<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

По ст. 54 Положения он обязан принимать словесные и письменные просьбы всегда и везде. Не говоря уже о прошениях и жалобах, которые подаются ему как судье и случаи подачи которых, так сказать, рассыпаны по всем "правилам о производстве судебных дел у земских начальников", он должен как попечитель о нуждах сельских обывателей принимать жалобы: по 26 ст. Положения неправильно избранных на должности крестьян, по 28 ст.на должностных лиц волостного и сельского управления, по 33 ст.- на отказы в наделах малолетним и продажу их имущества, по 34 ст.- на приговоры сельских обществ об удалении порочных членов и непринятии опороченных судом в свою среду, по 38 ст.- на действия опекунов малолетних крестьян. Нужно ли говорить о значении, которое могут иметь эти жалобы и для жалобщика, и для надзирающей инстанции в лице Уездного съезда, и для общественного порядка? Достаточно вспомнить, что постановления, о которых говорится в 34 ст., суть прямые последствия 48 и 49 ст. Уложения о наказаниях, и что ими определяется в значительной мере дальнейшая судьба жалобщика, а обязанность прислушиваться к жалобам на обиду малолетних касается одного из очень больных мест нашего сельского быта. Наконец, по праву надзора за деятельностью волостного суда земский начальник обязан принимать, по ст. 30, жалобы на решение этого суда и по 31 - представлять Уездному съезду жалобы на приговоры о телесном наказании. Последние жалобы при обсуждении закона о земских начальниках были предметом особого рассуждения, и предположение представить право принесения их лишь совершеннолетним было отвергнуто Государственным Советом ввиду исключительного характера этого наказания, требующего возможной осмотрительности и того, что благодаря влиянию школы уровень умственного развития крестьянской молодежи значительно повысился, а с тем вместе развилось в ней и чувство собственного достоинства. Приказание не подавать всех этих жалоб, ставя преграду между Уездным съездом и населением, освобождая подсудимого от значительной части обязательного труда, придавая законному праву жаловаться характер личного противодействия желанию земского начальника, было, в сущности, отказом в правосудии, а отказ этот, по смыслу 13 ст. Устава уголовного судопроизводства, карается по 341-343 ст. Уложения о наказаниях. Поэтому присуждение Протопопова к законной ответственности за превышение власти является, по моему мнению, справедливым.
Остается сказать об указаниях на суровость приговора, выразившуюся в исключении подсудимого из службы. Палата не приняла во внимание объяснений Протопопова о своей молодости... И правильно сделала! По закону земским начальником можно быть с 25 лет, как и мировым судьей, судебным следователем и присяжным заседателем. Этот возраст обеспечивает известный житейский опыт, вдумчивость и выдержку, необходимые для того, чтобы пользоваться властью, проявление которой отражается на судьбе других людей. Протопопов на пять лет - ему было в 1890 году 30 лет - ушел вперед от этого срока. Когда же признает он себя зрелым человеком, считая тридцатилетний возраст еще таким, к которому применимо мерило, созданное жизнью для молодости, смотрящей на все неопытными, отуманенными легкомысленной радостью существования, глазами? Не менее неосновательна и ссылка его на новизну дела и незнание, чем руководиться в своих действиях. Приступая к новому делу по собственному желанию, он должен был изучить закон, который считал себя призванным исполнять. Закон этот очень невелик. На подробнейшее изучение по нему своих прав и обязанностей достаточно одной недели. Да и содержание его в большей части ничего нового не представляет для того, кто выдержал экзамен из уголовного и гражданского судопроизводства и должен был знать, что такое Мировой Устав и Уложение о наказаниях. Характерные стороны народного быта тоже должны быть известны подсудимому. Он местный помещик, а следовательно, знаком с народом не из книжек. Не помешала же новизна дела мировым посредникам первого призыва с честью и безупречно исполнить свои обязанности.
Протопопов ссылается на то, что приговор Палаты уничтожает его права на дальнейшую службу. Таким образом, пропали годы его университетского учения и преимущества, даваемые степенью кандидата прав! Да, пропали! Это грустно, но заслужено. Напрасно ищет он в ссылке на свои университетские годы основание для особого снисхождения. Своей деятельностью он доказал, что они прошли для него бесследно. Студент обязан выносить из университета не один багаж систематизированных сведений, но и нравственные заветы, которые почерпаются в источнике добра, правды и серьезного знания, называемом наукой; эти заветы и в конце жизни светят студенту и умиляют его при мысли об университете. Наука о праве в своих обширных разветвлениях везде говорит о началах справедливости и уважения к достоинству человека. Поэтому тот, кто через год с небольшим по окончании курса бросил эти заветы и начала, как излишнее и непрактичное бремя, кто, вместо благородной радости о возможности послужить на добро и нравственное просвещение народа, со смиренным сознанием своей ответственности пред законом, вменил спасительные указания этого закона в ничто, напрасно ссылается на свой диплом. Звание кандидата прав обращается в пустой звук по отношению к человеку, действия которого обличают в нем кандидата бесправия. Лишены значения и указания апелляции на третировку имени подсудимого неразборчивым общественным мнением, и советы суду не прислушиваться к этому мнению, а просвещать его. Общественное мнение действительно было бы очень неразборчиво, если бы его не смущал образ действий Протопопова и если бы оно находило его заурядным и не стоящим внимания явлением. Суду не следует служить органом общественного мнения, которое бывает изменчиво и слагается иногда случайно, под слишком разнородными и неуловимыми влияниями. Но суд, оставаясь живым организмом, а не мертвым механизмом, не может не отражать в своем приговоре голоса общественной совести, которая выражается и в твердом слове закона, и в проникающем этот закон духе. И если перед судом есть доказанное обстоятельство, оскорбляющее такую совесть, суд исполняет свою обязанность, произнося слово осуждения без той ложной чувствительности, за которой столь часто скрывается черствое равнодушие к положению потерпевших.
Подсудимый настаивает пред Правительствующим Сенатом об отмене приговора Палаты во всех частях, кроме одной, и об открытии ему вновь дверей государственной службы. Будучи в настоящем деле прокурором апелляционного суда, т. е. представителем обвинительной власти, я выражаю надежду, что Правительствующий Сенат оставит приговор Палаты в силе, а ходатайство подсудимого без последствий. Устав о службе гражданской, т. III Свода законов, определяет в ст. 712 "общие качества должностного лица и общие обязанности, которые должны быть всегда зерцалом всех его поступков". К ним принадлежат: здравый рассудок, человеколюбие, радение о должности, правый и равный суд всякому состоянию и т. д. Мы видели, как часто гнев потемнял здравый рассудок подсудимого; мы знакомы с характерными способами выражения им своего человеколюбия; мы знаем, как радение о должности обращалось у него в радение о своей власти; нам известно, как облегчал он обращение к своему правому и равному суду... Он не может без опасения причинения дальнейшего вреда поручаемому ему делу оставаться матросом на корабле государственной службы. Его следует высадить за борт, и когда он, предавшись частной жизни, сольется с массой людей, не имеющих никакой власти, он взглянет на последнюю снизу вверх и, вероятно, поймет, как дурно для других и опасно для себя распоряжался он той властью, которая была ему с доверием дана...
Правительствующий Сенат утвердил обвинительный приговор Судебной палаты.

дело о редакторе-издателе газеты "Гражданин" князе В.П.Мещерском, обвиняемом в опозорении в печати военных врачей

В N 238 газеты "Гражданин" за 1892 год была напечатана без подписи автора заметка.По поводу этой заметки по распоряжению военного министра было потребовано через главное управление по делам печати от редактора-издателя газеты "Гражданин" князя Мещерского указание тех военных врачей, на которых в его газете возводится обвинение в лихоимстве, и так как он требуемого указания не сделал, объяснив, что эти сведения сообщены ему уездным предводителем дворянства, не подписавшим на сообщении своего имени, и что он не может указать, откуда именно прислана была заметка, то военное министерство, усматривая в этой статье бездоказательное обвинение в лихоимстве и через то оскорбление врачей военного ведомства, сообщило об этом прокурору С.-Петербургской судебной палаты на основании 12135 ст. Устава уголовного судопроизводства на предмет возбуждения против редактора-издателя газеты "Гражданин" обвинения по 1039 ст. Уложения о наказаниях. Засим, по обвинительному акту товарища прокурора С.-Петербургской судебной палаты, князь Мещерский был предан суду по обвинению его по ст. 1039 и 1044 Уложения о наказаниях.
Господа сенаторы! Основанием для обвинительного приговора Судебной палаты послужила статья газеты "Гражданин", в которой, среди изложения обстоятельств одного случая и рассуждений общего характера о значении общеобязательной воинской повинности, сказано, между прочим, что при введении этой повинности на первых же порах явилось поползновение богатых людей торгового мира как-нибудь избежать тяжелой для них обязанности; забота об этом возвысила ценность рекрутских квитанций, но ныне, по сведениям автора статьи, оказывается, что цена на рекрутские квитанции, которых осталось уже наперечет, упала; говорят, что обходятся 3 тысячами рублей серебром, нужными при поверочном освидетельствовании комиссией военных врачей для признания негодными к службе. Это верно, говорится далее, в доказательство есть факты, из которых не на один можно бы указать в случае надобности; это явление, печальное до глубокой боли, так как какой же свет получает великая реформа, если в самое святое наше дело внедрилось корыстное зло, которое вносится притом людьми, посвятившими себя науке и человечеству.
В апелляционной жалобе на приговор Палаты объясняется, что в статье этой нет тех признаков оскорбительности, которые давали бы суду право применять 1039 ст. Уложения, так как в ней высказано в виде слуха как бы предположение, и не в смысле огульного осуждения деятельности испытательных комиссий, а тем более деятельности военных врачей, а в смысле сообщения, что иногда происходят указанные случаи, хотя и спорадические, причем деятельность врачей называется "делом святым" и говорится, что они "посвятили себя науке и человечеству".
Такое толкование смысла и содержания статьи не может быть признано правильным. Она говорит именно не о спорадических случаях, а напротив, обобщает отдельные случаи в печальное явление, составляющее последствие зла, внедрившегося в святое дело. Мимолетно брошенное слово "говорят", которое само по себе не лишало бы сообщаемое оскорбительного характера, как то уже неоднократно разъяснено Правительствующим Сенатом, немедленно обращается в утверждение факта, и притом верного и настолько общеизвестного, что нет и надобности подкреплять его примером. Наконец, то, что апелляционная жалоба относит к прославлению врачей, в действительности обращено к их посрамлению. Не деятельность врачей называется "делом святым", а осуществление общей воинской повинности, которое искажается корыстным злом, вносимым этими врачами, вопреки тому, что они посвятили себя служению науке и человечеству.
Статья эта не подкреплена никакими фактическими, определенными указаниями на конкретные случаи злоупотреблений, а в подтверждение справедливости указываемых в ней обстоятельств, действительно могущих вызывать "печаль до глубокой боли", не приведено ни одного доказательства, несмотря на разрешение, даваемое 2 ч. 1039 ст. Уложения и 12135 ст. Устава уголовного судопроизводства. Хотя автор статьи утверждает, что мог бы указать не на один факт из своей собственной практики, однако, обратившись к посредству "Гражданина" для оглашения о зле, внедрившемся в дело, он не снабдил затем, после возникновения дела, редактора "Гражданина" ни одним из этих фактов, чтобы дать ему возможность воспользоваться оправданием, предоставляемым законом обвиняемому в опозорении должностных лиц, установлений или обществ.
Поэтому это есть голословное утверждение, оскорбительность которого для тех, кого оно касается, не подлежит сомнению. Эти лица прямо обвиняются в том, что, представляя за деньги в неверном или извращенном виде болезненное состояние или физическое недоразвитие новобранцев, освобождают их от воинской повинности, т. е. за взятки, в прямой ущерб государственной пользе и справедливости, снимают тяжесть и опасность военной службы с людей зажиточных. Но они не названы, эти оскорбляемые. Наименованы лишь звание их и специальное занятие. Таким образом возникает вопрос: может ли быть оскорблена совокупность людей, именуемых военными врачами, входящих в состав комиссий для поверочного освидетельствования новобранцев? Ответ на этот вопрос в апелляционной жалобе дается решительный, и притом отрицательный. Можно ли, однако, признать его верным и неопровержимым? Нет сомнения, что общее понятие совокупности людей обнимает собой различные случаи. Такая совокупность может быть громадна по своим размерам и неуязвима в своей необъемлемости и безличии. Это будет - народ, раса, племя, общество верующих, связанное одним исповеданием. Пред такими колоссами, как русский народ, или романское племя, или христиане, магометане, буддисты, всякое оскорбление бессильно складывает крылья и звук его замирает, как тщетная и смешная попытка. Там, где провидение и историческая судьба сложили массу людей в единое целое по политической или бытовой организации, по крови или по идеалу Божества, носимому в душе, там попытка опозорить такое единение заставляет лишь сожалеть о скудоумии возомнившего, что он в силах оскорбить. Есть случаи, когда такая совокупность представляет нечто неопределенное и весьма условное, по свойству отдельных единиц, входящих в ее состав, по данным для оценки каждой из них. В этой неопределенности и условности, зависящей от совершенно произвольного установления признаков, дающих право причислить того или другого к общей совокупности, кроется и невозможность оскорбить такое единение. Поэтому нельзя, например, оскорбить одним актом такую идеальную совокупность лиц, как, например, ученых, художников, артистов, сочинителей, юристов и т. п. Ибо где общие отличительные признаки, одинаковые у каждого из этих лиц? Где и в чем искать их? В собственном сознании каждого или в общественном признании, или в общественном положении, или же, наконец, в народном взгляде? Но эти источники могут стоять в противоречии между собой. Несомненно, что судья верховного судилища, что профессор права, что юрисконсульт какого-нибудь ведомства - юристы, но ведь юристом считает себя и ходатай от Иверских ворот, и поставщик "достоверных лжесвидетелей" по известного рода делам. А сколько личных претензий на звание ученого, артиста, художника! В то же единение, где царственно сияет Пушкин, протискивается и полуграмотное ничтожество, произведения которого "бухают" в Лету; самовольная ограниченность, прочитавшая две популярные брошюры, считает себя подчас принадлежащей к кругу ученых, вместе с членами Академии наук; а народ, по-своему распределяя названия, иронически употребляет слова "сочинитель", "художник" и "артист" для обозначения понятий совсем иного порядка. Наконец, такая совокупность может представлять нечто собирательное, где общее название или наименование группы людей заключает в себе крайнее разнообразие их занятий, положения, образования и взаимных отношений, и где такое название вовсе не служит и не может служить отличительным признаком, который определял бы звание и занятие каждого, входящего в общую совокупность. Поэтому вопрос о возможности оскорбления целого сословия как такового, возникший в нашей судебной практике еще в 1866 г., но не дошедший до Сената, вероятно, подлежал бы разрешению в отрицательном смысле. Трудно себе представить, как можно оскорбить, например, дворянство, мещанство или чиновничество. Это все нечто слишком неопределенное по своему объему, неясное и разнородное по видовым признакам. Дворянин и чиновник призываются к заведыванию отдельной отраслью управления, заседают в высших государственных учреждениях, но дворянин и чиновник стоят, в то же время, на самых разнообразных ступенях общественной лестницы, а первый, может быть, несмотря на носимый им громкий титул, неграмотен и сам пашет свою землю, как это оказалось в уголовном деле об истязаниях по одной из внутренних губерний, и оба могут быть, независимо от своего чина и родового происхождения, обывателями ночлежного приюта. Нельзя обнять такое пестрое разнообразие людей в одном, для всех и за всех одинаково чувствуемом оскорблении. Необходима большая точность, более определенные границы оскорбленного, отвлеченного и бесформенного тела. Нужны территориальные или специальные указания: дворянство таких-то губерний, мещанство такого-то города, чиновники такого-то ведомства.
Но могут быть случаи, когда совокупность оскорбляемых обнимает собой единение людей, имеющих не только определенный отличительный признак, не только твердо очерченную профессию, но и представляющих одну из составных частиц сложного государственного механизма. Здесь оскорбление вполне мыслимо. Оно действительно и во многих случаях даже более чувствительно, чем прямое оскорбление отдельного лица. Таков именно настоящий случай. Дело идет о военных врачах, т. е. о должностных лицах, имеющих определенный и неизбежный образовательный ценз, принадлежащих к одному ведомству, даже к специальной самостоятельной части этого ведомства, носящих одинаковую форму, связанных дисциплинарными отношениями, как в порядке подчиненности, так и к порученному им делу, приносящих одну и ту же научную присягу, т. е. дающих так называемое факультетское обещание, наконец, имеющих одно и то же занятие, требующее специальных знаний и запрещенное тем, кто этих знаний не имеет. Тут нет ничего неуловимого, неопределенного, отвлеченного от жизни. Когда мы говорим об ученом, о христианине, о дворянине, то пред нами, если только не иметь в виду знакомое лицо, никакого точного представления не возникает. Но здесь является живое представление о живом, в его строго очерченной деятельности, образе.
Таким образом, оскорбительные указания статьи "Гражданина" относятся к определенным должностным лицам, наличное число коих, распределение по учреждениям и местностям, имена, фамилии и возраст, можно за каждый данный период определить по служебно-статическим спискам. Статья идет, однако, дальше и еще яснее указывает круг оскорбляемых. В ней говорится не только о звании и профессии их вообще, но и о специальном виде приложения их знаний на практике, на службе тому, что в старой Руси называлось "великим государевым делом". Говорится о военных врачах, производящих поверочные освидетельствования лиц, призываемых на военную службу. И места такого освидетельствования, и кто его производит, с точностью определены в законе. По силе 91 ст. Устава об общей воинской повинности, к освидетельствованию и приему лиц, подлежащих назначению в военную службу, в присутствия уездные, окружные и городские назначаются по два медика от гражданского и военного управления, а в присутствия губернские или областные - для переосвидетельствования - также по два медика; на том же основании это переосвидетельствование производится, между прочим, и по жалобе подлежащего приему, согласно ст. 149 и 208 тех же Уставов, а также, как говорит ст. 19 Наставления присутствиям по приему новобранцев и ст. 148 Устава, в случаях, когда такое лицо объявляет себя страдающим падучей или иной скрытной болезнью, или же у врачей встречается затруднение или сомнение в распознании болезни. В постановлениях Министерства внутренних дел, определяющих условия и способы осуществления правил, содержащихся в Уставах об общей воинской повинности, изложены указания, где именно надо совершать испытания, необходимые для точного переосвидетельствования. Лица, подлежащие испытанию в лечебном заведении, непременно отправляются, говорят Циркуляры от 31 января 1886 года N 3 и 18 июня N 19, в военные госпитали, а за неимением таковых в данной местности в местные полковые лазареты. В случае же отступления от этого общего правила уездные и воинские присутствия должны каждый раз доводить до сведения губернского присутствия, с объяснением причин, о всех молодых людях, отправленных на испытание в гражданские больницы вместо военных лазаретов. Таким образом, роль военных врачей в освидетельствованиях и переосвидетельствованиях точно определена: они участвуют наравне с гражданскими врачами в освидетельствовании, и у них в руках, в виде общего правила, почти всецело находится переосвидетельствование. Их-то, именно их, врачей полковых лазаретов и военных госпиталей, и имел в виду автор статьи "Гражданина". Это видно не только из прямых выражений статьи, но и из приводимого в ней примера, без указания на виновных. Когда, говорится в этом примере, зажиточный крестьянин желал, чтобы сын его был забракован на месте, он предложил военному врачу при приеме 500 руб., но тот отверг это предложение и первый подал голос за совершенную способность к военной службе его сына; каково же было удивление всего присутствия, когда поверочная комиссия при военном госпитале вернула его, найдя слабым.
Итак, оскорбительные для чести и достоинства должностных лиц утверждения автора статьи направлены на совокупность призываемых к переосвидетельствованию новобранцев врачей, посвятивших себя тяжелому и слабо вознаграждаемому "служению науке и человечеству". Закон говорит об опозорении должностных лиц, установлений и обществ. Значит ли это, что он признает ненаказуемым опозорение целой группы должностных лиц, объединенных одной деятельностью, и в ней-то именно и оскорбленных? Жизнь давно уже и настойчиво выдвигает требование о защите чести таких объединенных лиц, и наша судебная практика в ряде решений признала уже, в принципе, возможность опозорения полка, а полк не есть ни установление, ни свободно сложившееся общество, ни должностное лицо. Это группа должностных лиц, сложившаяся в иерархическую пирамиду. Наряду с этим, и в науке уголовного права развивается понятие об оскорблении чести лиц, составляющих юридическое или фактическое, постоянное или временное единение, в тех случаях, когда одним актом оскорбляются все члены единения. Наконец, и в новейших законодательствах является признание возможности оскорбления, направленного на целые группы должностных лиц. Так, ч. 3 § 270 Венгерского уголовного кодекса говорит об оскорблении армии, флота, ландвера или же самостоятельной их части. Да и может ли быть иначе? Утверждать, что отсутствие личных, с именем и фамилией, указаний лишает напечатанное позорящее известие его оскорбительного характера, значило бы идти вразрез с требованиями житейской правды. Отсутствие таких указаний обозначает лишь, что все, подходящие под общее, но точное определение, заслуживают презрения за свои деяния. Правительствующий Сенат в ряде решений и приговоров, начиная еще с 1867 года, установил, что для ответственности по 1039 и 1040 ст. Уложения вовсе нет необходимости называть оскорбленных поименно, а достаточно указаний, по которым можно бы, по внутреннему убеждению судей, определить, о ком идет речь.
Поэтому оскорбительность не упраздняется и даже не уменьшается от неназвания. Не уменьшается от этого и едкая сила оскорбления. Эта даже увеличивается. При безымянном оскорблении оно тяготеет над всеми, кто замкнут в оскорбленной группе по своим занятиям и должности. При наименовании должностного лица все товарищи его по профессии остаются в стороне, и общественное мнение знает, от кого именно следует ждать оправданий; знает это и опозоренный и смывает этот позор судебным или иным путем, или же сгибается под его давящей тяжестью. Но когда названа целая группа, подозрение падает на всех и каждого; каждый мысленно зрит себя подводимым к позорному столбу; бесславие бежит впереди каждого из группы, возбуждая против него предубеждение и заставляя относиться к нему с подозрительностью или насмешливым недоверием. "А, это ты - из тех, которых так отделали и изобличили", - вот что слышится ему из-за условной вежливости житейских отношений. Едва ли душевные муки подвергшегося несправедливому групповому оскорблению легче мук подвергшегося личному оскорблению. Там они или заслужены, или смягчаются возможностью оправдания, а тут?! Для личного оправдания нет почвы, нет ясного повода. Да и как оправдаться? Обвинение брошено огульно и бездоказательно, как же опровергнуть эту бездоказательность? Как представлять отрицательные доказательства по вопросу о своей честности? Ужели производить о себе старинный повальный обыск и о результатах его сообщать всякому встречному, в котором подозревается читатель или слушатель оскорбительного отзыва? Это невозможно не только фактически, но и нравственно. В нашем обществе, быть может, под влиянием горьких воспоминаний прежнего подчас возникает с особой силой подозрительность к целым служебным группам и иногда злорадно распространяется на целые ведомства, без пощады, применяясь и к тем, кто в них достоин безусловного и нередко глубокого уважения. Мы ленивы разбирать людей и потому любим клички и ярлыки, которые налепляем широкими взмахами клейкой кисти. При таких условиях оправдания только усиливают подозрительность. "Ты сердишься - ты не прав",- говорила античная поговорка. "Ты оправдываешься - ты, должно быть, виноват",- говорит современный житейский близорукий опыт, опирающийся на пословицу "на воре и шапка горит". Поэтому-то выступать отдельным обвинителем при групповом опозорении чрезвычайно трудно. Иногда - и очень часто - это значит к ранам, приятым от опозорения, приложить раны сосредоточенной на себе подозрительности и двусмысленного сочувствия. Остается, в большинстве случаев, молчаливо, с притворным равнодушием нести клеймо незаслуженного стыда и испытывать на себе то, что так образно называет наш знаменитый писатель "постоянным страхом, и гневом, и болью неопределенных подозрений". Таким образом, неуказание лица только облегчает нравственную и юридическую ответственность действительно виновного и в то же время кладет тяжелое бремя на душевное спокойствие невиновных.
Но результаты таких оскорблений не в одном причинении личных страданий. У них есть и общевредный характер. При частом и безнаказанном повторении такие оскорбительные обобщения, связываясь в представлении общества с известной профессией, приучают терять к ней уважение, стыдиться ее, краснеть за свою к ней прикосновенность. Звание, которое не носится с спокойной гордостью исполненного долга, легко обращается в нечто ненавистное носителю, а труд его представляется первым попавшим под руку средством заработка. Безнаказанная бездоказательность презрительного отношения к деятельности должностного лица должна подавлять малодушных, разрушать у них энергию и самоуважение, убивая всякое побуждение к улучшению своего дела, которое заранее опозорено. Она должна отнимать у твердых духом согревающее сознание общественного уважения, столь часто нужное в минуты одинокой служебной борьбы за правду и пользу...
Можно привести ряд практических примеров оскорблений профессоров, контрольных ревизоров, судей и т. п., построенных по образцу, даваемому статьей "Гражданина", и доказать оскорбительность таких примерных опозорений для всех и каждого из членов той или другой группы должностных лиц, но лучше перейти прямо к возражениям, которые представлены и могут еще быть представлены против обвинительных выводов.
Нам стараются доказать, что из циркуляров Министерства внутренних дел видно, что военные врачи, как и врачи вообще, приглашаются в присутствие по воинской повинности лишь как эксперты. Поэтому это вовсе не должностные лица, тем более, что, по учению профессора Градовского, в его "Началах государственного права", должность есть установление постоянное, чем она и отличается от временных поручений, получаемых от власти и частными лицами, каковы, например, поручения, даваемые известным медикам исследовать санитарные условия той или другой местности. Что врачи приглашаются как эксперты - это явствует вполне точно из самого закона. По ст. 91 Устава "участие врачей в делах присутствия ограничивается подачей мнений о годности лица, подлежащего приему". Но это эксперты, обязанные быть таковыми в силу своей должности, которая есть установление постоянное. Они привлечены к участию в воинских присутствиях не как частные лица, получающие служебное поручение, а как служащие, в круг деятельности которых входит, в силу самого закона, производство подобной экспертизы. Если стать на точку зрения этого возражения, то надо отвергнуть служебный характер деятельности ряда должностных лиц в комиссиях, предмет которых лишь соприкасается с их прямой службой. Несомненно, что частные лица, получившие временное поручение правительства, остаются частными лицами, но должностное лицо, получившее такое поручение, остается должностным. Теперь привлекают и частных лиц к участию, например, в санитарных исполнительных комиссиях, образуемых для борьбы с холерой, но это не значит, что должностные лица, входящие, с той или другой ролью, в состав этих же временных комиссий, теряют свой должностной характер. А воинские присутствия, военные госпитали и лазареты притом учреждения постоянные. В примере Градовского имеется в виду известный врач, как частное лицо; но, например, профессор военно-медицинской академии и член медицинского совета покойный Эйхвальд, посланный изучать ветлянскую чуму, был и там, на месте, должностным лицом, и за опозоренные его в печати пришлось бы отвечать по 2 ч. 1039 ст. Уложения. Наконец, отрицание должностного характера за военными врачами, производящими поверочное испытание, должно влечь и отрицание их уголовной ответственности за преступление должности в доказанном случае получения взятки. Но если это так, то зачем же тогда и "обращать внимание" военного начальства на деяния лиц, не состоящих к нему в отношениях служебной подчиненности?
Нам, вероятно, повторят затем старое, избитое возражение, которое обыкновенно делается по делам о проступках, совершаемых путем печати. Признание виновности редактора "Гражданина" в данном случае было бы стеснением свободы печати! Но такое утверждение будет неправильно. Если оскорбительность напечатанного не доказана, если справедливость позорящих обстоятельств ничем не подтверждена, то признание виновности является не стеснением свободы печати, а необходимым ограничением произвола печати, который не имеет никаких практических или нравственных оснований претендовать на безнаказанность. Несомненно, что по своей распространенности, по внушаемой к себе вере печатное слово усугубляет нанесенное путем его оскорбление. Почему же, однако, то, что представляется вне спора оскорбительным, когда оно делается на словах, становится безнаказанным, когда оно звучит со столбцов газеты? Если бы автор статьи явился в собрание военных врачей и сказал, обращаясь к ним: "Все вы лихоимцы, позорящие святое дело обороны страны. Продажная помощь ваша обходится всего в три тысячи рублей!", то несомненно, что он сам первый счел бы невозможным думать о своей полной безнаказанности. Но почему же когда это самое оповещено на всю Россию, когда он мысленно собрал пред собой военных врачей и бросил им этот тяжкий и незаслуженный - незаслуженный потому, что недоказанный - упрек, он оказывается не совершившим ничего, достойного осуждения? Как бы велика ни была общественная задача печати, никто не может требовать, чтобы на алтарь ее свободы, безропотно, без надежды на защиту, отдельные личности и целые группы их приносили свою честь и доброе имя. Высокая задача печати достигается и без таких напрасных жертв, и притом проще. Так и в данном случае - автор, заявляющий, что у него есть много примеров лихоимства военных врачей при переосвидетельствовании новобранцев, поступил бы и законнее, и целесообразнее, назвав эти примеры "en toutes lettres"*(175). Это соответствовало бы задаче закона, давая полную возможность при отрицании этих примеров со стороны обличаемых выяснить справедливость их путем, указанным во 2 ч. 1039 ст. Уложения. Это было бы целесообразнее, потому что давало бы возможность немедленно прижечь больные места и искоренить недуг там, где он проявился и доказан.
Не давая фактических указаний, автор, очевидно, несколько смутного мнения о высшем начальстве военных врачей. В каждом уезде Российской Империи есть уездное воинское присутствие, не говоря уже о присутствиях губернских, и в каждом производятся переосвидетельствования. Ужели автор полагал, что под влиянием его огульно обвинительной заметки высший начальник, если только он не презирает ведомство, во главе которого стоит, может выразить путем почти неосуществимого по своей громадности дознания оскорбительное недоверие к каждому военному врачу, призываемому к переосвидетельствованию? В огульных обобщениях там, где потребны факты, кроется главное основание к ответственности лиц, напечатавших статью в "Гражданине". Если такое обобщение сделано без всяких фактических данных, то оно является злоупотреблением печатным словом, напрасно смущающим читателей и волнующим общество; если же при наличности каких-либо фактов, имеющихся в распоряжении автора или редактора, форма огульного обвинения употреблена с целью, оскорбив всех, отнять у нескольких, которые могли бы быть названы, возможность защищаться на почве 1039 ст. Уложения, то суд не имеет права ни одобрить, ни оправдать такого приема. Не может он этого сделать, зная, что в течении последнего десятилетия до Уголовного кассационного департамента, в качестве апелляционной инстанции, доходило 11 больших и сложных дел о злоупотреблениях по воинским присутствиям, по которым были преданы суду и осуждены: 1 председатель присутствия, 1 начальник земской стражи, 4 начальника уездов, 4 делопроизводителя, 1 бургомистр, 2 гминных войта, 11 факторов, 3 писаря, 1 уездный фельдшер, 2 городских врача, 3 уездных врача и лишь 1 военный врач.
Обращаясь к вопросу о неправильном возбуждении преследования по этому делу, надо заметить, что за военным министром такое право отрицается на основании 12135 ст. Устава уголовного судопроизводства, которая говорит о возбуждении прокурором преследования виновных в оскорблении должностных лиц не иначе, как по жалобам, объявлениям и сообщениям потерпевших оскорбление. С таким отрицанием согласиться нельзя. Прежде всего, ст. 12135 нигде точно не указывает, кто именно может считаться потерпевшим от преступлений, указанных в 1039 и 1040 ст. Уложения. Определение этого должно быть предоставлено судебной практике, которая в каждом отдельном случае или в ряде однородных должна выяснить, кто в действительности пострадал, кто ранен, а иногда и убит нравственно разрывом заготовленного на типографском станке снаряда.Что закон имеет в виду не одних прямо и непосредственно пострадавших, видно из того, что 12135 ст., ссылаясь на ст. 297 Устава уголовного судопроизводства, говорит о жалобах и объявлениях. Но объявление о преступлении не требует даже, чтобы объявитель был потерпевшим от преступного деяния. По ст. 298 Устава уголовного судопроизводства, ему достаточно быть очевидцем. Поэтому и над потерпевшим оскорбление в печати, который обращается к прокурору с объявлением, нельзя разуметь одного непосредственно оскорбленного, о котором говорится в ст. 301 и 302 Устава уголовного судопроизводства. Да и самые объявления, названные в ст. 12135 Устава уголовного судопроизводства извещениями, а также и жалобы по содержанию своему отличены от тех жалоб потерпевшего, о которых говорится в ст. 303 Устава уголовного судопроизводства. При этом и сообщения присутственных мест о преступлениях печати существенно отличаются от сообщений тех же мест об общих преступлениях. Последние, по ст. 309, не безусловно-обязательны как повод к начатию следствия; первые же, согласно ст. 12135, всегда обязывают прокурора начать преследование. Все это показывает, что по делам печати понятия о жалобе и об объявлении сливаются между собой и что вследствие этого личность потерпевшего может и должна быть понимаема шире и глубже, чем в обыкновенных преступлениях.
Поэтому потерпевшим, имеющим право на начатие дела об опозореньи, может быть не одно лицо, на которое непосредственно направлено оскорбление. Наше право узаконяет в ст. 18 Мирового Устава иски родителей за обиду детям, иски мужей за обиду жен, иски опекунов и лиц, имеющих попечение над малолетними; обида, выразившаяся в обольщении и других посягательствах на целомудрие взрослых женщин или девиц, дает, по примечанию к ст. 1532, право преследования обидчика не только родственникам, но и всяким лицам, обязанным по званию своему иметь о них попечение. Если же признать, что по делам печати понятие о потерпевшем шире обыкновенного, то нет основания отрицать и права возбуждать преследование за таким лицом, которое несет нравственную и юридическую ответственность за законность и правильность действий людей, подвергшихся опозорению. Такое лицо обязано иметь надзор за своими подчиненными, оно их избирает, аттестует, утверждает, и оно, в известной и даже очень большой мере, ответственно в том, кому вручает оно власть и кого ставит в непосредственное соприкосновение с народом, обществом и разнообразными явлениями быстротекущей жизни. Ужели для попечителя учебного округа могло бы быть безразлично, если бы учителей его округа назвали поголовно пьяницами или взяточниками; или для Главного управления Красного Креста ничего бы не значило, если бы сестер милосердия в отрядах, организованных им на время военных действий, опозорили огульным обвинением в корыстолюбии или развратном поведении? Разве такие обвинения не бросают оскорбительного упрека и в надзирающую власть, не указывают на ее постыдное бездействие и нравственную неразборчивость? Правительствующий Сенат уже встречался с такими вопросами в своей практике. В приговорах по делам Зарубина в 1878 г. и Иозефовича в 1888 г. он объяснил, что по праву надзора за подчиненными и по обязанности ответствовать за них начальство не может быть лишено права возбуждать преследование за их опозоренье. Так, командир полка признан имеющим право приносить жалобу за оскорбление полка, а за управляющим бывшим IV Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, имеющим атрибуты министра, признано право возбудить, предложением почетному опекуну, уголовное преследование за опубликование обстоятельств, позорящих деятельность служащих родовспомогательного заведения. При этом Правительствующий Сенат высказал, что от оскорблений такого рода страдают не только эти лица, но и все те, от кого зависит дать деятельности учреждения то или другое направление, принять меры к исправлению зла и т. д. Такого же взгляда держатся и многие западные кодексы. Так, при оскорблении войска, флота или их части уголовное преследование возбуждается, согласно § 270 Венгерского кодекса, по долгу службы, т. е. начальником, помимо жалобы оскорбленных; по § 196 Германского Уложения, при нанесении оскорбления чиновнику или духовному пастырю, или же члену вооруженной силы право возбуждения уголовного преследования принадлежит не только самим непосредственно оскорбленным, но и их начальству; по смыслу 447 и 450 ст. Бельгийского Уложения, диффамация против должностных лиц влечет за собой преследование в порядке публичного обвинения, независимо от жалобы обиженного; на основании 267 и 269 ст. Нидерландского Уложения, оскорбление в печати должностного лица преследуется властью и без жалобы потерпевшего. Наконец, по французскому "Закону о свободе печати" 29 июля 1881 г., согласно п. 3 ст. 47 § 2 в случае опозорения должностных лиц преследование возбуждается по их жалобе или же в публичном порядке (b'office), по жалобам министра, в ведомстве которого они состоят. Этот же взгляд затем проведен и в проекте нашего нового Уложения, в ст. 82, по которой, буде оскорбления нанесены должностному лицу, уголовное преследование возбуждается не только по жалобе потерпевшего, но и по заявлению его непосредственного начальства.
Поэтому отрицание права начальства, связанного нравственно и дисциплинарно с оскорбленными должностными лицами, на возбуждение преследования не находит себе опоры в соображениях апеллятора. Не надо забывать, что есть ведомства, где подчиненные не только тесно связаны в своем деле требованиями и предписаниями начальства, от которого они получают общий тон и указания приемов деятельности, но где они по особым правилам дисциплины не могут заявлять никаких претензий без разрешения начальства. Но где есть разрешение, там должна быть допущена и замена. Где основание для лишения начальства права умело и авторитетно заступиться за честь подчиненного, который, быть может, не обладает средствами и уменьем для защиты себя? Если будет сделано сообщение, оскорбительное для чести унтер-офицеров железнодорожной полиции вообще, ужели их главное начальство лишено права защитить их, несмотря на то, что их действия находятся под иерархическим контролем и что они сами, непосредственно, не имеют, по правилам воинской дисциплины, и права приносить кому-либо жалобу иначе, как "по команде"? Есть, наконец, ведомства, где обвинение в нарушении своих обязанностей средними или низшими служащими кладет тень на все учреждение в его совокупности, подрывая к нему доверие в корне. Таковы, например, телеграфное и почтовое ведомства. Ужели главное начальство этих ведомств может оставаться равнодушным, если появится бездоказательное сообщение, что за несколько рублей в каждой почтово-телеграфной конторе можно узнать тайну телеграфной или почтовой корреспонденции?
Скажут, что каждый из обиженных может сам жаловаться.
Но склад общественной жизни, но психология отдельного оскорбленного при групповом опозореньи, но практический исход такой жалобы - говорят против осуществимости такой защиты от поругания. Я уже говорил об этом раньше подробно и считаю достаточным указать лишь на то, что по отношению к каждому жалобщику обидчик будет в состоянии сказать: "Я вовсе не имел в виду вас; с чего вы взяли, что я говорю о вас; разве у вас или, вернее, за вами есть причины думать, что весь этот срам, этот позор и поношение именно вас касаются?" И если оскорбленных много, то обидчик может долго и безнаказанно торжествовать, с каждым новым оправданием принижая и запугивая нравственно тех, кто еще не имел смелости пожаловаться. Вот почему есть полное основание допустить одно лицо, которое по праву заслонит грудью всех оскорбленных и, будучи ответственно за их служебную нравственность и добропорядочность, так как имеет власть и обязанность заботиться о той и о другой, потребует доказательств справедливости оглашенного, а при их отсутствии - наказания оскорбителя. Таким лицом в настоящем деле является военный министр. Что военные врачи, входя в состав особой части военной силы, находящейся в ведении военного министерства, действуют под высшим надзором военного министра, который определяет, увольняет, награждает и предает суду - это несомненно. Согласно общему наказу министрам в томе I ч. 2 Свода Законов министр, по ст. 156 должен понуждать все подчиненные ему места и лица к исполнению законов и учреждений, имея за ними надзор, взыскивая с них, по силе 157 ст., в случае неправильного исполнения и предавая суду в случае важных преступлений. Министр сам, на основании ст. 208, подвергается ответственности, когда, оставив власть, ему данную, без действия, небрежением своим попустит важное злоупотребление или государственный ущерб. Сам автор статьи, конечно, имел в виду высшее начальство военных врачей, когда он говорил о нанесении ущерба казне злом, внедрившимся в святое дело охраны и защиты отечества, и заявлял об этом зле ввиду предстоящего призыва с тем, чтобы лица, от которых это зависит, обратили на него свое внимание. Места, где проявилось зло, не указаны, бесчестные деятели, прививающие этот яд к одному из главнейших отправлений современного государства, не названы... никто не решается подать личной жалобы... не прямое ли средство узнать все недосказанное, потребовав, на основании 2 ч. 1039 ст. Уложения, судебным порядком предъявления доказательств?
Как глава ведомства, заключающего в себе и военных врачей, военный министр имел право возбуждать преследование там, где всем им брошено огульное обвинение, которое является опозорением, покуда не будет доказано, что оно, к стыду и несчастью, истинно. Он был даже, по долгу ответственности своей пред государством, обязан начать преследование. Из Высочайшего Манифеста о введении в Империи общей воинской повинности видно, что осуществление великой мысли Монарха сделать защиту Отечества общим делом народа, соединив на этом святом деле все звания и сословия, было, прежде всего, задачей труда тогдашнего военного министра Милютина. Из военного министерства вышли, таким образом, первоначальные основания реформы, "встретившей, по словам Манифеста, в русских сердцах сочувственный отголосок и вызвавшей в неподлежавших рекрутскому сословию радостное желание разделить с остальным народом тягости военной службы, желание, принятое Державным законодателем с отрадным чувством гордости и благоговейной признательности к Провидению, вручившему ему скипетр над народом, в котором любовь к отечеству и самоотвержение составляют заветное, из рода в род переходящее достояние всех сословий". Может ли поэтому военное министерство, в лице своего главы, замкнуться в олимпийском спокойствии, когда на всю Россию оглашено, что его органы дают, сознательно и корыстно, возможность проявляться и внедряться постыдным явлениям, чуждым всему тому, что наполнило сердце незабвенного монарха гордостью и признательностью Провидению за свой народ? Имеет ли право военный министр предоставить личной инициативе каждого из этих органов безрезультатную борьбу против заявления, которое не может не волновать общество, указывая на вопиющую несправедливость и кладя порочащую тень на осуществление дела, затрагивающего законные интересы целого государства, ради которых существует и самое военное министерство? Он ответственен пред высшей властью, представительницей русского народа, ответственен пред священной памятью творца общей воинской повинности, если правда все то, что напечатано в общем характере деятельности его подчиненных органов на местах осуществления этой повинности; он и есть законный, естественный преследователь виновных, если это - неправда...
По всем этим соображениям обвинительный приговор Судебной палаты, в существе своем, подлежит утверждению, а апелляционный отзыв - оставлению без последствий. Обращаясь к определению, на основании 1039 и 1044 ст. Уложения, наказания обвиняемому, необходимо принять во внимание, во-первых, что в статье "Гражданина" нельзя усмотреть личных побуждений нанести оскорбление, и во-вторых, что закон, исходя из того начала, что в делах о преступлениях печати существенно важно признание виновности подсудимого, как доставляющее удовлетворение оскорбленному торжественным заявлением суда о неосновательности брошенного обвинения, предоставляет суду, согласно 135 ст. Уложения, смягчать наказание обвиняемому не только на две, по ст. 774 Устава уголовного судопроизводства, но и на несколько степеней по его усмотрению. Поэтому я полагаю подвергнуть князя Мещерского наказанию по 3 степени 39 ст. Уложения в высшей мере, т. е. в размере ареста на семь дней, по совокупности с другим состоявшимся о нем приговором по делу Аристова.
Правительствующий Сенат определил признать князя Владимира Мещерского виновным в преступном деянии, предусмотренном ст. 1039 Уложения и подлежащим за это нарушение Законов о печати денежному взысканию в сто пятьдесят рублей, подвергнув его по совокупности с учиненным им нарушением Законов о печати же по делу действительного статского советника Аристова аресту на военной гауптвахте на десять дней.

