдая сызнова,— вот что природа заставляет нас делать. Только этим мы, по существу, и занимаемся, делая это и переделывая при каждом новом знании, которое приобретаем. Таково искусство рассуждать — оно столь же просто, как природа, которая учит нас ему.
Как, забывая уроки природы, мы рассуждаем, следуя дурным привычкам
Таким образом, кажется, что мы уже знаем это искусство настолько, насколько возможно его знать. Действительно, это было бы истинно, если бы мы всегда были способны замечать то, что этому искусству учит нас природа и только она одна
228
229

может нас ему научить, ибо тогда мы смогли бы продолжать так, как она заставила нас начать.
Но мы сделали это замечание слишком поздно. Скажем лучше, сейчас мы делаем его в первый раз. И в первый раз мы видим в уроках природы все искусство этого анализа, который дал гениальным людям возможность создавать науки или раздвигать их границы.
Стало быть, мы забыли эти уроки; и это произошло потому, что вместо того, чтобы наблюдать вещи, которые мы хотели бы знать, мы пожелали их выдумать. Переходя от одних ложных гипотез к другим, столь же ложным, мы сбились с пути среди множества заблуждений; а так как эти заблуждения стали предрассудками, мы приняли их за принципы. Таким образом, мы все больше и больше заблуждались. Тогда мы умели рассуждать лишь согласно дурным привычкам, приобретенным нами. Искусство злоупотреблять словами было для нас искусством рассуждать. Произвольное, легкомысленное, смехотворное, нелепое, оно имело все пороки неуправляемого воображения.
Итак, чтобы научиться рассуждать, нам необходимо избавиться от всех дурных привычек такого рода; ведь именно они делают столь трудным это искусство, само по себе легкое. Ибо мы подчиняемся этим привычкам гораздо охотнее, чем природе. Мы называем их второй натурой, чтобы извинить свою слабость или слепоту; но это искаженная и испорченная природа.
Мы отметили, что для приобретения привычки нужно лишь что-нибудь делать; а чтобы ее утратить, достаточно перестать это делать. Кажется, что одно так же легко, как и другое, и все же это не так. Дело в том, что, когда мы хотим приобрести привычку, мы думаем, прежде чем делать; а когда мы хотим отказаться от нее, мы делаем, прежде чем успеваем подумать. К тому же, когда привычки стали тем, что мы называем второй натурой, почти невозможно заметить, что они плохие. Открытия этого рода самые трудные, поэтому они большей частью ускользают от нас.
Я собираюсь говорить лишь о привычках ума, ибо, когда дело касается привычек тела, все готовы о них судить. Достаточно опыта, чтобы мы узнали, полезны они или пагубны, а когда они не являются ни теми, ни другими, применение делает из них что угодно, и по применению привычек мы судим о них.
К сожалению, привычки души также подчинены капри-
230

зам применения, которое, кажется, не допускает ни сомнения, ни испытания. И они настолько заразительны, что ум с таким же отвращением видит свои недостатки, с какой ленью он размышляет о себе самом. Одним было бы стыдно думать не так, как думают все; другие сочли бы слишком утомительным думать самостоятельно; и если некоторые имеют намерение оригинальничать, то часто, оказывается, они мыслят еще хуже. Они не хотят думать как другие и тем не менее, противореча самим себе, не терпят, чтобы другие думали иначе, чем они.
Заблуждения,
к которым нас приводят эти привычки
Если вы хотите знать дурные привычки человеческого ума, рассмотрите различные мнения людей. Посмотрите на ложные, противоречивые, нелепые идеи, которые повсюду распространило суеверие, и вы сможете судить о значении привычек для страсти, которая заставляет уважать заблуждение гораздо больше, чем истину.
Рассмотрите нации с самого их возникновения вплоть до их распада, и вы увидите, что предрассудки множатся вместе с беспорядками; вы будете удивлены тем, как мало света вы найдете даже в те эпохи, которые называются просвещенными. Вообще, какое законодательство! какие формы правления! какая юриспруденция! Как мало народов имели хорошие законы и как недолго держатся эти законы!
Наконец, если вы исследуете философский ум у греков, римлян и у тех народов, которые за ними следовали, то по воззрениям, передававшимся из века в век, вы увидите, насколько мало было известно во все века искусство управлять мыслью, и будете удивлены невежеством, в котором мы и поныне пребываем в этом отношении, если учтете, что мы следуем за гениальными людьми, раздвинувшими границы наших знаний. Таков в общем характер философских школ: стремящиеся к исключительному господству, они редко ищут только истину, больше всего они хотят быть оригинальными. Они рассматривают пустые вопросы, говорят на невразумительном жаргоне, наблюдают мало, выдают свои грезы за истолкования природы. Наконец, занятые тем, чтобы нанести друг другу вред, а себе создать новых приверженцев, школы используют для этого всякие средства и все приносят в жертву взглядам, которые хотят распространить.
Очень трудно распознать истину среди стольких
231
Единственный способ
установить порядок
в способности
мыслить
чудовищных систем, поддерживаемых породившими их причинами, т. е. суевериями, правительствами и плохой философией. Заблуждения, тесно связанные друг с другом, друг друга питают. Тщетно было бы бороться с некоторыми из них; следовало бы их уничтожить все сразу, т. е. внезапно изменить все привычки человеческого ума. Но эти привычки слишком укоренились, их поддерживают страсти, ослепляющие нас; и если случайно находится несколько человек, способных открыть глаза, они слишком слабы, чтобы что-нибудь исправить; власть имущие хотят, чтобы заблуждения и предрассудки сохранялись. Кажется, что все эти заблуждения предполагают в нас столько же дурных привычек, сколько ложных суждений принято за истинные. Тем не менее все они имеют один и тот же источник и равным образом происходят из нашей привычки пользоваться словами прежде, чем определено их значение; мы даже не чувствуем потребности в том, чтобы его определить. Мы ничего не наблюдаем; мы не знаем, сколько нужно наблюдать; мы судим поспешно, не отдавая себе отчета в суждениях, которые высказываем, и думаем приобрести знание, учась словам, которые суть лишь слова. Так как в детстве мы думаем, следуя другим, мы заимствуем все их предрассудки; достигнув возраста, когда, как нам кажется, мы думаем самостоятельно, мы продолжаем думать по примеру других, потому что думаем, следуя предрассудкам, которые мы от них усвоили. Тогда, чем сильнее видимость, что ум развивается, тем больше он заблуждается, и из поколения в поколение накапливают заблуждения. Когда дело дошло до этого предела, есть только один путь восстановить порядок в способности мыслить: забыть все, чему мы научились, снова вернуть наши идеи к их источнику, проследить их возникновение и переделать, как говорит Бэкон, человеческий разум. Все это тем труднее осуществить, чем более образованными люди себя считают. Поэтому сочинения, в которых науки трактовались бы с большой четкостью, с большой точностью, в большом порядке, не одинаково доступны всем. Те, кто ничему не учился, понимали бы их гораздо лучше тех, кто учился много, и в особенности тех, кто много писал о науках. Более того, почти невозможно, чтобы эти последние читали подобные сочинения так, как их требуется читать. Хорошая логика произвела бы в их