Кассационные заключения

По делу об отставном подполковнике Соболевском, обвиняемом в клевете в печати

Бывший помощник военного прокурора отставной подполковник Соболевский составил и издал книгу "Правосудие и правовой порядок в войсках". В этой книге, говоря о личном составе военно-судебного ведомства, о нравах этого ведомства и в особенности о прокуратуре, автор, указывая на стремление военного начальства руководиться своекорыстными побуждениями, объясняет, что чрезвычайно скучное общество военных юристов оживляется лишь разговорами о повышениях, погонях за наживой и о такте, споспешествующем карьере. Этот "такт" на бюрократическом языке обозначает, по удостоверению Соболевского, удержание за собою должности и получение повышений путем всевозможных подлостей, шпионства, измены дружбе, пожертвования чести своей, своих жен и дочерей, и взятками под видом займа. Благодаря этому такту в помощниках прокурора по военному ведомству появились не люди, одушевленные идеей общего блага и интересами правосудия, а усердные поздравители с именинами, лакеи и няньки, кумовья и начальнические кредиторы. "Сколько грустных рассказов,- говорит автор,ходит в военно-судебном ведомстве о том, как тот или другой получил должность. Говорят, что К. и Н. сделались помощниками военного прокурора, дав на вечные времена взаймы известную сумму прокурору Ах..." Бывший прокурор Петербургского военно-окружного суда тайный советник Ахшарумов, под начальством которого служили помощники прокурора Кудрявцев и Никифоров, усмотрел в приведенных словах клевету и возбудил против Соболевского уголовное преследование. Состоявшимся в порядке инстанций приговором Судебной палаты обвиняемый оправдан в клевете и признан виновным лишь в диффамации, причем Ахшарумову отказано в увеличении наказания несмотря на его просьбу в апелляционном отзыве. На этот приговор и потерпевшим, и осужденным принесены, по различным основаниям, кассационные жалобы.
С своей стороны, я нахожу этот приговор неправильным, и притом во всех его частях. Он неправилен, во-первых, по толкованию состава преступления клеветы в печати, предусмотренного 1535 ст. Уложения о наказаниях, и по определению свойства доказательств, коими в подобного рода делах может быть доказываема виновность подсудимого. Судебной практикой, освященной рядом решений Правительствующего Сената, давно уже признано, что существенными признаками клеветы является обвинение кого-либо в определенном деянии, противном правилам чести, и притом обвинение несправедливое. Это понятие о клевете дополнено Правительствующим Сенатом в 1871 году, в решении по делу Крылова, тем, что для оскорбления чести частных лиц признано совершенно безразличным, распространялось ли несправедливое обвинение от имени автора или же изложено в виде рассказа третьих лиц, и старался ли автор придать достоверность действительного события. Затем, в 1875 году, в решении за N 571 по делу Ватсона и Суворина, Сенат установил ограничение для применения наказания за клевету в печати, признав, что "не может быть признан клеветником и подвергнут наказанию по 1535 ст. Уложения о наказаниях тот, кто распространял о ком-либо ложное известие, полагая, что он распространяет сведение об истинном происшествии". На основании этих толкований суд, признавая в напечатанном произведении внешние признаки клеветы, но находя вместе с тем, что обвиняемый не подлежит наказанию, ибо в деянии его нет внутреннего признака клеветы - заведомой лживости оскорбительного сообщения,- обязан установить, что обвинение, содержащееся в напечатанных строках, несправедливо, что оно касается деяния позорного и, наконец, что подсудимый полагал, что рассказанное им есть истинное происшествие. Выражение "полагал", употребленное Правительствующим Сенатом по делу Ватсона, понималось на практике различно и, по большей части, неправильно. Ему придавался очень часто - и, по моему мнению, в ущерб правосудию - смысл гораздо более широкий и растяжимый, чем это может быть делаемо. С выражением "полагал" отождествляли понятие "думал" и даже "предполагал". Но нет сомнения, что употребляя это выражение, Правительствующий Сенат был далек от мысли освободить человека, печатающего о другом позорящие обстоятельства, от всякой осторожности, от всякой осмотрительности и обдуманности по отношению к тому, что он делает. Выставляя другого на позор, пригвождая его имя к унизительному или постыдному обстоятельству, недостаточно думать, что такое обстоятельство возможно, недостаточно предполагать, что обвинение справедливо только потому, что оно вероятно. Необходима уверенность в истинности того, что оглашается. Только такая уверенность подсудимого может дать суду право не вменить ему в вину того зла, которое он причинил потерпевшему, приписав ему ложный позорящий факт, окрылив и пустив его во всенародное сведение путем печатного станка. Область предположений, догадок и умозаключений, основанных на одной вероятности и возможности, слишком неопределенна. В этой области мнительная доверчивость, способность увлекаться, живое воображение и даже личный темперамент играют большую роль, и нельзя отдавать им безнаказанно на жертву честь и доброе имя человека. Поэтому и жалобщика, который ищет у суда защиты от поругания и восстановления своего достоинства признанием оглашенного о нем клеветой, нельзя обезоруживать заявлением, что обидчик предполагал, что оглашенное верно, что ему думалось, что он прав, что он поспешил обобщить и сжать воедино разнородные слухи - сама истина. Не надо забывать, что "алчущие и жаждущие правды" нередко жаждут лишь личного мщения, что в основе благородного негодования иногда лежат чувства, с благородством ничего общего не имеющие. Притом, печатное слово вырывается не внезапно, не в припадке гнева, не сгоряча, когда не всякий умеет им твердо править; процесс его появления на свет довольно сложный и требующий времени, сопряженный с перерывами, вызываемыми самой техникой печатного дела. В случаях оскорбления в отдельно изданном сочинении проходят дни и даже месяцы, прежде чем рукопись облечется в форму печатных листов, прежде чем эти листы выйдут в форме книги. Для обдумывания, для проверки справедливости того, что должно нанести иногда незаживающую рану чужой чести, есть и время, и возможность. Поэтому суд вправе требовать доказательств того, что подсудимый проверял все, что огласил, что прежде, чем сделать рассказ о чужом позоре общим достоянием, он сопоставлял факты и слухи и, постоянно наталкиваясь на их справедливость, уверился в их истинности. Таким образом, говоря о подсудимом, который "полагал", что сообщенное им есть истинное происшествие, следует тем самым признавать, что он имел в своем распоряжении данные и факты, которые исключали для него возможность сомнения в истине того, что он сообщал. Это отсутствие сомнения есть необходимое условие для оправдания огласителя ложного обвинения. Оно должно составлять первое и непременное требование в делах о клевете. Закон не может оставлять безнаказанным опубликование ложных сведений, в несомненности которых не уверен и сам их сообщивший, несмотря на то, что такое опубликование может разбить всю жизнь человека и поселить скорбь и стыд в его близких, в носящих одно с ним имя. В этом требовании было бы ошибочно видеть стеснение свободы печатного слова. Не свободу этого слова, а произвол этого слова имеет в виду такое требование. Новейшие европейские законодательства твердо стоят на подобной точке зрения. Не дозволяется доказывать истину позорящего сообщения ссылкой на то обстоятельство, что утверждаемый факт общеизвестен, говорит § 265 Венгерского Уложения 1878 года. Утверждающий или распространяющий относительно другого факт, могущий возбудить к нему презрение или унизить его в общественном мнении, в случае недоказанности правдивости факта, говорит § 186 Германского Уложения 1870 года, подвергается... и т. д.
Таковы общие требования, которые должны бы быть выполнены С.-Петербургской судебной палатой при оправдании Соболевского в оклеветании Ахшарумова. Но они не выполнены или, лучше сказать, выполнены только отчасти. В третьем пункте соображений Палаты признано, что обвинение Ахшарумова во взятии взятки за предоставление своему подчиненному места несправедливо, так как оно не подтверждается по делу, ибо данными судебного следствия и особым своеобразным доказательством, которым Палата считает приговор Окружного суда, этого обстоятельства не установлено; в пункте четвертом признано, что обвинение это позорящее, ибо слова, напечатанные Соболевским, оскорбительны и могут вредить чести и достоинству Ахшарумова. Ввиду этого, казалось бы, оправдание в клевете возможно было бы лишь при признании Палатой, что Соболевский, вследствие неблагоприятного для истины и несчастного для него сцепления удостоверений, был лишен возможности сомневаться, что факт получения Ахшарумовым взятки случился, и искренно был убежден в действительности именно этого самого факта. Палата, однако, взглянула на внутренний состав преступления клеветы иначе. Она нашла, что ввиду займов у подчиненных и несостоятельности к платежам Ахшарумов сам подавал повод к дурным о нем отзывам. Поэтому, и не определяя вовсе, в чем именно состояли эти отзывы, какому деянию, противному правилам чести, они соответствовали и из какого источника исходили, Палата пришла к выводу, что заявление Соболевского о продаже мест не может быть признано напечатанным заведомо ложно и, следовательно, не заключает в себе признаков клеветы. С таким выводом отнюдь нельзя согласиться. Не говоря уже о том, что Палатой вовсе даже и не установлено, чтобы Соболевский полагал, что дурные отзывы об Ахшарумове дают основание считать согласным с истиной приписывание ему определенного факта - продажи мест, нельзя не заметить, что сведения, на которых обвиняемый в клевете строит свои несправедливые утверждения, должны представлять собой основание для таких утверждений, а не повод к ним, и что, кроме того, между приписываемым оскорбленному фактом и сведениями, которыми он подтверждается, должна быть прямая, причинная связь. Иначе судебный приговор может обратиться в цепь совершенно произвольных и гадательных выводов, приводящих к результату, не согласному с целями закона, изображенного в 1535 ст. Уложения. Поэтому признание Палатой существования дурных отзывов о том, что Ахшарумов нуждается в деньгах и, занимая у подчиненных, не в состоянии учинить расплаты, еще не может служить основанием к признанию, что этих отзывов самих по себе уже было достаточно для Соболевского, чтобы bona fide*(176) взвести обвинение на Ахшарумова в определенном позорном и преступном деянии, принадлежащем совсем к другой категории, чем запутанность в делах и неразборчивость в избрании кредиторов. Если принять взгляд Палаты, то надо допустить, что достаточно дурных отзывов о частном человеке вообще, чтобы иметь возможность безнаказанно, в смысле ответственности за клевету, приписывать ему позорное служебное деяние и даже преступление. Но такая доктрина представляется мне весьма опасной в своем последовательном развитии и применении. Если безусловно руководиться ею, то окажется, что слух о неумеренной игре в карты на крупные ставки дает повод напечатать, что играющий совершает служебную растрату; что рассказы о легкомысленном образе жизни молодой женщины, посещающей публичные собрания без сопровождения мужа, дают повод огласить, что она занимается прелюбодеянием; что взятие в дом вдовцом близкой родственницы и предоставление ей прав хозяйки представляет повод прозрачно намекнуть на кровосмешение и т. д., и т. д. И зачем тогда останавливаться на дурных отзывах о действиях? В действиях отражается характер известной личности. Поэтому, отчего не перешагнуть за эту черту и не считать, что и дурные отзывы о характере дают повод утверждать существование фактов, вполне возможных при тех или других свойствах характера? Почему не оправдывать по обвинению в клевете того, кто приписал кулачную расправу человеку, о котором все говорят, что он вспыльчив, или кто приписал позорный бездушный поступок ведомому эгоисту, и т. д.? Но тогда утратится всякая разница между обыкновенной сплетней и клеветой; они сольются воедино, и ползущая в темноте, трусливая и уклончивая, шепчущая на ухо сплетня будет питать собой, а впоследствии и оправдывать собой открытую клевету. А между тем между ними должна быть грань. Сплетня неуловима, изменчива в своей форме, склонна к вариациям, впадает в преувеличение и потому не внушает к себе особого доверия и знает обыкновенно ограниченный кружок людей. Но клевета в печати ясна, определенна, точна, она всенародно и вызывающим образом поднимает голову. В ней то, что было мимолетной сплетней, окаменевает, упрочивается и твердо приурочивается к известному событию. В печатной клевете, как выразился однажды, в 1874 году, в решении по делу Ставраки, Правительствующий Сенат, "сплетне придается значение положительного факта".
По всем этим соображениям я нахожу, что Судебная палата, не установив ни непосредственной связи между дурными отзывами об Ахшарумове и взведенным на него несправедливым, по признанию самой Палаты, обвинениям, ни того, чтобы у Соболевского существовало основанное на объективных данных убеждение в правдивости сообщаемого им обстоятельства, не имела основания отрицать в деянии его наличность существенного признака клеветы. Поэтому в этом отношении приговор Палаты, постановленный в нарушение 2 п. 797 ст. Устава уголовного судопроизводства, подлежит отмене.
Приговор Судебной палаты неправилен, во-вторых, относительно признания Соболевского виновным в диффамации. Отвергая обвинение в клевете по 1535 ст. Уложения, Судебная палата по собственному почину перешла к обвинению в диффамации, т. е. к преступлению, предусмотренному в 1039 ст. Уложения. Оправдывая Соболевского в том, что он несправедливо обвинял Ахшарумова в деянии, противном правилам чести, Палата нашла, однако, что он огласил о нем позорящий факт. На такое изменение обвинения, на такой переход от клеветы к диффамации суд, по моему мнению, не уполномочен. Во-первых, по самому существу преступления между тем и другим есть большая разница. Статьей 1213 Устава уголовного судопроизводства запрещается приводить доказательства справедливости позорящих обстоятельств, оглашенных в печати, и решением Уголовного кассационного департамента по делу Крылова, в 1871 году, признано, что ложность обвинения не входит в состав признаков преступления, предусмотренного 1039 ст. Уложения. Таким образом, клевета, по 1535 ст., составляет ложное обвинение в деянии бесчестном, не подтвердившееся доказательствами, а диффамация, по 1039 ст. Уложения, составляет оглашение в печати позорящего факта, хотя и верного, быть может, но не подлежащего огласке. Очевидно, что закон преследует совершенно разные цели, карая то или другое из этих преступлений. Преследуя клеветника, он защищает священное достояние нравственно развитого человека - честь; связи с тем взглядом, который получил особое развитие в афоризме "la vie privеe d'un citoyen doit etre muree"*(177). Карая диффаматора, судебная власть говорит любопытства того, что может быть известно лишь маленькому кругу знакомых, не вноси смуту, раздражение и беспокойство в общество, развертывая перед диффамации ему говорится: "Ты посягнул на чужое спокойствие - и если ты не докажешь, что это сделал не ты, то тебе нет оправдания!" Исключение делается лишь для должностных лиц по службе государственной или дозволяется приводить доказательства справедливости позорящего обстоятельства, но доказательства узкие, односторонние, добыть которые по большей части чрезвычайно трудно - доказательства письменные. Итак, и по диффамацией в разделе VIII, главе V о нарушении постановлений о печати - эти преступления совершенно разнятся между собой и не могут быть поставляемы одно вместо другого.
Во-вторых, практическое значение обвинения в том или другом из этих двух преступлений не допускает свободного перехода от одного к другому без категорического заявления жалобщика, что будучи оклеветан, он считает, однако, возможным ограничиваться взысканием с обидчика за диффамацию. Результат осуждения по 1039 ст. Уложения тот, что все-таки многое остается неразъясненным, что все-таки остается основательное предположение, что обидчик говорил не лживо, ибо иначе его преследовали бы за клевету. Позорящие уста заграждены, но из того, что на них наложена на будущее время печать молчания об известном факте, еще не следует, что этого факта не было. Поэтому там, где вопреки желанию потерпевшего, жалующегося на клевету, к обидчику применяется закон о диффамации, вопрос о том, честный ли он человек, остается открытым для всевозможных толкований, а осужденный, неся кару по такому приговору, все-таки может утешаться, вспоминая знаменитый совет: "Клевещите! клевещите! всегда что-нибудь да останется"... Таким образом, интересы обвинителя существенно нарушаются этим переходом от клеветы к диффамации. Закон предоставляет ему самому на выбор, чего искать у суда, преследуя своего обидчика,- очищения ли от обвинения в деянии бесчестном или того, чтобы его не беспокоили, делая о нем неприятные и оскорбительные оглашения. Он сам, и исключительно он должен взвесить, что ему выгоднее - услышать ли несомненный обвинительный приговор, не снимающий, однако, пятна с его чести, или же рисковать возможностью оправдания того, кто, по его мнению, взвел на него ложное обвинение. В ряде решений Правительствующий Сенат высказал, что этот выбор должен всецело принадлежать частному обвинителю, и этим самым ограничил простор деятельности суда в таком выборе. Суд не может, суд не должен говорить потерпевшему, просящему защитить его честь: "Я не буду входить в разбор того, прав ли твой обвинитель, утверждая, что ты украл, обманул, предал, продал; но я буду ограждать твое спокойствие и накажу того, кто слишком громко об этом говорит". Рамки усмотрения суда в этих случаях крайне - и совершенно справедливо - сужены. Это усмотрение, как указывает вторая часть ст. 1039 Уложения, может иметь предметом не содержание деяния обвиняемого в том виде, как оно определяется частным обвинителем, а лишь форму или способ совершения его. По смыслу ст. 1039, суд может или оправдать, или осудить обвиняемого и имеет право перейти к другой, к 1040 ст., лишь в том случае, если в форме преследуемого сочинения или в способе его распространения усмотрит оскорбительный умысел со стороны обвиняемого, подлежащего оправданию по 1039 ст. за диффамацию.
В-третьих, наконец, условия, которыми обставляет оба эти преступления Уложения о наказаниях, ставят между ними серьезную грань. Наказание за них разное, и притом за диффамацию более строгое; давность для них различная, и притом для диффамации - меньшая, ибо для преступлений печати установлена по примечанию к 158 ст. Уложения годовая давность, а клевета, как преступление общее, влекущее тюремное заключение, покрывается по 4 п. 158 ст. Уложения давностью двухлетней. Способ доказывания невиновности тоже совершенно различный. При клевете невиновность обвиняемого доказывается всеми способами; при диффамации никаких доказательств невиновности в опозорении частного лица не допускается, а при опозорении должностного допустим лишь один исключительный способ - посредством письменных доказательств. Наконец - и на это нельзя не обратить особого внимания - самые правила о печатании судебных отчетов представляются совершенно различными по отношению к этим двум преступлениям. По делам о клевете могут быть напечатаны, и притом без всякого разрешения со стороны суда, не только приговор, но и отчет обо всем, происходившем в судебном заседании. Но по делам о диффамации, на основании 121315 ст. Устава уголовного судопроизводства, прения не могут быть печатаемы, хотя бы они производились в присутствии публики, а печатается только приговор суда с особого, притом, его разрешения. Очевидно, что этот совершенно различный в обоих случаях порядок может быть соблюдаем лишь при последовательном рассмотрении дела как дела о клевете или как дела о диффамации. Но возможность перехода от одного обвинения к другому, и притом совершенно неожиданного, по усмотрению самого суда, обратит этот порядок в мертвую букву. Дело может длиться несколько дней. Оно начато по обвинению в клевете. Следовательно, и окончательном приговоре суд объявляет, что то, что он рассматривал - не кроме приговора, да и то если суд позволит. А между тем все уже напечатано, оглашено, сделалось предметом и серьезного внимания, и праздного любопытства. Положение станет еще более сложным, если, как было первая инстанция, согласно с требованием обвинителя, рассматривала дело о клевете, и отчет о нем был напечатан без всяких ограничений. Нет ли вопиющего противоречия в том, что суд, карая вместо клеветника клевете даст повод к самому широкому оглашению тех позорящих фактов, о которых должен был молчать осужденный?
По всем этим основаниям я нахожу, что Палата не имела права Уложения, тем более, что, как разъяснено Правительствующим Сенатом в даже и сам частный обвинитель не имеет права изменять во второй инстанции первоначально заявленного им обвинения. Согласно 889 ст. Устава уголовного судопроизводства, прения сторон и рассмотрение дела в апелляционной инстанции не должны выходить из пределов отзыва. Отзывы с обеих сторон были принесены по предмету обвинения в клевете, и в пределах этого обвинения и могла лишь Палата постановить утвердительное или отрицательное по отношению к приговору Окружного суда решение. Постановленные Палатой на свое разрешение вопросы - подлежит ли отмене или изменению этот приговор, и в чем именно? - не давали Палате права, ввиду 752 и 753 ст., отменяя приговор о клевете, ставить негласно на свое разрешение вопрос о диффамации. Несомненно, что отмена или изменение приговора первой инстанции по делам в порядке частного обвинения могут быть совершаемы лишь в пределах того обвинения, которое было ей предъявлено и затем ею признано или отвергнуто. Обвиняемый во второй инстанции должен твердо знать, в чем именно его обвиняют, и какое преступление имеет в виду суд, ставя вопросы о виновности. Постановка вопросов в общих выражениях, за которыми скрывается невысказанное никем обвинение в совершенно другом преступлении, чем то, о котором шла речь, должна быть, по моему мнению, признана существенным нарушением прав обвиняемого, а в данном случае и не только его прав, но и прав обвинителя. Поэтому и в этом отношении приговор Палаты подлежит отмене.
Этот приговор неправилен, в-третьих, еще и по толкованию ст. 891 Устава уголовного судопроизводства. Палата отказала в ходатайстве частного обвинителя об увеличении наказания Соболевскому потому, что в первой инстанции не было предъявлено ходатайства о мере наказания. Но этим отказом Палата установляет требование, не основанное на законе. Нигде в Уставе уголовного судопроизводства не содержится правила, чтобы частный обвинитель обязан был в своей жалобе или в ходатайстве пред судом первой степени определять меру наказания. Указывая закон, под который подходит деяние, нарушившее его права, он тем самым указывает на наказание, которому может подлежать виновный в силу нарушенного им закона. Если затем последовавший приговор представляется ему слишком мягким по отношению к признанной судом вине, он имеет право просить об усугублении кары, об увеличении наказания. Но даже и в отзыве своем на такой приговор потерпевший вовсе не обязан указывать меру наказания. Определение этой меры есть дело судейского воззрения, основанного на соображении всех обстоятельств дела и на знании подробностей лестницы наказаний. Настойчивые указания в этом отношении, стремление руководить суд в подробностях его приговора - представлялись бы неуместными. Притом такое требование определения меры в первой инстанции создало бы на практике по общим преступлениям многие совершенно излишние затруднения. Большая часть потерпевших по делам частного обвинения - люди простые и очень часто неграмотные. Их жалобы, на основании 301, 303, 306 и 307 ст. Устава уголовного судопроизводства, приносятся весьма часто словесно и записываются следователем в протокол. Они знают хорошо фактические данные, побуждающие их принести жалобу, нередко знают, как именует закон то деяние, на которое они жалуются, но им совершенно чужды определения уложения о роде, степени и мере наказания и о способах их приложения к виновному. То же самое и на суде, куда они обыкновенно являются лично и просят осудить обидчика и наказать его "по закону". Возможно ли установлять, что следователь или председатель суда должны требовать от такого простого, неграмотного человека, чтобы он точно определил меру наказания, чтобы он сказал, по какой степени 31, 33 или 38 ст. Уложения и в какой именно мере домогается он наказания обидчика? Для всякого, кто считает суд живым организмом на потребу населению, а не мертвым механизмом, ответ, мне думается ясен. Притом, не могу заметить, что в приговоре своем Палата впадает в некоторую непоследовательность. Считая возможным без какого-либо ходатайства обвинителя существенным образом изменить квалификацию деяний обвиняемого, она в то же время до такой степени считает свой приговор стоящим в зависимости от личной воли обвинителя, что не решается повысить наказания лишь потому, что он не указал ей меру наказания. Поэтому и в этом отношении, за нарушением статьи 891, приговор Петербургской судебной палаты по делу об оклеветании Ахшарумова Соболевским подлежит отмене.
Правительствующий Сенат определил: приговор Петербургской судебной палаты по настоящему делу, за неправильным применением 1039 ст. Уложения о наказаниях, за нарушением 878, 751, 889 и 891 ст. Устава уголовного судопроизводства и за неправильным толкованием 1535 ст. Уложения о наказаниях, отменить, передав это дело для нового рассмотрения в другой департамент той же Палаты.

По делу о злоупотреблениях в Таганрогской таможне

Установляя суд с участием присяжных заседателей, законодатель распределил работу этого учреждения между двумя коллегиями, входящими в его состав, возложив на присяжных труд и постановив непременным условием деятельности суда коронного уменье и знание.
Присяжные несут на себе труд по оценке и проверке доказательств и совершают подчас тяжелую работу вывода определенного убеждения из массы разнообразных, противоречивых и сложных данных. На представителей суда возложена обязанность руководить ходом процесса, идя рука об руку с присяжными до постановки ими решения; руководить с умением и прилагать затем к состоявшемуся решению то техническое знание, знание уголовного закона, которое предполагается в судьях, как в специалистах. Дело о злоупотреблениях в таганрогской таможне, одно из самых обширных из разбиравшихся когда-либо в русских судах, представляет, и я полагаю, с этим согласится всякий, знакомый с этим делом,- блестящее исполнение первой задачи суда присяжных - труда. Оторванные от своих занятий, разлученные со своими семействами и отрезанные от окружающего мира, присяжные заседатели в течение почти пяти недель ежедневно, без отдыха и перерыва, участвовали в рассмотрении дела трудного, сложного, специального и своеобразного, исполненного множества вопросов и фактов, которые утомляют мозг и не оставляют никакого живого впечатления в сердце... Проследив 97 случаев нарушений таможенного устава, из которых по каждому было особое производство, присяжные затем, после нескольких дней совещания, в течение целого дня, с утра до позднего вечера читали одни лишь ответы на 1311 вопросов, им поставленных. Они доказали, что подвиг труда, им принадлежавший, был исполнен ими свято. Со стороны суда задача была другая. Нужно было умело руководить живыми людьми, не стесняя их убеждения, нужно было проявить знание закона в приложении его предписаний к тому, что выработает это убеждение. Ознакомление с подробным протоколом судебного заседания, подлежащим нашему рассмотрению, убеждает в том, что с точки зрения внешнего порядка и стройности этот огромный процесс веден с точностью часового механизма, с предусмотрительностью и вниманием ко всем нуждам участвующих в деле лиц. Все рассчитано и обдумано заранее, все подчиняется строгому плану, и притом так, что потребности, свобода и материальная обстановка лиц, приходящих в соприкосновение с судом, не стесняются никакими бесплодными мерами, вовсе не нужными в интересах правосудия. Процесс веден искусно, опытной рукой, которая видна во всем; веден так, что, несмотря на все разнообразие возникающих в нем вопросов и усложнений, несмотря на ту постоянную тревожную зыбь, которая чувствуется в каждом большом и интересующем стороны деле, в нем постоянно видна одна связующая все части прочная нить, сотканная и проведенная авторитетною рукою. Едва ли станут спорить против этого и жалобщики. Они указывают лишь на то, что внутреннее содержание этого умения руководить делом подлежит серьезному оспариванию, и поддерживают этот свой взгляд многочисленными кассационными доводами.
Прежде всего, эти доводы касаются предания суду. По мнению Вальяно, предание его суду произошло неправильно, при смешении двух, взаимно исключающих одна другую, функций уголовного суда. То же учреждение, которое его предало суду, его же и судило.
Сказать по этому поводу приходится немного. Вальяно, внешним образом разделяя предание суду от осуждения, по существу в действительности смешивает эти два понятия, считая при том и при другом задачу суда одинаковою. Но на деле это не так. При предании суду вопрос идет об основательности данных для того, чтобы поставить человека пред судьею; при суждении о вине или невиновности вопрос сводится к доказательности этих данных для осуждения. Таким образом, это две совершенно разные задачи и по объему, и по содержанию, и по приемам их исполнения. Одно и то же учреждение может исполнять разновременно каждую из них. В Судебном уставе есть ряд указаний на законность соединения обеих задач в одном и том же учреждении. Не говоря уже о 277- 5281 и 5282 ст. Устава уголовного судопроизводства, достаточно указать, что даже в своем первоначальном виде этот Устав имел ст. 528, в силу которой, в случае несогласия суда с заключением прокурора о прекращении следствия, от Судебной палаты зависит окончательно разрешить вопрос и предать обвиняемого суду, а так как дела подобного рода судятся без участия присяжных заседателей, то по ним возможны апелляционные жалобы, в случае принесения которых Палата, раз высказавшись, что данные для предания суду основательны, должна в апелляционном порядке высказаться о том, насколько доказательны эти самые данные. Такой порядок существует не только в Уставе уголовного судопроизводства, но и в Уставе гражданского судопроизводства. Так, по 1331-1336 ст. Устава гражданского судопроизводства, от Судебной палаты зависит разрешить искать с судьи убытки, причиненные его неправильными действиями. Эти иски по получении разрешения Палаты предъявляются в Окружном суде, на решения которого приносятся апелляционные жалобы, рассматриваемые в той же Судебной палате. Следовательно, одно и то же учреждение, которое сказало, что судья причинил убытки своими, по-видимому, неправильными действиями и повинен ответу пред истцом, это же самое учреждение потом разрешает, обратилось ли это предположение в достоверность и повинен ли судья платежу убытков. Нет, однако, сомнения, что бесспорное право одного и того же судебного учреждения и предавать суду, и судить имеет одно практическое, и притом весьма нежелательное неудобство, состоящее в том, что одни и те же лица участвуют в разрешении обоих вопросов. Людям свойственно относиться с упорством к раз высказанным мнениям и подчиняться своим уже высказанным сим взглядам на предмет. Сказать себе: я ошибался, я не обдумал, я увлекся - не всякий решится охотно. Но и это неудобство устранено разъяснением Правительствующего Сената, в решении 1882 года, N 14, по делу Каберова, где высказано, что участвующие в суждении по существу судьи должны быть не из числа тех, которые участвовали в постановлении о предании суду. Из настоящего дела видно, что лица, постановившие приговор, начиная со старшего председателя и кончая членами Палаты, были не те, которые предали Вальяно суду. Поэтому этот кассационный повод падает.
Поверенный казны находит, что подсудимый Сократ Гизи оправдан по обвинению в беспошлинном провозе винной ягоды, потому что обвинение его в этом преступлении было обусловлено привлечением к делу его соучастников в числе трех, но они привлечены не были, так что деятельность Гизи явилась в одностороннем освещении, повлекшем за собою оправдание.
Поверенные казны ссылаются на решение Сената по делу Коена, N 40, 1882 г., и на то, что несообщение копии определения Палаты о прекращении дела о соучастии Гизи лишило таможенное начальство возможности обжаловать ее распоряжение. Не говоря уже о том, что на точном основании 1182 и 1184 ст. Устава уголовного судопроизводства, определения о прекращении следствия подлежат обжалованию со стороны казенных управлений лишь в том случае, когда они постановлены окружными судами, и что решение по делу Коена говорит об обжаловании действий лица прокурорского надзора, не составившего заключения о предании суду высшему в порядке подчиненности лицу прокурорского надзора, т. е. министру юстиции, как генерал-прокурору или прокурору Судебной палаты, чего в данном случае не было совершено казенным управлением, нельзя не заметить, что предположения о причинах оправдания присяжными Гизи являются совершенно гадательными и лишенными всякого фактического основания. Поэтому и этот кассационный повод не может быть уважен.
Затем, при ведении судебного следствия, по мнению кассаторов, допущен ряд нарушений, которых я буду касаться вкратце, потому что, ввиду соответствующих разъяснений Правительствующего Сената, большая часть этих предполагаемых нарушений поводом кассации решения присяжных служить не может.
Во-первых, указывается, что свидетели Озеровский, Шустерман и Русинов вызваны по требованию прокурора, без объяснения причин их вызова, в нарушение равноправности сторон. Закон предоставляет прокурору право вызывать свидетелей до самого открытия судебного заседания. Возникает вопрос о том, не следует ли прокурору объяснять эти причины, побудившие его вызвать свидетелей, и указывать на предмет их ожидаемых показаний, если по открытии судебного заседания стороны этого пожелают. Хотя для разрешения этого вопроса нет прямых указаний в законе, но я едва ли ошибусь, сказав, что и судебное прямодушие, которое должно руководить действиями всех участвующих в деле, и польза самого прокурорского надзора делают желательными подобные объяснения со стороны обвинителя. Ему не следует скрывать в открытом бою для уяснения истины, который идет на судебном следствии, зачем ему нужен тот или другой из вызываемых свидетелей. Достоинство судебного заседания требует всемерно избегать неожиданностей и сюрпризов, озадачивающих противную сторону, но чуждых целям правосудия. Кроме того, с практической точки зрения, незачем рисковать тем, что защита при допросе свидетеля может усмотреть в его показании новое доказательство и, согласно 634 и 734 ст. Устава уголовного судопроизводства, потребовать отсрочки рассмотрения дела для подготовления. Эти соображения к настоящему делу, однако, неприменимы. Свидетели были вызваны в Палату по списку, приложенному к обвинительному акту; его, по-видимому, совершенно не желают принять во внимание кассаторы, а объяснять причины вызова свидетелей, указанных в списке, приложенном к обвинительному акту и утвержденном Судебною палатою, прокурор не только не обязан, но было бы неуместно и требовать от него этого. Свидетели, указанные в списке, приложенном к обвинительному акту, суть свидетели, допрошенные на предварительном следствии, или такие, которые соприкасаются с ним или в качестве должностных лиц, производивших те или другие действия при следствии или дознании, или в качестве частных лиц, присутствовавших при них. Пристав, производивший дознание, врач, делавший осмотр, понятые, тюремная стража и т. п. могут не быть допрошены как свидетели, но о них или упомянуто в том или другом акте, или же они его подписали. Поэтому изучение предварительного следствия, обязательное для защиты, должно привести к знанию, о чем могут показать лица, вызываемые по списку, утвержденному Палатою. Прокурору не следует скрывать от защиты того, чего она не в силах своевременно узнать помимо его, но он не обязан восполнять недостаточное знакомство защиты с подробностями дела.
Второй повод, указывает подсудимый Вальяно, состоит в том, что Палата отказала в вызове и допросе, в нарушении 557 ст. Устава уголовного судопроизводства, недопрошенного на предварительном следствии свидетеля Павлова, чем ею была бы совершена компенсация допущенного нарушения прав Вальяно, выразившегося в том, что ему не было сообщено о вызове по просьбе других подсудимых трех свидетелей, из которых показание одного, Кардамиллиоти, может иметь отношение и к его деяниям. В данном случае и Палата, и кассатор впали в ошибку. Палата ошиблась, признав, что свидетель Павлов не допрошен на предварительном следствии, между тем как в 7 части I тома, на листе 45, имеется его показание. Ошибается и кассатор, так как 30 декабря 1884 года под его собственноручную расписку ему был вручен список дополнительных свидетелей, в числе коих значится и Кардамиллиоти. Таким образом, здесь не может быть речи о компенсации одним нарушением другого, а остается лишь незаконное требование о допросе свидетеля по истечении всех сроков, совершенно правильно оставленное Палатою без удовлетворения.
Третий повод заключается в указании на признание неявки свидетеля Апостолова незаконною и, вместе с тем, показания его не существенным, и поэтому не подлежащим прочтению. Но признание показания свидетеля существенным или несущественным, не подлежащее проверке в кассационном порядке, не имеет никакой связи с признанием неявки свидетеля незаконною, и Правительствующий Сенат в решении по делу Мордкина, N 97, 1874 года, на которое ссылается кассатор, установил определительно, что всякая неявка свидетеля, хотя бы такого, который подходит под 642 ст. Устава уголовного судопроизводства, считается незаконною, пока не будет доказано противное, т. е. пока свидетелем не будут представлены данные, что он проживает не только в другом округе, но притом и в такой отдаленности, что без особого ущерба для себя не мог явиться в суд. Очевидно, эта отдаленность соответствует не только пространству, которое отделяет свидетеля от суда, но и его общественному и имущественному положению, и суд должен и может иначе отнестись к бедняку из низшего сословия, которому приходится идти из другого округа пешком, чем к просвещенному и зажиточному человеку, к услугам которого паровые сообщения. Поэтому неявка свидетеля, живущего в другом округе, должна считаться незаконною, пока не будет судом признано, что существует наличность условий, упомянутых во 2 п. 642 ст. Лишь тогда, как это случилось, к совершенно неосновательному удивлению кассатора, и в настоящем деле, может быть впоследствии снят наложенный судом штраф.
Осужденный Михайлов жалуется на прочтение показания подсудимого Сигаева, который заболел во время заседания, не явился в назначенный день и, будучи розыскан в Харькове, был отправлен в больницу для душевнобольных. При этом его показание прочитано целиком, а не те его части, к которым относилось ходатайство прокурора, и из заявления председателя оказалось, что болезнь Сигаева не новая, что ее признаки были у него и раньше, еще во время производства предварительного следствия, так что очевидно, по мнению Михайлова, что было прочитано показание, данное сумасшедшим. Этого сумасшедшего присяжные не видели, не могли оценить степени его расстройства, и мертвая бумага заменила пред ними живой образ.
Этот повод, по-видимому, имеет серьезное значение, но только по-видимому. Правительствующий Сенат целым рядом решений разрешил читать показания скрывавшихся и умерших сообвиняемых, дающих положительные или отрицательные сведения по делу о других обвиняемых. Сигаев скрылся, Сигаев оказался сошедшим с ума. Но он не умер. Однако, очевидно, в свидетеле главное - его духовная сторона, а не физическое состояние, его способность к восприятию и передаче впечатлений, а не его телесное существование. Свидетель, сошедший с ума, существует, но он жить перестал - он умер как свидетель, а остался как механизм, лишенный духа живого. Поэтому его можно по всей справедливости приравнять к умершему. Вот почему Палата имела право прочесть его показание, и притом целиком, ибо из протокола не видно, чтобы прокурор требовал прочтения лишь части. Кроме того, нельзя признать правильным указание на то, что обвиняемый Сигаев был допрошен на предварительном следствии как сумасшедший. Он был предан суду. Следовательно, если у него являлись признаки умственного расстройства при следствии, то это было исследовано в порядке ст. 353-356 Устава уголовного судопроизводства, и это исследование не дало данных для признания его сумасшедшим, иначе дело о нем было бы прекращено.
Осужденный Чуле жалуется на то, что прокурор делает ссылку на показание Кузовлева о взятке в 500 руб., данной им кассатору, и видит в этом нарушение равноправности сторон и 630 ст. Устава уголовного судопроизводства, а осужденный Михайлов жалуется на то, что прокурор сослался на "балластное дело" таганрогского порта, по которому Кузовлев и его помощники тоже преданы суду.
Такое заявление прокурора не может не быть признано нарушением условий производства дела. Но впечатление этого заявления могло и должно было быть исправлено в заключительном слове председателя. И так как протоколом удостоверено, что председатель исполнил указания 801, 802 и 804 ст. Устава уголовного судопроизводства и, следовательно, объяснил присяжным доказательную стоимость ссылки прокурора на непроверенные судом обстоятельства, а с другой стороны - ни в замечаниях на протокол, ни в жалобах кассатора нет никаких указаний на несоответствие протокола с действительностью, то и самый повод не представляется существенным и не может служить к отмене решения присяжных заседателей. Что касается до нарушения, указываемого Михайловым, то, по объяснению Палаты, говоря о "балластном деле", прокурор не употребил слова "помощники", которое касалось Михайлова, почему он и не имеет права жаловаться помимо Кузовлева на это нарушение его прав.
Зубков жалуется на то, что Озеровский при допросе на судебном следствии ссылается на объяснения, данные ему обвиняемыми при дознании. Но из дела и из его жалобы не видно, чтобы он возражал против допроса Озеровского о дознании, им произведенном, вообще, или чтобы он просил о внесении в протокол того, что именно было сказано в нарушение условий устного производства Озеровским. Поэтому Правительствующий Сенат не может судить о содержании показания Озеровского. Надо при этом заметить, что если дознание имеет целью отыскание следов преступления, подобно тому, как следствие имеет целью проверку уже обнаруженных следов и приведение их в более тесную связь между собою и известной, определенной личностью, то и рассказ свидетеля, производившего дознание, о том, каким путем он искал следы преступления и какие при этом получал объяснения, несомненно, входит в содержание показания. Можно возражать вообще против показаний свидетеля о дознании, акты которого исключаются из материалов судебного следствия, но, допустив такое показание без возражения, нельзя уже требовать произвольного ограничения его объема и пределов. По поводу показаний Озеровского приводится другое кассационное требование. Полковник Озеровский являлся при предварительном следствии в качестве уполномоченного от таможенного департамента в числе четырех других лиц, бывших поверенными этого казенного управления; он же производил подробное исследование нарушений путем дознания, которое послужило первоначальным материалом для следственных действий. Несмотря на это, он допрошен в качестве свидетеля на судебном следствии, в явное, по мнению кассатора, нарушение 709 ст. Устава уголовного судопроизводства. Такого нарушения в данном случае, однако, не существует. Воспрещается соединять в одном лице обязанности свидетеля и участвующего в деле лица, в качестве ли обвинителя, или защитника, закон отдает преимущество свидетелю, т. е. материалу для дела пред участником дела, а не наоборот. Кроме того, Правительствующий Сенат в ряде решений (1870 г., N 164, 1875 г., N 54 и 1874 г. N 305) разъяснил, что допрос на суде поверенного гражданского истца, предъявившего иск при предварительном следствии, не есть нарушение 709 ст. Устава уголовного судопроизводства, и что только лицо, уже начавшее участвовать в судебном следствии в качестве стороны, нельзя допрашивать как свидетеля. Правительствующим Сенатом признан также не составляющим нарушения 709 ст. допрос на суде поверенного истца, который в заседании гражданского суда требовал передачи дела прокурору, на основании 8 ст. Устава гражданского судопроизводства, а между тем нельзя не признать, что деятельность такого поверенного в гражданском суде представляет более оснований опасаться беспристрастия его показаний, по отношению к которым он более связан предшествующим письменным производством и обменом состязательных бумаг.
Следующий кассационный повод относится к экспертизе. Зубков и Чуле возражают против правильности производства экспертизы, указывая на то, что эксперт Броневский был допущен, в нарушение 694 ст. Устава уголовного судопроизводства, давать свое показание по гектографированным копиям протоколов следствия, в которых находились и показания других экспертов и, таким образом, вместо устного изложения результатов исследования было произведено замаскированное оглашение письменных данных, не подлежавших прочтению. Из протокола, однако, не усматривается, чтобы Броневский читал показания других экспертов, а занесено лишь заявление Броневского о том, что он руководствуется копией с данной им экспертизы для своего облегчения, но что он готов производить те же вычисления вновь в Палате. Из этого заявления видно, что имевшиеся в руках эксперта письменные акты относились к произведенным им вычислениям, а 628 ст. Устава уголовного судопроизводства разрешает свидетелям и сведущим людям для точности их показания иметь при себе памятные записки, если эти показания относятся, между прочим, к каким-либо вычислениям. Такое разрешение необходимо, чтобы не повторять лишней, подготовительной к выводу, черной работы на судебном следствии. Кроме того, надо заметить, что это происходило в заседании 15 февраля, а 16 февраля, как видно из протокола, Броневский был вновь передопрошен по предмету экспертизы, причем ему не было уже дозволено иметь в руках копии его экспертизы. Таким образом, он дал второе показание изустно, без всяких письменных заметок, и кассатор не указывает, чтобы стороны были стеснены в праве и возможности предлагать ему вопросы, касающиеся выводов, подробностей и приемов произведенной им экспертизы. Поэтому я не усматриваю в данном случае нарушения 628 и 694 ст. Устава уголовного судопроизводства.
Как на дальнейший повод, Вальяно указывает, что 10-й вопрос отдела 14-го об отвесном листке был поставлен несогласно с выводами обвинительного акта, без требования прокурора, а потому является вопросом совершенно произвольным, так как он не вытекал и из судебного следствия, что видно из того, что он был помещен в печатном списке вопросов, составленном до слушания дела. Из замечаний прокурора на протокол видно, однако, что он требовал постановки вопроса 10-го, отдела 14-го, и в самом протоколе объяснено, что на заявление председателя о том, что этот вопрос поставлен по требованию прокурорского надзора, возражений со стороны обвинителя не последовало. Хотя в обвинительном акте нет обвинения Вальяно в том, что он сам совершил подлог по 362 ст., но обвинение его по 362 ст. было поставлено в пункте 18-м акта, как обвинение Вальяно в склонении поверенного своего Кондо к составлению заведомо подложного отвесного листка, каковое деяние, как сказано в заключительном пункте обвинительного акта, предусмотрено 13 и 362 ст. Уложения. Поэтому обвинение, выраженное Судебною палатою при окончательной постановке вопроса 10-го, было согласно с требованием прокурорского надзора, могло вытекать из судебного следствия и, по квалификации деяния Вальяно, не представляло противоречия с заключительным пунктом обвинительного акта, в котором указана 362 ст. Уложения. Предположение, что этот вопрос не вытекал из судебного следствия, основанное на том, что он был предварительно напечатан, не имеет под собой почвы, ибо этот вопрос, как видно из вопросного тома производства Палаты, написан в переданной присяжным тетради, и притом с изменением и включением некоторых слов против печатного, следовательно, он постановлен вновь по окончании судебного следствия.
Последнее указание, относящееся до отдела нарушений судопроизводственных, касается способа изложения приговора Палаты. По силе ст. 827 Устава уголовного судопроизводства, суд должен основывать свои выводы на соображениях, относящихся к применению законов, и не помещать в протокол приговора таких фактических данных, о которых не спрошены присяжные и которых они поэтому и не признали. Между тем в приговоре по настоящему делу выводу Палаты о применении закона предшествует подробное изложение таких обстоятельств, которые присяжными не признаны, ибо не входили в вопросы, предложенные на их разрешение. Приговор судебного места, по решению присяжных заседателей, должен быть основан на признанных присяжными фактах и не должен заключать в себе указаний на такие данные, которые установлены самим судом и затем, помимо решения присяжных и, быть может, даже вопреки ему, вменены в вину осужденному. Это бесспорно. Но присяжным совершенно излишне предлагать вопрос о таких фактах, которые являются несомненными, так как вытекают из существования известного, законом начертанного порядка, установленного для определения тех или других отношений, существующих в жизни государства. При нарушении интересов казенного управления нарушается такой законом установленный порядок. Спрашивать присяжных не о том, совершены ли подсудимыми деяния, нарушающие такой порядок, а о том, существует ли такой порядок, значит возлагать на них совершенно бесплодно то, что не входит в круг их обязанностей. Спрашивается, какие фактические вопросы из этой области следовало бы ставить присяжным, обсуждавшим таганрогское дело? Существуют ли партионные билеты? Но на это есть указание в самом законе. Существуют ли отвесные листки? На это есть также указание в законе и в согласных с законом распоряжениях таможенного департамента. Как производится досмотр? Но целый ряд статей таможенного устава определяет это со всею подробностью. Такие вопросы были бы излишни и даже незаконны, как подвергающие сомнению самое существование того или другого закона, сомнению, средства для разрешения которого надо искать в первом томе Свода, а не в ответах присяжных. Но для правильного применения закона и возникающих при таком применении вопросов необходимо иногда, в сложном деле специального характера, изложение законного порядка, нарушение которого вызвало уголовное преследование. Этот порядок может даже и не быть точно установленным законом, а лишь вытекать из данного законом разрешения. Так, например, закон предоставляет председателю суда установлять по своему усмотрению порядок особой отчетности для судебных приставов. Закон дает суду право издавать наказы, и ими могут быть установлены книги для записки вещественных доказательств. Правительствующий Сенат сам предписал С.-Петербургскому окружному суду установить особые книги для записки следователями денежных документов, поступающих к ним, предоставив форму для этих книг и порядок их ведения и изготовления усмотрению суда. Отсюда вытекают правила и распоряжения, установляемые внутри того или другого учреждения, и нарушение этих правил может быть предметом преступления. Может быть сделан подлог в книге вещественных доказательств или в книге денежных документов; судебный пристав может поместить в свой отчет заведомо ложные сведения с целью скрыть нарушение им своих обязанностей. Следует ли, однако, присяжных спрашивать: была ли в таком-то суде установлена отчетность для судебных приставов; была ли установлена книга для вещественных доказательств и т. п.? Очевидно, что нет. Ответ на эти вопросы содержится в формальных данных дела, в официальных распоряжениях управомоченных лиц. Присяжных следует спрашивать лишь о фактах, наличность которых составляет преступление.
Таким образом, Судебная палата поступила правильно и не нарушила 827 ст., обрисовав в своем приговоре сначала существующий порядок таможенных обрядностей и снабдив каждое свое положение ссылкою на Таможенный устав, а затем, уже согласно решению присяжных, установив виды и способы нарушения этого порядка, произведенного подсудимыми, и подведя деяние их под указания карательного закона. Таким образом, все нарушения, допущенные, по мнению кассаторов, во время судебного следствия, или представляются несущественными, или же, при ближайшем рассмотрении, теряют характер нарушений. Можно сказать, что громадный корабль, который назывался процессом о злоупотреблениях в таганрогской таможне, был спущен на воду и отправлен в плавание правильно и руководим своим штурманом согласно правилам мореходного искусства. Кассаторы утверждают, однако, еще и то, что груз этого корабля, свезенный в таможню, называемую Уложением о наказании, был выпущен из нее в явный ущерб для хозяев и в нарушение статей тарифа, именуемых статьями Уложения о наказаниях.
В этом отношении первый, один из самых существенных по делу вопросов, по своему юридическому значению и по своим результатам касающийся большинства обвиняемых, есть вопрос о применении к деяниям их правил о совокупности преступлений. Судебная палата, находя, что подсудимые подлежат присуждению за признанные присяжными злоупотребления к ряду денежных взысканий, не нашла, однако, возможным применить к ним правило, указанное 8 п. 152 ст. Уложения, и, не слагая все эти взыскания воедино, надписать над всеми ими лишь цифру высшего взыскания. Судебная палата нашла, что по общему правилу, в случае совокупности деяний, влекущих за собою денежные взыскания, суд приговаривает не к сумме этих взысканий, а к наибольшему по количеству; но что из этого общего правила в законе сделано исключение, так как на основании 1126 ст. Устава уголовного судопроизводства при совокупности денежное взыскание за нарушение Устава казенного управления не покрывается наказаниями за иные преступления и проступки; таким образом, наказание денежным взысканием за нарушение казенного интереса не подчиняется общим правилам о совокупности, оно составляет исключение из общего правила и должно приводиться в исполнение независимо от других наказаний, следующих подсудимому за общие преступления. Но если каждое отдельное денежное взыскание за нарушение Уставов казенного управления составляет исключение из общего закона о совокупности, то и стечение нескольких таких взысканий составляет исключение из общего правила и не подлежит закону о совокупности. В 1126 ст. Устава уголовного судопроизводства установлен принцип, в силу которого известное денежное взыскание не может погашаться совокупностью и должно взыскиваться с виновного полностью. Исключение это допущено в интересах казны. Чтобы нарушить эти интересы и, вопреки им, при стечении нескольких подобных взысканий применить закон о совокупности, к каждому из них в отдельности неприменимый, необходимо особое категорическое предписание закона. Такого закона, однако, нет, и, следовательно, закон о совокупности не должен иметь места в судебных приговорах в отношении денежных взысканий за нарушение Уставов казенного управления. Принцип, положенный законодателем в основу 1126 ст. Устава уголовного судопроизводства, не только не отменен или ослаблен позднейшими законами, но даже распространен и на дела о самовольных порубках в частных лесах, где при стечении нескольких самовольных порубок устраняется вопрос о совокупности следующих взысканий.
Таким образом, Палата признала, что при взысканиях за нарушение Уставов казенного управления не существует совокупности поглощающей, а существует совокупность, которую можно назвать слагающей. При первой - большее взыскание поглощает меньшее, и до тех пор, пока не останется одно, самое большее, которому и подвергается виновный; при второй - слагающей - взыскания нарастают по мере увеличения их числа и слагаются в одну общую сумму. Доводам Палаты нельзя отказать в том, что они последовательны. Действительно, если законодатель в каждом отдельном случае стечения взысканий за общее преступление и за преступление против интересов казны ограждает интересы казны, отступая от 8 п. 152 ст. Уложения, то почему же это стремление к ограждению должно вдруг совершенно исчезать, если таких преступлений совершен целый ряд, если интерес казны нарушен не единожды только, а многократно? Но такого, вполне, по моему мнению, логического, вывода недостаточно.
Необходимы выводы, опирающиеся на указания закона, имеющего отношение к вопросу о совокупности, необходимо вглядеться в разъяснения, обязательные для судебной практики. Эти разъяснения явились последствием того, что в 152 ст. Уложения вовсе не упоминается отдельно о взысканиях по нарушениям Уставов казенного управления, а 1126 ст. Устава уголовного судопроизводства в то же время устанавливает исключение именно для такого рода взыскания, когда оно совпадает с общим.
Среди ряда кассационных решений, относящихся к вопросу о совокупности, есть одно руководящее, и от которого не сделано было ни одного отступления в последующих решениях. Это решение 1869 года, по делу Маркова, N 652. В нем Правительствующий Сенат, останавливаясь на указании управляющего акцизными сборами на неправильное присуждение подсудимого к двум отдельным взысканиям по двум нарушениям питейного устава, в которых одновременно обвинялся подсудимый, нашел, что хотя в 8 п. 152 ст. Уложения, и установлено общее правило, что при совокупности проступков, влекущих за собою денежные взыскания, суд приговаривает не к сумме их, а к наибольшему по количеству взысканию, но это правило, очевидно, относится к такого рода взысканиям, которые налагаются исключительно в виде наказания, не заключая в себе, вместе с тем, и вознаграждения за нанесенный казенному управлению ущерб чрез нарушение Уставов казенного управления. Соображение это подтверждается как примечанием к 152 ст. Уложения, так и 1126 ст. Устава уголовного судопроизводства, по силе которых денежные взыскания за нарушения Уставов казенного управления не покрываются наказаниями за другие преступления или проступки. Допустив другое толкование, пришлось бы при суждении двух или более нарушений против уставов различных казенных управлений постановлять определение об удовлетворении только одного из таких управлений, по невозможности, в большинстве случаев, отделить сумму вознаграждения от количества штрафа, присуждаемого в наказание. Таким образом, признано, что в таких случаях, когда взыскание слагается из наказания и из удовлетворения за вред и убытки, применение совокупности поглощающей места не имеет, и действует совокупность слагающая. Этот свой взгляд Правительствующий Сенат подтвердил и в 1877 году в решении по делу Хилюка. Этот же взгляд на такое значение взысканий за нарушение казенных уставов имели и составители Судебных уставов. В мотивах Государственной Канцелярии к ст. 1126 Устава уголовного судопроизводства прямо сказано, что денежные взыскания за нарушение Уставов казенного управления служат и наказанием обвиняемого, и вознаграждением за убыток, и отделять в них ту сумму, которая положена в наказание, от той, которая следует в вознаграждение, невозможно. Поэтому для разрешения вопроса о правильности применения к настоящему делу совокупности слагающей надо выяснить, что именно содержит в себе наказание по ст. 766 Уложения, по которой приговорены осужденные купцы. За ввоз товаров без получения ярлыка и без оплаты их пошлиною, по стачке с чиновниками, хозяева товара подвергаются уплате стоимости выпущенного товара и взысканию пятикратной пошлины. Уплата стоимости товара есть, в сущности, конфискация, о которой говорит 744 ст. Уложения о наказаниях, облагающая во 2 пункте виновных в тайном ввозе товаров еще и уплатою пятикратной пошлины. Но конфискация не составляет наказания, предусмотренного в общей лестнице уголовных кар или в особом перечислении кар служебных. Поэтому это есть наказание - или, вернее говоря, взыскание, в данном случае, в пользу открывателей,- совершенно особое. Вследствие этого своего свойства оно не подходит под правила о совокупности, указанные в 8 п. 152 ст. Уложения, и относительно взыскания стоимости выпущенного товара не может быть и речи о применении совокупности поглощающей. Но ст. 766 содержит и другое, отдельное от конфискации взыскание. Это второе взыскание есть ли наказание, или вознаграждение казны за вред и убытки, или и то и другое вместе? Уложение умалчивает об этом, но Таможенный устав объясняет, как смотрит закон на состав этого взыскания.
Уложение о наказаниях установляет взыскание пошлины впятеро в трех случаях: при ввозе обложенных пошлиною товаров тайно (контрабанда), при ввозе без ярлыка, по стачке с чиновниками, и при тайном вывозе (ст. 744, 746 и 766 Уложения), и очевидно, что ко всем этим, одинаковым как по свойству нарушаемых прав казны, так и по свойству взыскания, случаям должно прилагаться и одинаковым, однообразным способом понятие о совокупности. Вот что говорит Устав таможенный относительно распределения денег за контрабандный товар и за товар, тайно вывозимый: "Деньги, вырученные за тайно провозимые и поступившие в пеню за тайно провезенные иностранные товары, распределяются согласно ст. 1813 Устава таможенного, причем пеня, взысканная за иностранные, дозволенные с пошлиною к привозу товары, открытые при досмотре в таможне, распределяется следующим образом: 10 процентов в капитал на пенсии заслуженным таможенным чиновникам, 10 процентов в капитал для увечных, а остальное в доход казны; и равная сим последним деньгам сумма выдается в награду поимщикам и задержателям".
Из взысканной в пеню за отпускной товар пятерной пошлины, говорит 1816 ст. Устава таможенного, одна пошлина причисляется к таможенным доходам, а из прочих затем денег обращается по 10 процентов в капиталы на пенсии таможенным чиновникам и для увечных и 80 процентов на награду поимщикам или открывателям.