умах весьма медленную перемену, и только время могло бы показать им однажды пользу этих сочинений.
Таков результат плохого обучения, и это обучение является плохим лишь потому, что оно противоречит природе. Своими потребностями дети побуждаются к тому, чтобы быть наблюдателями и аналитиками, а в своих рождающихся способностях они имеют то, что позволяет им быть теми и другими; они являются ими до некоторой степени поневоле, пока ими руководит только природа. Но как только мы сами начинаем ими руководить, мы препятствуем всякому наблюдению и всякому анализу с их стороны. Мы полагаем, что они не рассуждают, потому что не умеем рассуждать вместе с ними; и, ожидая, когда они достигнут возраста разума (который на самом деле начался без нас и развитие которого мы замедляем изо всех сил), мы обрекаем их судить, только следуя нашим взглядам, нашим предрассудкам и заблуждениям. Получается, что у них нет ума или они обладают ложным умом. Если некоторые из них выделяются, то потому, что в их организации имеется достаточно силы, чтобы рано или поздно преодолеть препятствия, которые мы поставили развитию их талантов; другие же — эго растения, которые мы искалечили до самых корней, и они умирают бесплодными.
ГЛАВА II КАК ЯЗЫК ДЕЙСТВИЯ АНАЛИЗИРУЕТ МЫСЛЬ
Мы можем
анализировать
лишь посредством
языка
Мы можем рассуждать лишь при помощи тех средств, которые нам даны или указаны природой. Значит, нужно рассмотреть эти средства и постараться раскрыть, вследствие чего они иногда бывают надежны и почему не всегда таковы.
Как мы только что видели, причиной наших заблуждений является привычка судить по словам, смысл которых нами не определен. Мы видели в первой части, что слова для нас совершенно необходимы, чтобы мы могли составлять всякого рода идеи; и скоро мы увидим, что абстрактные и общие идеи являются лишь названиями. Таким образом, все будет подтверждать, что мы думаем лишь при помощи слов. Этого достаточно, чтобы объяснить, что искусство рассуждать началось вместе с языками, что развитие этого искусства могло совершаться лишь постоль-
232
233

ку, поскольку развивались сами языки, и что, следовательно, они должны были содержать в себе все средства, которыми мы располагаем, чтобы хорошо или плохо анализировать.
Основы
языка действия являются врожденными
Стало быть, нужно обращать внимание на языки; если мы хотим знать, чем они были, лишь только появились, нужно даже рассмотреть язык действия, по примеру которого они были созданы. Именно с этого мы и начнем. Основы языка действия возникли вместе с человеком — это органы, которыми наделил нас творец нашей природы. Поэтому есть врожденный язык, хотя нет никакого представления о том, каков он. В самом деле, элементы какого-то языка, подготовленные заранее, должно быть, предшествовали нашим идеям, потому что без некоторого рода знаков мы не могли бы анализировать наши мысли, чтобы дать себе отчет в том, что мы думаем, т. е. чтобы отчетливо видеть это.
Да и наша внешняя организация предназначена показывать все то, что происходит в душе; она является выражением наших чувств и суждений; и когда она говорит, ничто не остается скрытым.
Почему в этом языке
сначала все было
смешано
Сущность действия состоит не в том, чтобы анализировать. Так как действие показывает чувства лишь потому, что является их следствием, оно сразу показывает все те чувства, которые мы испытываем в тот момент, когда совершены эти действия, и идеи, одновременно выступающие в нашей мысли, естественно, выступают одновременно и в этом языке.
Но во множестве идей, выступающих одновременно, можно отличить одну от другой лишь постольку, поскольку мы усвоили привычку рассматривать их поочередно. Именно этой привычке мы обязаны преимуществом распознавать их быстро и легко, что удивляет тех, кто не усвоил этой привычки. Почему, например, музыкант различает в гармонии все партии, которые слышатся одновременно? Потому, что его слух упражнялся в том, чтобы прислушиваться к звукам и определять их.
Люди начинают говорить на языке действия, как только начинают чувствовать, и говорят на нем, не имея намерения сообщать свои мысли. У них появится намерение говорить, чтобы быть услышанными, лишь тогда, когда они заметят, что их слушают. Но вначале у них нет на
234

этот счет никаких намерений, так как они ничего еще не наблюдали.
Стало быть, для них все было смешано в их языке, и они не распознавали в нем ничего, пока не научились производить анализ своих мыслей.
Но хотя в их языке все смешано, он тем не менее заключает в себе все, что они чувствуют. Он заключает в себе вес то, что они в нем распознают, когда сумеют произвести анализ своих мыслей, т. е. желаний, страхов, суждений, рассуждений, одним словом, всех операций, на какие способна душа. Ибо в конце концов, если бы всего этого в языке не было, анализ не смог бы там этого найти. Посмотрим, как люди учатся у природы производить анализ всех вещей.
Как он затем
становится
аналитическим
методом
У них есть потребность оказывать друг другу помощь. Значит, каждый из них имеет потребность быть понятым и, следовательно, понимать самого себя.
Сначала они подчиняются природе и непреднамеренно, как мы только что заметили, высказывают сразу все, что чувствуют, потому что для их действия естественно, чтобы они говорили подобным образом. Однако тот, кто слушает глазами, не поймет, если не разложит это действие, чтобы рассмотреть одно за другим составляющие его движения. Но разлагать таким образом действие естественно для человека, слушающего глазами, и, следовательно, он разлагает прежде, чем у него появляется намерение это сделать. Ибо если он сразу видит все составляющие наблюдаемое действие движения, то с первого взгляда он видит только те движения, которые более всего поражают его; со второго взгляда — другие движения, с третьего — новые. Таким образом, он последовательно наблюдает различные движения — вот и произведен анализ.
Значит, каждый из этих людей рано или поздно заметит, что он всегда лучше понимает других, когда он расчленил их действия. Следовательно, он может заметить, что для того, чтобы его понимали, ему необходимо разложить свое действие. Тогда он постепенно выработает у себя привычку повторять одно за другим движения, которые природа заставляет его делать одновременно, и язык действия естественно станет для него аналитическим методом. Я говорю «методом», потому что последовательность движений не будет производиться произвольно и беспорядочно,—
235
поскольку действие является следствием потребностей и обстоятельств, в которых оно совершается, то естественно, что оно разлагается в порядке, заданном потребностями и обстоятельствами: и хотя этот порядок может изменяться и изменяется, он никогда не может быть произвольным. Например, в картине определены место каждого персонажа, его действие и его характер, когда дан сюжет со всеми обстоятельствами.
Разлагая свое действие, этот человек разлагает свою мысль как для себя, так и для других; он анализирует ее, и другие его понимают, потому что он понимает сам себя 17.
Так как все действие представляет собой изображение всей мысли, то частичные действия являются изображениями идей, которые представляют собой части мысли. Значит, если человек разлагает свои частичные действия, то он будет также разлагать частичные идеи (idees partielles), знаками которых эти действия являются, и постоянно образовывать новые идеи.
Это средство — единственное, которое он имеет для анализа своей мысли,— может развивать ее до мельчайших подробностей, ибо, если даны первые знаки языка, нужно лишь следовать аналогии, и она позволит получить все другие знаки.
Следовательно, вовсе не окажется таких идей, которые не мог бы выразить язык действия; и он выразит их с тем большей ясностью и точностью, чем более заметно проявится аналогия в ряду знаков, которые будут выбраны. Совершенно произвольные знаки не были бы понятны, потому что, если они не аналогичны уже известным знакам, значение известного знака не приведет к значению неизвестного знака. Поэтому именно в аналогии заключается все искусство языков: языки легко усваиваются, ясны и точны соответственно тому, в какой мере в них проявляется аналогия.
Я говорил, что «имеется врожденный язык, хотя у нас вовсе нет врожденных идей о том, каков он». Эта истина, вероятно, так и не понятая, доказывается наблюдениями, которые она влечет за собой и которые ее объясняют.
Язык, называемый мною врожденным,— это язык, которому мы отнюдь не обучены, ибо он является естественным и непосредственным следствием нашей организации. Он выражает сразу все, что мы чувствуем и, следовательно, не является аналитическим методом; значит, он не разлага-
236

ет наших ощущений, не показывает, что они в себе заключают; следовательно, он совсем не дает идей.
Когда же он становится аналитическим методом, он разлагает ощущения и дает идеи; но, как методу, ему обучаются, и, следовательно, с этой точки зрения он не является врожденным.
Напротив, с той точки зрения, по которой идеи считаются врожденными, ни один язык не мог бы быть врожденным. Если верно, что все идеи находятся в наших ощущениях, верно также и то, что для нас они не находятся там, пока мы не можем их наблюдать. Благодаря этому ученый и невежда не похожи друг на друга своими идеями, хотя имеют одну и ту же организацию; они похожи друг на друга способом ощущать. И тот и другой родились с одинаковыми ощущениями, так же как и с одинаковым невежеством; но один анализировал больше, чем другой. Ведь если идеи дает анализ, то Они приобретаются, поскольку люди сами выучиваются анализу. Значит, врожденных идей вовсе не существует.
Таким образом, люди рассуждают плохо, когда говорят: «Эта идея содержится в наших ощущениях, значит, мы обладаем этой идеей», и тем не менее они не перестают повторять это рассуждение. Так как никто еще не обратил внимания на то, что наши языки представляют собой также аналитические методы, то люди не замечают, что мы анализируем только при помощи языков, и не знают, что мы обязаны им всеми нашими знаниями. Поэтому метафизика многих писателей есть лишь невразумительный жаргон как для них самих, так и для других.
ГЛАВА III
ПОЧЕМУ ЯЗЫКИ ЯВЛЯЮТСЯ
АНАЛИТИЧЕСКИМИ МЕТОДАМИ.
НЕСОВЕРШЕНСТВО ЭТИХ МЕТОДОВ
Языки также
являются
аналитическими
методами
Нам легко будет понять, почему языки также являются аналитическими методами, если мы поняли, что язык действия сам является одним из них.
И если мы поняли, что без этого последнего языка люди были бы не в состоянии анализировать свои мысли, то мы признаем, что, перестав на нем говорить, они не анализировали бы их, если бы не заменили этот язык языком
237
членораздельных звуков. Анализ производится и может быть произведен только при помощи знаков.
Аналитические методы
стали применяться, как и все изобретении
людей, прежде,
чем появился замысел
их создать
К тому же нужно заметить, что если бы он не был сначала создан при помощи знаков языка действия, то он никогда не был бы создан и при помощи членораздельных звуков наших языков. В самом деле, как слово стало бы знаком идеи, если эта идея не могла быть показана в языке действия? И как этот язык показал бы ее, если бы он не позволял рассматривать ее отдельно от всякой другой идеи? Люди не знают того, что они могут, пока опыт не покажет им, что они делают, следуя лишь природе. Вот поэтому-то они всегда делали преднамеренно лишь то, что они уже сделали прежде, не имея намерения этого делать. Я думаю, что это наблюдение всегда будет подтверждаться; я думаю также, что если бы это не ускользнуло от внимания людей, то люди рассуждали бы лучше, чем они это делают.
Они стали производить разного рода анализ лишь после того, как заметили, что уже производили его прежде; они решили говорить на языке действия, с тем чтобы их поняли, лишь после того, как заметили, что их поняли. Аналогичным образом они решили говорить при помощи членораздельных звуков лишь тогда, когда они на деле уже говорили при помощи подобных звуков; и языки возникли прежде, чем появился замысел их создать. Дело в том, что люди были поэтами, ораторами прежде, чем у них возникло стремление быть ими. Одним словом, всем, чем они стали, они уже были благодаря одной лишь природе; и они стали учиться, чтобы быть способными заниматься всем этим, лишь когда заметили, что сама природа заставила их этим заниматься. Она начинала все и всегда хорошо; это истина, которую можно повторять сколь угодно часто.
Как они стали точными методами
Языки были точными методами, поскольку люди говорили только о вещах, относящихся к насущным потребностям. Ибо, если бы тогда предположили в анализе то, чего там не должно быть, опыт не преминул бы это показать. Таким образом люди исправляли свои ошибки . и говорили лучше.
Правда, языки тогда были весьма ограниченны; но не следует думать, что, будучи ограниченными, они тем самым были плохо построены; возможно, наши языки построены

хуже. В самом деле, языки не являются точными оттого, что на них говорят о многих вещах, допуская большую путаницу, но они точны, когда на них говорят ясно, хотя и о небольшом числе вещей.
Если, желая их усовершенствовать, люди могли бы продолжать это делать так, как начали, то они искали бы новые слова по аналогии с употреблявшимися ранее лишь тогда, когда хорошо произведенный анализ в самом деле дал бы новые идеи; и языки, оставаясь точными, охватывали бы более обширную область.
Как они стали порочными методами
Но этого не могло быть. Так как люди анализировали, сами того не сознавая, они не заметили, что, если они имели точные идеи, они были обязаны этим исключительно анализу. Значит, они не знали всей важности этого метода и анализировали все меньше, по мере того как потребность анализировать становилась менее ощутимой.
Ведь когда люди убеждались в том, что удовлетворили насущные потребности, они создавали себе менее насущные потребности. От них они переходили к еще менее насущным и постепенно приходили к тому, что создавали себе потребности из чистого любопытства, потребности, зависящие лишь от мнения, наконец, бесполезные потребности, одни легкомысленнее других.
Тогда они чувствовали с каждым днем все меньшую потребность анализировать; скоро они стали чувствовать лишь желание говорить и говорили прежде, чем составляли . себе идеи о том, что хотели бы сказать. Это были уже не те времена, когда суждения естественно подвергались испытанию опытом. Люди уже не были заинтересованы в том, чтобы удостовериться, являются ли вещи, о которых они судили, таковыми, какими их предполагали. Они предпочитали верить суждениям без испытания; и суждение, к которому привыкали, становилось мнением, в котором больше не сомневались. Такие ошибки были частыми, поскольку вещи, о которых судили, не подвергались, а часто и не могли быть подвергнуты рассмотрению.
Одно ложное суждение влекло за собой другое, и скоро их высказали бесчисленное множество. Аналогия вела от заблуждения к заблуждению, потому что люди были последовательны.
Вот что случилось даже с философами. Прошло немного времени с тех пор, как они научились анализу; они
238
239

языки также являются аналитическими методами («Курс занятий», «Грамматика», восемь первых глав первой части).
ГЛАВА IV О ВЛИЯНИИ ЯЗЫКОВ
умели применять его пока только в математике, физике и химии. Во всяком случае, я не знаю, умели ли они применять его к идеям любого рода. Поэтому никто из них. не пришел к тому, чтобы рассматривать и языки как аналитические методы.
Таким образом, языки стали весьма ошибочными методами. Тем не менее торговля сближала людей, которые, так сказать, обменивались своими мнениями и предрассудками так же, как продуктами своего земледелия и ремесла. Языки смешивались, и аналогия не могла больше руководить умом в определении значения слов. Казалось, искусство рассуждать было неизвестно; говорили, что больше невозможно ему научиться.
Однако, если сначала люди были по своей природе поставлены на путь открытий, они еще могли иногда случайно возвращаться на этот путь; но они возвращались, не замечая этого, ибо никогда этому не обучались, и снова сбивались с пути.
Если бы люди
заметили, что языки
также являются
аналитическими
методами, было бы
нетрудно найти
правила искусства
рассуждать
Поэтому в течение веков люди предпринимали тщетные усилия, чтобы открыть правила искусства рассуждать. Они не знали, откуда их взять, и искали их в механизме речи — механизме, допускающем все пороки, свойственные языкам. Чтобы найти эти правила, имелось лишь одно средство — рассмотреть, каким способом мы достигаем понимания, и исследовать этот способ в тех задатках, которыми наделила нас природа. Необходимо было заметить, что языки являются в действительности лишь аналитическими методами, методами, которые теперь стали весьма порочными, но которые были точными и могли бы вновь стать точными. Этого не видели, потому что, не заметив, насколько необходимы нам слова для образования идей всякого рода, думали, что от слов нет другой пользы, кроме того, что они служат нам средством сообщения своих мыслей.
Впрочем, так как во многих отношениях языки показались грамматикам и философам произвольными, то стали предполагать, что правила, принятые в языках,— лишь каприз употребления языков, т. е. что они часто совсем не имеют правил. Однако всякий метод всегда имеет правила и должен их иметь. Значит, не следует удивляться, если до сих пор никто не подозревал, что