Таким образом, пятикратная пошлина содержит в себе не одно вознаграждение за вред и убытки, причиненные казне, но и наказание. Устав таможенный сливает и то, и другое в одном взыскании и требует, чтобы виновный в нарушении таможенных правил, облагаемом пятикратною пошлиною, уплатил не только убытки казны, но и вознаградил бы открывателей своего злоупотребления и принял бы участие в обеспечении участи таможенных чиновников. Поэтому при таком совмещении в одном взыскании наказания и вознаграждения невозможно применить совокупность поглощающую. Эта невозможность, эта немыслимость такого применения лучше всего явствует из тех результатов, к которым она должна привести на практике. Устав таможенный, имея дело с торговыми и фискальными отношениями, по-видимому, должен бы отличаться мирным характером. Что может быть спокойнее обмена ценностей, подчиняющегося законам спроса и предложения; что может быть мирнее взимания пошлины с товара, притекающего в страну вследствие ее экономических потребностей? Но на деле, однако, оказывается, что в Таможенном уставе, среди постановлений, мирно регламентирующих ввоз товаров, по временам звучит грозная нота, указывающая на опасность, на возможность пролития крови. Говорится об употреблении оружия, о необходимой обороне, о констатировании случаев отражения нападения, при чем будет совершено убийство, о наградах "за храбрость", о помощи увечным и т. д. Очевидно, в мирной службе, направленной на взыскание казенного дохода, есть сторона опасная, трудная, где приходится рисковать здоровьем, жизнью; сторона, которая заставляет в мирное время и по совершенно мирному ведомству держать маленькую вооруженную армию под названием таможенной и пограничной стражи... В чем состоит и чем выражается эта опасная сторона, говорить излишне. И вот государство гарантирует лицам, привлекаемым к таможенной службе, и пенсию, и помощь в случае увечья, которое может явиться как результат тяжелой службы, в холод и ненастье на берегу моря или в сырых магазинах и пакгаузах.
Обещая эту помощь, эту поддержку, казна обращает в пенсионный капитал таможенного ведомства известную часть пени, налагаемой на нарушителей таможенных правил. Она требует от своих чинов по таможенной службе особой бдительности, особого напряжения сил, но она обещает им, что каждое открытое ими нарушение вносит частицу пени в капитал для увечных и отслуживших. Казна идет далее. Она принимает на себя обязательство пред открывателями и поимщиками тайно ввезенных товаров, обещая им значительную часть пени в награду. Если считать, что к ряду взысканий за тайный ввоз товаров применяется совокупность поглощающая, то не надо забывать, что открыватели и поимщики, а также пенсионная касса и капитал для увечных имеют свою долю, и притом первые - долю львиную,- в каждом взыскании за каждое нарушение.
Но в таком случае государству придется при ряде нарушений, подошедших под совокупность поглощающую, платить суммы, далеко превышающие то, что оно получит с нарушителей по приговору суда. Поимщик, открыватель, положивший свой труд и риск в дело открытия тайного выпуска или провоза товаров, имеет пред собою обязательство государства, выраженное в законе, вознаградить его 80 процентов пени, за исключением пошлины, за каждый случай, когда он сослужит свою службу. Это вознаграждение он получает из сумм Государственного казначейства, куда поступают, по силе ст. 1816 и примечания 1 к ст. 383 Устава таможенного, все доходы и сборы, получаемые в таможнях. Права на получение по каждому "открытию", по каждой "поимке" отрицать невозможно. А при существовании такого права и при поглощающей совокупности для взысканий возможны случаи, подобные следующему: если бы Вальяно вывез такое же количество товара, которое он, согласно решению присяжных и приговору Палаты, ввез по стачке с чиновниками, то с него следовало бы, как и присудила Палата, 396 тысяч пятикратной пошлины; согласно 1816 ст. Устава таможенного, однократная пошлина в казну составит 79 тысяч руб., в пенсионный капитал следует отчислить 31 тысячу 700 руб., на увечных - тоже 31 тысячу 700 руб., а открыватели и поимщики должны бы получить 253 тысячи 600 руб. Но Вальяно совершил 17 отдельных нарушений, причем высшее взыскание за главнейшее из них составляет 9 тысяч 623 руб. По началу совокупности поглощающей, это взыскание одно и подлежит уплате, и, согласно ст. 746 и 766, пятикратно, т. е. в размере 48 тысяч 115 руб. Итак, казна получит 48 тысяч 115 руб., а уплатит одним открывателям 253 тысячи 600 руб. Но разве это мыслимо? Не будет ли такое открытие злоупотребления, такое торжество власти над беззаконием своего рода победою Пирра, и не будет ли ряд таких побед разорением для казны, которой останется или закрывать глаза на нарушения, или не исполнять своих обязательств?!
Едва ли возможно утверждать, что там, где поглощающая совокупность приносит казне лишь высшее из взысканий, там и правила ст. 1814 и 1816 Таможенного устава должны быть применены лишь к этому высшему взысканию. Это значило бы совокупность наказаний обращать в совокупность открытия злоупотреблений. Но на такое применение поглощающей совокупности власть не уполномочена никаким законом, и еще в 1884 году Правительствующий Сенат, по делу Сидорова, признал, что милость, даруемая Всемилостивейшим Манифестом 15 мая 1883 года лицам, присужденным ко взысканию в пользу казны, не распространяется на права открывателей и поимщиков контрабанды на вознаграждение со стороны казны. Государство может быть милостивым в известной мере к преступнику, может не взваливать на его плечи взыскания за все его вины, а милосердно налагать лишь взыскание за одну вину высшую, но оно не имеет права не исполнять своих обязательств по отношению к своим агентам и к частным лицам. Оно не может одной рукой снимать с осужденного непосильное бремя наказания и в то же время облегчать себя от обещанной уплаты. Поэтому необходимо признать, что совокупность поглощающая неприменима к таможенным нарушениям, о которых идет речь, и что здесь применяется совокупность слагающая. Следовательно, соображения Палаты, что к деяниям купцов должна быть применена совокупность слагающая, как вытекающее из содержания решения по делу Маркова и из смысла таможенного устава, представляется совершенно правильным. Правильность этого взгляда становится особенно ясной при представлении практического осуществления злоупотреблений при ввозе товаров. Возможен, во-первых, ввоз через разные таможни, одновременно или через короткие промежутки времени. Если существует совокупность поглощающая, то будет наказан один лишь случай ввоза, высший по взысканию, а остальные останутся безнаказанными. Да и как, и когда признать преступление оконченным? Каждый ввоз будет составлять предмет нового производства, приобщаемого к уже заведенным. И раз определив размер высшего взыскания, которому можно подвергнуться, купец будет спокоен за то, что все последующие нарушения обойдутся ему даром. Возможен, во-вторых, ввоз через одну и ту же таможню товара партиями - отдельными тюками, возами, бочками и т. д. Досмотр каждой партии выпускаемого товара может производиться отдельно, следовательно, и выпуск - тоже отдельно. А если при этом выпуске будет учинено злоупотребление, указанное в 766 ст. Уложения, то взыскание будет исчислено по пошлине, следующей за эту партию товара. И таким образом, при совокупности поглощающей пятикратная пошлина за отдельную партию товара поглотит взыскания за все остальные партии, если пошлина за каждую из них равна или хотя на копейку меньше следовавшей за первую партию. Но тогда злоупотребление обратится в выгодное предприятие, без риску, с заранее вычисленным небольшим взысканием, которое прикроет собой и подавит все остальные. Тогда закон, изображенный в 766 ст. Уложения, обратится в мертвую букву, а уголовная кара, которою он грозит, - в насмешку над правосудием!
Возможно привести и третий пример странных результатов, к которым должна приводить поглощающая совокупность в применении к таможенным нарушениям. При стечении нарушений Уставов казенных управлений, предусмотренных 1124 ст. Устава уголовного судопроизводства и разбираемых в административном порядке, и тех, которые подлежат судебному преследованию, административные взыскания производятся независимо от судебных. Каждое из этих взысканий шествует своим путем, хотя оба пути сходятся вместе в умалении денежных средств присужденного ко взысканию. Эта независимость путей, установленная ст. 1126 Устава уголовного судопроизводства и с подробностью развитая в решении Правительствующего Сената 1875 года, N 261, по делу Отлендера, касается, между прочим, и ряда мелких таможенных нарушений, караемых административной властью Таможенного управления. Они разделяются Уставом уголовного судопроизводства на 4 отдела и рассыпаны по всему Таможенному уставу. Для взыскания по делам, подлежащим непосредственному ведению Таможенного управления, не существует установляемой 8 п. 152 ст. Уложения совокупности поглощающей, а применяется несомненно простая система сложения. Но для нарушений, преследуемых судебным порядком, существует, согласно со взглядом кассатора, совокупность поглощающая. Таким образом, при стечении нарушений, караемых административно и караемых по судебному приговору, явится возможность такого положения, что за ряд нарушений чисто формальных и незначительных купец будет наказан более строго, чем за более важные нарушения, совершенные вместе и одновременно. Позволю себе привести следующий пример: купец совершает 100 беспошлинных тайных провозов через таможню и при этих 100 случаях делает 10 мелких нарушений, предусмотренных приложением к ст. 1124 Устава уголовного судопроизводства. Нарушения эти могут быть весьма разнообразны; например, по 689 ст. Устава таможенного, за подчистку в объявлении налагается штраф в 10 руб.; по ст. 690 Таможенного устава, за неподачу объявления о товаре в то же утро, как получен на то объявление гербовый лист, штраф в 10 руб. и т. п. Пусть максимальная пошлина, следовавшая по каждому провозу, если бы он был совершен законно, составляет 20 руб. Следовательно, пятикратная пошлина, следующая в виде взыскания по 766 ст. Уложения, составит 100 руб. Этими 100 рублями, по началам совокупности поглощающей, и исчерпается взыскание по всем 100 случаям, хотя одной ординарной пошлины было утаено на 2 тысячи руб. Но в числе этих 100 случаев было 10 случаев оплошности или небрежности, вследствие чего были нарушены формальные предписания ст. 689 и 690 Устава таможенного. За все эти 10 нарушений придется заплатить тоже 100 руб. Окажется, что за совокупность 100 нарушений, где из казенного дохода было утаено пошлины на 2 тысячи руб., и за эти 10 мелочных нарушений купец ответит одинаково. Очевидно, что такой порядок идет вразрез с ограждением интересов казны, на страже которых стоит закон; очевидно также, что, установляя обратную пропорциональность между размерами нарушения и размерами взыскания, он не согласен с началами справедливости. Наконец, я должен указать, что правило о совокупности поглощающей, изложенное в 8 п. 152 ст. Уложения, вовсе не безусловно исключает возможность отступлений от него, признаваемых самим законом. Существует ряд законов, по которым применение 8 п. 152 ст. Уложения положительно невозможно по самому свойству указываемого в них наказания, которое налагается, так сказать, по заранее определенному тарифу, причем под указания этого тарифа суд подводит лишь число нарушений, им признанных. В руках суда, в приложении к делу, такие законы являются как бы бланками, в которые должно вписывать количество сделанных нарушений, и где самая редакция закона исключает возможность поглощающей совокупности. Одни из таких постановлений не ставят границы количеству слагаемых взысканий; другие ставят такую границу, указывая максимум, до которого может быть взыскание. К первым относится, например, ст. 54 Устава о наказаниях, налагаемая мирововыми судьями. За неосвещение или неисправное освещение улиц обязанные к тому лица подвергаются денежному взысканию не свыше рубля с фонаря. Можно ли говорить о применении совокупности поглощающей к поступкам домовладельца, который постоянно не зажигает своих фонарей? Раз его приговорят заплатить за фонарь рубль - он уже может быть спокоен, ибо сегодняшний рубль поглотит завтрашний, а завтрашний - следующий, и т. д. Но такой безнаказанности закон установить не мог. А поэтому с виновного в нарушении 54 ст. в течение нескольких дней должна быть взыскана сумма штрафов не свыше рубля за каждый фонарь и за каждый день. Затем, например, 56 ст. Устава о наказаниях, которая за своз мусора, нечистот или палого скота не в назначенное для того место подвергает виновного штрафу в размере не свыше 3 руб. с каждого воза или с каждой скотины. Очевидно, что при совокупности таких нарушений штрафы за каждый воз должны быть сложены, а не поглощать один другой. Иначе было бы выгодно устроить где-нибудь бойню и постоянно выбрасывать палый скот, например, в реку, заражая ее, и отделавшись раз присужденным штрафом за первое такое нарушение. Сюда же относится и ст. 57 "M"1, говорящая о взыскании по 25 руб. с каждой лодки, в которой находились нарушители правил о производстве устьинского тюленьего промысла.
К постановлениям второго рода относятся те, где закон определяет высший размер, до которого может идти сложение взысканий, тем самым указывая, что он допускает отступление от поглощения взысканий по 8 п. 152 ст. Уложения. Таковы ст. 59 и 61 Устава о наказаниях, говорящие о нарушениях Устава о паспортах и подвергающие виновного денежному взысканию за каждый день просрочки или проживания с просроченным или неустановленным видом, но устанавливающая вместе с тем общий итог взыскания, дальше которого идти нельзя, ввиду пощады к виновному, совершающему иногда свое деяние без умысла. Обращаясь к нарушениям Устава таможенного, можно и в них найти такие же постановления, где применимо понятие о совокупности поглощающей. Таковы, например, 760 и 764 ст. Уложения о наказаниях, говорящие о взыскании с виновных в тайном провозе иностранных игральных карт, равно и с покупателей оных, по 15 руб. с каждой дюжины колод сих карт, и о взыскании по 10 руб. за каждое огнестрельное оружие, привозимое возчиками и судовщиками из Финляндии. Очевидно, что при совокупности таких нарушений, совершенных одно за другим, взыскание за первые дюжины карт и за первое ружье или пистолет не поглощает взысканий за карты или ружья, обнаруженные при следующем нарушении.
Таким образом, я прихожу к выводу, что к таможенным нарушениям, обложенным взысканием пятикратной пошлины, применима совокупность слагающая, то есть что все взыскания исчисляются в общей их сумме. Нельзя не указать еще и то, что законодательство наше, пересматривая Уставы казенных управлений, подтверждает, что именно так следует смотреть на совокупность нарушений Уставов казенных управлений. Так, в 45 пункте примечания к ст. 406 Питейно-акцизного устава, по продолжению 1883 года, и в новом издании Устава об акцизе с табаку прямо выражено, что при совокупности денежных взысканий за нарушения они слагаются в одну сумму. Этот взгляд давно уже принят в Западной Европе. Практика французского Кассационного суда отрицает принцип поглощения денежных взысканий по лесным и таможенным делам, а 58 ст. Германского Уложения установляет применение денежных взысканий всегда в полном объеме.
По всем этим соображениям, соглашаясь с существом вывода Палаты о применении совокупности, я полагал бы принесенные на эту часть приговора Палаты кассационные жалобы Вальяно, Муссури, Сфаэлло и Векслера оставить без последствий.
Второй общий вопрос, возбуждаемый по делу жалобами большинства кассаторов, - вопрос о давности.
Разрешая вопрос, какой давностью покрывается получение купцами товара из пакгауза, по соглашению с чиновниками, без ярлыка таможни, Судебная палата нашла, что хотя преступное деяние хозяев товара карается по 766 ст. Уложения только денежным взысканием, но к нему неприменим 4 п. 158 ст. Уложения, в силу которого оно должно бы признаваться покрытым давностью, если в течение шести месяцев оставалось в безгласности. Получение из таможни заграничного товара без ярлыка, по соглашению хозяина товара с чиновниками таможни, обязательно предполагает основанный на том же соглашении выпуск того товара чиновниками из таможни. Поэтому преступное деяние купцов - хозяев товара не составляет самостоятельного преступления, а есть только часть одного общего преступления, притом часть не главная, так как всецело зависит от другой своей части - преступного выпуска товара таможенными чиновниками, предусмотренного, в смысле наказания 812 ст. Уложения. Что выпуск чиновниками и получение купцом товара без ярлыка составляют только части одного и того же преступного деяния, на это указывают и одновременность совершения их, и общность цели, с которой совершались преступные деяния купца и чиновников, и единство соглашения их между собой на преступление. На основании 160 ст. Уложения наказание, определяемое соучастникам в преступлении, совершенном по предварительному соглашению или без него, покрывается давностью не прежде, как по истечении срока давности, определенного для зачинщиков или главных виновников.
Ввиду этого Палата признала, что преступное деяние купцов-хозяев товара, караемое по 766 ст. Уложения, как совершенное ими по соглашению с чиновниками таможни, для которых, как более виновных, установлено и более строгое взыскание, покрывается той же давностью, которой покрывается и преступное деяние чиновников как соучастников одного и того же преступления, то есть пятилетней, с уменьшением ее на 1/3 по Всемилостивейшему Манифесту 15 мая 1883 года.
Не вдаваясь в подробный разбор возражений, представленных против этого вывода Палаты, я нахожу, что правильность его может быть доказываема двояко. Во-первых, с точки зрения материального права. Деяние, в котором обвинены купцы по 766 ст., то есть вывоз из таможни товаров без ярлыка и неоплаченных пошлиной, по стачке с чиновником, и деяние, в котором обвинены чиновники по 812 ст., то есть выпуск из таможни товаров купцам, без ярлыка и без уплаты пошлин, есть одно и то же преступление, а не различные преступления, как утверждают кассаторы. По своему происхождению эти статьи вытекают из одного и того же общего источника, из 920 ст. Устава таможенного, которая предусматривает одно общее совместное нарушение чиновниками и купцами таможенных правил в ущерб казенному интересу. И та, и другая говорят одинаково о выпуске из таможни товаров без ярлыка. Этот выпуск делается по стачке между чиновником и купцом. Без наличия, без существования стачки он немыслим, ибо нельзя же предположить, что чиновник станет выпускать товары без ярлыка и без оплаты пошлиной для своего личного удовольствия, а не доставления кому-либо выгоды, которая может отразиться и на нем, чиновнике. Этим лицом, которому выгоден беспошлинный выпуск товара, является купец, поэтому-то 766 ст. Уложения, говорящая о виновности хозяина, и упоминает о стачке. То, что в статье 812, имеющей в виду преступление чиновника, не говорится о стачке, не доказывает еще, как то утверждает один из кассаторов, что это разные преступления, самостоятельные и ничем не связанные между собой. Без участия обоих этих лиц - чиновника и хозяина - немыслим выпуск товара из пакгауза, о котором говорит 920 ст. Устава таможенного, и нельзя привлечь за это злоупотребление к ответственности хозяина, не привлекая в то же время и чиновника. Поэтому достаточно сказать об этом участнике, что он для содеяния преступления, требующего сознательного сообщества, вошел в стачку с другим, чтобы, говоря об ответственности этого другого, не повторять потом о том, что и он вошел в стачку. Нельзя войти в стачку односторонним образом. Происходя из одного источника, статьи 766 и 812 имеют в виду и одинаковость целей, которые преследуются обоими участниками, и одинаковость средств. Цель - получение неправого прибытка избежанием уплаты следующих казне пошлин, средство - выпуск товара без ярлыка. Хозяин не может, однако, достигнуть этой цели, не получив товара, который чиновник должен выпустить. Поэтому в вопросах об ответственности хозяев Палатой везде упомянуто о получении купцом выпущенных ему без ярлыка товаров. Разделены статьи 766 и 812 только потому, что они говорят об ответственности разных лиц, хозяина, нарушающего таможенные правила, и чиновника, нарушающего сверх того свои специальные обязанности. Но если в них предусматривается одно и то же преступление, то необходима ли солидарная ответственность, как того требует один из кассаторов, разумея, по-видимому, под солидарной ответственностью - назначение за одно и то же преступное деяние и одного и того же наказания, определяемого согласно ст. 119 Уложения лишь мерой по степени участия каждого из соучастников? Полагаю, что ответ должен быть отрицательный. Уложение не проводит строго и безусловно такого начала, чтобы соучастники одного общего преступления подвергались одному и тому же роду наказания. Оно допускает во многих случаях наказание зачинщика совсем иным родом наказания, чем соучастника. Достаточно указать на 263 и 266 ст. Уложения, по которым зачинщики явного восстания против властей подвергаются лишению всех прав состояния и каторге от 15 до 20 лет, пособники же их и сообщники, и притом виновнейшие,- лишению особенных прав и ссылке на житье, а прочие лишь заключению в смирительном доме без всякого ограничения прав и преимуществ. Сообразно с указаниями именно этих статей наказываются и зачинщики, пособники и сообщники таможенного преступления - тайного провоза товаров на прусской границе, соединенного с насилием (ст. 756 Уложения). Следовательно, для участников одного и того же преступления возможны различные наказания по роду своему, и то, что виновные по 766 и 812 ст. Уложения подвергаются различным наказаниям, отнюдь не служит доказательством, что это разные, независимые одно от другого деяния. Признавая, что это одно деяние, приходится встретиться с вопросом о том, как определить, для применения ст. 160 Уложения, кто же наиболее виновный из участников этого общего деяния, чья ответственность обусловливает течение давности и для сообщника? По смыслу 160 ст. Уложения, только истечение срока давности для наиболее виновного погашает и ответственность для наименее виновного. Определить, кто из нарушителей 920 ст. Устава таможенного более виновен в глазах закона, возможно, во-первых, по свойству действий каждого из нарушителей и, во-вторых, по наказанию, которому они подвергаются. Обращаясь к свойству действий, надо заметить, что, на основании 13 ст. Уложения, зачинщиками признаются, между прочим, те, кто управлял действиями других при совершении преступления; сообщниками - те, кто согласился с зачинщиками совокупными силами совершить задуманное преступление. Соглашение равносильно стачке. Это синонимы, когда идет дело о практическом применении соглашения для достижения преступной цели. Закон говорит в 766 ст. Уложения о хозяевах, как о стакнувшихся с чиновниками. Уже поэтому они являются сообщниками. Но еще более эта роль их в общем, совместно содеянном преступлении выясняется из соображения действий чиновников, предусмотренных в 812 ст. Уложения. Для того, чтобы получить товар из пакгауза без ярлыка и без оплаты пошлинами, надо обойти ряд формальностей, надо знать, когда и где, и что сделать, чтобы совершить этот обход. Очевидно, что дать возможность миновать формальность и таможенные обрядности может лишь их представитель - таможенный чиновник. Он, силой вещей, должен давать указания хозяину, с которым стакнулся, объяснять ему, что надо сделать, и т. д. Одним словом, он должен управлять действиями хозяина товара, так как выпускает товар он, а тот его лишь получает. Следовательно, он зачинщик, он и более виновный.
Переходя к определению более виновного по наказанию, я сошлюсь лишь на решение общего собрания Кассационного департамента 1880 г., N 54, коим признано, что отрешение от должности соответствует преступлениям, влекущим общие наказания, сопровождаемые ограничением прав и преимуществ. По ст. 812 Уложения, чиновники подвергаются отрешению от должности, хозяева, по ст. 766,- денежному взысканию. Между ограничением прав и преимуществ и денежным взысканием огромная разница, и очевидно, что из двух лиц, подвергаемых этим наказаниям, закон признает более виновным того, кого он карает умалением прав, а не умалением материальных средств. Поэтому, ввиду 160 ст. Уложения, давностный срок, установленный согласно 812 ст. для чиновников, распространяется и на хозяев.
Но не только с точки зрения материального права может быть доказываема правильность взгляда Судебной палаты на применение давности по настоящему делу.
И по отношению к правилам судопроизводства признание применимости к деянию хозяев, обвиненных по 766 ст. Уложения, указаний 160 ст., не представляет тех нарушений, о которых упоминается в кассационной жалобе. Закон признает, что есть такие преступные деяния, которые не могут быть совершаемы без предварительного соглашения. Поэтому оно в них всегда предполагается, и отсутствие его должно быть точно доказано. Таковы, например, блуд, прелюбодеяние и т. п. Правительствующий Сенат признал, в решении 1868 г. N 937, по делу Федотова, что между сбытчиками и подделывателями фальшивых ассигнаций всегда предполагается предварительное соглашение, и что поэтому о нем, согласно 758 ст. Устава уголовного судопроизводства, не нужно ставить вопроса присяжным и что, наоборот, если есть предположение, что такого соглашения не существовало, то необходима для признания его отсутствия постановка особого вопроса о том, что деяние совершено без предварительного соглашения. Очевидно, по смыслу ст. 920 Устава таможенного и по введению в состав преступления, предусмотренного 766 и 812 ст., понятия о стачке, что и в данном случае предварительное соглашение предполагается и особый вопрос о нем не представляется необходимым. Поэтому для того, чтобы иметь право ссылаться на нарушение 758 ст. Устава уголовного судопроизводства непостановкой вопросов о степени участия сообщников, подсудимые должны были своевременно требовать или постановки вопроса о степени участия, или же постановки вопроса об отсутствии предварительного соглашения. Но, как видно из протокола судебного заседания, никаких возражений против поставленных Палатой вопросов ими сделано не было, и настоящая их жалоба представляется, ввиду решения Уголовного кассационного департамента 1875 года, N 212, несвоевременной. Наконец, следует заметить, что Правительствующим Сенатом неоднократно разъяснено, что если по смыслу ответов присяжных видно, что они признали всех подсудимых участвовавшими непосредственно в совершении преступления, то непостановка вопроса о степени участия каждого не составляет нарушения. По всем этим соображениям и признавая, что давность, коей покрываются преступные деяния хозяев товара, исчислена Харьковской палатой правильно, я полагал бы жалобы подсудимых в этом отношении оставить без последствий.
Третий общий вопрос - о золотой валюте - связан, прежде всего, с определением характера ответственности осужденных чиновников. Судебная палата нашла, что на основании 812 ст. Уложения с чиновника таможни, выпустившего без ярлыка товар, неоплаченный пошлиной, сверх отрешения от должности, взыскивается "следующая в казну пошлина". Редакция 812 ст. Уложения приводит к заключению, что налагаемое на чиновников таможни взыскание пошлины не есть личное наказание для виновного, а составляет вознаграждение казны именно той суммой денег, которая не поступила в кассу ее вследствие нарушения чиновником своей обязанности. Вознаграждение это должно, по мнению Палаты, взыскиваться не с каждого обвиненного особо, полностью, а лишь однократно со всех подсудимых, причинивших своими действиями вред и убытки, и притом поровну, с круговой друг за друга ответственностью, в силу 59 ст. Уложения и 648 ст. 1 ч. X т. Законов гражданских. Что взыскание с виновных чиновников пошлины не есть личное наказание, с особенной ясностью видно из буквального содержания 813 ст. Уложения, повторяющей 926 ст. Устава таможенного, где сказано так: "Виновные, сверх взыскания следующей в казну пошлины, подвергаются... такому-то личному наказанию". Против этого толкования значения взыскания с чиновников возражают в своем протесте прокурор Судебной палаты и поверенный гражданского истца. Указывая, что денежное взыскание есть наказание исправительное, особо предусмотренное VII п. ст. 30 Уложения, прокурор полагает, что его только тогда можно рассматривать как вознаграждение за вред и убытки, когда в законе прямо сказано, что оно применяется на основании 59 ст. Уложения в силу лежащей на виновном обязанности вознаградить потерпевших. Во всех же случаях, где такого прямого указания не сделано, надлежит считать, что, независимо от наказания исправительного, выраженного в форме денежного взыскания, у потерпевшего остается право требовать вознаграждения по особому постановлению суда, согласно 59 ст. Уложения. Эти соображения, по моему мнению, представляются вполне уважительными. Говоря о совокупности, я доказывал, что взыскание, налагаемое на хозяев по 766 ст. Уложения, имеет характер двоякий, совмещая в себе и наказание, и вознаграждение за вред и убытки, причиненные казне. Поэтому в случаях совершения чиновниками, по стачке с купцами, преступления, описанного в 920 ст. Устава таможенного (812 и 766 ст. Уложения), вознаграждение взыскивается с хозяев тайно выпущенного товара. Получить это вознаграждение второй раз с виновных чиновников не представляется никакого основания.
Государство должно карать преступление, облагая его и денежными наказаниями, но не может делать себе из него источников дохода, получая двойное вознаграждение за единожды понесенный убыток. Если проводить последовательно взгляд Палаты, то придется признать, что взыскание с виновного чиновника двойного акциза, по ст. 707 Уложения, и двойное денежное взыскание против причиненного убытка, по ст. 569 Уложения, за нарушение Монетного устава приложением неверной пробы, и по 731 ст. Уложения за нарушение Табачного устава утратой бандеролей, суть вознаграждение казны за причиненный ей убыток. Но в таком случае надо признать и то, что, действуя не как уголовный каратель, а как гражданский истец, государство требует себе вознаграждения в двойном, с точки зрения гражданской ответственности, несправедливом, преувеличенном размере. Кроме того, в двух из этих статей (731 и 569) нет другого наказания, кроме двойного взыскания. Но оно есть, по взгляду Палаты, вознаграждение за вред и убытки. Следовательно, никакого наказания в этих статьях не установлено, а в них говорится лишь о размере иска, который может предъявить казна, как и всякий потерпевший вред и убытки даже от действия, не составляющего ни преступления, ни проступка, по ст. 684 1 ч. X т. Законов гражданских. Но зачем тогда эти статьи в Уложении, когда в них говорится специально о предмете, входящем в законы гражданские? Таким образом, оказывается, что Уложение со своими, якобы карательными, постановлениями забегает в область десятого тома, и так как случаи причинения убытков разнообразны до бесконечности, то и это забегание в чуждую область может быть расширено до чрезвычайных пределов. Поэтому необходимо признать, что это взыскание есть наказание; в статьях 731 и 569 оно соединено с вознаграждением и потому определяется в двойном размере, ибо нет частного лица, соучастника, которое могло бы быть ответственно за ущерб казны; в ст. 920 такой соучастник указан (766 ст. Уложения) - это товарохозяин, и в пятикратную с него пошлину входит и вознаграждение казны; на чиновника же налагается не вторичное вознаграждение, а наказание за нарушение им служебного долга. Право взыскивать вознаграждение за ущербы и убытки, причиненные действиями виновного, есть неотъемлемое право потерпевшего, которым он, однако, может и не пользоваться, несмотря на осуждение "убытчика". Этот последний может требовать, чтобы его не подвергали взысканию без прямого настояния потерпевшего. Поэтому там, где закон считает нужным вознаграждать потерпевшего сам, независимо от предъявления им ходатайства по 59 ст. Уложения, это должно быть точно оговорено и указано прямо, что налагаемое по закону взыскание есть именно вознаграждение потерпевшего. Если такого указания в законе нет, то нельзя, как это делает Судебная палата, ограничивать право потерпевшего - в данном случае казны - размерами вознаграждения, установленного в ст. 812 Уложения, т. е. однократной пошлиной, так как по тайному выпуску товаров казной могут быть понесены и другие убытки, а не одна утрата пошлины. Употребленное в ст. 813 выражение "сверх следующей в казну пошлины" не изменяет значения взыскания, установленного в 812 ст. За выпуск товара без пошлины и ярлыка в обеих статьях чиновник наказывается взысканием пошлины; к этому общему наказанию присоединяется еще и особое служебное - отрешение от должности за стачку с хозяином (ст. 812), которое усугубляется, переходя в ссылку на житье по 1 п. 31 статьи Уложения, в случае употребления чиновником или принятия заведомо подложного документа (ст. 813). Что такое соединение должностного взыскания с общим, по статьям 65 и 30 Уложения, возможно, доказывает ст. 707 Уложения, по которой виновный подлежит увольнению от должности и взысканию двойного акциза, причем в последнем, во всяком случае, как я старался доказать, не может заключаться исключительно вознаграждение казны за убытки. Итак, взыскание пошлины с чиновника по 812 ст. есть наказание. Наилучшее тому доказательство содержится в 811 статье. "Если,- говорится в ней,- место, в пакгауз поступившее, потом налицо не сыщется, то с виновного в том пакгаузного надзирателя или его помощника, или досмотрщика взыскивается следующая на удовлетворение хозяина сумма и, сверх того, следовавшая в казну пошлина". Очевидно, что, как говорит и сам закон, стоимость пропавшего места есть возмещение убытков хозяина, но пошлина разве является вознаграждением казны? За что? Товар, пропав, не был выпущен, за него будет заплачена стоимость, и эти деньги обратятся вновь в товар, который явится в таможню в свое время и при выпуске понесет пошлину. Ущерба казны, который надо вознаградить в данном случае, нет. Следовательно, взыскание пошлины есть наказание. Если же это не наказание, то позволительно спросить, в чем же состоит тогда наказание виновного по 811 ст. и зачем в Уголовном уложении понадобилась статья, повторяющая общее правило Гражданского права об обязанности всех и каждого вознаграждать причиненные их действиям убытки?
Разделяя поэтому взгляд прокурора Харьковской судебной палаты и поверенного гражданского истца на взыскание по 812 ст. Уложения как на наказание, я считаю приговор Палаты в этом отношении подлежащим отмене.
Обращаясь к тому, в какой валюте налагается это взыскание на чиновников, я нахожу, что ввиду ясного и категорического указания 5 п. примечания к ст. 2 Устава таможенного (о взимании пошлины в золотой валюте), в коем говорится, что определенное статьями 920, 922 и 925 Устава таможенного взыскание с чиновников за выпуск товаров без оплаты пошлиною по злоупотреблениям взимается в золотой валюте, чиновники, присужденные Харьковской палатой по 812 и 813 ст. Уложения, повинны уплатить в этой валюте наложенное на них взыскание, ибо 813 ст. есть лишь квалифицированная 812, а последняя входит в состав 920 ст. Устава таможенного. Поэтому жалоба подсудимого Михайлова подлежит оставлению без последствий.
Вопрос о применении золотой валюты к взысканию с хозяев товара, присужденных по 766 ст. Уложения, вызвал весьма подробную аргументацию в приговоре Палаты и со стороны кассаторов. Судебная палата не согласилась с мнением прокурора, что взыскание с купцов следует присудить в кредитных рублях, на основании примечания к 2 ст. Устава таможенного, в котором указано, во-первых, что ординарная пошлина с чиновников, по 812 ст. Уложения, должна взыскиваться золотом, и в то же время ничего не сказано о пятикратной пошлине с купцов, по 766 ст. Уложения, и во-вторых, категорически заявлено, что все прочие, не указанные в нем сборы, а также всякого рода штрафы должны уплачиваться по-прежнему кредитными билетами.
Судебная палата нашла, что примечание ко 2 ст. Устава таможенного составляет циркулярное предписание по таможенному ведомству, "о сборах, подлежащих, наравне с таможенными пошлинами, взиманию золотой монетой", на основании соглашения между министром финансов и государственным контролером. Эта форма постановления показывает, что данное им разъяснение обязательно лишь для чинов, подведомых Департаменту таможенных сборов, и отнюдь не составляет закона, обязательного к исполнению для всех, а в том числе и для Судебных установлений, которые на основании 12 ст. Устава уголовного судопроизводства обязаны решать дела только по точному разуму существующих законов, а в случае неполноты - по общему их смыслу. Рассмотрение содержания циркуляра привело Палату к заключению, что он вовсе не касается Судебных установлений, так как в нем помещен перечень только тех сборов, которые подлежат взиманию в таможнях в золотой валюте, что видно из слов "взимаемые в таможнях", которые точно указывают значение и пределы действия этого предписания.