Языки создают
наши знания, мнения
и предрассудки
Поскольку языки, формировавшиеся по мере того, как мы их анализировали, стали также аналитическими методами, понятно, что для нас естественно думать согласно привычкам, которые языки заставили нас усвоить. Мы думаем с помощью языков; будучи правилами наших суждений, они образуют наши знания, мнения и предрассудки; одним словом, они делают в этой области все хорошее и все плохое. Таково их влияние, и это не могло быть иначе.
Они вводят нас в заблуждение, так как это несовершенные методы, но, поскольку это методы, они несовершенны не во всех отношениях и иногда хорошо руководят нами. Нет никого, кто с помощью одних лишь привычек, приобретенных в своем языке, не был бы способен сделать несколько правильных рассуждений. Именно так мы все начинали; и нередко можно видеть, что люди без образования рассуждают лучше тех, которые много учились.
Языки наук созданы не лучшим образом
Некоторые хотели бы, чтобы философы руководили созданием языков; им кажется, что тогда языки были бы лучше созданы. Значит, нужно, чтобы это были другие философы, а не те, которых мы знаем. Верно, что в математике выражаются точно, потому что алгебра, произведение гения,— это язык, который не мог быть плохо создан. Верно и то, что некоторые области физики и химии трактовались с такой же точностью небольшим числом превосходных умов, созданных, чтобы хорошо наблюдать. В остальном я не вижу, чтобы языки наук имели какое-нибудь преимущество. Они имеют те же недостатки, что и другие языки, и даже еще большие. На них говорят совершенно так же, часто ничего не говоря; столь же часто на них говорят лишь для того, чтобы высказывать нелепости; и вообще не видно, чтобы на них говорили с намерением быть понятыми.
241
240

Первые обиходные языки были наиболее
пригодными для рассуждения
Я предполагаю, что первые обиходные языки были наиболее пригодными для рассуждения, так как природа, руководившая их созданием, по крайней мере хорошо начала. Возникновение идей и способностей души должно было быть очевидным в этих языках, где было известно первое значение слова и где аналогия всегда определяла другие значения. Названия идеям, которые ускользали от чувств, давали исходя из названий тех чувственных идей, от которых они происходили. И вместо того чтобы рассматривать их как имена, принадлежащие самим этим идеям, их считали образными выражениями, показывающими их происхождение. Тогда, например, не думали, означает ли слово субстанция нечто другое, чем то, что «есть под»; означает ли слово мысль нечто другое, чем обдумывать, взвешивать, сравнивать. Одним словом, не выдумывали вопросов, какие ставят сейчас метафизики. Языки, которые отвечали заранее на все вопросы, не позволяли их ставить, и тогда еще не было плохой метафизики.
Хорошая метафизика возникла раньше языков, и именно ей они обязаны всем, что в них есть лучшего. Но эта метафизика была тогда не столько наукой, сколько инстинктом. Руководила людьми без их ведома природа, а метафизика превратилась в науку, лишь когда она перестала быть хорошей.
Беспорядок в языке произвели главным образом философы
Язык был бы гораздо более совершенным, если бы народ, который его создавал, развивал искусства и науки, ничего не заимствуя у какого-либо другого народа, так как аналогия в этом языке ясно показала бы развитие знаний и не было бы нужды искать их историю в другом месте. Это был бы действительно научный язык, и он был бы единственно научным. Но когда языки представляют собой нагромождение многих иностранных языков, в них смешивается все. Аналогия больше не может вскрыть в различных значениях слов происхождение и формирование знаний; мы уже не умеем вносить точность в наши речи, мы об этом и не помышляем. Мы ставим вопросы как придется и так же на них отвечаем; мы постоянно злоупотребляем словами, и нет такого вздорного мнения, которое не нашло бы приверженцев.

Именно философы довели дело до такого беспорядка. Они говорили тем хуже, чем больше стремились к тому, чтобы говорить обо всем. Они настолько хуже говорили, что, когда им случалось думать, как думают все люди, каждому из них все же хотелось показать, будто он обладает способом мыслить, присущим только ему одному. Хитроумные, странные, мечтательные, непонятные, они часто, казалось, боялись быть недостаточно неясными и притворялись, будто прикрывают завесой свои действительные или мнимые знания. Поэтому язык философии в течение многих веков был всего лишь жаргоном.
Наконец этот жаргон был изгнан из наук. Я говорю «был изгнан»; но он не изгонялся сам собой; он всегда искал в них прибежище, скрываясь под новыми формами, и лучшие умы с трудом преграждали ему доступ. Но вот наконец науки достигли успехов, потому что философы стали лучше наблюдать и внесли в свой язык такую же точность и аккуратность, как и в свои наблюдения. Таким образом они исправили язык во многих отношениях и стали лучше рассуждать. Так искусство рассуждать следовало всем изменениям языка, и это было естественно («Курс занятий», «Древняя история», кн. III, гл. 26; «Новая история», кн. VIII, IX, гл. 8, 9 и след., конец посл. кн.).
ГЛАВА V
СООБРАЖЕНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО АБСТРАКТНЫХ
И ОБЩИХ ИДЕЙ, ИЛИ КАКИМ ОБРАЗОМ
ИСКУССТВО РАССУЖДАТЬ СВОДИТСЯ
К ХОРОШО ПОСТРОЕННОМУ ЯЗЫКУ
Абстрактные
и общие идеи
суть не что иное,
как наименования
Общие идеи, образование которых мы объяснили, составляют часть полной идеи каждого из индивидов, которым они соответствуют, и на этом основании их рассматривают как частные идеи. Например, идея человека составляет часть полных идей Петра и Павла, поскольку равным образом мы находим ее и в Петре, и в Павле.
Нет человека вообще. Значит, эта частная идея совсем не имеет реальности вне нас, а имеет ее только в нашем уме, где существует отдельно от полных, или индивидуальных, идей, часть которых она составляет.
243
242

Она имеет реальность в нашем уме лишь потому, что мы рассматриваем ее как обособленную от каждой индивидуальной идеи; на этом основании мы называем ее абстрактной, ибо «абстрактный» означает не что иное, как «обособленный».
Следовательно, все общие идеи являются также абстрактными идеями, и вы видите, что мы образуем их, когда берем в каждой индивидуальной идее то, что присуще всем.
Но какова, в сущности, та реальность, которую имеет общая и абстрактная идея в нашем уме? Это идея есть лишь имя (nom) а если она представляет собой нечто иное, она с необходимостью перестает быть абстрактной и общей.
Например, когда я думаю о человеке, я могу усматривать в этом слове одно лишь общее наименование (denomination); в этом случае совершенно очевидно, что моя идея, так сказать, вписана в это имя, что она нисколько не выходит за его пределы и что, следовательно, она является не чем иным, как самим этим именем.
Напротив, если, думая о человеке, я усматриваю в этом слове нечто другое, а не просто наименование, то я в самом деле представляю себе человека; и в этом случае человек в моем уме, как и в природе, не может быть абстрактным и общим.
Значит, абстрактные идеи — это лишь наименования. Если бы мы непременно хотели подразумевать под ними нечто другое, мы были бы похожи на художника, который упорно желает нарисовать человека вообще и тем не менее всегда рисует лишь индивида 18.
Следовательно,
искусство рассуждать
сводится к хорошо
построенному языку
Это соображение относительно абстрактных и общих идей доказывает, что их ясность и точность зависят исключительно от порядка, в котором мы создали наименования классов, и что, следовательно, для определения этого вида идей есть только одно средство — хорошо построить язык.
Это соображение подтверждает то, что мы уже доказали,— насколько необходимы для нас слова. Ибо если бы мы совсем не имели наименований, мы совсем не имели бы абстрактных идей; если бы мы совсем не имели абстрактных идей, мы не имели бы ни родов, ни видов; а если бы мы не имели ни родов, ни видов, мы не могли бы ни о чем рассуждать. Ведь если мы рассуждаем лишь с помощью этих наименований, то это новое доказатель-
244

ство того, что мы рассуждаем хорошо или плохо только с помощью этих наименований, а это — новое доказательство того, что мы рассуждаем хорошо или плохо лишь потому, что наш язык хорошо или плохо построен. Значит, анализ научит нас рассуждать лишь постольку, поскольку, обучая нас определять абстрактные и общие идеи, он будет обучать нас хорошо строить наш язык; и все искусство рассуждать сводится к искусству хорошо говорить.
Следовательно, говорить, рассуждать, создавать себе общие, или абстрактные, идеи — это по существу одно и то же; и эта истина, будучи совершенно простой, могла бы сойти за открытие. Конечно, об этом не догадывались; это проявляется в манере говорить и рассуждать, в злоупотреблениях общими идеями, наконец, в трудностях, которые встречают в понимании абстрактных идей те, у кого их так мало.
Искусство рассуждать сводится к хорошо построенному языку лишь потому, что сам по себе порядок в наших идеях — это только субординация, существующая между, •названиями, данными родам и видам; и так как мы имеем новые идеи лишь потому, что образуем новые классы, очевидно, что определять идеи мы будем так же, как и сами классы. Тогда мы будем рассуждать хорошо, потому что аналогия будет руководить нами в наших суждениях, так же как и в понимании слов.
Эта хорошо известная истина предохранит нас
от многих заблуждений
Будучи убеждены в том, что классы — это лишь наименования, мы и не подумаем, что в природе существуют роды и виды, и увидим в словах роды и виды лишь способ классифицировать вещи соответственно отношениям, в которых они находятся к нам или друг к другу. Мы признаем, что можем открыть только эти отношения, и не станем думать, будто можем сказать, каковы вещи сами по себе. Таким образом, мы избегнем множества заблуждений. Если мы заметим, что все эти классы необходимы нам только потому, что, для того чтобы составить себе отчетливые идеи, нам нужно расчленить предметы, которые мы хотим изучить, мы не только признаем ограниченность нашего ума, но увидим также, где проходят его границы, и не будем помышлять переступить их. Мы не будем погружаться в бесполезные вопросы. Вместо поисков того, чего мы не можем найти, мы будем искать то, что нам доступно. Для этого нужно будет лишь образовать точные
245
идеи, а это мы сумеем сделать, если сумеем пользоваться словами.
Ведь мы сумеем пользоваться словами, когда, вместо того чтобы искать в них сущности, которых мы не могли в них предполагать, будем искать в них только то, что мы в них предположили,— отношения, в которых вещи находятся к нам и друг к другу,
Мы сумеем ими пользоваться, когда, рассматривая их относительно границ нашего ума, будем считать их только средством, в котором мы нуждаемся, чтобы думать. Тогда мы почувствуем, что определять выбор слов должна самая большая аналогия, что она должна определять все их значения. И мы по необходимости ограничим количество слов настолько, насколько это потребуется. Мы не будем без конца блуждать среди пустых различений, разделений, подразделений и иностранных слов, которые становятся варварскими в нашем языке.
Наконец, мы сумеем пользоваться словами, когда анализ привьет нам навык искать их первоначальное значение в их первом употреблении, а все другие значения — в аналогии.
Именно анализ
создает язык
и порождает
искусства и науки
Только этому анализу мы обязаны способностью абстрагировать и обобщать. Значит, он создаст языки, он дает нам точные идеи всех видов. Одним словом, именно благодаря анализу мы способны создавать искусства и науки. Скажем лучше, именно он их создал. Он сделал все открытия, а мы лишь следовали за ним. Воображение, которому приписывают все таланты, было бы ничем без анализа. Оно было бы ничем! Я ошибаюсь: оно было бы источником мнений, предрассудков и заблуждений; и у нас были бы лишь нелепые мечты, если бы иногда воображение не направлялось анализом. В самом деле, создают ли что-нибудь другое писатели, которые имеют только воображение?
Путь, который указывает нам анализ, отмечен рядом хорошо сделанных наблюдений, и мы идем по нему уверенным шагом, потому что всегда знаем, где находимся, и всегда видим, куда идем. Кроме того, анализ дает нам все, что может нам как-то помочь. Наш ум, столь слабый сам по себе, находит в нем всевозможные рычаги и наблюдает явления природы с такой же легкостью, как если бы он сам их упорядочил.
246


Истину нужно искать,
следуя анализу, а не воображению
Но чтобы лучше судить о том, чем мы обязаны анализу, его нужно хорошо знать, иначе результат анализа покажется нам произведением воображения, потому что идеи, которые мы называем абстрактными, уже не относятся к чувствам и мы думаем, что они происходят не из чувств. И так как тогда мы не увидим, что у них общего с нашими ощущениями, мы вообразим, будто они суть что-то другое. Если нами завладеет это заблуждение, мы будем ослеплены относительно их происхождения и формирования, мы не сможем увидеть, что они собой представляют, и тем не менее будем думать, что видим это; у нас будут лишь призраки. Идеи будут представляться нам сущностями, которые сами по себе имеют существование в душе, врожденными сущностями, или сущностями, последовательно присоединенными к нашей сущности. В других случаях это будут сущности, которые существуют только в боге и которые мы видим только в нем 19. Подобные фантазии непременно уведут нас с дороги открытий, и мы пойдем от одного заблуждения к другому. Однако это системы, которые создает воображение; если однажды мы их примем, мы лишимся хорошо построенного языка и будем обречены рассуждать почти всегда плохо, потому что мы плохо рассуждаем о способностях нашего ума.
Как мы уже отметили, не так вели себя люди, вышедшие из рук творца природы. Хотя тогда они искали, не зная, чего ищут, они искали хорошо и часто неосознанно находили то, что искали. Их потребности, которые дал им творец природы, и условия, в которые они были поставлены, вынуждали их наблюдать и часто предостерегали не давать воли своему воображению. Анализ, который создавал язык, создавал его хорошо, так как он всегда определял смысл слов. Язык, который не имел большого словаря, но был хорошо создан, вел к самым необходимым открытиям. К сожалению, люди не умели наблюдать, как они обучаются. Можно было бы сказать, что они способны делать хорошо только то, что они делают безотчетно; и философы, которые должны были бы прояснить этот вопрос, проявляя большую просвещенность, чем первые люди, часто искали, ничего не находя или впадая в заблуждение («Курс занятий», «Об искусстве мыслить», ч. II, гл. 5).
247
ГЛАВА VI
НАСКОЛЬКО ОШИБАЮТСЯ ТЕ, КТО РАССМАТРИВАЕТ ДЕФИНИЦИИ КАК ЕДИНСТВЕННОЕ СРЕДСТВО, УСТРАНЯЮЩЕЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ СЛОВАМИ
Дефиниции
всего лишь показывают
вещи, и неизвестно,
что хотят сказать,
когда выдают их
за принципы
Недостатки языков заметны главным образом в словах, значение которых не определено, или в словах, не имеющих смысла. Люди хотели их устранить, и, так как есть слова, которые можно определить, они говорили, что нужно определить все слова. Соответственно с этим дефиниции рассматривались как основа искусства рассуждать.
Треугольник есть поверхность, ограниченная тремя линиями. Это — дефиниция. Если она дает о треугольнике идею, без которой невозможно определить его свойства, то, чтобы раскрыть свойства вещи, нужно подвергнуть ее анализу, а для этого ее нужно видеть. Подобные дефиниции, следовательно, лишь показывают вещи, которые собираются анализировать. Наши чувства также показывают нам чувственные предметы, и мы их анализируем, хотя не смогли бы дать им дефиницию. Таким образом, необходимость определять есть лишь необходимость видеть вещи, о которых хотят рассуждать; и если их могут видеть, не определяя, то дефиниции становятся ненужными. Это самый обычный случай.
Несомненно, что для того, чтобы изучить вещь, мне нужно ее видеть, но, когда я ее вижу, мне остается только подвергнуть ее анализу. Значит, когда я открываю свойства поверхности, ограниченной тремя линиями, только анализ является принципом моих открытий, если требуются принципы; и эта дефиниция лишь показывает мне треугольник, составляющий предмет моих исследований, так же как мои чувства показывают мне чувственные предметы. Что же означает фраза Дефиниции суть принципы? Она означает, что прежде всего нужно видеть вещи, для того чтобы их изучить, и что нужно их видеть такими, каковы они на самом деле. Она означает только это, а тем не менее думают, что здесь говорится еще что-то.
Принцип есть синоним начала; именно в таком значении это слово сперва употреблялось, но затем, привыкнув к нему, стали пользоваться им по привычке, машинально,