Обращаясь для разрешения вопроса к содержанию 766 статьи Уложения, как к единственному для этого источнику, Палата нашла, что хозяин товара, в силу этой статьи закона, должен быть подвергнут определенному денежному наказанию, в состав которого, между прочим, входит взыскание "пошлины в пять раз", а следовательно, эта часть взыскания вполне зависит от размера пошлины, которая в данное по делу время по закону взыскивается в таможне, и должна в пять раз превышать размер этой пошлины. Изменение размера пошлины должно изменять и размер этой части взыскания, но оно всегда и неизменно в пять раз должно превышать размер пошлины. Особого законодательного распоряжения о том, чтобы наказание по-прежнему определять кредитными рублями, не последовало, и 766 ст. Уложения остается в прежней своей редакции, а следовательно, и ныне наказание должно неизменно превышать пошлину в пять раз, т. е. должно назначаться в той же валюте, в которой взыскивается пошлина, а именно - золотом! Разделяя в существе взгляд Судебной палаты, я не могу, однако, согласиться с тем толкованием, которое она дает примечанию к ст. 2 Устава таможенного, не признавая его за закон и внося в оценку его не существующее у нас различие между законом и предписанием, имеющим обязательную силу для всех однородных случаев. Не говоря уже о месте, занимаемом этим примечанием в Уставе таможенном, достаточно указать на то, что именно по таможенному ведомству такого рода общие, обязательные распоряжения приобретают силу и значение закона. Высочайше утвержденным 15 декабря 1834 г. мнением Государственного Совета постановлено "не включать в продолжение Свода законов циркуляров, исходящих от министерств, без Высочайшего их утверждения, за исключением распоряжений по таможенному ведомству, кои исходят от министра финансов по особой, данной ему на то власти". Поэтому примечание к ст. 2 Устава таможенного есть закон, обязательный к руководству во всех ведомствах и который не может не быть принимаем в надлежащих случаях в соображение и судом. Это закон, указывающий в какой валюте взимаются сборы в таможнях и на какую валюту исчисляется взыскание с чиновников, когда оно составляет самостоятельное наказание или присоединяется к наказанию служебному (ст. 812 Уложения). Этому взысканию соответствует взыскание с купцов, с хозяев по 766 ст. Уложения. Его нельзя считать ни штрафом, как предполагал прокурор Палаты, ни акциденцией, ни, тем более, одним из сборов (якорных, складочных, ластовых), о которых упоминает примечание ко 2 ст. Устава таможенного и которые подлежат уплате в кредитных рублях. Штрафы, взимаемые административным, а не судебным порядком в таможнях, и акциденции (добавок к пошлине, по ст. 424- 443 Устава таможенного, в количестве 10 коп.) имеют характер, отличный от взыскания, налагаемого по суду. Эти штрафы, о которых я уже говорил, разбирая вопрос о давности, назначаются за несоблюдение известных формальностей, за неточные показания, но не за злоупотребления. Так, назначается штраф за непредставление дубликатов коносаментов (421 ст. Устава таможенного), за неподачу в установленные сроки объявлений о товаре (прим. к ст. 770 Устава таможенного, по 5 коп. с пошлинного рубля) за показание в объявлении товара не сообразно тарифу по роду и сорту и т. п. При этом надо заметить, что даже и по отношению к штрафам и акциденциям Министерство финансов считает правильным применение золотой валюты, и из дела видно, что 9 апреля 1884 г. оно вошло в Государственный Совет с представлением о распространении, между прочим, золотой валюты и на эти сборы. Разбирая прежде возникшие вопросы о совокупности и о давности, я находил, что, по 812 ст. Уложения, взыскание с чиновников есть наказание. Такое же наказание, в соединении с возмещением убытка, представляет пятикратная пошлина с хозяев по 766 ст. Уложения. Если примечанием к ст. 2 Устава таможенного признано необходимым одно из этих наказаний назначать в золотой валюте, то нет основания назначать другое в кредитных рублях, ибо оно, во-первых, содержит в себе возмещение утраченной казной пошлины, взыскиваемой в золотой валюте, а во-вторых, оба эти наказания вытекают из одного общего деяния, указанного в одном общем источнике - ст. 920 Устава таможенного, из которой, как две ветви, вырастают ст. 766 и 812 Уложения. Соединенные статьей 920 Устава таможенного в одно целое, эти наказания были бы разделены и обособлены при приложении к одному золотой, а к другому кредитной валюты, и обособлены без достаточных оснований.
Обращаясь к Уложению о наказаниях, необходимо признать, что оно вовсе не определяет, в какой валюте должна быть взыскиваема пятикратная пошлина. Оно везде говорит лишь о следующей в казну пошлине. Кассаторы утверждают, что ст. 766 о взыскании пятикратной пошлины с хозяев не подвергалась изменению в своей редакции и после введения золотой валюты для таможенных пошлин, и из этого выводят, что, следовательно, указанное в ней наказание с хозяев осталось прежним, т. е. в кредитных рублях. Но с чиновников, согласно 920 ст. Устава таможенного и примечанию к ст. 2, взыскивается пошлина золотом; однако 812 ст.Уложения, повторяющая 920 и подвергающая чиновников взысканию за выпуск товара без ярлыка и пошлины, тоже осталась без изменения. В ней по-прежнему говорится о пошлине, следующей в казну, но тем не менее, несмотря на эту прежнюю, ни в чем не измененную редакцию, необходимость уплаты этой следующей в казну пошлины в золотой валюте никем не отрицается. Но если Уложение могло остаться неизменным в редакции ст. 812 о чиновниках, то для чего же изменять и редакцию ст. 766 о хозяевах? Обе эти статьи говорят о пошлине, не определяя размера ее рублями. Они вытекают из 920 ст. Устава таможенного, которая, в свою очередь, основана на ст. 810 прежнего Таможенного устава, действовавшего еще задолго до издания Уложения о наказаниях 1845 года и в то время, когда рубли считались у нас на ассигнации. Однако в статьях 859 и 931 Уложения 1845 года (ныне 766 и 812) не было сказано, что пошлина взыскивается, считая на серебро. Нет основания и теперь требовать, чтобы налог, говорит один из кассаторов. Оно есть денежное отношение, возникающее между виновным и государством и рассчитываемое на ценность, был бы вполне приложен к настоящему делу, если бы нормой наказания за выпуск товаров был рубль. В расчетах государства с обвиняемым, подлежащих исчислению в рублях, государство обязано рассчитываться на рубли металлические или бумажные, если оно гарантирует обмен последних на металлическую монету. Тут наказание определяется ценностью in genere*(178) - рублем. Но иначе оно определяется по нарушениям, указанным в ст. 766 и 812, где говорится как о норме, о той ценности, которая должна поступить, которая следует в казну. Эта ценность - in specie*(179) - есть пошлина, взимаемая, как таковая, со времени введения золотой валюты - не иначе, как золотом. Иной таможенной пошлины, с 1 января 1877 года, как золотой в России нет, и только золотая пошлина поступает в казну, следует ей. А именно о второй и третьей из которых, по единству происхождения из 920 ст. Устава таможенного, соответствует пошлина, взыскиваемая по 766 ст. Уложения, составляющая пятикратие единицы, уплачиваемой золотом. Мысль с чиновниками для выпуска товара, состоит в том, что такой хозяин в случае открытия его злоупотреблений должен уплатить в пять раз больше купца, честно выполнившего все таможенные обрядности и внесшего свою лепту в казну страны. Если признавать, что пятикратная пошлина платится кредитными рублями, то являются неизбежно два вывода. Первый - что таким образом устанавливается особое послабление, особое снисхождение к хозяину-хищнику сравнительно с хозяином, честно ведущим свои таможенные дела, и в то время, когда закон говорит о пятикратном взыскании, с такого хищника взыскивается лишь в три с четвертью раза, ибо он вносит бумажки, а не золото. Таким образом, риск уменьшается, возможность ущерба материального при открытии злоупотребления умаляется и, вопреки мысли закона, устанавливается в интересе хищника своего рода privilegium odiosum*(180) для добросовестного торговца. Где же для этого поводы? В чем справедливое основание для такого понижения сравнительной повинности пред казной того или другого? Второй вывод состоит в том, что таким образом, без законодательного изменения размеров кары, она вдруг, внезапно, сама собой, вследствие циркуляра Таможенного департамента изменилась для купцов со дня введения золотой пошлины. Казенное управление может устанавливать в пределах своего ведомства отношения, нарушение коих может подходить под случаи, предусмотренные карательными законами, но оно не имеет ни права, ни компетентности изменять содержание этих карательных законов и, так сказать, законодательствовать в области Уложения о наказаниях. Между тем при последовательном приложении теории кассаторов к делу оказывается, что хозяин, в явный ущерб казенному интересу получивший выпущенный по ст. 766 Уложения товар, ординарная пошлина за который составляет рубль, 31 декабря 1876 года уплачивал пять рублей, а через день, 1 января 1877 года, за то же самое должен был уплатить лишь три рубля двадцать пять копеек. Что же, вина его признана более слабой? Нет. Изменено наказание, предусматривающее эту вину? Нет. Кто же установил, что с наступлением нового года он должен ответствовать в меньшей мере? Никто. Все осталось по-старому, и никакое распоряжение по Министерству финансов не могло нарушить соотношения, установленного Уложением, продолжения которого не тронули ни одной буквы в ст. 766. Поэтому на почве Уложения этот вопрос должен, по моему мнению, безусловно разрешаться в пользу золотой валюты.
Такое же разрешение явится и на почве Устава таможенного. Если признать, что во взыскание, по 766 ст., входит и вознаграждение казны за неполученную пошлину, то однократная пошлина из числа пятикратной должна во всяком случае присуждаться в золотой валюте, ибо казна в этом размере и по этому масштабу понесла убыток, и лишь четырехкратная пошлина могла бы, следуя взгляду кассаторов, взыскиваться в кредитных рублях. Но и такой взгляд не согласуется с Таможенным уставом. По смыслу примечания ко золотой валюте. Но 985 ст., говорящая о недоставлении в складочную таможню товарного места в течение трех месяцев после данного на то срока, подвергает виновных взысканию всей причитающейся за товар тарифной пошлины в полтора раза; по ст. 1330, недостача товаров, погруженных при отпуске каботажного судна из одного порта в другой, влечет взыскание пошлины в полтора раза. Производя это взыскание, казна прежде всего вознаграждает себя за неполученную пошлину, следовавшую за товар, исчезновение которого не оправдано хозяином. Это, очевидно, пошлина ординарная и золотая. Но какое же значение имеет еще половина тарифной пошлины? Это не вознаграждение. Значит, это наказание. И, однако, это наказание учиняется в золотой валюте. Следовательно, по Уставу таможенному, взыскание пошлины в том или другом размере в наказание Поэтому я нахожу, что пятикратная пошлина с хозяев должна быть взыскиваема в золотой валюте, как это и решила, по моему мнению, вполне правильно Судебная палата.
Против такого взгляда возражают, что никаким законом не установлено официально падение нашего рубля кредитного на 40 процентов и даже более, и что поэтому суд, применяя Уложение, не имеет права обесценивать наш рубль только потому, что пошлина взимается в золоте. Но, однако, по отношению к таможенным сборам это процентное уменьшение стоимости рубля установлено самим законом, который воспрещает кредитный рубль принимать за тот рубль, который обозначен в тарифе для привозимых с оплатой пошлинами товаров. Злоупотребление хозяев, о котором идет речь, совершено в пределах таможенных отношений, направлено против таможенных сборов и облагается взысканием, построенным на основании таможенной пошлины. Эти отношения казны к товарохозяину регулируются, эти сборы определяются в золотой валюте. Поэтому и злоупотребление против этих сборов, вытекающее из этих отношений, должно, совершенно последовательно, облагаться взысканием в золотой валюте. Взыскание по 766 ст. постановлено в ограждение казны от нарушения ее интересов по таможенному доходу, одной из частей общего государственного дохода. Особое учреждение, блюдущее высшие финансовые интересы страны - Комитет финансов, учрежденный еще в начале текущего столетия и каждый раз собираемый по особому Высочайшему повелению,- признал в 1876 году необходимым установить сбор таможенных пошлин в золотой валюте. Цели этой меры могут быть разнородны. Необходимо сравнять с нашей валюту, в которой взимаются эти пошлины в странах, где, несмотря на принудительный курс бумажных денег, как в Австро-Венгрии и Америке, таможенные сборы уплачиваются все-таки золотом. С другой стороны, развитие потребностей государства требует увеличения таможенного дохода, и золотая валюта увеличивает его почти на 50 процентов. Наконец, заключая, по необходимости, заграничные займы, государство обязано уплачивать по ним проценты золотом, подвергая себя, так сказать, ежегодному, периодическому, неизбежному финансовому кровопусканию. Но для этого необходимы кровяные шарики, золотая монета, покупать которую казне большими партиями, приобретая тратты, всегда и труднее, и дороже, чем частному лицу. Поэтому надо привлекать золото и, вместо искания его, открыть ему естественный прилив. Золотая валюта, увеличивая таможенный доход, в то же время способствует этому приливу, давая государству, в значительной степени, нужное ему золото. Виновный по ст. 766 Уложения товарохозяин стремится умалить это количество золота, не уплатив пошлины. Золотом же должен он и ответствовать, тем более, что, без сомнения, такой злоупотребитель, действующий, притом, по стачке с чиновниками, попадается не по первому разу, а лишь вследствие стечения особых, неблагоприятных для него обстоятельств, после того, как он многократно лишил казну следовавшей ей золотой монеты.
Едва ли можно согласиться с мнением кассаторов, что с установлением золотой валюты изменен лишь способ взыскания пошлин, а не их размер. Высочайше утвержденное 10 октября 1876 года Положение Комитета финансов прямо изменило, в пункте первом, размер того, что до тех пор должны были в виде пошлины платить купцы, в полтора раза, а в остальных 9 пунктах определило и различные способы, которыми достигается исполнение требования казны о золотой пошлине.
Точно так же нельзя видеть и непреодолимых затруднений к вычислению пятикратной пошлины в золотой валюте в том, что цена золота колеблется вместе с вексельным курсом. По какому же курсу определять размер взыскания с хозяев? - спрашивают кассаторы. Ответ не затруднителен: по тому курсу, который существовал в день совершения злоупотребления, в день производства нарушения. С чиновников же взыскивается в золотой валюте. Очевидно, что вычисление размеров этой валюты и для них, и для хозяев товара должно быть производимо одинаковым образом. Но Палата не указала, по какому курсу взыскивать с виновных, присужденных к пятикратной в золотой валюте пошлине купцов. Это и не было необходимо. Вопрос о курсе, по которому считать, может возникнуть при исполнении решения Палаты, и тогда возникший спор, на основании 962 ст. и 964 ст. Устава гражданского судопроизводства и 974 ст. Устава уголовного судопроизводства, будет подлежать разрешению Палаты в сокращенном порядке гражданского судопроизводства.
По всем приведенным соображениям, я нахожу, что приговор Харьковской судебной палаты по вопросу о золотой валюте правилен, и что поданные по этому предмету жалобы не представляются уважительными.
Последний из общих вопросов, возбуждаемых кассационными жалобами как обвиняемых, так и гражданского истца, касается определения цены выпущенного хозяевами товара. Согласно 766 ст. Уложения о наказаниях виновные в выпуске товара из таможни без ярлыка и без пошлины по стачке с чиновниками обязаны уплатить стоимость этого товара, помимо пятикратной пошлины. В законе нет точных указаний, как определять цену этого товара, который уже выпущен, а налицо не имеется. К делу были доставлены рыночные цены биржевых маклеров Таганрогского порта. Рассматривая эти цены, Палата нашла, что они слишком разнятся между собой, чтобы можно было остановиться на среднем из них выводе, тем более, что нет сведений о качестве товара, выпущенного обвиняемым в каждом данном случае. Поэтому Палата остановилась на цене, показанной хозяином товара или его поверенным в объявлении, где она должна быть изображена на русские деньги, и признала эту цену приблизительно верной, так как для определения ее хозяину служат фактуры, накладные и письма отправителя товара. Против подобного приема для определения цены выпущенного товара представлен ряд возражений. Указывается на то, что Палата несправедливо признала, что в законе нет точных указаний, каким образом суд должен определять цену выпущенного без пошлины товара. Определение цены в таких случаях должно быть делаемо согласно указаниям 325, 335 и 692 ст. Устава уголовного судопроизводства. Способ определения ценности товара посредством ценовщиков-экспертов или посредством точных справочных цен никак не может быть заменен указанием со стороны хозяев цен представляемого товара в объявлениях, подаваемых в таможню, так как цены, означаемые в них, если бы даже считать их точными и верными, соответствуют ценам, по которым товар переходит от купцов к потребителям. Основания же для определения взыскания, равного стоимости выпущенного без пошлины товара, совершенно другие и слагаются далеко не из всех тех элементов, которые входят в состав ценности товара при окончательном переходе его к потребителю. Но этих соображений правильными признать нельзя. 325 ст. Устава уголовного судопроизводства определяет лишь цель, с которой приглашаются сведущие люди, а 335 ст. говорит о способах производства экспертизы на предварительном следствии. Указываемое одним из кассаторов решение Правительствующего Сената по делу Лаланд, 1868 года, "M%20"N34, вовсе не устанавливает безусловной обязанности экспертизы чрез сторонних людей, имеющих сведения о стоимости неотысканного предмета, а лишь указывает, что стоимость похищенных бумаг, для определения меры наказания и подсудности, должна определяться не по номинальной, а по рыночной цене. Что касается до ст. 692, говорящей о том, что суд, по замечаниям сторон, присяжных заседателей или собственному усмотрению, может назначить новое испытание чрез сведущих людей, то стороны о производстве такой экспертизы в заседании не просили, и, следовательно, ныне ссылаться на нарушение 692 ст. Устава уголовного судопроизводства не могут. Указания одного из кассаторов на то, что из цены товара, показанной в объявлении, должна быть исключена заключающаяся в ней пошлина, и вообще все доводы о том, что эта цена не есть действительная, а требуемая с потребителя, представляются бездоказательными. В объявлении пишется цена товара до оплаты его пошлиной и до расходов по перевозке его из таможни. Она должна содержать в себе стоимость товара на месте и фрахт и, во всяком случае, быть менее той, по которой товар, по разным расчетам хозяина, поступит в продажу, т. е. цены рыночной или биржевой. Поэтому прием исчисления стоимости выпущенного товара, принятый Палатой, наиболее выгодный, вообще говоря, для виновных товарохозяев. Исключение, однако, составляет присуждение со Сфаэлло большей суммы, чем та, которая была исчислена Таможенным ведомством, в чем он усматривает нарушение ст. 1177, обязывающей казенное управление уведомлять судебного следователя о количестве казенного взыскания по нарушениям, для которых в законе указаны лишь основания к исчислению этого взыскания. Если смотреть на взыскание стоимости выпущенного товара, которое есть, в сущности, конфискация, как на вознаграждение казны за убытки, то сообщение по 1177 ст. равносильно определению цены гражданского иска, и присуждение большей против этой цены суммы есть нарушение. Но конфискация есть наказание. Определять размер его может только суд. Казенное управление дает лишь материал для такого определения, если наказание состоит во взыскании, определяемом по размеру действий, коими нарушены были правила, установленные в сфере деятельности казенного управления. Поэтому и ввиду того, что закон обязывает казенное управление, по 1177 ст., лишь сообщать следователю о количестве взыскания, но нигде не говорит о безусловной обязанности такого сообщения для суда, я нахожу, что это сообщение имеет лишь вспомогательное значение и делается лишь к сведению и для необязательного руководства. В противном случае пришлось бы признать, что никакое определение стоимости товара на суде, и в том числе та экспертиза, на которую указывает Сфаэлло, по 692 ст. Устава уголовного судопроизводства, не должны иметь места, ибо заключение казенного управления обязательно и, так сказать, предустановляет решение о размере взыскания. Наконец, необходимо заметить, что наша гражданская практика, освященная решениями Гражданского кассационного департамента, допускает при исках об убытках за пропавший товар, по 683 ст. 1 ч. X т. Свода законов, исчисление не только его количества, но и во многих случаях его действительной стоимости по накладным и счетам, что соответствует приему, употребленному Харьковской судебной палатой. Поэтому я нахожу, что жалобы на приговор Палаты по отношению к определению цены товара уважения не заслуживают.
Окончив разбор общих вопросов, возбужденных по делу о Таганрогских таможенных злоупотреблениях, перехожу к вопросам частным, касающимся лишь того или другого из привлеченных на суд Харьковской палаты лиц. Таких вопросов четыре. Прокурор и гражданский истец протестуют против оправдания купца Караяни; корабельный смотритель Кузовлев жалуется на неправильное применение к нему ст. 362 Уложения вместо 813; купец Векслер находит, что он неправильно осужден Палатой по 766 ст., не будучи хозяином товара; и наконец, Мари Вальяно находит, что его деяние, подведенное Палатой под 362 ст. Уложения, не составляет поступка, уголовно наказуемого.
Обращаюсь прежде всего к оправданию купца Ставро Караяни. Он признан виновным в том, что четыре раза, вследствие соглашения с должностными лицами Таганрогской таможни, получил выпущенный этими последними без ярлыка и без оплаты пошлиной товар, прибывший из Англии для Курско-Харьково-Азовской железной дороги, и который был предъявлен в таможню к досмотру им, Караяни, как поверенным той дороги. Судебная палата нашла, что на основании 920 ст. Устава таможенного, 766 и 812 ст. Уложения за беспошлинный выпуск товара наказываются прежде всего чиновники и затем уже хозяева товара, при условии, что товар чиновниками выпущен по стачке с этими последними; для других же лиц, которые могут принимать преступное участие при выпуске товара из таможни, наказания в законе не установлено. Поэтому, приняв во внимание отсутствие в законе наказания для поверенных хозяев товара, виновных в беспошлинном, по стачке с чиновниками, получении товара из таможни, в чем обвинен Караяни, и то, что никто не может быть наказан иначе, как в порядке, указанном в законе, Судебная палата пришла к заключению, что подсудимый Ставро Караяни должен быть, применительно к 1 п. 771 ст. Устава таможенного, признан по суду оправданным. При этом Палата высказала мысль, что наказание, указанное в 766 ст. Уложения о наказаниях (пятикратная пошлина и взыскание стоимости выпущенного товара), есть особое, которое может быть назначаемо только хозяину товара, а не другим участникам его преступления. С этим приговором Палаты я не нахожу возможным согласиться. В нем сливается понятие о собственнике товара с понятием о хозяине, тогда как 766 ст. Уложения и 920 ст. Устава таможенного вовсе не касаются вопроса об объеме прав товарохозяина на товар и имеют в виду не собственника, в смысле Законов гражданских, а распорядителя товара, который, фактически имея право провоза товара чрез таможню, совершает для себя или для другого - это безразлично - злоупотребление по отношению к казенному интересу. Покуда полученный из-за границы товар попадет в руки действительного собственника, он очень часто находится в распоряжении лиц, принимающих на себя обязанность поверенных, экспедиторов, комиссионеров, составляющих иногда целые группы и учреждающих правильно организованные конторы. По условиям заграничной торговли, подобное посредничество необходимо. Такие посредники и поверенные могут, без сомнения, совершать именно то деяние, которое описано в 766 ст., т. е. входить в стачку с чиновниками для беспошлинного выпуска товара. Делать ответственным за их деяния отдаленного собственника, который может и не ведать даже, когда прибыл посланный ему товар и когда производится этому товару досмотр, собственника, относительно которого нет никаких указаний, что он имел намерение обмануть таможню и достиг своей цели, было бы несправедливо. Это значило бы карать невинного, оставляя безнаказанным фактического, явного нарушителя лишь потому, что синонимом слова "хозяин", употребленного в 766 ст. Уложения, признается без достаточных оснований слово "собственник". Уголовный суд должен знать совершителя преступного деяния и не входить в сложные и чуждые ему вопросы об определении прав собственности того или другого лица. При преступлениях против Уставов казенных управлений закон, по возможности, устраняет разбор вопроса о том, кто собственник и кто распорядитель товара, употребляя гораздо более широкое слово "хозяин". Таким хозяином может быть и полный собственник, и представитель одного из составных элементов права собственности - права владения и права распоряжения. Каждый из таких хозяев постольку подпадает под действие уголовного закона, поскольку сознательно и намеренно нарушил своими действиями этот закон. Поэтому, например, Устав уголовного судопроизводства, говоря о различных обрядностях, коими закрепляется случившееся нарушение Уставов казенных управлений, почти везде, говоря о таможенных нарушениях, упоминает даже и не о хозяине товара, а об обвиняемом, каковым является лицо, задержанное с товаром (Устав уголовного судопроизводства, ст. 1136, 1 ч. 1139, 1148 и 1149).
По-видимому, в определении права на гражданский иск за причиненные убытки представлялось бы более оснований к точному означению того, что только собственник предмета, подвергающегося ущербу, может являться истцом. Но даже и в этом отношении законодатель в одном из самых последних своих систематических трудов, в Общем уставе российских железных дорог, установляя право хозяев груза на взыскание с железных дорог убытков и ущербов, говорит не о собственнике, а о распорядителе груза, о держателе накладной. Поэтому хозяином товара по Уставу таможенному должен почитаться всякий, кто подаст объявление в таможню о прибывшем товаре, участвуя в досмотровой очистке, и кто затем получит, по уплате пошлин, товар в свое распоряжение. Если такое лицо войдет в стачку с чиновниками для выпуска следующего в его распоряжение товара без ярлыка и без уплаты пошлин, то оно вполне подходит под карательные постановления 766 ст. Уложения. Если стать на точку зрения Палаты, то придется признать, что в целом ряде случаев, где хозяином-собственником товара является какое-либо лицо юридическое, какое-либо учреждение, компания и т. п., ст. 766 Уложения, несмотря на явные случаи нарушения таможенного интереса, неприменима, ибо существенный признак предусмотренного в ней преступления есть стачка, а стачка с лицом юридическим, с отвлеченным понятием, с фикцией - невозможна. И таким образом создалось бы положение, идущее вразрез с требованиями уголовной репрессии и с интересами государства. Юридическое лицо - в данном случае, Курско-Харьково-Азовская железная дорога - само не может, по природе своей, совершить преступления, указанного в 766 ст.; поверенный, который все устроил, подготовил и наладил, неответственен, как поверенный. Но возможна фиктивная доверенность, возможна доверенность слишком общая и растяжимая, а заявление в таможне, что товар получается на имя того или другого юридического лица, еще отнюдь не создает ему прав собственности на этот товар и не препятствует действительному полномочному владельцу товара скрываться под скромным обличьем поверенного. Отрицая возможность уголовного правонарушения, предусмотренного 776 ст. Уложения о наказаниях, со стороны поверенного, теория Палаты ставит и гражданского истца, казну, несомненно потерпевшую, в положение безвыходное. Курско-Харьково-Азовская железная дорога не может отвечать как юридическое лицо; ее агент, ее поверенный Ставро Караяни не ответственен; кто же уплатит гражданский иск, имеющий преюдициальное основание, падающий, если не признается нарушение 766 ст. Уложения известным, определенным лицом? Суд гражданский ведь не знает решения присяжных, а знает приговор уголовного суда, который обязателен для него по вопросу о том, было ли событие преступления последствием деяния ответчика.
По всем этим основаниям я полагаю, что определенный приговор, постановленный над Ставро Караяни, не может остаться в силе и должен быть отменен.
Высказанные мной соображения облегчают для меня обсуждение основательности жалобы купца Векслера, который находит, что он неправильно осужден Палатой по 766 ст. Уложения, тогда как он действовал лишь в качестве поверенного купца Гойланда. Палата отвергла его объяснение о том, что он поверенный, потому что в вопросе присяжным заседателям не упоминалось об этом его качестве, и против постановки такого вопроса Векслер не возражал. Действительно, Векслер признан виновным по трем однородным вопросам, в которых присяжных заседателей спрашивали: "Виновен ли купец Михаил Векслер в том, что в октябре 1879 года вследствие соглашения с должностными лицами Таганрогской таможни получил выпущенные этими последними для него из пакгауза той таможни без ярлыка и без оплаты пошлиной партии черного чаю, прибывшие из Лондона и предъявленные им к досмотру таможенного начальства при объявлениях?" Хотя он и указывал, что объявления, подписанные им, как поверенным Гойланда, были предъявлены присяжным заседателям, что подтверждается 123-м листом протокола служебного заседания, и хотя Палата неправильно, вопреки точному смыслу примечания к ст. 743 Устава таможенного, отрицает его право, как купца второй гильдии, выписывать товары из-за границы, но это отнюдь не может служить основанием к отмене обвинительного о нем приговора. И как признанный присяжными заседателями хозяином товара, и, согласно своему собственному объяснению, как поверенный, он подлежит одинаково взысканию по 766 ст. Уложения, ввиду признания присяжными в его действиях наличности стачки с чиновниками для выпуска товара. Поэтому я полагал бы жалобу Векслера оставить без последствий.
Обращаюсь к жалобам Кузовлева и Вальяно.
Присяжные заседатели признали члена таможни Кузовлева и купца Вальяно виновными в том, что с целью выпуска и получения из таможни товара без ярлыка и без оплаты пошлиной они вошли между собой в соглашение и подписали заведомо подложный отвесный листок. Палата подвела это деяние под 362 ст. Уложения, предусматривающую в ряду подлогов и случай включения заведомо ложных сведений в свидетельствах и вообще какого-либо рода актах, представляемых начальству. Усматривая затем, что Вальяно подписывал отвесный листок по соглашению с Кузовлевым, Палата признала его сообщником последнего и приговорила к соответствующему наказанию - к ссылке на житье в Тобольскую губернию. На эту часть приговора жалуются и Кузовлев, и Вальяно.
Кузовлев находит, что к его деянию применима лишь 813 ст. Уложения о наказаниях, которая говорит именно о том случае, когда таможенный чиновник примет или употребит подложные документы. Принять документ подложный можно, по смыслу этой статьи, как ее толкует Кузовлев, от постороннего, но употреблять документ подложный можно только, самому его составив. К этому приводит, по мнению кассатора, и логический, и грамматический смысл выражения "употребит", противополагаемого выражению "примет". С этим взглядом я, с своей стороны, не могу согласиться и полагаю, что уж если ссылаться на грамматический смысл статьи закона, то надо прежде всего принимать статью как она есть, не опуская из нее того или другого слова. Статья 813 говорит о случае, когда чиновниками при совершении таможенных преступлений употреблены или приняты заведомо подложные документы, т. е. когда чиновник, чтобы обставить свое злоупотребление удачным исходом, представит по назначению заведомо подложный документ или сам найдет возможным удовлетвориться получением документа, зная, однако, что он подложный. По грамматическому строю статьи 813 Уложения слово "заведомо" относится, несомненно, к обоим случаям, предусмотренным в ней,- и к принятию, и к употреблению. Поэтому кассатор напрасно считает это слово столь несущественным, что опускает его, излагая содержание ст. 813. За исключением некоторых фигуральных выражений, употребляемых Уложением в редких случаях для обозначения важности преступления (вроде "когда же дерзость его дойдет до такой степени, что..."), оно скупо на слова, и нельзя предполагать, что оно считало нужным объяснить, что, совершая лично подлог документа, находясь, притом, в состоянии вменяемости и преследуя корыстную, противозаконную цель, преступный чиновник должен действовать еще и заведомо. Да разве можно при таких условиях совершить подлог незаведомо? И так как в данном случае нет основания обвинять Уложение в бесплодном и бесцельном многословии, то надо признать, что слово "заведомо" обозначает именно тот случай принятия или употребления подложного документа, когда в самом составлении его чиновник не участвовал. Чиновник может напустить на себя умышленную доверчивость и близорукость и, зная, что документ, подлежащий его проверке, подложный, закрыть на него глаза и принять его. Это будет первая часть ст. 813. Чиновник может, зная, что представляемый им, или чрез него, или с его ведома документ подложен, не задержать его дальнейшего течения, не загородить ему дорогу, а дать ему проплыть далее, в ущерб казенному интересу и в неправый прибыток частного лица. Это будет вторая часть ст. 813. Различные функции таможенной службы представляют поле для подобных злоупотреблений, и притом в обоих их видах. Из обвинительного акта по делу и из вопросного листа усматривается, что в Таганрогской таможне обнаружен целый ряд злоупотреблений и нарушений, состоявший в употреблении подложных (уже бывших в употреблении) партионных билетов, причем одни из чиновников - корабельные смотрители - препровождали по таким билетам товары в пакгаузы, т. е. употребляли заведомо подложные документы, а другие - пакгаузные надзиратели - принимали по ним товар в пакгаузы, т. е. принимали по заведомо подложным документам... Совсем иное значение получает поступок чиновника, когда он становится не только пассивным орудием хищения, согласившимся усыпить свою служебную зоркость и сознательно допустить совершиться таможенному нарушению, но когда он прямо выступает активным деятелем и общими силами с частным лицом, стремясь обмануть проверяющую инстанцию, сам подделывает документ, приобретающий, исходя из его рук, характер официальной непреложности. Излишне доказывать, насколько его вина в этом случае больше. Тут уже не одно нарушение таможенных законов, тут на первом плане преступное деяние агента власти, злоупотребляющего своим служебным положением вообще, в силу которого документу, от него исходящему, им удостоверенному, им подписанному, дается особая вера, дающая возможность установить должностное разделение труда, без которого немыслима скорая и правильная работа служебного механизма. Такой взгляд на подобное преступление уже был однажды принят Правительствующим Сенатом, в 1875 году признавшим по делу Калогераса и Иващенко, что составление таможенным чиновником подложной досмотровой очистки, с показанием больших бочек товара малыми, подходит под указания 362 ст. Уложения. Поэтому относительно Кузовлева я признаю приговор Палаты правильным.
Остается последний, наиболее спорный в деле вопрос - об отвесном листке, по поводу подписания которого Вальяно присужден Палатой по 362 ст. Уложения о наказаниях. Мари Вальяно энергически отрицает возможность признания его виновным в соучастии в служебном подлоге вследствие подписания им заведомо подложного листка. Что такое отвесный листок? - спрашивает он. Это документ случайный, установленный законом для товаров нетранзитных, не могущий поэтому в глазах таможни иметь значения таких законных, неизбежных и безусловно необходимых бумаг, как объявление и досмотровая очистка. Этот отвесный листок не должен быть связываем с подписью купца ни с точки зрения его личных интересов, ибо и при досмотре товаров транзитных присутствие купца, вопреки мнению Палаты, необходимо, а подписи его не требуется, ни с точки зрения необходимости, ибо и без подписи купца он не теряет своей достоверности. Согласно циркуляру Таможенного департамента он не может быть даже ему выдаваем на руки, с чем идет вразрез произвольное распоряжение управляющего Таганрогской таможней, установившего обязательность подписи купца. Но даже, полагает Вальяно, если бы и признать, что подпись эта обязательна, то деяние купца, предусмотренное 920 ст. Устава таможенного и 766 ст. Уложения о наказаниях, никаким образом не может быть признано служебным преступлением. Заботясь о беспошлинном получении товара и имея в виду лишь личную выгоду, купец не может отвечать за действия чиновника, которыми нарушаются его специальные должностные обязанности. Хотя 283 ст. Устава таможенного и говорит о разномерном наказании соучастников в преступлениях чиновников, но она имеет в виду специальные таможенные нарушения, а никак не общие нарушения обязанностей гражданской службы, в состав которых входит и деяние, предусмотренное 362 ст. Уложения о наказаниях. Наконец, соучастник должностного лица, по доктрине и Государственного Совета, и Правительствующего Сената, может быть наказан лишь, если деяние его, аналогичное по внутреннему составу с действиями главного виновного, чиновника, находит себе определение и карательную оценку в статьях Уложения, не относящихся к служебным преступлениям. Но о подлогах говорят статьи 294 и 1690 -1692, и ни одна из них по роду упоминаемых в них документов и по свойству действий не подходит под деяние Кузовлева и Вальяно. В конце концов Вальяно находит, что бесполезная и необязательная его подпись на неустановленном законом отвесном листке, оказавшемся подложным, никакой для него ответственности, вопреки совершенно ошибочному выводу Палаты, влечь не может.
Обращаясь к рассмотрению этого вывода, останавливаюсь прежде всего на отвесном листке, послужившем материальным основанием к обвинению Вальяно. Для выпуска товара из таможни необходим досмотр его, который производится, согласно Уставу таможенному, вследствие объявления, подаваемого хозяином на особом листе, который он получает из таможни. Это объявление составляет повод к досмотру, и его подача вызывает надпись члена таможни: "Учинить указанный досмотр". Самый факт досмотра указывает на недоверие к данным объявления. Предполагается, что сведения, прописанные в объявлении, неточны, что их надо проверить. Эта неточность может быть случайная или умышленная. Вызываемый подачей объявления досмотр есть, следовательно, проверка объявления для точного исчисления пошлины, согласно 816 ст. Устава таможенного. Но вследствие указаний закона для товаров транзитных и общих распоряжений по таможенному ведомству для товаров нетранзитных, между подачей объявлений и досмотром производится еще одна операция - отвес. При отвесе все товарные места, показанные в объявлении, перевешиваются, и вес их вписывается в отвесный листок. Затем уже делается досмотр, причем выбирается несколько мест наудачу, и если их вес согласен с весом, показанным в отвесном листке, то и все остальные цифры этого листка признаются верными и на объявлении делается надпись о досмотровой очистке. Итоги отвесного листка, таким образом поверенные, служат основанием для определения следующего в казну количества пошлины. Отсюда видно важное значение отвесного листка, и я не могу согласиться с доводами Вальяно, который на первый план ставит объявление и досмотр. В сущности, объявлению не верят, досмотра всех товарных мест не производят, а заменяют его отвесом и проверкой его. Отвес же удостоверяется листком, который подписывается таможенным чиновником по окончании частичного досмотра случайно выбранных мест. Можно ли отрицать роль и значение отвесного листка и считать его одной формальностью, быть может, даже тормозящей быстроту таможенных операций? Не значило ли бы это утверждать, что в часах главное циферблат и пружина, а маятник есть лишь несущественная подробность? Отвесный листок - это маятник в механизме досмотра подлежащих пошлине товаров. Никакое злоупотребление при досмотре, имеющее целью уменьшение веса и пошлины, невозможно без изменения отвесного листка. Чиновник, который по стачке с хозяином будет при досмотре показывать вес товарных мест ниже действительного, это может сделать, лишь зная, что и в отвесном листке сделано такое же уменьшение веса, и руководясь этой цифрой. Сокрытие истины при досмотре невозможно без соответствующего сокрытия при отвесе, и наоборот. Эти оба действия тесно связаны между собой, и скрепа чиновником своей подписью подложного отвесного листка возможна лишь после того, как он произведет или удостоверит, что произвел сознательно неверный досмотр. Вот почему в вопросах 14 отдела вопросного тома (6 и 8) говорится о виновности Кузовлева в подписи под заведомо ложными сведениями отвесного листка по товару Вальяно и, вместе с тем, об одновременном включении этих же сведений в досмотровые очистки на объявлении Вальяно.
Таково значение отвесного листка. В данном случае такой листок, следовавший к объявлению Вальяно за N 424, по досмотру 10 июня 1881 г., и содержавший в себе, заведомо для него, уменьшенные против действительных ложные сведения о весе деревянного масла, подписан Вальяно. Возникает вопрос о значении этой подписи. Есть ли это простая "проба пера", или же такая подпись имеет характер уголовного нарушения? Прежде всего на это отвечают присяжные заседатели. Они говорят: "Да, виновен", признавая тем самым, согласно предложенному судом вопросу, что Вальяно поставил свою подпись с целью получения товара без пошлины, зная, что в листке умышленно показаны неверные сведения, причем действовал по соглашению с чиновниками. Из вопросов, поставленных о Кузовлеве, видно, кто один из этих чиновников, с которыми Вальяно вошел в соглашение. Виновность Кузовлева и Вальяно в совместной работе по подписанию одного и того же отвесного листка закреплена упоминанием в вопросах об обоих, что отвесный листок относился к объявлению N 424, по досмотру деревянного масла 10 июня 1881 г. Утвердительным ответом на оба вопроса присяжные связали Вальяно и Кузовлева в одном общем злоупотреблении. Эта связь тверда и определенна, и, разбирая вопросы в их целости, ничего из них не опуская, нельзя разорвать ее. Действия Вальяно без содействия Кузовлева немыслимы и бесцельны; действия Кузовлева не для Вальяно, не для содействия его целям - не имеют смысла. А из совокупности вопросов вытекает следующий вывод: для получения в данном случае корыстной прибыли путем получения товара без надлежащей пошлины необходимо, чтобы досмотровая очистка содержала в себе уменьшенные, неверные сведения; чтобы эти сведения имели силу, необходимо их соответствие сведениям отвесного листка; поэтому необходимо соглашение относительно такого листка, в который должны быть помещены такие соответствующие желанию хозяина сведения о весе. Этим, однако, еще не достигается вполне, согласно ответу присяжных, преступная цель. Они признали, что для достижения этой цели необходима подпись хозяина товара, Вальяно. Признав, что отвесный листок им подписан с целью получения товара без пошлины, присяжные тем самым указали на эту подпись, как на условие того, чтобы отвесный листок послужил средством для достижения цели. Таким образом, ими установлено значение подписи Вальяно на отвесном листке. Эта подпись есть средство достичь преступной цели. А если это так, то она не может быть безразлична в глазах уголовного закона. Но значение это выясняется еще более из самого происхождения требования этой подписи. По закону (Устав таможенный, ст. 940) отвесные листки установлены для товаров транзитных. Но высшее таможенное начальство установило такие листки, циркуляром 1877 г., и для товаров нетранзитных, обставив их составление различными правилами. На этом листке, по распоряжению управляющего Таганрогской таможней, сверх установленных подписей, требовалась еще и подпись купца. Такую подпись сделал и Вальяно на отвесном листке о весе досмотренного товара 10 июня 1881 года, по объявлению N 424. С какой целью она требовалась? Прежде всего: законно ли? Сам кассатор не отрицает законности распоряжения таможенного департамента, распространившего составление отвесного листка на товар нетранзитный. Он отрицает правильность распоряжения управляющего таможней о подписи купцов, главным образом потому, что в отвесном листке для транзитных товаров, приложенном к ст. 940 Устава таможенного, не указано подписей купцов. Это правда - не указано. Но что такое приложение к 940 ст.? Форма для документа, гарантирующего правильность отметки о весе. О нарушении этой формы можно говорить, если из нее что-нибудь урезано в ущерб цели, с которой она установлена, но нельзя видеть ее нарушения в прибавке чего-либо в интересе целей, которым она служит. Форма известного документа, кроме, разумеется, крепостных актов, должна иметь определенные внешние границы, но она не есть окаменелость, и внутри этих границ, сообразно потребностям жизни, могут делаться видоизменения и дополнения с целью улучшения, с целью лучшего достижения того, что гарантируется этой формой. Так, очевидно, смотрел и Таможенный департамент, распоряжения которого не признаются кассатором незаконными. Стоит всмотреться в циркуляр 1877 года. Среди разных формальностей им установляется подпись чиновника бухгалтерии о верности общего итога листка сравнительно с отдельными его цифрами. Вот новая подпись, которую тщетно стали бы мы искать в приложении к ст. 940 Устава таможенного. Итак, при распространении отвесного листка на товары нетранзитные сделан шаг к увеличению подписей. Управляющий таможней сделал второй шаг. Он стал требовать подписи купца. По какому праву? По праву, данному ему статьями 328 и 329 Устава таможенного, в силу которых он обязан неослабно пещись об устранении злоупотреблений по тайному ввозу товаров без пошлины и отвращать все, могущее нанести вред или ущерб казенному доходу, ответствуя за все действия таможни. Из этой обязанности вытекает, согласно циркуляру Таможенного департамента 12 сентября 1873 года, право управляющего по непосредственному усмотрению установлять при производстве дел такие формальности, кои, по его мнению, оказываются необходимыми и не противоречат существующим постановлениям и распоряжениям высшего начальства. Эти формальности, несомненно, относятся не к канцелярским распорядкам, не к ведению настольных и исходящих, а к таможенным обрядностям. Говоря о непосредственном усмотрении управляющего, Таможенный департамент исключает из его области дела по применению тарифа к товарам, по штрафам и акциденциям с товарохозяев и по конфискациям (циркуляр § 11), требующие однообразных мероприятий по всей Империи. Очевидно, что все остальные таможенные дела подчиняются установлению новых формальностей властью управляющего. А к таким делам относится очистка товаров и составление отвесного листка. Поэтому управляющий Таганрогской таможней имел право установить обязательность подписи купцов.
Противоречит ли это требование существующим постановлениям? Нет. Практическое развитие постановления в его же смысле и его же целях, внутреннее укрепление созданных им форм не есть противоречие. Противоречит ли это распоряжениям высшего начальства? Нет, ибо, как я уже говорил, это второй шаг после первого, сделанного высшим начальством, и по тому же самому пути. Таможенный департамент, вводя отвесный листок и для нетранзитных товаров, установил целый ряд гарантий точности сведений, показываемых в этих листках. "Не выдавайте листков на руки торгующим,говорит циркуляр управляющим таможням,- не допускайте подчисток, требуйте оговорки каждой исправленной цифры, поверяйте итоги веса и чрез пакгаузных чиновников, и чрез чиновников бухгалтерии". Управляющий Таганрогской таможней прибавил ко всему этому еще и подпись купцов. Он был управомочен это сделать. Его распоряжение простиралось на весь район действий Таганрогской таможни. А так как оно относилось к одному из способов удостоверения, что все привезенные товары, как говорит 2 п. 816 ст. Устава таможенного, в качестве, мере, весе и счете сходны с объявлением, то оно распространялось на купцов, привозящих товары к Таганрогской таможне, ибо, по ст. 817 Устава таможенного, платящие пошлину обязаны выполнять беспрекословно требования таможенных чиновников, какие они признают нужными для того, чтобы совершенно удостовериться в том, о чем упомянуто в 816 ст. Устава таможенного. Эти требования могут иногда быть стеснительны, но если они предъявляются с целью ограждения таможенного дохода, они обязательны по 817 ст. В 1873 году, рассматривая жалобы банка и Габриловича, Государственный Совет нашел, что, по особенному свойству таможенного дела, определение законом всех многочисленных обрядностей и разнообразных отношений таможенных властей к частным лицам представлялось бы неудобным; поэтому административное начальство пользуется в этой области обширной властью регламентации. Поэтому Государственный Совет признал, что по Таможенному ведомству могут быть принимаемы различные меры (как, например, недопущение к работам в таможнях частных рабочих) с целью облегчить надзор за правильной очисткой товаров пошлиной, и частные лица, на основании 817 ст. VI т., не могут оспаривать обязательности заводимых по этому предмету порядков. Очевидно, что ввиду 328 и 329 ст. Устава таможенного и циркуляра Таможенного департамента, о котором я говорил, управляющие таможнями уполномочены на принятие таких общих мер в пределах своего ведомства. Поэтому требование подписи купцами отвесных листков в Таганрогской таможне было законное и, следовательно, для них обязательное.
Другой вопрос - с какой целью требовалась эта подпись? Могут сказать, что с целью ограждения таможенного начальства от напрасных жалоб на производство досмотра, на показание высшего, обидного для товарохозяина размера веса. Подписав отвесный листок без оговорки и протеста, хозяин уже не может потом говорить, что его обидели. Таким образом, подпись гарантирует и таможенное начальство, и самого купца. Но такое предположение о причинах и целях требования подписи было бы лишено твердого основания. Напрасные или излишние жалобы купцов устраняются тем, что, на основании 820 и 823 ст. Устава таможенного, хозяева не только присутствуют при проверке отвеса с досмотром, но могут требовать таковой безотлагательно и, следовательно, могут всегда потребовать в своем присутствии перевешивания каждого товарного места, вес которого определен неправильно. Да и вообще, ввиду узаконений 820 и 823 ст. Устава таможенного, едва ли такие жалобы столь часты, чтобы для ограждения себя от них таможенное начальство было вынуждено прибегать к установлению подписи отвесного листка. Если бы это было явлением частым и всеобщим, свойственным таможенной жизни, то во всех таможнях принимались бы против этого меры. Но ни на это в деле, ни на возможность таких жалоб в Уставе таможенном нет никаких указаний. Говорится совсем о других жалобах - на неправильное исчисление размера пошлины,- и порядок принесения этих жалоб точно определен. Цель, с которой требовалась подпись, очевидно, совершенно иная. Согласно распоряжению управляющего Таганрогской таможней, подпись купца сделалась существенной принадлежностью отвесного листка. Ею удостоверялось, что цифры веса и итоги записаны и подведены чиновниками согласно с истиной; ею же придавался листку атрибут, дающий ему в глазах присутствия Таганрогской таможни, окончательный вид. Таким образом, эта подпись придавала листку большую степень достоверности в глазах лиц, постановленных блюсти казенные интересы. То, что листок не выдавался на руки товарохозяину, не имеет никакого значения, так как он удостоверял своей подписью то, что нашли чиновники в его присутствии и под его личным зорким глазом. То, что подписи чиновников содержали в себе, по-видимому, полноту официального удостоверения, не исключает значения подписи купца. Настоящая полнота состоит во взаимном совместном удостоверении. В копиях с судебных актов секретарь удостоверяет, что "с подлинным верно", а помощник - что "с подлинным сверял". Значит ли это, что каждый из них может считать свое удостоверение не имеющим значения потому, что есть удостоверение другого? Поэтому подпись купца, установленную в Таганрогской таможне, нельзя признавать безразличной и не имеющей значения для цели, с которой составляется отвесный листок. Цель - удостоверение в истинном весе товарных мест, и если местной управомоченной властью для полной достоверности этого удостоверения признана необходимой подпись купца, то эта подпись имеет вполне реальное, а не фиктивное только значение. Поэтому подпись купца, сделанная под отвесным листком, содержащим заведомо ложные цифры веса, не есть холостой выстрел по казенному интересу, а прямое на него посягательство, по мере сил и возможности.
Разделяя, на основании всего сказанного мной, взгляд Харьковской судебной палаты на преступный характер действий Мари Вальяно по подписанию отвесного листка, обращаюсь к вопросу о наказуемости этих действий.
Вальяно доказывает, что деяние, в совершении которого он обвинен присяжными заседателями, не наказуемо, ввиду Высочайше утвержденного 4 ноября 1873 года мнения Государственного Совета по делу Янковского и Косарева, которым признано, что участие частного лица в преступлениях по службе почитается преступным и наказуемым лишь тогда, когда учиненное должностным лицом преступление соответствует какому-либо общему преступлению, причем такое участие должно быть рассматриваемо как участие в этом общем преступлении. Это разъяснение Государственного Совета принято к руководству Правительствующим Сенатом в целом ряде решений, вплоть до решения по делу Кронштадтского банка. В них всегда указывалось, для наказания соучастников в совершении должностного подлога, на общее преступление, которому соответствует преступление чиновника. Так, относительно соучастника в подлоге предписаний судебного следователя было, в решении по делу Саркисова, 1880 года, N 40, указано на 294 ст. Уложения. Так, в 1873 году, по делу Френкеля, N 318, участник составления подложного крестьянского приговора подведен под действие 1698 ст. Уложения; так, наконец, из определения по делу Кронштадтского банка и ряда решений, в нем цитированных, выводится разъяснение ст. 362, 1154 и 1665 Уложения в том смысле, что при совершении должностными лицами общественных и частных банков преступных деяний, предусмотренных в 1154 и влекущих за собой наказание для них, как за служебный подлог, по 362 ст. Уложения, участвующие вместе с ними в совершении этих деяний частные лица наказываются не как за подлог, а как за мошенничество. Ст. 1154 Уложения предусматривает подлоги, совершаемые должностными лицами общественных и частных банков, и применяет к виновным 362 ст. Уложения. К участию частных лиц в этих подлогах не применимы ни 294 ст. Уложения, говорящая о подлогах в указах и предписаниях, исходящих от правительства, ни 1690 и следующие статьи, говорящие о подлогах в актах и обязательствах. Но к этому участию применима ст. 1665. Применима она и к настоящему случаю. Если вглядеться в фактическую сторону деяний Вальяно и Кузовлева в том виде, как она установлена ответами присяжных заседателей, то окажется, что оба они утвердили своей подписью документ, содержавший в себе, заведомо для них, ложные сведения. Документ этот послужил средством к тому, чтобы лишить казну значительной части следующей ей по закону суммы. Пред лицом казенного управления этим документом были удостоверены заведомо ложные данные. Поэтому, применяя к этому случаю вывод из решения по Кронштадтскому делу, надлежит признать, что по отношению к начальству Кузовлева этот документ содержал в себе ложные сведения, помещенные в донесении подчиненного, а по отношению к Вальяно содержал сделанное им ложное удостоверение с целью введения в обман казны на предмет получения путем этого обмана незаконного прибытка. Поэтому, если Кузовлев подлежит наказанию за подлог, то Вальяно мог бы быть, держась установленных Государственным Советом рамок, обвиняем в соучастии в мошенничестве, и притом с особыми приготовлениями, по 1665 ст. и 3 п. 1671 ст. Уложения, и приговор Палаты подлежал бы кассации вследствие неправильного определения размера наказания, ввиду того, что по 3 п. 1671 ст. наказание назначается по 4 степени 31 ст. Уложения, а не по 3 степени той же статьи, по которой приговорен Вальяно.
Я говорю "мог бы подлежать", потому что лично полагаю, что деяние Вальяно наказуемо, несмотря на приведенные выше разъяснения, ввиду специальных своих свойств, не по 1665, а по 362 ст. Уложения, которая, по моему мнению, Судебной палатой применена правильно. Взгляд, высказанный Государственным Советом по делу Янковского и Косарева, бесспорно касается участия частных лиц в общих преступлениях, совершаемых должностными лицами вообще, независимо от их принадлежности к тому или другому специальному ведомству, за исключением, однако, тех случаев, когда по отношению к этим специальным ведомствам сам закон допускает такие исключения, которые делают невозможным применение этого взгляда. Там, очевидно, следует руководствоваться указаниями этого закона, хотя бы они и не подходили под общие начала, положенные Государственным Советом в разрешение вопроса об участии частных лиц в должностных преступлениях. Такое специальное указание закона существует именно в Таможенном уставе. В силу постановления этого Устава, частные лица привлекаются за участие с должностными к одной общей ответственности и по тому закону о служебном преступлении, который в каждом данном случае нарушен. Особенность таможенной деятельности состоит в близком и непосредственном соприкосновении действий частных лиц с действиями агентов фиска, которые, производя по почину и указаниям частных лиц ряд таможенных обрядностей, обязаны блюсти казенный интерес и заботиться о правильном поступлении пошлин. В общей административной и судебной службе частное лицо имеет гораздо менее случаев непосредственного участия в работе чиновника. Раз обратясь к власти за содействием и помощью, разрешением или защитой, оно затем, по большей части, играет пассивную роль и ждет указаний и распоряжений. Но в таможне товарохозяин - деятельное лицо и, начиная с подачи объявления до уплаты пошлин, играет во всех операциях деятельную, активную роль. С другой стороны, потерпевшим от незаконных действий чиновников, предпринятых по соглашению с частным лицом и в его интересе, является, кроме случаев растраты вверенного казной имущества, обыкновенно живое лицо, права которого так или иначе нарушаются. Оно не будет молчать, будет протестовать, жаловаться, своевременно узнает о нарушении своих прав; оно может быть бдительно и подозрительно. Совсем иное - потерпевший по таможенным преступлениям. Это казна. Она безгласна, безмолвна и не может сама и своевременно выступить на свою защиту против сделки преступного чиновника с частным хищником. Поэтому закон и приходит на помощь казне, установляя, что оба участника такой сделки ответствуют одинаково. Он не считает нужным гоняться за частным человеком, обманувшим казну и похитившим ее средства, по всем извилинам Уложения о наказаниях с целью найти, нет ли подходящей статьи. Он грозит частному лицу той же карой, как и своему чиновнику, и связывает общим наказанием людей, связавших себя совместным посягательством на интересы казны. Статья 283 Таможенного устава говорит: лицо, вовлекшее таможенного чиновника в преступление или побудившее его сделать оное, а также все участники и способствовавшие преступлению подвергаются соразмерным участию их в сем преступлении наказаниям, согласно 118 -125 ст. Уложения о наказаниях. Следовательно, участники преступлений таможенных чиновников ответствуют как зачинщики, пособники, укрыватели и т. д. по твердо определенным в законе степеням уголовной кары. Эта статья не относится только до специальных таможенных преступлений, как утверждает кассатор. Наоборот, она имеет в виду именно нарушения общих обязанностей службы таможенными чиновниками. На это указывают, во-первых, статьи 280 и 281 Устава таможенного, говорящие специально об одном из общих преступлений - лихоимстве и лиходательстве и состоящие в прямой органической связи с 283 ст., и во-вторых, ст. 284, указывающая, что за все преступления таможенных чиновников по службе, о коих нет особых постановлений в Уставе таможенном и в главе IX разд. VII Уложения,- чиновники подвергаются наказаниям, вообще за нарушение обязанностей службы определенным. Если бы ст. 283 о наказании соучастников, согласно 118-125 ст. Уложения, относилась бы только к специально таможенным нарушениям, то, без сомнения, например, ответственность товарохозяев и чиновников по 920 ст. Устава таможенного, разветвившейся в Уложении на 766 и 812 ст., должна бы быть определяема согласно правилам Уложения о соучастии, и хозяин отвечал бы так же, как и чиновник, лишь только в разной мере, по одному и тому же наказанию.
Но в действительности этого совсем не существует. Между отрешением от должности и ординарной пошлиной для чиновников - с одной стороны, и пятикратной пошлиной для хозяина - с другой,- нет никаких признаков соотношения, установляемого 118- 125 ст. Уложения. И это потому, что именно 283 ст. Устава таможенного относится не к специально таможенным преступлениям, а к общим. Таким образом, участники общих служебных преступлений таможенных чиновников ответствуют согласно общим правилам о степени участия по закону, карающему преступление чиновника. Поэтому к участнику подлога со стороны чиновника может быть применена 362 ст. Уложения, говорящая о наказании за служебный подлог, и по которой назначается общеприменимое наказание. Экономическая жизнь страны, находя себе выражение, между прочим, и в торговом обороте, соприкасающемся с фискальными интересами государства, может представлять такие разнообразные отношения, предусмотреть которые во всех подробностях и, описав тщательно, втиснуть в надлежащих случаях в специальные карательные рамки не представляется никакой возможности. Практическая жизнь течет быстро и порывисто, а законодатель, как и следует, двигается медленно и закрепляет своими решениями долголетний опыт. Жизнь может создать такие отношения, где агенты власти и частные лица, взаимно дополняя друг друга, станут, ввиду общности действий, направленных к одной, соответствующей пользам государства цели, в ответственные отношения к власти. Могут быть случаи, где только путем исполнения известных обязанностей, наложенных властью, частное лицо может осуществить свои личные интересы. Такой именно случай был в Таганрогской таможне, начальство которой сказало: "Я буду верить отвесному листку лишь когда на нем две подписи - чиновника и купца,- и я обязываю купца давать мне ручательство в верности цифр, подписывая листок". Я выше доказывал, что оно имело на это право. Таким образом, купец, подписывающий отвесный листок, подчиняясь предписанию, исполнял обязанность удостоверять таможенное начальство в правильности листка. Ввиду обязательности подписи на отвесном листке и хозяина, и чиновника, ни Вальяно, ни Кузовлев не могли бы совершить целесообразного подлога листка в одиночку, поэтому действия их сливались, и они взаимно восполняют друг друга; цель тоже, согласно смыслу ответа присяжных, у них общая, одинаковая; корыстное побуждение одно и то же; средство осуществления одно и то же; и направлено преступное деяние на одно и то же лицо - на казну. Поэтому, как я говорил уже, преступление слило, спаяло их вместе общим сплавом отвесного листка, и присяжные своим приговором не разъединили их. Ввиду этого, при существовании 283 ст., по мнению моему, нельзя говорить о ненаказуемости Вальяно только потому, что он, явившись необходимым и неизбежным соучастником Кузовлева в посягательстве на казну, не носил таможенной формы и не получал жалованья. В сущности, составные части подлога, предусмотренные 362 ст. Уложения и состоящего, между прочим, в помещении лицом, исполняющим свои служебные обязанности, в официальный документ (т. е. отвесный листок) с намерением ложных сведений, и в действиях Кузовлева, и в действиях Вальяно, признанных присяжными, налицо. Могут, однако, возразить, что ст. 362 никогда не применяется нашим Уложением к частным лицам, соучастникам должностных. Но это будет возражение ошибочное. Уложение прямо указывает случай, когда 362 ст. применяется всецело к частным лицам, случай, имеющий применение и к таможенным делам. Ст. 281 Устава таможенного говорит, что тот, кто ради дел станет чинить плату, или дарить, или сулить, или иным образом подкупать таможенных чиновников, тот наказывается на основании 382 ст. Уложения. Эта последняя статья, в свою очередь, говорит о том, что частные лица (лиходатели), изобличенные в склонении чиновников сделать какой-либо подлог, подвергаются наказанию за подлоги, в ст. 362 определенному. Поэтому хозяин товара, который склонит чиновника таможни сделать подлог в одной из бумаг, относящихся к досмотру, отвечает по 362 ст. Уложения. При этом даже не нужно, чтобы чиновнику были уплачены деньги или сделан подарок, достаточно, по смыслу ст. 374 Уложения, чтобы это было сделано чиновником и не для собственной корысти, а для доставления хозяину противозаконной выгоды.
Таким образом, я прихожу к выводу, что подписание Мари Вальяно подложного отвесного листка, составленного Кузовлевым, есть участие в служебном подлоге последнего; что за это участие, на основании 283 ст. Устава таможенного, он ответственен и наказуем как за участие в служебном подлоге, что поэтому он подлежит наказанию по 362 ст. Уложения, так как эта статья, по ясному указанию 382 ст. Уложения, может в известных случаях применяться и к действиям частных лиц, и что, наконец, приговор Харьковской судебной палаты, присудившей Вальяно по 362 ст., представляется правильным. Этот приговор соответствует внутреннему смыслу фактических данных, поставленных присяжными в вину Вальяно. Они признали его виновным в том, что он вошел в соглашение с чиновником, который для доставления ему выгоды на счет казны включил в отвесный листок заведомо ложные цифры, и Вальяно это ложное уверение скрепил своей подписью. Чиновник, который согласился, по мнению жалобщика, наказуем; купец, который согласил, ненаказуем, потому что один - чиновник, а другой - купец, потому что один служит казне, а другой обогащается на счет казны. Но казна таким образом становится похожей на обширную и чрезвычайно дурно обороняемую крепость. Ее можно защищать только если все сторожевые посты, охраняющие входы, будут исправны и бдительны. Иначе она доступна внешнему врагу. Эти посты - чиновники. Но между ними есть слабые духом, есть "рабы ленивые и лукавые", которые, в свою очередь, беззащитны относительно льстивых склонений и заманчивых соглашений. Они сдают свои посты неприятелю. Что же делать? Крепость беззащитна, охрана предает... Можно карать эту охрану, говорит кассатор. Конечно, можно, но разве это все? А неприятель, согласивший эту охрану на измену своему долгу,- он остается вне ответа, он ничем лично не рискует, победоносно идя учинять "поток и разграбление" казны? Можно ли примириться с этим ответом, когда казна, этот колосс, собранный по крупинкам, есть достояние целого народа, есть плод его труда, его лишений, есть жизненный нерв для внутренних преобразований, для выхода из внешних затруднений! Вот почему, вопреки категорическому уверению кассатора, что за щитом Уложения о наказаниях он неуязвим, я полагаю, что жалоба его подлежит оставлению без последствий.
Этими доводами я бы мог кончить. Но я не могу не указать и еще на одно постановление нашего Уложения, которое, по моему мнению, еще более укрепляет приговор Судебной палаты. Я имею в виду ст. 151 Уложения о применении наказания по аналогии. Правительствующим Сенатом в ряде решений установлено, что для определения наказания по аналогии необходимо, чтобы в Уложении существовал закон, который предусматривал бы преступление, имеющее близкое сходство с данным случаем по роду и важности, и что для распространения закона, изображенного в 151 ст. Уложения, на те или другие факты необходимо, чтобы они, не подходя вполне под определенные законом виды преступлений, имели, однако, характер той группы преступлений, под которую подводятся, так что суд, согласно 112 ст. Уложения уголовного судопроизводства, находя, что известное деяние, имеющее преступный характер, прямо не предусмотрено законом, обязан применять ту статью, которая говорит о проступке, наиболее сходном с данными. Кассационные решения, которыми установлено аналогическое применение ст. 286, 571 и 546, 995, 1160, 1477, 1485, 1490 и 1525 Уложения о наказаниях, представляют ряд практических приложений этого взгляда на аналогию, вызванного невозможностью оставлять безнаказанным человека, явно преступные действия которого не успели еще найти себе точного описания в карательном законе. Современная жизнь представляет столько особенностей и новых, подчас безотрадных явлений, что закон всегда будет отставать от "последнего слова" в проявлениях преступной воли. На наших глазах родился и возрос шантаж, неведомый прежде как определенное преступление, наша уголовная хроника содержит такие изощрения разврата по отношению к малолетним, которые не были предусмотрены нашим Уложением. Значит ли это, что бессовестный развратитель детей или шантажист, устанавливающий новый, современный вид рабства для своей жертвы, должны оставаться безнаказанными? Конечно, нет! И в Уложении найдется и находится закон, который по своим основаниям, по своей цели, по общим свойствам описываемого в нем преступного деяния - одним словом, по своему разуму обнимет собой еще прямо незаклейменные Уложением, но несомненно преступные действия. В применении к деянию Вальяно, по мнению его, не предусмотренному никакой статьей Уложения, аналогия указывает нам на ст. 382 Уложения. Эта статья предусматривает деяние, и по роду своему, и по свойствам ближе всего подходящее под то, что вменено ему присяжными в вину. Вальяно не склонил чиновника на подлог, но он согласился воспользоваться этим подлогом. Он не дал взятки, но, по смыслу 374 ст. Уложения, он мог и не давать такой взятки, а иным путем склонить чиновника сделать что-либо в свою пользу. В данном случае он согласил чиновника поступить преступно в свою пользу и дать возможность сделать то, что необходимо для беспошлинного получения товара. Он не склонил чиновника сделать подлог, но он, зная, что чиновник сделал подлог по соглашению с ним, и для достижения противозаконной цели приложил к этому подлогу и свою руку. Но в том и другом случае и цель, и средство, и потерпевший, и взаимное соотношение участников преступления одинаковы, и ввиду этого разница по существу преступления, притом совершенно внешняя, между склонением и соглашением вовсе не так велика, чтобы, усматривая лишь кажущуюся разнородность деяний, говорить хозяину товара, который, пообещав чиновнику что-либо, побудил его сделать подлог: "Ответствуй по 362 ст. Уложения", а хозяину, который согласился с чиновником совокупными силами совершить подлог: "Ты ненаказуем, ты свободен!"
По всем приведенным основаниям, я полагал бы приговор Судебной палаты о наказании Мари Вальяно, по 362 ст. Уложения о наказаниях, признать отмене не подлежащим.
Правительствующий Сенат определил:
1) приговор Харьковской судебной палаты отменить: а) по оправданию подсудимого Караяни, за нарушением 15 ст. Устава уголовного судопроизводства и 766 ст. Уложения о наказаниях; б) по предмету определения подсудимому Вальяно наказания, за неправильным применением 362 ст. Уложения о наказаниях; в) по предмету определения взыскания с подсудимых купцов присужденной с них пятикратной пошлины золотом, за неправильным толкованием Высочайше утвержденного 10 ноября 1876 г. положения Комитета финансов о взыскании таможенной пошлины золотой валютой и примечания к ст. 2 Устава таможенного; г) относительно назначения с подсудимого Сфаэлло размера взыскания стоимости выпущенного без пошлины товара, за нарушением 779 ст. Устава уголовного судопроизводства и 706 ст. Устава гражданского судопроизводства;
2) для постановления нового по сим предметам приговора, на основании последовавшего решения присяжных заседателей, передать это дело в другой департамент той же Палаты;
3) протест прокурора Палаты и жалобы гражданского истца и подсудимых по прочим предметам оставить без последствий, за силой 912 ст. Устава уголовного судопроизводства.