не связывая с ним идеи, и получили принципы, которые не являются началом чего бы то ни было.
Я скажу, что наши чувства — это принцип наших знаний, потому что знания начинаются именно с чувств, и тем самым я скажу нечто понятное. Не так будет обстоять дело, если я скажу, что поверхность, ограниченная тремя линиями, есть принцип всех свойств треугольника, потому что все свойства треугольника начинаются с поверхности, ограниченной тремя линиями. Ибо я предпочел бы также сказать, что все свойства поверхности, ограниченной тремя линиями, начинаются с поверхности, ограниченной тремя линиями. Одним словом, эта дефиниция меня ничему не учит; она лишь показывает мне вещь, которую я знаю и свойства которой может открыть мне только анализ.
Лишь в редких
случаях можно дать
дефиниции
Итак, дефиниции ограничиваются тем, что показывают вещи, но не всегда в равной мере освещают их. Душа есть субстанция, которая чувствует,— это дефиниция, показывающая душу весьма неполно всем тем, кого анализ не научил, что все ее способности в принципе, или в начале, представляют собой лишь способность чувствовать. Значит, не с такой дефиниции надо начинать рассуждение о душе. Ибо хотя все способности души по существу представляют собой способность чувствовать, эта истина не является для нас принципом, или началом, если, вместо того чтобы быть первым знанием, она оказывается последним. Ведь она — последняя, так как она есть результат анализа. Настроенные на то, чтобы все определять, геометры часто делают напрасные усилия и ищут дефиниции, которых не находят. Такова, например, дефиниция прямой линии, ибо сказать вместе с ними, что она есть наикратчайшее расстояние между двумя точками,— значит не показать, что она собой представляет, а только предположить, что это известно. Однако, поскольку в языке геометров дефиниция составляет принцип, она не должна предполагать, что вещь известна. Вот подводный камень, из-за которого садятся на мель все создающие основы, к великому возмущению некоторых геометров, сетующих на то, что еще не дана хорошая дефиниция прямой линии, и, по-видимому, не знающих, что не следует определять то, что неопределимо. Но если дефиниции ограничиваются тем, что.показывают нам вещи, то не все ли равно, происходит это до того,
249
248

как мы их познаем, или только после? Я думаю, важно лишь их познать.
Ведь люди были бы убеждены в том, что единственное средство познать вещи — анализировать их, если бы заметили, что лучшая дефиниция — это анализ. Например, дефиниция треугольника есть его анализ, так как несомненно, что для того, чтобы сказать, что треугольник представляет собой поверхность, ограниченную тремя линиями, нужно было рассмотреть одну за другой стороны этой фигуры и сосчитать их. Правда, этот анализ делается, так сказать, разом, потому что мы быстро считаем до трех. Но ребенок не сосчитал бы так же быстро, и тем не менее он проанализировал бы треугольник так же хорошо, как и мы. Он анализировал бы его медленно, подобно тому как мы сами дали бы дефиницию, или произвели анализ, фигуры с большим количеством сторон, считая медленно.
Не будем говорить, что в наших исследованиях нужно иметь в качестве принципов дефиниции; скажем проще: нужно хорошо начать, т. е. видеть вещи такими, какие они есть; и прибавим, что для того, чтобы видеть их так, нужно всегда начинать с анализа.
Выражаясь подобным образом, мы будем говорить с большей точностью, и нам не доставят огорчений поиски дефиниций, которых не удается найти. Мы будем знать, например, что для того, чтобы приобрести знание о прямой линии, вовсе не обязательно определять ее по способу геометров, а достаточно обратить внимание на то, как мы приобрели идею прямой линии.
Тщетны усилия тех,
кто одержим манией
все определять
Так как геометрия — наука, которую называют точной, люди думают, что для того, чтобы хорошо разрабатывать все другие науки, нужно лишь копировать геометров, и мания определять подобно им стала манией всех философов, или тех, кто выдает себя за таковых. Откройте языковой словарь, и вы увидите, что для каждой статьи хотят дать дефиниции и что это плохо удается. Лучшие дефиниции, как, например, дефиниция прямой линии, предполагают, что значение слов известно; если же они ничего не предполагают, они непонятны.
250


Дефиниции
бесполезны,
потому что наши идеи
должен определять
анализ
Наши идеи являются либо простыми, либо сложными. Если они простые, их не станут определять; геометр безуспешно попробовал бы это сделать и потерпел бы здесь неудачу, как в случае с прямой линией. Но хотя их невозможно определить, анализ всегда покажет нам, как мы их получили, поскольку он покажет, откуда они происходят и как поступают к нам.
Если же идея сложная, то и в этом случае только анализ позволит ее познать, потому что только анализ может, расчленяя ее, показать нам все частные идеи, из которых она состоит. Поэтому, каковы бы ни были наши идеи, только анализ может ясно и четко определить их. Однако всегда останутся такие идеи, которые не будут определены, или по крайней мере такие, которые нельзя будет определить так, чтобы всем угодить. Так как люди не смогли договориться о том, чтобы составить каждую идею одинаковым образом, идеи необходимо являются неопределенными. Такова, например, идея, которую мы обозначаем словом ум. Но хотя анализ не может определить, что мы понимаем под словом, которое не всеми понимается одинаково, он тем не менее определит все, что можно понимать под этим словом, не препятствуя тому, чтобы каждый понимал то, что ему угодно, как это и бывает; легче анализу исправить язык, чем нам исправить самих себя.
Наконец, только анализ исправит все то, что может быть исправлено, потому что он один может показать возникновение всех наших идей. Поэтому философы чрезвычайно заблуждались, когда отказались от анализа и думали возместить его дефинициями. Они заблуждались тем более, что не умели еще дать хорошую дефиницию самого анализа. Видя усилия, которые они прилагают к тому, чтобы объяснить этот метод, можно было бы сказать, что есть много таинственного в расчленении целого на части и в соединении его вновь; тем не менее достаточно наблюдать в определенном порядке. Посмотрите в «Энциклопедии» слово Анализ.
Синтез, неясный метод
Именно синтез стал причиной мании дефиниций, этот неясный метод, который всегда начинает с того, чем нужно кончать; тем не менее его называют методом теории (methode de doctrine).
251
рый, начиная с начала, показывает в аналогии формирование языка, а в формировании языка — развитие наук.
ГЛАВА VII
НАСКОЛЬКО ПРОСТО РАССУЖДЕНИЕ, КОГДА ПРОСТ САМ ЯЗЫК
Я не буду давать более точное понятие о нем, как потому, что я его не понимаю, так и потому, что понять его невозможно. Он тем более ускользает от нас, что принимает все характерные черты умов, которые хотят его применять, и в особенности заблуждающихся умов. Вот как один известный писатель высказывается по этому вопросу. «Наконец,— говорит он,— эти два метода (анализ и синтез) различаются между собой, как путь, который проделывают, поднимаясь из долины на гору, и путь, который проделывают, спускаясь с горы в долину» *. Из этого высказывания я вижу только, что анализ и синтез — два противоположных метода и что если один хорош, то другой плох.
В самом деле, идти можно только от известного к неизвестному. Ведь если неизвестное находится на горе, то, не спускаясь, можно его достигнуть, а если оно в долине, то его нельзя будет достигнуть, поднимаясь. Значит, не может быть двух путей для его достижения. Подобные взгляды не заслуживают более серьезной критики («Курс занятий», «Об искусстве мыслить», ч. I, гл. 9).
Полагают, что сущность синтеза заключается в соединении наших идей, а сущность анализа — в их расчленении. Вот почему автор «Логики» думает, что объясняет их, когда говорит, что один путь ведет из долины на гору, а другой — с горы в долину. Но чтобы хорошо или плохо рассуждать, обязательно нужно, чтобы ум то восходил, то опускался; или, проще говоря, для него так же важно соединять, как и расчленять, ибо ряд рассуждений является и не может не являться лишь рядом соединений и расчленений. Следовательно, цель синтеза — как расчленение, так и соединение, а цель анализа — как соединение, так и расчленение. Было бы нелепо воображать, что эти две вещи взаимно исключают друг друга и что можно было бы рассуждать, запрещая себе всякое соединение или всякое расчленение. В чем же различаются эти два метода? В том, что анализ всегда начинает хорошо, а синтез всегда начинает плохо. Первый, не нарушая порядка, обладает им естественно, так как является методом природы; второй, не знающий естественного порядка потому, что он метод философов, во многом его нарушает и утомляет ум, не просвещая его. Одним словом, истинный анализ, анализ, который следует предпочесть,— тот, кото-
* «Логика, или Искусство мыслить», ч. IV, гл. 2 20.
252