По делу о мултанском жертвоприношении

Признавая, что жалоба на нарушение 578 ст. Устава уголовного судопроизводства невызовом всех экспертов, указанных защитой, и сообщением о вновь вызванных прокурором свидетелях не неграмотным и темным людям, какими представляются подсудимые по этому делу, а их защитнику по установленной Сенатом практике и по существу своему не заслуживает уважения, перехожу к тем поводам кассации, которые признаю уважительными.
Составители Судебных уставов отказались от мысли заранее указать точно и определенно те нарушения судопроизводственных правил, которые должны быть считаемы существенными. Они совершенно основательно признавали, что существенность нарушения определяется, за исключением некоторых исключительных случаев, родом и свойством дела, характером представляемых доказательств и тем значением, которое имеет предъявляемое обвинение в судебно-бытовом отношении. Поэтому существенные кассационные нарушения могут быть разделены на нарушения безусловные, так сказать, принципиального характера, и на нарушения, приобретающие значение существенных по свойству самого дела. При нарушениях первого рода, к которым относятся, например, нарушение подсудности, незаконный состав присутствия, не согласное с требованием Судебных уставов устранение гласности, приговор не может быть оставлен в силе, потому что дело разрешено не надлежащим судом и не в надлежащих коренных условиях производства. При нарушениях второго рода дело разрешается хотя и узаконенным судом, но при таких условиях, что суд не имеет пред собой материала для правильного суждения и потому может оказаться недостаточно осведомленным о деле.
Ввиду этого область существенных нарушений относительно исследования судебного материала бывает довольно узка в делах, где имеется наличность не только события преступления, но и виновных, не отрицающих свои преступные отношения к этому событию, и где судебное исследование направлено исключительно на проверку обстоятельств, подтверждающих сознание, сделанное пред судом. Эта область расширяется там, где предстоит установить виновность по косвенным уликам и доказательствам и где сознание заменяется отрицанием обвиняемым не только своей вины, но иногда и самого события преступления. Эта область становится особенно широкой в тех случаях, где суду приходится иметь дело с исключительными бытовыми или общественными явлениями и где вместе с признанием виновности подсудимых судебным приговором установляется и закрепляется, как руководящее указание для будущего, существование какого-либо ненормального явления в народной или общественной жизни, в котором преступление получило свой источник или основание. Таковы дела о новых раскольничьих сектах, опирающихся на вредные в общественном или религиозном отношении догматы или учения; дела о местных обычаях, приобретающих, с точки зрения уголовного закона, значение преступлений, как, например, увоз девиц для брака, родовое кровосмешение и т. п.; таковы также дела об организованных сообществах для систематического истребления детей, принимаемых на воспитание, и т. п. В этого рода делах суд обязан с особой точностью и строгостью выполнить все предписания закона, направленные на получение правосудного решения. Он должен памятовать, что приговор его является не только разрешением судьбы подсудимого, но и точкой опоры для будущих судебных преследований и, вместе с тем, доказательством существования такого печального явления, самое признание которого судом устраняет на будущее время сомнение в наличности источника для известных преступлений бытового или религиозного характера в той или другой части населения.
К таким именно делам относится дело об убийстве Матюнина, совершенное вотяками для жертвоприношения их языческим богам. Признание по этому делу подсудимых виновными должно быть совершено с соблюдением в полной точности всех форм и обрядов судопроизводства, ибо этим решением утверждается авторитетным словом суда не только существование ужасного и кровавого обычая, но и невольно выдвигается вопрос о том, приняты ли были достаточные и целесообразные меры для выполнения Россией, в течение нескольких столетий владеющей вотским краем, своей христиански-культурной и просветительской миссии. Установление путем судебного приговора несомненности существования такого обычая, до сих пор спорного между этнографами и учеными, должно быть совершено путем безупречного исполнения закона, чтобы раз навсегда прекратить сомнения по этому поводу. В этом отношении уже при "M%-2"первой отмене приговора по делу были даны надлежащие указания Правительствующим Сенатом, который в Указе своем от 5 мая 1895 года высказал, что настоящее дело требует, чтобы со стороны суда были приняты все меры для возможного разъяснения дела и для правильного и спокойного разрешения оного, так как нельзя не признать, что и в обвинительном акте не было ясно и точно установлено самое существование между вотяками человеческих жертвоприношений, не были указаны с достаточной полнотой фактические основания для обвинения каждого из 11 подсудимых в тяжелом, влекущем уголовное наказание преступлении. Таким образом, Правительствующим Сенатом уже преподана суду необходимость особой осмотрительности в разрешении настоящего дела, выражающейся в соблюдении всех тех предписаний, которыми гарантирована эта осмотрительность. Между тем надлежит признать, что Сарапульский окружной суд и при вторичном рассмотрении сего дела допустил ряд существенных нарушений.
Первое из них есть нарушение абсолютного характера, а именно нарушение 929 ст. Устава уголовного судопроизводства, выразившееся в том, что член суда Горицкий, председательствовавший при первом рассмотрении этого дела, принимал участие в качестве докладчика в распорядительном заседании после кассации приговора для рассмотрения ходатайства подсудимых о вызове свидетелей и экспертов, причем это ходатайство в значительной своей части не было уважено. Закон, изображенный в 929 ст. Устава уголовного судопроизводства, совершенно определенно воспрещает рассмотрение дела после отмены приговора теми же самыми судьями, которые входили в состав присутствия, постановившего первый приговор. Еще в 1875 году, в решении по делу Собакарева, Правительствующий Сенат указал, что правило 929 ст. обязательно и для приготовительных к суду распоряжений, а в 1876 году даже распространил это правило на суждение дел, переданных другому составу присяжных, по 818 ст. Устава уголовного судопроизводства, вследствие единогласного признания судей, что осужден невинный. В объяснениях своих по этому поводу член суда Горицкий ссылается на то, что в 1878 году состоялось решение по делу Ахназарова, коим признано, что правило 929 ст. Устава уголовного судопроизводства распространяется лишь на состав преступления, постановляющий приговор по существу, а не частное по делу определение, но это объяснение не заслуживает уважения, во-первых, потому, что в 1893 году состоялось решение по делу казака Жилы, которое вполне определено и категорически подтвердило взгляд, высказанный по делу Собакарева, причем действие лица, нарушившего 929 ст. своим участием в приготовительных к суду распоряжениях, было признано подлежащим дисциплинарному взысканию и передано на рассмотрение соединенного присутствия первого и обоих кассационных департаментов; а во-вторых, потому, что изложение в объяснении содержания решения по делу Ахназарова почерпнуто не из подлинного решения, а из краткого тезиса сборника Щегловитова, который по самому своему назначению не может передавать обстоятельств дела. Если дать себе труд прочесть подлинное решение по делу Ахназарова в официальном кассационном сборнике, то окажется, что в деле Ахназарова вопрос шел лишь об участии состава, решавшего в первый раз дело, в рассуждениях о том, какому из департаментов Палаты - уголовному или гражданскому - надлежит в другом составе рассмотреть вновь кассационное производство. Поэтому решение по делу Ахназарова нисколько не идет вразрез с решениями по делам Собакарева и Жилы, и остается лишь пожалеть о том, что эти решения не были применены во всей их полноте по настоящему делу. Статья 929 Устава уголовного судопроизводства имеет коренную связь со всем кассационным производством и толковалась Правительствующим Сенатом всегда с особым вниманием. На такое же внимание к таким своим решениям, имеющим не только разъяснительный по данному делу, но и общий по всем делам императивный характер, со стороны подчиненных ему судебных учреждений имеет право рассчитывать Правительствующий Сенат, ибо иначе пришлось бы повторить слова великого его основателя - "всуе законы писать, если их не исполнять" и допустить замену точного смысла закона, разъясненного высшим, призванным к тому судилищем, личным усмотрением суда по правилу: Sic volo, sic jubeo! Stat pro ratione voluntas!*(181).
Уже одного нарушения 929 ст. Устава уголовного судопроизводства было бы достаточно для того, чтобы отменить приговор по настоящему делу. Но независимо от этого существует ряд других нарушений по свойству самого дела. Первое из них выразилось в постановлении суда от 19 августа 1895 года об отказе жалобщикам в вызове оправданных при первом рассмотрении дела подсудимых Александрова и Гаврилова. Решениями Правительствующего Сената за 1871 г. N 450, за 1873 г. N 359, за 1877 г. N 29, за 1878 г. N 39 и другими вызов таких оправданных подсудимых в качестве свидетелей признан для суда обязательным в порядке, установленном 557 ст., и распространен не только на оправданных подсудимых, но даже и на осужденных. Поэтому отказ в вызове оправданных подсудимых по требованию обвиняемых, подлежащих суду второй раз, есть явное стеснение прав подсудимых, которое ни в каком случае и никогда не может быть объяснено даже тем, что показания этих свидетелей не имеют непосредственного отношения к делу, ибо против этого свидетельствует самая скамья подсудимых, которая при первом разбирательстве дела одинаково приютила на себе и оправданных, и осужденных. Идя последовательно, пришлось бы признать, что и объяснения этих лиц, данные в первом заседании, к делу не относятся. Несомненно, что обвиняемый по одному и тому же преступлению есть и один из важнейших свидетелей, если только суд по внутренней оценке не найдет необходимым отнестись к нему с недоверием. Объяснения, сделанные по этому предмету судом, не представляются основательными. В них говорится об отсутствии основного закона, который делал бы такой вызов обязательным. Но Устав уголовного судопроизводства делает обязательным вызов всякого лица, могущего быть свидетелем по делу, и в статьях 713, 714 и 721 определено, в чем состоит то отношение человека к делу, которое придает ему характер свидетеля. Поэтому и за невозможностью признать показания оправданных не относящимся к делу - они несомненно имеют право занять в деле положение свидетелей, причем это их право подтверждено и закреплено приведенными решениями. Об отсутствии какого же основного закона говорит объяснение суда? Едва ли можно предположить, чтобы оно имело в виду законы основные, помещенные в первой части первого тома Свода законов, ибо они по важности своей, конечно, не могут касаться таких вопросов, как вызов свидетелей. Поэтому говорить о применении их к настоящему делу невозможно, да и ничего относящегося к отправлению уголовного правосудия в них нет, если не считать ст. 65, обязывающей все без изъятия места, а следовательно, и судебные, утверждать свои определения на точных словах закона, "не допуская обманчивого непостоянства самопроизвольных толкований".
Во второй части объяснения судом указывается, как на основание к отказу, на то, что после отказа ходатайство о вызове одного из оправданных подсудимых не было повторено и что защитник по открытии заседания не просил об его отсрочке, за отсутствием этих свидетелей, для вызова их. Но обсуждению Сената подлежит отказ суда в тех условиях, в которых он был сделан, и вне зависимости от тех действий, которыми он сопровождался, причем надлежит заметить, что отсутствие требования о вызове свидетелей на счет подсудимых, людей бедных, темных и давно уже содержащихся под стражей, ни в каком случае им в вину поставлено быть не может, суду же должно быть известно, что требование защитника об отсрочке заседания для вызова свидетелей, в котором судом уже было отказано, было бы требованием тщетным, незаконным и невыполнимым. Поэтому упрек в том, что такое требование не было предъявлено по открытии судебного заседания, несправедлив и, ввиду обязанности суда оставить такое требование без последствий, представляется более чем странным.
Второе нарушение выразилось в способе обсуждения ходатайства защиты о вызове неявившихся свидетелей. Закон дает суду дискреционное право отказывать в вызове новых свидетелей, признавая их не относящимися к делу, но закон требует, чтобы самое ходатайство о вызове было обсуждено во всех подробностях. Суд может отказать, но у просителя должно остаться убеждение, что, отказывая, суд вошел в оценку всех его доводов. К суду в подобных случаях вполне приложимо античное изречение "бей, но выслушай". Поэтому в ряде кассационных решений, между прочим, по известным делам Вельяшева 1890 г. и Минцес 1889 г., указано, что суд обязан каждый раз входить в оценку как важности показаний указываемых свидетелей, так и того, действительно ли их показания составляют новое в деле обстоятельство. При этом вся практика Правительствующего Сената по 879 ст. Устава уголовного судопроизводства основана именно на обязанности суда мотивировать подробно свои постановления в этом отношении. Между тем, постановление суда 19 августа 1895 г. отказывает в вызове свидетелей, долженствующих показать о новых обстоятельствах, на том основании, что обстоятельства эти не представляются новыми, "так как некоторые из них были известны при производстве полицейского дознания, другие при производстве следствия, на что указывают не только протоколы того и другого, но частью и находящиеся в производстве суда прошения подсудимых".
Но прежде всего прошения участвующих в деле лиц ни в каком случае не могут устанавливать собой таких обстоятельств, которые затем уже не признаются новыми, потому что прошения эти рассмотрению присяжных заседателей не подлежат. С другой стороны, обстоятельством не новым не может считаться такое, которое почему-либо сделалось известным полиции, но не было ни ею, ни следственной властью проверено надлежащим образом. Вопрос не в том, знал ли тот или другой агент полицейской власти об известном обстоятельстве, и даже не в том, придавал ли он ему значение или нет, а в том, было ли это обстоятельство обследовано теми способами и приемами, которые указаны в Уставе уголовного судопроизводства. Иначе пришлось бы допустить устранение из дела многих новых обстоятельств только потому, что было бы доказано, что слухи о них доходили до сведения полицейской власти, которая вследствие неопытности, поспешности, предвзятого взгляда или одностороннего отношения к делу не придала им значения. Инстанция, предающая суду,- Судебная палата - обязана разрешить вопрос о предании суду на основании актов предварительного следствия, а потому обстоятельства, имеющие существенное отношение к делу, не помещенные в актах предварительного следствия, должны считаться новыми. Правительствующий Сенат не признал нарушением в решении по делу Мешкова, 1871 г., отказ в вызове свидетелей по обстоятельству, которое именовалось новым, но уже было предметом предварительного следствия, и тем самым указал, что обстоятельства, не бывшие предметом предварительного следствия, подлежат обследованию путем свидетельских показаний и новыми законными способами как новые. Поэтому отказ суда в вызове свидетелей о новом обстоятельстве без обсуждения его существенности, а потому лишь, что о нем было известно полицейской власти, представляется незаконным. При этом надо заметить, что и самое обсуждение поводов к отказу не представляется сделанным с надлежащей точностью и полнотой, ибо, например, ни в обвинительном акте, ни в актах предварительного следствия нельзя найти указаний на то, что становой пристав, производя розыски, нашел за рекой Люгой не в том месте, где был найден труп Матюнина, следы крови; поэтому, если подсудимым об этом сделалось известным только после рассмотрения дела 11 декабря 1894 г., то обстоятельство это, могущее, по их словам, быть проверенным, должно быть признано судом вновь открывшимся.
Третье нарушение выразилось в отказе защитнику в отсрочке заседания по 734 ст. Устава уголовного судопроизводства, дабы иметь время приготовиться к возражениям против новых доказательств, выставляемых прокурором в лице новых свидетелей, вызванных им по 573 ст. Ссылка суда на то, что прокурор имеет право не указывать на обстоятельства, по которым вызываются свидетели, представляется несогласным с неоднократно высказанным Сенатом взглядом, нашедшим свое окончательное закрепление в решении N 717 за 1886 г. Правительствующий Сенат признал, что требование прокурора о вызове новых свидетелей не подчиняется никаким срокам и может быть предъявлено суду до открытия судебного заседания; он признал также, что суд не имеет права входить в обсуждение степени важности подлежащего разъяснению новыми свидетелями обстоятельства и обязан их вызвать безусловно. Но, вместе с тем, в решении по делу Скачкова, N 77 за 1878 г., Сенатом высказано, что прокурор обязан выяснить суду те основания, по которым он признал показания известных лиц относящимися к делу и их самих подлежащими вызову, несмотря на то, что они не были допрошены на предварительном следствии. Помимо этих указаний Правительствующего Сената нельзя не признать, что ни достоинство прокурорского звания, ни польза дела не могут ничего утратить от открытого заявления прокурора противной стороне о том оружии, которым он намерен против нее действовать. Подобный открытый образ действия вызывается необходимостью судебного прямодушия, которое должно руководить действиями всех участвующих в деле лиц. Прокурору не следует скрывать в открытом бою для выяснения истины, который идет на судебном следствии, зачем ему нужен тот или другой из вызываемых свидетелей. Достоинство судебного заседания требует всемерно избегать неожиданностей и сюрпризов, ожидающих противную сторону, как чуждых целям правосудия. Кроме того, с практической точки зрения, незачем рисковать тем, что защита может усмотреть в показаниях вызванных прокурором свидетелей новое доказательство и, согласно 634 и 734 ст. Устава уголовного судопроизводства, потребовать отсрочки заседания для разъяснения и подготовления к возражениям. По этим соображениям суд не имел права отказывать защитнику в отсрочке судебного заседания по 734 ст. Устава уголовного судопроизводства и объяснять правильность своих действий тем, что защитник, выслушав отказ в отсрочке, не просил вновь о таковой после допроса свидетелей прокурором. Просьба об отсрочке заседания после допроса свидетелей в большинстве случаев была бы нецелесообразной. Она влекла бы за собой напрасную трату времени судом в случае ее уважения и лишала бы подсудимого возможности представить надлежащий отвод против допроса свидетелей. Сенат в ряде решений - 1888 г. N 199, 1871 г. N 939 и 1888 г. по делу Умецких и др. требует, чтобы при представлении новых доказательств сторона, желающая отсрочки заседания, заявила об этом суду своевременно.
Четвертое нарушение выразилось в том, что председатель не разрешил защитнику предлагать становому приставу Шмелеву вопросы о приводе им обвиняемых к присяге пред чучелою медведя для получения у них сознания в убийстве Матюнина. Товарищ председателя Сарапульского окружного суда объяснил, что запрещение это он счел нужным сделать не столько потому, что подобный допрос клонился к опорочению действий свидетеля Шмелева как станового пристава, сколько ввиду того, что об обстоятельствах этих уже было дозволено рассказывать и подсудимым, и свидетелям, причем недозволение спрашивать о том же Шмелева основывалось, согласно тому же объяснению, на том, что "обстоятельства эти не имели прямого отношения к делу". Ни воспрещение, сделанное товарищем председателя, ни объяснения его не могут, однако, быть признаны правильными. Ст. 722 Устава уголовного судопроизводства разрешает свидетелю не отвечать на вопросы, клонящиеся к изобличению его в каком-либо преступлении; по ст. 611 Устава уголовного судопроизводства председатель устраняет в прениях все, что не имеет прямого отношения к делу, и не допускает ни оскорбительных для чьей-либо личности отзывов, ни нарушения уважения к религии, закону и установленным властям. Но ст. 722 не безусловна. Она воспрещает любопытствовать об обстоятельствах, хотя бы и преступных, но таких, которые не имеют отношения к исследуемому делу или могут подорвать доверие к свидетелю выставлением его порочных наклонностей или преступных свойств. Но там, где то или другое обстоятельство, выясненное, раскрытое или установленное действиями свидетеля, послужило к изобличению подсудимого или к преданию его суду, там свидетель не может укрываться за ст. 722 Устава уголовного судопроизводства. Это в особенности относится до действий должностных лиц. На суде исследуется не только то, что добыто при предварительном исследовании, но и как оно добыто. Поэтому дозволение лицу, участвовавшему в таком исследовании, говорить, что оно услышало от обвиняемого и какое именно сознание оно получило, и воспрещение в то же время спрашивать это лицо о том, в какой обстановке и при каких условиях оно добыло сознание, есть нарушение оснований уголовного процесса.
Правительствующий Сенат в решении по делу Кронштадтского банка высказал, что Устав уголовного судопроизводства не воспрещает предлагать свидетелю вопросы, касающиеся действий его по службе, коль скоро эти действия имеют отношение к обстоятельствам дела. Стремление к ограждению свидетеля от таких вопросов не только не соответствует целям правосудия, но и не целесообразно, ибо если о неправильных действиях чиновника при производстве дознания и следствия его самого не позволяют спрашивать, а в то же время, как это было в настоящем деле, дозволяют говорить о том же другим свидетелям и подсудимым, то этим самым чиновника лишают возможности не только оправдаться, но и разъяснить ложь или преувеличение в том, что о нем рассказывалось. Притом судьей того, были ли преступны, неправильны или извинительны действия должностного лица, является не оно само, а согласно с Уставом о службе гражданской и с третьей книгой Устава уголовного судопроизводства - его начальство.
Поэтому должностное лицо, допрашиваемое на суде, несомненно имеет право не отвечать на вопрос о том, совершило ли оно общее, предусмотренное не только уголовным законом, но и заповедями преступление, но не имеет права на вопрос о том, каким способом добыло оно то или другое доказательство по делу, доказательство, на достоверности и нравственной пригодности которого строится уголовный приговор, отвечать: "Это мой секрет" или ждать, что председатель скажет: "Оставьте его, это его тайна", тем более, что в данном случае умолчание должностного лица есть, в сущности, косвенное признание неправильности и, по смыслу 722 ст., даже преступности своих действий. Наконец, где же предел в рассмотрении, на что отвечать должностному лицу по 722 ст., и на что не отвечать? Закон признает служебными преступлениями и медленность, и нерадение, предусматривая их в 410 и 411 ст. Уложения о наказаниях. По отношению к ним тоже следует допустить молчание? Но ведь фактами, за которыми можно предположить медленность и нерадение, определяется достоинство, сила и, что иногда весьма важно, хронология доказательств. Настоящее дело, например, началось в мае 1892 г., а вскрытие труда произведено лишь 4 июня, и в этот промежуток не было произведено ни осмотра тела, ни осмотра местности, где оно найдено; первый осмотр в шалаше Дмитриева, где предполагается совершенным убийство Матюнина, произведен 17 мая 1892 г., а второй, при котором найдены вещественные доказательства, считаемые по делу весьма существенными, лишь 16 августа 1892 г. Если должностные лица, производившие эти действия, будучи вызваны на суд, были бы допрошены о времени производства этих действий, то ужели они могли бы быть освобождены от ответов только потому, что может показаться, что их спрашивают о фактах, имеющих отношение к медленности или нерадению? Но тогда отчего же не пойти далее и не воспретить вообще всякие указания на неправильность следственных действий или неточности в изложении добытых доказательств? О неприменимости к настоящему случаю 611 ст. Устава уголовного судопроизводства говорить излишне, ибо, допустив допрос подсудимых и свидетелей о способе получения сознания первых из них приставом Шмелевым, председательствующий тем самым признал обстоятельство это относящимся к делу и его запоздалое объяснение, не нашедшее себе притом места в мотивах отказа, записанных в протоколе судебного заседания, о том, что вопросы об этом сознании "не имеют прямого отношения к делу", не может заслуживать уважения, тем более, что та же 611 статья вооружает его достаточной властью для устранения в форме вопросов всякого оскорбительного оттенка.
Хотя по закону и по кассационной практике, объяснения суда и отдельных его членов и не имеют значения заключений суда по замечаниям на протокол, установленных 844 ст. Устава уголовного судопроизводства, но за объяснениями этими нельзя не признавать цены, когда таковые более подробно и разносторонне излагают соображения, руководившие при принятии той или другой меры, подлежащей рассмотрению в кассационном порядке. К сожалению, это кассационное условие соблюдено далеко не во всех частях объяснения товарища председателя Сарапульского суда. Так, в заключении этого объяснения удостоверяется пред Правительствующим Сенатом, что "крайне печально, что судом присяжных дважды установлена виновность семи вотяков в убийстве русского человека с целью принесения его в жертву их языческим богам, но что же делать! - обстановка убийства Матюнина и экспертиза, как врачебная, так и этнографическая, положительно установили, что Матюнин был зарезан с означенной именно целью; и этому не желают верить лишь только бывшие на суде представитель прессы, корреспонденты да господин защитник, домогающийся во что бы то ни стало полного оправдания всех подсудимых, которого он, быть может, когда-нибудь и добьется". Но автору объяснения должно быть из 5 ст. Учреждения судебных уставов известно, что Сенат в кассационном порядке не входит в существо дела, и что удостоверения в виновности подсудимых, с какой бы компетентной стороны они ни шли, не могут в глазах его ослабить или устранить кассационного нарушения форм и обрядов судопроизводства, которые один только он и призван рассматривать. Поэтому излишне и вовлекать Сенат в оценку существа дела. Для него, в пределах его ведомства, печальным может быть лишь то, что по судебному делу огромной важности, имеющему не только юридический, но и бытовой интерес, судом дважды допущены такие существенные нарушения, что совокупной работе суда и присяжных должно во имя нелицемерного соблюдения законов, вмененного Сенату в обязанность, обратиться в ничто. Печальными могут показаться и заключительные слова объяснения, столь странно звучащая при существовании в Судебных уставах коренных начал гласности разбирательства и судебной защиты, и едва ли соответствующие спокойному достоинству того, кто писал объяснение, и высоте того места, куда оно предназначалось. По всем этим основаниям надлежит признать, что решение присяжных и приговор Сарапульского окружного суда по настоящему делу подлежат отмене за нарушением 577, 722, 734 и 929 ст. Устава уголовного судопроизводства и дело должно быть передано для нового рассмотрения в Казанский или Вятский окружной суд.
Правительствующий Сенат определил:
1) приговор Сарапульского окружного суда и решения присяжных заседателей за нарушением 577, 612, 722, 734 и 929 ст. Устава уголовного судопроизводства и решений Правительствующего Сената 1877 г. N 29, 1878 г. N 39 и др. отменить и дело передать для нового рассмотрения в Казанский окружной суд;
2) на основании 265 ст. Устава уголовного судопроизводства суду, в составе присутствия, участвовавшего в распорядительных заседаниях по сему делу 19 августа и 19 сентября 1895 г., за нарушением 929 ст. Устава уголовного судопроизводства сделать замечание.

Очерки

Дмитрий Александрович Ровинский*(182)

I
II
III
IV
V
VI

I

Наше время упрекают - и не без основания - в измельчании личности и в господстве чрезмерной специализации. Оба эти явления в тесной связи между собою - и оба печально отражаются на духовном складе общественной жизни. Личность все более и более умаляется, стушевывается, из сознательного и нравственно-ответственного "я" стремясь укрыться под безличное "мы". Слабеет воля, тускнеют идеалы, и все реже встречаются так называемые характеры. Современный образованный человек может, если хочет, обладать гораздо большим богатством по части знания, чем его отцы и деды; он окружен и несравненно более удобною внешнею обстановкою: масса технических открытий облегчает ему пользование материальной стороною жизни. Но наряду с этою возможностью широкого знания и с этими удобствами, в нем самом нередко замечается недостаток нравственной силы и деятельного отношения к жизни во всем, что не касается узколичных, по большей части мелких, интересов. Слова графа Уварова: "les circonstances sont infiniment grandes et les hommes infiniment petits"*(183),- звучат подчас горькою правдою. Учение о душевных болезнях указывает на особое состояние, называемое "равновесием уменьшенных сил", при котором ни одна из способностей организма не уничтожена, но все они равномерно ослаблены и, так сказать, укорочены. Господство такого же равновесия уменьшенных сил в области труда, энергии, отзывчивости, деятельной любви замечается и во многих областях нашей государственной и общественной жизни. К этому присоединяется замыкание себя людьми в узкую специальность, которая сторонится от живого и многоструйного течения жизни и вырабатывает в своем обладателе равнодушное и даже презрительное отношение ко всему, что лежит вне ее области. Под влиянием всего этого часто утрачивается интерес к прошлому и вера в будущее. Вчерашний день ничего не говорит забывчивому, одностороннему и ленивому мышлению, а день грядущий представляется лишь как повторение мелких и личных житейских приспособлений.
Тем более ценны люди с определенным нравственным обликом, чей многосторонний и бескорыстный труд не может проходить бесследно для общества, служению интересам и развитию самосознания которого он был всецело отдан. Чем шире и разнороднее деятельность таких людей, тем интереснее их личность, чем богаче духовными дарами эта личность, тем глубже и плодотворнее результаты ее деятельности.
К таким людям принадлежал почивший летом 1895 года Дмитрий Александрович Ровинский.
Ученый, глубокий знаток и работник в области искусства, опытный законовед и судебный практик, писатель и блестяще образованный человек, почетный член Академии художеств и Академии наук и заслуженный член высшего кассационного суда, Ровинский был не только во всех отношениях выдающимся, но и в высшей степени своеобразным, цельным и интересным человеком. В нем жила неутомимая жажда деятельности и живого труда, и он не зарыл в землю, как "раб ленивый и лукавый", талант своих обширных знаний, проницательность ума и теплоту доброго сердца. Всю жизнь служа Родине и искусству, он сложил свои трудовые руки лишь лицом к лицу со смертью...
Государственная служба Ровинского началась, когда ему еще не было полных двадцати лет. Родившийся 16 августа 1824 г., он был определен на службу в седьмой департамент Сената 13 июня 1844 г., тотчас по окончании курса одним из первых в Училище правоведения. Седьмой департамент, где уже в декабре 1844 года Ровинский занял должность помощника секретаря, находился в Москве. В "белокаменную" влекли молодого юриста воспоминания детства и родственные отношения. Там прожил до самой своей смерти в 1838 году его отец, женатый на дочери лейб-медика Екатерины II - Мессинга, участник войн с Наполеоном и командир нижегородского ополчения в 1812 году, бывший затем, до 1830 года, вторым полицеймейстером Москвы и деятельным сотрудником старшего полицеймейстера генерала Шульгина по устройству городской пожарной команды. К изображению Шульгина в "Русских гравированных портретах" Ровинского приложен следующий характерный отзыв об этом оригинале графа Н. Н. Муравьева-Карского: "Человек простой и грубый, но исправный и проворный, хотя без дальних соображений, постоянно был употребляем в должности полицеймейстера, к ней имел особое призвание,- большой крикун, хлопотун, любивший рассказывать о своих подвигах, тушить пожары и иногда своеручно поколотить..." Эта любовь его к тушению пожаров, искусно направляемая отцом Д. А. Ровинского, имела своим последствием образцовую по тому времени организацию пожарной команды, которой москвичи гордились пред иностранными гостями, а резец народных художников запечатлел в лубочных листах под названием: "Действие московской пожарной команды во время пожара", причем Шульгин нарисован мчащимся парою, стоя на "калибере"*(184), в сопровождении казака и жандарма.
С начала 1848 г. Ровинский, оставив Сенат, исполнял обязанности московского губернского казенных дел стряпчего*(185); с лета 1850 г. в течение почти трех лет обязанности товарища председателя Московской уголовной палаты, а в августе 1853 года был назначен на особо важный, трудный и ответственный пост московского губернского прокурора. Должность эта, составляя наследие петровских времен и одно из лучших украшений екатерининских учреждений, имела огромное значение в нашем дореформенном строе. Упразднение связанных с нею прав и обязанностей по надзору за ходом несудебных дел следует признать большою ошибкою составителей Судебных уставов. Совершенное изменение в характере деятельности прокурора, придавая ему "обвинительную обособленность", быть может, и выходило красивым с теоретической точки зрения, но противоречило условиям нашей административной жизни и шло вразрез с внутренними потребностями нашего губернского строя. В торопливом осуществлении страстного желания поскорее расчистить для новых насаждений место, поросшее бурьяном и полусгнившими деревьями, был срублен дуб, стоявший на страже леса...
Губернский прокурор с губернскими стряпчими составлял особое, во многих отношениях совершенно не зависимое от местной администрации учреждение, так называемую "прокурорскую камеру". Оно имело надзор за всеми местными присутственными местами, определения которых только тогда признавались соответствующими закону и приводились в исполнение, когда на них была известная прокурорская помета: читал. Имея право беспрепятственного входа во все губернские места и занимая место в присутствии при докладе дел, губернский прокурор и стряпчие в уездах были живым напоминанием закона и, во многих случаях, его обязательными истолкователями. В делах судебных губернский прокурор был всегдашним ходатаем по искам казны, обществ и установлений. На обязанности его лежало возбуждение безгласных дел. Он охранял интересы казны, участвуя в приеме казенного имущества и в производстве торгов на казенные подряды и поставки, интересы и права частных лиц, свидетельствуя, в составе особого присутствия губернского правления, людей, подлежавших опеке по безумию или сумасшествию, и требуя учреждения следственных комиссий по делам особой важности. Наконец, он охранял права арестантов, будучи главным блюстителем их содержания "без употребления орудий, законом запрещенных" и ходатаем по их делам. Имея обязанность уведомлять губернское начальство о всех замеченных им беспорядках и злоупотреблениях, губернский прокурор сносился в то же время непосредственно с Министром юстиции, свободный от каких-либо аттестаций со стороны начальника губернии. Будучи, по существу своих прав и обязанностей, делегатом центральной правительственной власти, вдвинутым в среду местного управления, он, при добром желании и сознании долга, мог не без основания считать себя "оком царевым".
История Министерства юстиции с тридцатых до шестидесятых годов представляет немало примеров энергической борьбы губернских прокуроров с местными злоупотреблениями. Борьба эта не всегда была успешна, но уже самое возникновение ее, основанное на предписании закона, определявшего обязанности губернского прокурора, действовало благотворно, не говоря уже о тех случаях, когда последствием ее являлись сенаторские ревизии, несшиеся, как грозовые тучи, на местность, пораженную правовою засухою... Бог знает, сколько тягостных пререканий, где голос оскорбленных самолюбий и властолюбий заглушает ропот искажаемой истины, было бы устранено, сколько окольных путей для жалоб и взаимных обвинений "поросло бы травой забвения", если бы в широкие рамки обязанностей губернского прокурора была в 1864 году влита энергия тех молодых и полных любви к делу сил, которые обречены были упражнять свое стремление к законности и талантливое трудолюбие исключительно на обвинительном поприще.
Сделавшись губернским прокурором, Ровинский принес на эту должность всю свою молодую - ему было еще только 29 лет - жизненность и отзывчивость. Но вместе с тем он принес и большой опыт. Служба товарищем председателя Палаты и, главное, губернским стряпчим дала ему богатый материал для обращения внимания на наиболее больные места судебной и, в особенности, административной деятельности. Он горячо принялся за работу, настойчиво во все вникая и зорко ко всему приглядываясь. Задача московского губернского прокурора - именно московского - за его время была очень нелегкая. Не говоря уже о массе дела, требовавшей внимательного труда, ввиду особого значения, которое могло иметь прокурорское "читал" для жителей столицы и одной из населеннейших губерний,- область деятельности этого прокурора находилась в совершенно особом положении. В Москве был, кроме губернатора, еще и граф Арсений Андреевич Закревский, снабженный особыми полномочиями, легендарный генерал-губернатор, всевластно правивший в Москве с 1848 года в течение десяти лет и назначенный туда после 17-летней опалы, как - по его собственным словам - надежный оплот против разрушительных идей, грозивших прийти с Запада. Безукоризненно честный в материальных отношениях, большой хлебосол и нежный, слабый отец,- этот осанистый, полный старик, совершенно лысый, с маленькими хитрыми глазками на круглом лице ("Русские гравированные портреты"), с выдвинутою вперед нижнею губою, творил суд и быструю расправу по-своему, не стесняясь законом и своеобразно восстановляя порядок повсюду, даже и в чужих семьях, разными необычайными средствами, вроде, например, арестования жены и родственников неисправного подрядчика, забравшего вперед деньги, и т. п. Вторжение Закревского во всякие дела и в том числе в судебные, особливо гражданские, было явлением частым и, без сомнения, составляло соблазнительный пример и для ближайших его подчиненных, так что губернскому прокурору нужно было много такта и умной настойчивости, чтобы охранять закон и исполнять свои обязанности, "невзирая на лица". Неслышное и, по большей части, незаметное для окружающего общества, прямое и косвенное отстаивание закона отнимало много времени у Ровинского и делало его положение, как он сам впоследствии сознавался, подчас более чем затруднительным. Недаром он обращался, при своих работах по судебному преобразованию, с суровыми укоризнами к генерал-губернаторской власти в том виде, как ее понимал и практиковал в свое время граф Закревский.
Тяжела была и деятельность по чисто судебной части. Права губернского прокурора были большие, и он мог (с 1846 г.) останавливать своими протестами исполнение приговоров уголовных палат, но не следует забывать, что над судом и над прокурором стояла теория формальных, предустановленных доказательств, которая связывала и угнетала свободное приложение судейского разумения к данным дела. Какое бы внимание, какую бы серьезность ни вносил прокурор в оценку определения Уголовной палаты, он был бессилен отвратить эту Палату от того уклончивого и ложного пути, который кончался знаменитым оставлением в подозрении, никого не удовлетворявшим, но прописываемым с соблюдением всех правил, указанных в судебной фармакопее и рецептуре, носивших название второй части XV тома Свода законов. Громкие уголовные дела, волновавшие Москву в пятидесятых годах, нередко оканчивались приговором, в котором, из-за формальной правильности и полного соответствия действовавшим правилам о доказательствах, ярко сквозило материальное неправосудие, причем во всей красе сказывались и молчание связанной по рукам и ногам судейской совести, и апатичная работа притупившегося на механическом применении Уложения о наказаниях ума.
Много огорчений, волнений и горьких минут сознания своего бессилия пред буквальным приложением безжизненного закона к вопиющим явлениям жизни пережил Ровинский в бытность свою губернским прокурором... Дела о возмутительных преступлениях над личностью и о надругательствах сильного над слабым, полные красноречивых косвенных улик, попав в русло, вырытое присяжными свидетелями, достоверность показаний которых обусловливалась их общественным положением и другими совершенными и несовершенными доказательствами, быстро и почти бесповоротно выцветали, обрастая тиною разных крючкотворных подходов и подъяческих подвохов, затемнявших истину. Стоит припомнить хотя бы, например, дело об услышавшей только от высших судебных учреждений должную оценку своей виновности вдове гвардии капитана, судившейся за чудовищное обращение с десятилетним сыном, проводившим дни и ночи в запертом шкапу - голодным до полусмерти, избитым, истерзанным и завязанным, со скрученными назад руками, в чехол от дивана, причем, под предлогом отучения его от дурной привычки, обвиняемая, оставленная первоначально лишь в подозрении и уже однажды судившаяся бесплодно за бесчеловечное обращение с крестьянами, предавалась по отношению к сыну манипуляциям, в которых жестокость переплеталась с извращенным сладострастием... Сюда надо отнести такие дела, как, например, дело помещика, нанесшего своему больному, девяностолетнему слуге, вымогая для себя у него его скудные сбережения, 28 рубленых сабельных ран, от которых тот на другой день умер,- и не признанного виновным в убийстве; или дело надворного советника, наглым образом надругавшегося над невинною и беззащитною девушкою в обстановке, чрезвычайно напоминающей сцену покушения Свидригайлова на честь Дуни Раскольниковой в "Преступлении и наказании",- и оставленного в сильном подозрении; или дело о покушении на жизнь калужского помещика посредством адской машины, по которому надворный суд признал возможным оставить человека, принесшего потерпевшему ящик, зная, что в нем заключена такая машина, в сильном подозрении, выслав его в то же время из Москвы; или, наконец, ужасное дело о 17-летней фигурантке, проданной своим отцом, театральным музыкантом, знатному молодому человеку, который напоил ее возбуждающим раствором и привел тем в состояние полового бешенства, коим воспользовались, кроме него, и другие негодяи, окружавшие его. Несчастная девушка была возвращена домой лишь на третий день в состоянии полного сумасшествия, из которого не выходила до самой своей страдальческой кончины. Московские судьи того времени нашли справедливым ограничиться отдачею главного виновника в солдаты или военные писцы с выслугою и без потери прав,- и присуждением отца жертвы за потворство разврату дочери к трехмесячному лишению свободы... А сколько, под прикрытием строгого соблюдения теории формальных доказательств, разрешалось таким образом дел негромких! Губернский прокурор, обремененный массою других обязанностей, должен был вчитываться и вдумываться в каждое решение, чтобы не покрыть иногда своим "читал" вопиющую, но правильно и искусно оформленную неправду.
Не меньше внимания надо было отдавать и следствию. Оно было в грубых и часто нечистых руках, а между тем составляло не только фундамент, но, в сущности, единственный материал для суждения о деле. Из речи, сказанной Ровинским в 1860 году ("Век", 1860 г., N 16) молодым людям, вновь назначенным на должность следователя, переходную уже к новому порядку, видно, что такое были в его время в Москве некоторые производители следствий и как они действовали. Безотчетный произвол, легкомысленное лишение свободы, напрасное производство обысков, отсутствие всякой системы и раздувание дел были характерными признаками производства следствий чинами наружной полиции. В подтверждение этого Ровинский приводил примеры: а) отобранные у сознавшегося вора тулуп и поддевка возвращены хозяевам без оценки - чрез год; частный пристав, заметив свое упущение, требует хозяев из Рязанской губернии в Москву по этапу и обязывает их подпискою представить тулуп и поддевку; б) трое крестьян жалуются на кражу у них четырех бочонков сельдей, и после года производства следствия об этом пристав начинает следствие о том, откуда они взяли сельдей и имели ли право торговать ими; в) мещанин Овечкин и извозчик, с которым он ездил, сидят месяц под стражею по обвинению в праздной езде по улицам; г) производя у нескольких лиц обыск по жалобе солдатки о краже у нее белья, пристав обыскивает кстати и ее; найдя "кусок металлического свойства", заводит особое дело и вызывает эксперта для определения, какой это металл, и т. д., и т. д. "Главная причина всего этого,- говорил Ровинский молодым следователям,- кроется сколько в неспособности полицейских следователей, столько и в том, что многие из них, при ничтожном содержании и ежедневно возрастающих потребностях, привыкли по необходимости смотреть на взятие под стражу, освобождение арестанта, вызов, высылку, вообще на все следствие как на средство к своему существованию. Вот почему полицейские следователи тянут свои следствия целые годы, оправдываясь медленностью высших инстанций и рассчитывая на полную безнаказанность со стороны своего начальства. Вот почему трактир, полпивная и всякое заведение, при самомалейшей возможности притянуть их, непременно перебывают у следователя со своим хозяином, прислугою, чуть не со всею своею посудою". Но не одна неумелость, а иногда желание покормиться искажали производство следствия. Это искажение шло гораздо дальше там, где нужно было выслужиться или отличиться. Ровинский приводил следователям "всплывшие из глубины канцелярской тайны" случаи - доведения мещанина вывернутием руки до "чистосердечного сознания" в убийстве, совершенном совсем другим лицом, и сечения обвиняемой в краже девочки 16 лет плетью по животу для получения такого же сознания... В объяснениях к "Народным картинкам" он указывает на обычный даже в его время в глухих местностях прием полицейского следствия, состоявший в недавании пить заподозренному, накормленному соленым сельдем и посаженному в жарко истопленную баню,- и ссылается на производившееся еще во второй половине шестидесятых годов в общем собрании московских департаментов Сената дело частного пристава Стерлигова, вешавшего обвиняемого со связанными назад и затем навсегда отнявшимися руками на перекосяк, "исправлявший должность дыбы"...
Губернский прокурор мог быть, если хотел, влиятельным лицом и в тюремном управлении. Ровинский предавался этой стороне своей служебной деятельности с горячим усердием и любовью. Пример трогательного человеколюбца, тюремного доктора Федора Петровича Гааза, отдавшегося всецело делу помощи заключенным, утешению их и заботе о них, вызывал в Ровинском глубоко сочувственное к себе отношение и в слове, и в деле. Впоследствии, в официальных записках по поводу тюремной реформы и судебного преобразования, он не раз с особым уважением указывал на деятельность Гааза, девизом которого были удивительные по своей простоте и глубине слова: "Спешите делать добро!" Еще будучи губернским стряпчим, Ровинский, постоянно посещая заседания тюремного комитета*(186), был очевидцем замечательного и памятного ему столкновения Гааза с председателем комитета, знаменитым митрополитом Филаретом, из-за арестантов. Филарету наскучили постоянные и, быть может, не всегда строго проверенные, но вполне понятные при старом строе суда, ходатайства Гааза о предстательстве комитета за "невинно осужденных" арестантов. "Вы все говорите, Федор Петрович,- сказал Филарет,- о невинно осужденных... Таких нет. Если человек подвергнут каре - значит, есть за ним вина..." Вспыльчивый и сангвинический Гааз вскочил с своего места... "Да вы о Христе позабыли, владыка!" - вскричал он, указывая тем и на черствость подобного заявления в устах архипастыря и на евангельское событие - осуждение невинного... Все смутились и замерли на месте: таких вещей Филарету, стоявшему в исключительно влиятельном положении, никогда еще и никто не дерзал говорить в глаза! Но глубина ума Филарета была равносильна сердечной глубине Гааза. Он поник головой и замолчал, а затем, после нескольких минут томительной тишины, встал и, сказав: "Нет, Федор Петрович! Когда я произнес мои поспешные слова, не я о Христе позабыл - Христос меня позабыл!.." - благословил всех и вышел.
Каждую субботу и праздник объезжал Ровинский разнообразные московские тюремные помещения и тщательно обходил пересыльную тюрьму и губернский замок в сопровождении стряпчих и секретарей местных - уголовной палаты, магистрата и надворного суда, разрешая жалобы арестантов, пробуя их пищу и тут же, на месте, наводя справки по делам и ускоряя последние. Простота в обращении привязывала к нему всех, а по отношению к должностным лицам его настойчивые просьбы ("Батюшка! ну, сделайте это для меня,- двиньте вы это дело в личное для меня одолжение",- говаривал влиятельный прокурор секретарям судов) приобретали характер требований, которых нельзя было не исполнить. В эпоху взяточничества и всякого темного своекорыстия личность московского губернского прокурора, всегда скромно и почти бедно одетого, вечно занятого живым делом, а не отписками у себя в камере, все знающего и "видящего насквозь", производила глубокое нравственное впечатление на окружающих. Ему было трудно отказать в его просьбах, его было совестно не слушаться, да и "втереть ему очки" нечего было и думать... Верный заветам Гааза, Ровинский с успехом продолжал хлопоты о сокращении числа лиц, подвергаемых тягостному бритью половины головы в предупреждение побегов; из его записки о тюремных помещениях Московской губернии, проникнутой человечностью, сквозит, несмотря на крайнюю скромность автора, ряд облегчительных мер, предпринятых по его распоряжению с целью улучшить быт арестантов, выведя их из пагубной праздности и вооружив их для последующей жизни хоть каким-нибудь практическим знанием... Особенное внимание обращал он на "частные дома" с их так называемыми "съезжими". Там почти постоянно можно было найти арестованных без всякого законного основания; там было место применения личной расправы с людьми, отпускаемыми затем без всякого суда, там, наконец, производилась знаменитая, глубоко вошедшая в тогдашние нравы "секуция". "В доброе старое время,- вспоминает Ровинский в "Русских народных картинках","секуция" производилась в частных домах по утрам; части Городская и Тверская в Москве славились своими исполнителями; пороли всех без разбора: и крепостному лакею за то, что не накормил вовремя барынину собачку, всыплют сотню, и расфранченной барышниной камердинерше за то, что барин делает ей глазки - и той всыплют сотню: барыня де особенно попросила частного; никому не было спуска, да и не спрашивали даже, в чем кто виноват, прислан поучить, значит, и виноват - ну и дери кожу. Хорошее было время: стон и крики стояли в воздухе кругом часто целое утро; своего рода хижина дяди Тома,- да не одна, а целые десятки". Если Городская и Тверская части приобрели себе особенную славу по части телесных наказаний, то Басманный частный дом отличился в другом отношении. Там негодующий Ровинский нашел семь немедленно им уничтоженных подвальных темниц, куда никогда не проникал луч света. Они назывались "могилами", и в них расстраивали себе зрение и даже слепли (между прочими - почетный гражданин Сопов) люди, числившиеся "за приставом". В другой из московских частей непрошеная любознательность губернского прокурора открыла специальный "клоповник" для арестованных со всеми его необходимыми принадлежностями.
Немало тревожных забот доставляли Ровинскому и дела о крестьянах и дворовых. Иго крепостного рабства, которым, по выражению Хомякова, была клеймена Россия, давило в начале пятидесятых годов всей своею тяжестью и оказывало свое растлевающее влияние на все общественное здание. В Московской губернии постоянно возникали дела о злоупотреблениях помещичьей власти, и хотя Закревский сурово относился в этих случаях к виновным, но в то же время был, по замечанию Ровинского, ярым защитником крепостного права, не допускавшим и мысли о ненормальности создаваемых этим правом отношений. Кроме всесильного генерал-губернатора на беспощадной страже этого права стоял и уголовный закон, подвергавший, на основании ст. 1983 тома IX Свода законов, крестьян, непокорных не только своим господам, но даже и тем, кому последние передали, вполне или с ограничениями, свою власть,- наказанию, установленному за восстание против властей, т. е. каторжной работе на очень длинные сроки и плетям. Понятно, как легко при таких условиях могли быть возбуждаемы, по самым ничтожным поводам, в сущности сводившимся лишь к недоразумениям, дела о восстаниях крестьян и какому одностороннему разрешению они подвергались, особенно если иметь в виду, что по ст. 221 второй части XV тома крепостные люди подсудимых могли быть допрашиваемы при следствии лишь за недостатком других свидетелей. Ровинскому приходилось часто и горячо отстаивать и пред Закревским, и в Уголовной палате спокойный и трезвый взгляд на дела о "восстаниях" крепостных и, лавируя в узком проливе между формальными доказательствами, отыскивать в деле трудно и неохотно добытые данные, правдиво рисующие житейскую его сторону. А это было необходимо, чтобы убедить графа Закревского в том, что там, где предполагалось "дерзкое колебание коренных основ общества", было подчас вопиющее злоупотребление власти над ближним, и что обиженная в своих правах и безмятежности "жертва" была иногда сама злобною и изобретательною мучительницею,- и тем обратить его гнев на действительно виновную сторону. Нужно было много выдержки, спокойствия, знания и безупречной чистоты в действиях, чтобы выходить победителем при разрешении подобных задач. Хотя это и удавалось Ровинскому, но оставило горький осадок в его душе, отразившийся впоследствии, между прочим, и на его представленных в Государственную канцелярию в 1860 году рассуждениях о необходимости "различать бессвязные волнения от того, что еще так недавно возводилось на степень государственного преступления..."
Когда в 1856 году, по выражению А. П. Ермолова, "зарделась заря освобождения крестьян", и Ровинскому как влиятельному губернскому прокурору представилась возможность проводить в жизнь свои взгляды на крепостное право, он неожиданно чуть не был лишен всякой деятельной роли. По причинам, которых теперь доискаться невозможно, министр юстиции, граф В. Н. Панин, решил зачислить его за обер-прокурорский стол в Сенат. Для кипучей, полной страсти к живому труду натуры Ровинского это было тяжким ударом. Жестокое по отношению к такому человеку, как он, новое назначение - своего рода "сдача в архив" - являлось лишенным смысла и по отношению к делу, которое в умелых руках Ровинского наладилось и шло хорошо. Граф Панин, своеобразная личность которого еще ждет своего историка, любил поражать неожиданными назначениями, о способе производства которых в Министерстве юстиции ходили целые легенды. Вообще на странность и бездушную иронию некоторых из распоряжений по личному составу в Министерстве юстиции до Судебной реформы может указывать и приводимый Н. П. Собко в прекрасной биографии художника Перова, изданной Ровинским, факт перевода в Архангельск отца Перова, губернского прокурора в Тобольске, просившегося в более умеренный климат, потому что здоровье его не выносило суровой зимы... Но генерал-губернатор, ценивший, несмотря на разногласия, личность и деятельность Ровинского, вступился за "своего прокурора", и благодаря его письму от 19 апреля 1857 г. последний остался на месте.
Впрочем, служебные дни самого графа Закревского уже близились к концу. Вокруг него кипела новая, необычная для него жизнь; с высоты престола, как святой благовест, неслись призывы к усовершенствованиям, к подъему человеческого достоинства, к правде и милости, а он продолжал глядеть на Москву, как смотрит рачительный, но суровый хозяин на свою вотчину. Еще в 1858 году он представлял шефу жандармов "список подозрительных лиц в Москве", в котором, кроме Аксаковых и Хомяковых, вина которых обозначалась словом "славянофил", значились, между прочим, М. Н. Катков, откупщик В. А. Кокорев ("западник, демократ и возмутитель, желающий беспорядков"), К. Т. Солдатенков ("раскольник и западник, желающий беспорядков и возмущений"), академик М. П. Погодин ("литератор, стремящийся к возмущению"), знаменитый артист Щепкин ("желает переворотов и на все готовый"), Юрий Самарин ("славянофил, желающий беспорядков и на все готовый") и др. Не допуская и мысли о возможности отмены крепостного права, он уже после известного высочайшего рескрипта на имя Назимова преследовал в Москве всякие знаки сочувствия к предпринятому государем великому делу,- повелительно указал Кокореву на дверь, когда тот позволил себе "заявить себя на стороне петербургских глупостей" - и утверждал громогласно, что "в Петербурге одумаются, и все пойдет по-старому".
Отношения Ровинского с заместителем Закревского были вполне спокойные, а в ближайшие затем годы он сразу испытал две радости общественного характера. Избрание в депутаты звенигородского дворянства в Московском комитете по вопросу об освобождении крестьян дало ему возможность поработать по давно наболевшему у него вопросу и образовать вокруг себя крупное меньшинство, которое, по его предложению, высказалось за уничтожение в будущем строе крестьянского дела телесных наказаний, как "бесполезного само по себе орудия возмутительного произвола". Замечательно, что почти одновременно с этим Яков Иванович Ростовцев писал императору Александру II из Карлсруэ 9 сентября 1857 г.: "Главную осмотрительность следует соблюсти в постановлениях для мирской общины и в определении рода наказаний по приговору мира; и то, и другое каждая община определит сама лучше всяких законодательных теорий; о наказаниях телесных не следует упоминать - это будет пятно для освобождения, да и есть места в России, где оные, к счастью, не употребляются..."
Издание давно и страстно ожидаемого Ровинским Положения об учреждении судебных следователей, исключительно предназначенных для исполнения следственных обязанностей, и обнародование "Наказа судебным следователям" было важным шагом к возможному, при существовании старых судов, упорядочению этой части. Являлась возможность сделать призыв к молодым, еще не испорченным рутиною и соблазнами жизни людям, в способность которых к горячему и бескорыстному труду в то время так охотно, так любовно верилось... Речь Ровинского, сказанная созванным им к себе вновь назначенным следователям, полна практических замечаний и смелой критики недавнего еще отношения законодательства к обществу, порождавшего в последнем сначала недоверие, а потом полное равнодушие, была своего рода расчетом с начинающими разлагаться судебными порядками и заветом для будущего. Указывая, что общество только тогда поверит, что под вновь придуманными формами не скрываются недостатки прежнего следствия, когда почувствует исключительную пользу от нового учреждения, Ровинский сказал своим слушателям: "Большая часть из вас, господа, только что окончила образование. Вы еще неопытны в деле. Но нам дорога ваша неопытность. Вы не привыкли еще видеть в арестанте немую цифру, которую чиновники с таким старанием сбывают друг другу. Для вас всякое дело еще так ново и полно жизни. Опытности вам научиться недолго, если вы решитесь вполне отдаться вашему делу. С вами поделятся ею те из ваших товарищей, которые уже знакомы со службой. Вы же, в свою очередь, поделитесь с ними тем первым и дорогим жаром молодости, с которым так спорится всякая работа. Помогайте друг другу, господа, наблюдайте друг за другом, не дайте упасть только что начатому делу, будьте людьми, господа, а не чиновниками! Опирайтесь на закон, но объясняйте его разумно, с целью сделать добро и принести пользу. Домогайтесь одной награды: доброго мнения общества, которое всегда отличит и оценит труд и способности. Может быть, через несколько лет служба еще раз соберет нас вместе,- дай бог, чтобы тогда вы могли сказать всем и каждому:
- Что вы служили делу, а не лицам.
- Что вы старались делать правду и приносить пользу.
- Что вы были прежде всего людьми, господа, а уже потом чиновниками..."
Как в краткую летнюю северную ночь одна заря спешит сменить другую, так в незабвенные годы, ознаменованные новым царствованием, зарю отмены рабства сменяла заря настоящего, правдивого и вместе милосердного суда. Ее приветствовал Ровинский в своей речи... Эта речь была и лучшим, последовательным заключением его служения старому суду...