Заблуждение тех,
кто предпочитает
синтез анализу
Хотя анализ есть единственный метод, кажется, что сами математики, всегда готовые от него отказаться,
применяют его лишь постольку, поскольку вынуждены это делать. Они отдают предпочтение синтезу, который считают более простым и более быстрым; а их сочинения о нем являются более путаными и длинными *.
Мы только что видели, что синтез как раз противоположен анализу. Он уводит нас в сторону от пути, ведущего к открытиям, тем не менее огромное количество математиков воображают, будто этот метод наиболее пригоден для обучения. Они считают его настолько хорошим, что не хотят допустить в своих учебниках другой метод.
Клеро думал иначе 21. Я не знаю, говорили ли господа Эйлер и Лагранж, что они думают по этому вопросу. Но они делали так, как если бы они об этом говорили, поскольку в своих основах алгебры они следуют только аналитическому методу **.
* Это обвинение, обоснованное в общем, не остается без исключений. Например, господа Эйлер и Лагранж, склонные благодаря своей гениальности к наибольшей ясности и изяществу, предпочли анализ, который они усовершенствовали. В их сочинениях, полных изобретательности, этот метод получил новый размах; они великие математики, потому что являются великими аналитиками. Они превосходно писали на алгебраическом языке, а из всех языков это такой, в котором хорошие писатели наиболее редки, так как он создан наилучшим образом.
** «Основы» г-на Эйлера22 не похожи ни на что из того, что было сделано его предшественниками. В первой части автор рассматривает определенный анализ при помощи простого, ясного метода, которым он полностью владеет, Только теория уравнений излагается иногда слишком кратко. Несомненно, г-н Эйлер пренебрег подробностями, которые столь часто повторялись другими; но это вызывает сетования у читателя, который хочет обучаться.
Столь мало известный во Франции неопределенный анализ, успеху которого так много способствовали господа Эйлер и Лагранж, является предметом второй части, представляющей собой шедевр и включающей добавления г-на Лагранжа. Превосходные качества этого произведения — результат аналитического метода, который оба этих великих ученых знают превосходно. Тем, кто его не знает, бесполезно писать об основах наук.
253
Одобрение, высказанное этими математиками, кое-что значит. Следовательно, другие математики были особенно настроены в пользу синтеза, раз они убедили себя в том, что анализ, "этот . метод изобретения, не есть еще метод теории, и что для того, чтобы узнать открытия других. якобы имеется способ более предпочтительный, нежели способ, позволивший нам сделать эти открытия.
Если анализ обычно изгоняется из математики каждый раз, когда в ней можно применить синтез, то, по-видимому, ему закрыт всякий доступ в другие науки и он вводится в них лишь без ведома тех, кто ими занимается. Вот почему среди множества произведений древних и современных философов столь мало таких, которые были бы созданы для обучения. Истину редко узнают, когда анализ не показывает ее, а синтез, напротив, окутывает ее грудой неясных понятий, мнений, заблуждений и создает себе жаргон, который принимают за язык искусств и наук.
Все науки были бы
точными, если бы
говорили очень
простым языком
Если только поразмыслить над анализом, следует признать, что он должен проливать тем больше света, чем он проще и точнее; и если вспомнить, что искусство рассуждать сводится к хорошо построенному языку, то следует заключить, что наибольшая простота и точность анализа могут быть следствием наибольшей простоты и точности языка. Стало быть, нам нужно образовать идею этой простоты и точности, чтобы приблизиться к ним во всех наших исследованиях, насколько это будет возможно.
Точными науками называют науки, в которых имеется строгое доказательство. Почему же не все науки точные? И если есть среди них такие, где положения доказаны не строго, то как они там доказываются? Хорошо ли знают, что хотят сказать, когда предполагают доказательства, которые, строго говоря, не являются доказательствами?
Доказательство либо не является доказательством, либо оно точное доказательство. Но нужно согласиться, что если оно не выражено в том языке, в каком оно должно быть выражено, то оно будет казаться тем, чем оно вовсе не является. Поэтому не вина наук, если они не доказывают строго; это вина ученых, которые плохо говорят.
Язык математики, алгебра,— самый простой из всех
языков. Не означает ли это, что доказательства имеются
только в математике? И поскольку другие науки не могут
достичь такой же простоты, смогут ли они быть достаточно

простыми, чтобы убеждать, что они действительно доказывают то, что доказывают?
Во всех науках доказывает анализ; и он доказывает там каждый раз, когда говорит на языке, на котором он должен говорить. Я хорошо знаю; что различают разные виды анализа: логический анализ, метафизический, математический, но есть только один анализ, который одинаков во всех науках, потому что всюду ведет от известного к неизвестному путем рассуждения, т. е. путем ряда суждений, которые заключены одни в других. Мы составим себе идею языка, которого он должен придерживаться, если попытается разрешить одну из задач, обычно разрешаемую только с помощью алгебры. Выберем одну из более легких задач, потому что она будет для нас более доступна; к тому же такой задачи будет достаточно для того, чтобы раскрыть все искусство рассуждения.
Задача, которая это доказывает
Если, имея в обеих руках жетоны, я переложу один жетон из правой руки в левую, то я буду иметь их
столько же в одной руке, сколько и в другой; а если я переложу один жетон из левой руки в правую, я буду иметь их в правой вдвое больше, чем в левой. Я спрашиваю вас: какое число жетонов у меня в каждой руке?
Дело не в том, чтобы угадать это число, делая предположения,— его нужно найти, рассуждая, идя от известного к неизвестному путем ряда суждений.
Здесь даны два условия, или, как говорят математики, имеются два данных: первое — если я переложу один жетон из правой руки в левую, то я буду иметь одинаковое число жетонов в каждой руке; второе — если я переложу один жетон из левой в правую, я буду иметь двойное число жетонов в правой. Ведь вы видите, что если возможно найти число, которое я вам предлагаю найти, то это можно сделать, лишь рассматривая отношения, в которых эти два данных находятся друг к другу. Вы поймете, что эти отношения будут более или менее явными в зависимости от того, насколько просто будут выражены данные.
Если бы вы сказали: «Число, которое вы имеете в правой руке, когда из него вычли один жетон, равно числу, которое вы имеете в левой руке, когда к нему прибавили один жетон», вы выразили бы первое данное при помощи большего количества слов. Скажите же короче: «Число в вашей правой руке, уменьшенное на единицу,
254
255

равно числу в вашей левой руке, увеличенному на единицу», или: «Число в вашей правой минус единица равно числу в левой плюс единица». Или, наконец, еще короче: «Правая минус один равна левой плюс один».
Таким образом, от перевода к переводу мы достигнем самого простого выражения первого данного. Ведь чем больше вы будете сокращать свою речь, тем больше будут сближаться ваши идеи; и чем больше они сблизятся, тем легче вам будет понять их во всех отношениях. Значит, нам остается рассмотреть второе данное так же, как и первое; его нужно перевести в наипростейшее выражение.
По второму условию задачи, если я переложу один жетон из левой руки в правую, в правой у меня будет двойное число жетонов. Значит, число в моей левой руке, уменьшенное на единицу, есть половина числа в моей правой, увеличенного на единицу. Следовательно, вы выразите второе данное, говоря: «Число в вашей правой руке, увеличенное на единицу, равно взятому дважды числу в левой, уменьшенному на единицу».
Вы переведете это выражение в другое, более простое, если скажете: «Правая, увеличенная на единицу, равна двум левым, уменьшенным каждая на единицу», и вы придете к самому простому выражению: «Правая плюс один равна двум левым минус два». Итак, мы перевели данные в следующие выражения:

Этот способ представляется сам собой: ибо если правая минус один равна левой плюс один, значит, правая будет равна левой плюс два; и если правая плюс один равна двум левым минус два, значит, правая будет равна двум левым минус три . Таким образом, вы замените два первых уравнения двумя следующими:
Правая равна левой плюс два. Правая равна двум левым минус три.
Первый член этих двух уравнении — то же самое количество, правая; и вы видите, что узнаете значение второго члена одного или другого уравнения. Но второй член первого уравнения равен второму члену второго, поскольку они оба равны одному и тому же количеству, выраженному правой. Следовательно, вы сможете составить это третье уравнение:
Левая плюс два равна двум левым минус три.
Тогда останется только одно неизвестное, левая; и вы узнаете его значение, когда выделите его, т. е. когда вы перенесете все известные в одну сторону. Таким обра-
Два плюс три равно двум левым минус одна левая. Два плюс три равно одной левой. Пять равно одной левой.
Правая минус один равна левой плюс один. Правая плюс один равна двум левым минус два.
Выражения этого вида называются в математике уравнениями. Они составлены из двух равных членов: «Правая минус один» — первый член первого уравнения; «Левая плюс один» — второй член.
Неизвестные количества смешаны в каждом из этих членов с известными количествами. Известные — это «минус один», «плюс один», «минус два»; неизвестные — «правая» и «левая», при помощи которых вы выражаете два числа, которые вы ищете.
Пока известные и неизвестные смешаны так в каждом члене уравнений, невозможно решить задачу. Но не нужно большого усилия мысли, чтобы заметить, что если есть способ перенести количество из одного члена в другой, не изменяя равенства между ними, то мы можем, оставляя в одном члене лишь одно из двух неизвестных, выделить там известные, с которыми оно смешано.
256

Задача решена. Вы открыли, что число жетонов у меня в левой руке — пять. В уравнениях «правая равна левой плюс два», «правая равна двум левым минус три» вы найдете, что семь есть число, которое было у меня в правой руке. Ведь эти два числа, пять и семь, удовлетворяют условиям задачи.
Решение этой задачи
с помощью алгебраических знаков
На этом примере вы ясно видите, как простота выражений облегчает рассуждение; и вы понимаете, что если анализ нуждается в подобном языке, когда задача так же легка, как и та задача, которую мы только что решили, то он нуждается в нем еще больше, когда задачи усложняются. Поэтому преимущество анализа в математике вытекает исключительно из того, что анализ говорит здесь на самом простом языке. Чтобы объяснить это, достаточно даже поверхностного представления об алгебре.
Этот язык не нуждается в словаре. Здесь выражают
257
плюс знаком +, минус — знаком — и «равно» — знаком =, а количество обозначают буквами и цифрами. Например, х будет числом жетонов, которые я имею в правой руке, а у — числом жетонов в левой руке. Значит, х — 1 = у + 1 означает, что число жетонов у меня в правой руке, уменьшенное на единицу, равно числу жетонов в левой руке, увеличенному на единицу; и х + 1 = 2 у — 2 означает, что число в моей правой руке, увеличенное на единицу, равно взятому дважды числу в левой руке, уменьшенному на единицу. Значит, данные нашей задачи заключены в этих двух уравнениях:
х — 1 = у+ 1; х + 1 = 2 у - 2,
которые при выделении неизвестного первого члена принимают вид:
* = у + 2; х = 2у-3.
Из двух последних членов этих уравнений мы образуем уравнение
х + 2 = 2 у — 3,
которое последовательно принимает вид:
2 = 2 у — у — З;
2 + 3=2у — у; 2 + 3 = у;
5 = у.
Очевидность рассуждения состоит
исключительно
в тождестве, которое
обнаруживается
при переходе
от одного суждения
к другому
Наконец, из х = у + 2 мы выводим также х = 10 — 3 = 7. Этот алгебраический язык ясно показывает, как в рассуждении суждения связаны друг с другом. Понятно, что последнее суждение заключено в предпоследнем, предпоследнее — в том, которое ему предшествует; таким образом восходят от одного суждения к другому лишь потому, что последнее тождественно предпоследнему, предпоследнее — тому, которое ему предшествует, и т. д.; признано, что это тождество и создает всю очевидность рассуждения. Когда рассуждение развертывается при помощи слов, очевидность также состоит в тождестве, которое замечается между двумя суждениями. В самом деле, ряд суждений
258

остается тем же самым, изменяется лишь их выражение 23. Нужно только отметить, что тождество легче замечается, когда его выражают при помощи алгебраических знаков. Но, замечается ли тождество более или менее легко, достаточно ему себя проявить, чтобы мы были уверены, что рассуждение является строгим доказательством; и не нужно представлять себе, что науки точны и в них проводится строгое доказательство, лишь когда в них говорят при помощи х, а и b. Если некоторые из них кажутся не допускающими доказательства, то потому, что о них говорят, прежде чем построить для них язык, даже не подозревая, что его необходимо создать; так что все науки имели бы одинаковую точность, если бы в каждой из них говорили на хорошо построенных языках. В первой части этого сочинения мы рассматривали метафизику. Там, например, мы объяснили происхождение способностей души лишь потому, что увидели, что все они тождественны способности ощущать, и наши рассуждения, выраженные словами, так же строго доказаны, как могли бы быть доказаны рассуждения, выраженные при помощи букв.
Науки мало точные —
это науки, язык которых плохо построен
Таким образом, если есть науки мало точные, то не потому, что в них не применяют алгебраических выражений, а потому, что их языки плохо построены и об этом не догадываются, или если и догадываются, то переделывают их в еще худшие. Нужно ли удивляться тому, что люди не умеют рассуждать, когда язык наук — лишь жаргон, составленный из слишком большого количества слов, из которых одни — обиходные, не имеющие определенного смысла, а другие — иностранные, или варварские, слова, которые плохо понимают? Все науки были бы точными, если бы люди умели говорить на языке каждой из них.
Следовательно, все подтверждает то, что мы уже доказали,— что языки также являются аналитическими методами, что рассуждение совершенствуется лишь постольку, поскольку совершенствуются сами языки, и что искусство рассуждать, сведенное к наибольшей простоте, может быть лишь хорошо построенным языком.
Алгебра
представляет собой по существу лишь язык
Я не буду говорить вместе с математиками, что алгебра есть нечто вроде языка. Я говорю, что она есть язык и не может быть ничем другим. Вы видите на при мере задачи, только что решенной на-
259
ми, что алгебра есть язык, на который мы перевели рассуждение, ранее выраженное нами при помощи слов. Ведь если буквы и слова выражают одно и то же рассуждение, то очевидно, что поскольку при помощи слов лишь говорят на языке, то при помощи букв также лишь говорят на языке.
То же мы могли бы наблюдать относительно самых сложных задач, ибо все алгебраические решения предлагают тот же самый язык, т. е. рассуждения, или последовательно тождественные суждения, выраженные при помощи букв. Но так как алгебра представляет собой самый методичный из языков и раскрывает рассуждения, которые нельзя было бы перевести ни на какой другой язык, то люди вообразили, что она не является, в сущности говоря, языком, что она язык лишь в некоторых отношениях и должна быть еще чем-то другим.
В самом деле, алгебра — это аналитический метод, но от этого она не становится в меньшей мере языком, раз все языки представляют собой аналитические методы. Ведь это то, чем они являются на самом деле. Но алгебра служит весьма ярким доказательством того, что развитие наук зависит исключительно от развития языков и что только хорошо построенные языки могли бы придать анализу ту степень простоты и точности, которую он допускает в зависимости от рода наших исследований.
Они могли бы, говорю я, ибо в искусстве рассуждать, как и в искусстве исчислять, все сводится к составлению и расчленению; и не следует думать, что это два разных искусства.

<< Пред. стр.

стр. 8
(общее количество: 9)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>