II

Положение вещей при Судебной реформе складывалось иначе, чем при освобождении крестьян от крепостной зависимости. Если последняя реформа вырабатывалась "горестно и трудно", горестно - для любивших исключительно себя, трудно - для любивших русский народ, то, наоборот, пересоздание всего судебного строя совершалось легко и без серьезных противодействий. Негодность существующих судебных порядков в их главных чертах и житейских проявлениях была признана всеми. Могущественное слово осуждения этих порядков слышалось и в неоднократных высочайших резолюциях. Отметка императора Николая I на мемории Государственного совета по делу Баташева, от 16 ноября 1848 г. о непомерной медленности производства, "ясно выставляющей все неудобства и недостатки нашего судопроизводства", по справедливости может считаться первым лучом судебного преобразования. Реформа судебной части не затрагивала ничьих личных интересов. Поэтому на верхних ступенях общественной лестницы не могло найтись людей, которые посмели бы авторитетно рекомендовать старый порядок канцелярской, безгласной и бездушной расправы, как желательный и неприкосновенный, или, прикрываясь лукавою осторожностью, рисовать "пагубные последствия" предпринимаемого государственного дела. За исключением темных дельцов на низших должностях судебной службы старый суд не внушал привязанности никому, от него сторонились почти всегда со страхом и нередко с отвращением, и слово поэта о том, что Русь "в судах черна неправдой черной", было не праздным возгласом, а горькою, пережитою многим множеством русских людей истиною. Наконец, в работах по судебному преобразованию не выделялся особенно никто, все трудились дружно, с единомыслием о необходимости реформы, с доверием к близкому будущему и без затаенной и любовной оглядки на близкое прошлое, стараясь уврачевать в своей родине застарелый недуг неправосудия. Поэтому не было среди этих работников и людей, могущих служить, подобно Ростовцеву и Милютину, мишенью для недовольства, ненависти и клевет, плохо прикрываемых умышленно близорукою и прозрачно-недобросовестною критикою порученного им дела. Печать и общество с спокойной уверенностью ожидали результатов судебного преобразования.
Но сами работники в деле этого преобразования не подходили, однако, под один общий тип и не представляли, в своей совокупности, однородного целого. Они явились на широкий призыв со всех концов России, из разнородных служебных областей, с разнообразным опытом и практическими сведениями, невольно внося в свои предложения и свои личные свойства. При рассмотрении подготовительных работ по судебному преобразованию нельзя не заметить, что пионеры Судебной реформы распадались на четыре главные группы. Первую составляли чистые теоретики, вносившие в свои предложения строго логические выводы, построенные на отвлеченных политико-юридических принципах; ко второй принадлежали подражатели, стремившиеся, без серьезной критики, перенести на нашу почву целиком западноевропейские порядки, предлагая преимущественно французские образцы с большею или меньшею примесью английских судебных обычаев. Представителями третьей группы были люди, не решавшиеся сразу оторваться от существующих уже учреждений и приемов судопроизводства и желавшие медленного, осторожного и постепенного перехода от старого к новому. Они находили себе сильную опору во влиятельных мнениях автора "Общей объяснительной записки к проекту нового Устава судопроизводства" графа Д. Н. Блудова. Записка эта представляла по богатству материала и своеобразному его освещению один из интереснейших трудов подготовительно-законодательного характера. Исходя из мысли, что внезапное введение нового судебного устройства, без предварительного к тому приготовления и в народе, и в самих правительственных учреждениях, легко может повести к столкновениям и запутанности и даже удалить от желаемой цели, граф Блудов являлся поборником следственного начала и, относясь скептически к началу обвинительному, предлагал улучшить существующее судопроизводство введением одиннадцати правил, "имеющих целью как ограждение подсудимых от напрасных притеснений, так и доставление им действительных и надежных средств законной защиты". Правила эти сводились, главным образом, к улучшению учреждений "депутатов" при следствии; к установлению права отвода следователей; к сообщению обвиняемому материала, собранного против него по следствию; с окончательным допросом его в присутствии родственников, знакомых, друзей или одного из состоящих при суде присяжных поверенных; к допущению подсудимого не только присутствовать при докладе дела, совершаемого с некоторою публичностью, но и, защищаясь письменно чрез присяжных поверенных, лично выслушивать объявление приговора с правом подавать против него отзывы и дополнительные объяснения. Наконец, четвертая группа заключала в себе практических судебных деятелей, желавших обновления судебного строя, для полного разрыва с которым они черпали основания не из теоретических соображений или слепой подражательности, но из знания русской жизни в ее судебно-бытовых проявлениях и из доверия к умственным и нравственным силам народа, способного к восприятию новых начал судопроизводства, доверия, чуждого опасению "запутанности". К этой группе принадлежало большинство "отцов Судебных уставов", т. е. членов Высочайше учрежденной комиссии, выработавшей основные положения преобразования судебной части.
Ровинский, по высказанным им взглядам, примыкал всего более к последней группе, но вместе с тем стоял, по многим вопросам, и отдельно от нее. Глубокий знаток жизни и свойств, вкусов и идеалов русского народа в их историческом развитии, он шел своею дорогою, богатый знанием и наблюдением. Его чисто русскому, проникнутому здравым смыслом уму были чужды отвлеченные, теоретические построения, а любовь к оригинальному и самобытному удерживала от слепой подражательности. Не мог он, сердцем выстрадавший все недостатки старых судебных порядков, бывший столь долго "за кулисами" отжившего суда, примириться и с мыслью о постепенном, медлительном переходе от старого к новому. Будущий строй судебных учреждений и их деятельность, проникнутые началами, совершенно чуждыми следственно-приказному отправлению правосудия, ясно рисовались его духовному взору. Отдаваясь с горячностью и любовью призыву к новому делу, он не желал допускать, чтобы, по выражению поэта, "заглушал плевел старинной - величья нового посев".
Принадлежавший Ровинскому и находящийся ныне у меня экземпляр общей объяснительной записки Блудова весь испещрен протестующими замечаниями. Общий их смысл состоит в том, что надо, чтобы предлагаемые Блудовым меры, не улучшая ни в чем существенном судопроизводства, не внесли бы в него вместе с тем ничего такого, чего не всосали бы в себя рутина и "приказное" отношение к делу. Не штопать надо было изношенное и негодное, не приращать случайными и внешними прививками существовавший судебный строй, не трогая его главнейших внутренних начал. Следовало, твердо определив противоположный берег, смело причалить к нему или, в крайнем случае, соорудив лишь временный, на очень короткий срок, мост, перейти по нему и тотчас же разобрать его... В "Русских народных картинках" Ровинский со свойственною ему образностью выражает мысль о бесполезности всяких частичных реформ в судебных учреждениях, рассказывая о тщетной борьбе крутых царей - Ивана Васильевича и Петра Алексеевича с чиновничьим взяточничеством в судебных Приказах, с произволом и "кормлением" воевод. Его не удовлетворяли и реформы Екатерины II по этой части, заменившие воеводу коллегиею, так как ими не изменялась сущность судебных порядков и порочные привычки судей. "Либеральные декорации,- говорит он,- не всегда сходились с серою действительностью, и народ отблагодарил за новые учреждения (судебные коллегии) меткою пословицею: "Прежде одну свинью кормили, а теперь и с поросятками"..." По этому же поводу он приводит остроумный отзыв князя А. С. Меншикова, назвавшего нерешительные, отрывочные и частичные меры, предпринятые, вопреки проекту Киселева, в 1838-39 гг. относительно государственных крестьян, "улучшенным бытом в уменьшенном виде". Поэтому патетически-комические выражения "Общей объяснительной записки", вроде указания на "естественную, драгоценную для всякого чувствительного человека, мысль о неотъемлемом праве каждого, хотя и вполне заслуживающего всей строгости карающих постановлений, ходатайствовать об облегчении своей участи", не подкупали Ровинского и не прикрывали в его глазах скудость предлагаемых ею мер. Враг условных форм, не соответствующих содержанию, поклонник простоты и искренности в деловом языке, он был глух к тому, что сам называл, в различных местах "Народных картинок", "трескучими фразами" и "уголовными прибаутками", относя к ним и знаменитые слова Екатерины II: "Лучше десять виновных освободить, нежели одного невинного наказать", сказанные в действительности впервые Петром Великим в 1716 году, в п. 9 гл. V Устава воинского.
На приглашение о доставлении соображений о судебном преобразовании, последовавшее по почину Государственного совета и обращенное государственною канцеляриею к юристам-практикам, одним из первых откликнулся Ровинский рядом записок - об устройстве гражданского суда, об устройстве уголовного, о должностных лицах судебного ведомства, о производстве следствий, обвинительном начале и отмене телесных наказаний и, наконец, о порядке введения нового судоустройства вообще и в Московской губернии в особенности.
В этих записках, в высшей степени ценных по своему содержанию и по обилию собранного в них материала, Ровинский прежде всего остановился на устройстве местного суда. Русская жизнь, обновленная освобождением крестьян, давала готовое учреждение для местного, ближайшего к населению, легко доступного, простого и действительного суда. Это были мировые посредники. От них, по мнению его, и надо было отправляться, строя новое судебное здание. Мировой посредник должен был, совершив свое главное дело - введение уставных грамот,- преобразиться в "мирового судью - неюриста, суд которого не стеснен никакими формальностями, а решение говорится по совести". Деятельный мировой судья в том виде, в каком он рисовался практическому уму Ровинского,- защитник прав, примиритель и доверенное лицо для жителей своего околотка; он - первое звено между ними и правительством. Не составляя инстанции, он окончательно решает подсудные ему дела - по гражданским спорам до 30 рублей, а в уголовном отношении о всех маловажных проступках; но по гражданским делам, где вопрос идет о завладении или где замешаны "проезжие", он разбирает споры на всякую сумму с правом переноса дела недовольною стороною в суд первой степени. Проектируя учреждение такого живого, отзывчивого на нужды населения, органически с ним связанного, путем выборного начала, суда, Ровинский, конечно, не мог предвидеть, что впоследствии деятельность мирового судьи будет в ее практическом осуществлении, вследствие одностороннего направления гражданского кассационного суда, обставлена рядом требований формального свойства и в делах гражданских отчасти утратит тот живой и непосредственный характер, который он думал ей придать. Но его занимал обычный и при всякой новой мере роковым образом возникающий у нас на Руси вопрос: "Где взять людей?" Он отвечал, однако, на него успокоительно, указывая на то, что нашлись же дельные и способные люди, решившие почти безвыездно жить в деревне из любви к делу и желания пользы и принявшие на себя трудные обязанности мировых посредников. "Конечно,- писал он,- дело освобождения крестьян так громадно, что в уровень с ним не может стать ни одно преобразование настоящего времени и что каждый считает за особую честь так или иначе участвовать в разрешении его; но можно надеяться, что дельные, а главное, живые преобразования по судебной части возбудят не менее сочувствия со стороны общества. Если мировому судье будут сохранены та независимость в служебных отношениях и то влияние на полицию, которыми пользуются мировые посредники, то можно ожидать, что должность мирового судьи сделается еще выше и почетнее, а главное - еще полезнее должности мирового посредника". Теплое, можно сказать, благодарное воспоминание о мировых посредниках сохранил Ровинский до конца дней своих. Он любил перечислять пользующихся общественным уважением или занимающих высокие служебные посты людей, которые радостно и безрасчетно пошли на эту должность, когда "настал великий миг, в скрижалях царства незабвенный"; любил характеризовать посредников первого призыва по Московской губернии. Его всегда очень интересовала деятельность выборных мировых судей, в житейском облике которых сквозили дорогие для него и уже далекие черты мировых посредников.
Устройство будущего уголовного суда представляло, однако, гораздо более сложную задачу. Для него не было уже готового материала, как для мировых судей. Старые учреждения не представляли, да по мысли Ровинского и не должны были представлять, ничего пригодного для новой постройки. Задача создания в этой области нового, неиспытанного, и притом в связи с новыми же началами судопроизводства стояла вне обычного канцелярско-бюрократического пути и неразлучного с ним высокомерного взгляда на потребности общества, против которого впоследствии горячо высказывался Ровинский в своих "Народных картинках" (том IV, с. 318). Поэтому здесь предстояла особо трудная и особо интересная работа. Главный вопрос, выдвигавшийся прежде всех других и определявший сущность многих из последующих, был вопрос об основаниях определения виновности. Таких оснований, в их коренных чертах, в сущности два. Или вопрос о виновности разрешается по заранее определенному рецепту, с раз навсегда обязательною оценкою взаимной силы и значения доказательств и точно установленным их удельным весом, или же эта оценка свободна, не стеснена никакими предустановленными правилами и покоится исключительно на внутреннем убеждении судьи. В первом случае господствуют правила, подобные тем, которые были начертаны в наших законах о судопроизводстве во второй части XV тома. На основании их виновность признается лишь при совершенных доказательствах. К совершенным доказательствам относится прежде всего собственное сознание, а потом свидетельские показании, но правдивость их измеряется внешними признаками. Не имело поэтому для старого суда большой цены показание "явного прелюбодея", или "портившего тайно межевые знаки", или "иностранца, поведение которого неизвестно", да и в присяжных показаниях отдавалось преимущество знатному пред незнатным, духовному перед светским, мужчине перед женщиною и т. д.
Теория формальных доказательств властно и нераздельно господствовала в старом суде. Под ее покровом вершились иногда уголовные дела, содержание которых и теперь, по прошествии многих лет, волнует при знакомстве с ними и оставляет трудно забываемые чувства нравственной неудовлетворенности и оскорбленной справедливости. Выдвигаемое этой теориею на первый план как "лучшее доказательство всего света" собственное признание обвиняемого имело очень часто пагубное влияние и на ход дела, и на его исход. На ход дела потому, что зачастую все усилия следователей направлялись к тому, чтобы так или иначе, подчас самыми противозаконными способами и приемами, добиться от обвиняемого сознания и тем "упростить" дело; на исход потому, что при массе косвенных улик, при вопиющей из дела житейской правде, но при отсутствии заранее предусмотренных, условных, измеренных и взвешенных формальных доказательств, умевший не сознаваться злодей выходил из суда обеленным или - в лучшем случае - оставленным "в подозрении и занимал в обществе, привыкшем быть к добру и злу постыдно равнодушным", прежнее положение.
Притом теория формальных доказательств давала возможность постоянных сделок с совестью, ставя многое в зависимость от темперамента судьи. Молодой судья, с желанием по возможности добиться справедливости, чувствуя виновность подсудимого, раскрывая ее в ряде побочных обстоятельств, но не имея пред собою ни собственного его признания, ни двух присяжных свидетелей, старался найти некоторое примирение с совестью в оставлении виновного в сильном подозрении; судья, "в приказах поседелый", привыкший со скучающим равнодушием "спокойно зреть на правых и виновных", без смущения подписывал подсовываемые секретарем приговоры об освобождении от суда и следствия. Вследствие этого и в то же время несмотря на это, не было никакой устойчивости в уголовных приговорах, и Ровинский с горечью указывал в записке об устройстве уголовного суда на упомянутое уже дело фигурантки Аршининой как на пример вопиющей несправедливости и взаимного противоречия ряда предшествовавших по одному и тому же делу приговоров. Очевидно, что основания определения виновности, связанные с теорией формальных доказательств, приходилось отвергнуть безусловно. Оставалась свобода внутреннего убеждения судьи, ничем, кроме чувства долга, не стесняемая в оценке всех законным способом добытых улик и доказательств. Но лучшим средством для выработки этого убеждения служит осуществление обвинительного начала; оно же связано с судом присяжных, который является наиболее ярким представителем суда по убеждению совести.
Таким образом, вопрос о введении в России суда присяжных невольно вырисовывался при устранении возможности продолжать отправление уголовного правосудия с "лучшим доказательством всего света" в руках. Хотя в литературе уже с 1858 года раздавались голоса о преимуществах суда присяжных, но для многих представителей бюрократической России, относившихся к собственной правовой истории как к чему-то чуждому и имеющему лишь археологический интерес, идея о суде присяжных в России должна была представляться совершенным и притом беспочвенным новшеством. Учреждение, следов которого нельзя было найти ни в Своде, ни даже в Полном собрании законов и введение которого в континентальной Европе совпадало с временем больших политических потрясений, едва ли могло рассчитывать на горячую рекомендацию и благосклонный прием со стороны этих лиц. Даже самое возбуждение вопроса о возможности такого суда в чистом виде и без всяких искажений представлялось гадательным.
Ровинский смотрел, однако, иначе. Ему принадлежит огромная заслуга прямой и твердой постановки этого вопроса. Он первый из лиц, призванных высказаться относительно судебного преобразования, раньше всех имел решимость сказать, что если хотеть иметь не впадающий в рутину суд по совести, то надо без колебаний обратиться к учреждению суда присяжных. Его труды и заявления в этом отношении имеют одну драгоценную особенность. Возражая противникам суда присяжных и развивая свои взгляды, он дает возможность проследить самый генезис этих взглядов, чуждых заимствований и построенных на знании прошлого русского народа, на уважении к его духовным силам и доверии к их развитию.
Особенно сильным противником суда присяжных был, в своей объяснительной записке, граф Блудов. Он ясно сознавал неизбежную альтернативу между судом по предустановленным доказательствам и судом присяжных, но и обвинительное начало, и эта форма суда казались ему преждевременными. "Надлежит ли,- спрашивал граф Блудов,- для отвращения недостатков действующего суда прямо перейти к принятой в западных государствах системе обвинительной или, по крайней мере, следственно-обвинительной? Сколь ни желательно было бы воспользоваться вдруг всеми усовершенствованиями, до которых другие дошли путем долговременных постепенных преобразований, однако ж, прежде, нежели решиться на какое-либо коренное изменение, должно тщательно обозреть и взвесить имеющиеся к тому средства, дабы, предприняв слишком много, не повредить делу. Несмотря на все преимущества обвинительной системы, она до такой степени различествует от существующего ныне порядка, что внезапное введение оной, без предварительного к нему приготовления - и в народе, и в самых правительственных установлениях, легко может, вместо усовершенствования сей части, повести к столкновениям, запутанности и удалить нас от желанной цели". Из этих слов сам собою выясняется и взгляд Блудова на суд присяжных. "В настоящее время,- писал он в своей записке,едва ли полезно установлять у нас суд чрез присяжных. Легко себе представить действие такого суда, когда большая часть нашего народа не имеет еще не только юридического, но даже самого первоначального образования, когда понятия о праве, обязанностях и законе до того неразвиты и неясны, что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую собственность, признается многими самым обыкновенным делом, иные преступления удальством, а преступники - только несчастными. Допущение таких людей к решению важного, иногда чрезвычайно трудного вопроса о вине или невинности подсудимого угрожает не одними неудобствами, но едва ли и не прямым беззаконием. Конечно, могут сказать, что для получения убеждения о вине или невинности подсудимого не нужно особого образования и достаточно одного здравого смысла. Действительно, здравый смысл иногда вернее учености; но здравый смысл обыкновенного человека ограничивается тесным кругом его общественной жизни и ежедневного положения: он редко и с трудом достигает предметов, выходящих из его круга. Нетрудно заключить о вине или невинности подсудимого, когда для сего есть в виду положительные, так сказать, осязаемые доказательства и данные; но в большей части случаев к сему заключению может довести только внимательное соображение многих обстоятельств и высшая способность к тонкому анализу и логическим выводам; для сего уже одного здравого смысла далеко не достаточно".
Высокое официальное положение графа Блудова, приобретенный им почти непререкаемый авторитет в делах законодательства и глубокое его образование придавали его мнению особенный вес, делая его серьезным и опасным противником, тем более, что вскоре его взгляды на неподготовленность русского народа к воспринятию суда присяжных оказались во многом сходными с тем, что высказывал в университете на своих публичных лекциях о теории судебно-уголовных доказательств молодой и глубоко талантливый профессор уголовного права Спасович.
Ровинский пошел в своих возражениях шаг за шагом по пути, которым шел Блудов. Прежде всего он остановился на непризнании за русским народом способности со справедливою строгостью смотреть на преступление.
"Чтобы наш народ смотрел на преступление снисходительно и признавал преступника только несчастным, то предположение это,- писал Ровинский в записке об устройстве уголовного суда,- противоречит всем известному факту, что преступники, пойманные народом на самом месте преступления, поступают в руки полиции не иначе как избитые и изувеченные. На этом основании можно бы обвинить народ скорее в противоположном; но и это будет несправедливо - народ бьет пойманного преступника просто в виде наказания, и потому единственно, что не имеет никакого доверия ни к добросовестности полиции, которая может замять дело, ни к правосудию судей, которые на точном основании теории улик и совершенных доказательств могут освободить гласного преступника от всякого взыскания.
Что народ смотрит с состраданием на преступника, уже наказанного плетьми и осужденного на каторгу и ссылку, и, забывая все сделанное им зло, несет ему щедрые подаяния вещами и деньгами - это правда.
Что народ жалеет подсудимых, просиживающих на основании теории улик и доказательств годы и десятилетия, в явное разорение своего семейства и государственной казны - и это правда.
За это сострадание следовало бы скорее признать за народом глубокое нравственное достоинство, нежели обвинять его в недостатке юридического развития..."
Эти прекрасные строки, проникнутые искренним чувством, знанием народа и любовью к нему, полезно было бы вспоминать почаще и в наше время, пятьдесят лет спустя, когда по поводу какого-нибудь дурно понятого оправдательного приговора, с легкомысленною поспешностью в обобщениях, народу ставится кстати в упрек и такое проявление его сострадательности, которое дает право гордиться за него.
Жизнь Ровинского, исполненная вдумчивой наблюдательности и изучения, давала ему фактические основания высказывать свой взгляд на причины такого отношения народа к осужденному. В его "Русских народных картинках" есть целый ряд интереснейших замечаний, посвященных тем причинам, по которым в народе веками выработалось милосердное отношение к наказанному преступнику и вообще "к заключенному". Народу из массы повторяющихся примеров было известно, как тяжко продолжительное тюремное сидение, в котором даже и виновный,- а сидевший далеко не всегда был таковым,- с избытком искупал свою вину еще до тяжкого приговора, его постигшего. Десятки лет пребывания под стражей вовсе не были особо исключительным явлением. Напечатанная по повелению императрицы Екатерины II лубочная картинка, изображающая обряд всенародного покаяния убийц Жуковых в 1754 году, касается дела, по которому даже состоявшийся о пяти подсудимых приговор (четверо остальных умерли от пытки) не был приведен в исполнение в течение двенадцати лет, причем осужденные содержались в тяжком заточении в ожидании смертной казни, замененной впоследствии,- в силу указа императрицы Елизаветы о непроизводстве натуральной смертной казни впредь до точного о том распоряжения,- ссылкою в монастырь и на каторгу. Но и чрез сто лет Ровинский в "Сведениях о положении дел судебного ведомства" указывал, по своей практике губернского прокурора, на необходимость принятия самых энергических мер к уменьшению многолетнего сидения в тюрьмах подследственных арестантов, приводя в пример участь некоего Вокатрио, просидевшего под следствием более четырех лет в московском губернском замке "за справками". В промежуток от Жуковых до Вокатрио Екатерина II написала, по словам Ровинского, энциклопедически-либеральный проект об улучшении наших темниц и построила несколько каменных замков, но замки эти были каплею в море, и тюрьма по-прежнему оставалась местом, где потребности заключенного на долгие годы - в воздухе, свете, а в первое время и в пище - вовсе не принимались в расчет. Народная картинка первой половины XVIII века, находящаяся в собрании Ровинского, представляет типическую темницу того времени с надписью: "В темнице бех". В примечании по поводу этой картинки Ровинский говорит: "Как известно, преступники, дожидаясь суда и наказания, сидели в темницах, часто подземных, и тюрьмах (от слова: Thurm - башня), сибирках, острогах, а равно и в более упрощенных местах заключения, носивших названия порубов, погребов, ям и каменных мешков, в которых нельзя ни стать, ни лечь; такие мешки, по свидетельству Снегирева, можно было видеть еще весьма недавно в Спасо-Прилуцком Вологодском монастыре. Здесь заключенные, или колодники, сидели, смотря по важности обвинения, или в деревянных колодках, от которых и назывались колодниками, или скованные железами по рукам и ногам, с надетою им на шею рогаткою; особенно важные преступники приковывались цепью к стулу, т. е. к деревянной колоде, пуда в два весом или же приковывались к стене; самоважнейшим вкладывали во рты деревянные кляпы (клинья), чтобы они не могли говорить. Древние тюрьмы наши были тесны и грязны, накоплялось в них народу тьма-тьмущая: одни ожидали суда, другие наказания..."
Но и в первой четверти XIX столетия тюрьмы и вообще положение арестантов было не лучше. Знаменитая записка английского филантропа Венинга, поданная императору Александру I, данные, относящиеся к началу тюремной благотворительной деятельности в Москве доктора Гааза, и некоторые официальные памятники из дел того времени рисуют самую безотрадную картину положения тюремного дела пред учреждением, в конце двадцатых годов попечительного о тюрьмах общества. Даже в столицах полутемные, сырые, холодные и невыразимо грязные тюремные помещения были свыше всякой меры переполнены арестантами без различия возраста и рода преступления. Отделение мужчин от женщин осуществлялось очень неудачно; дети и неисправные должницы содержались вместе с проститутками и закоренелыми злодеями. Все это тюремное население было полуголодное, полунагое, лишенное почти всякой врачебной помощи. В этих школах взаимного обучения разврату и преступлению господствовали отчаяние и озлобление, вызывавшие крутые и жестокие меры обуздания; колодки, прикование к тяжелым стульям, ошейники со спицами, мешавшими ложиться, и т. п. Препровождение ссыльных в Сибирь совершалось на железном пруте, продетом сквозь наручники скованных попарно арестантов. Подобранные случайно, без соображения с ростом, силами, здоровьем и родом вины ссыльные от 8 до 12 человек на каждом пруте двигались между этапными пунктами, с проклятиями таща за собой ослабевших в дороге, больных и даже умерших. Устройство пересыльных тюрем было еще хуже, чем устройство тюрем срочных. Следует заметить, что и в 1863 году положение тюрем в районе будущего Московского судебного округа было, по донесению Ровинского, крайне неудовлетворительно и представляло многие "безобразия". В тогдашнем тюремном управлении было огромное количество начальников всякого рода, сталкивавшихся у одного дела, почему совершенно отсутствовали настоящие деятели, а управление путями сообщения и публичными зданиями отняло у тюремных комитетов право самим производить ремонт тюрем, вследствие чего развелась многосложная переписка о каждой печке, раме и балке, а здания пришли в упадок. Оканчивая свой отчет, Ровинский говорит, что почти каждое следствие сопровождается предварительным арестом обвиняемого, а место, где он содержится, так душно, сыро и смрадно, что арест обращается во многих случаях в каторжное наказание, соединенное с расслаблением здоровья и умственных способностей...
Такое устройство и содержание тюрем было не единственным злом. Другое, и притом, конечно, не меньшее, состояло в господстве произвола при заключении в тюрьму и необычайной медленности в уголовном делопроизводстве. Ровинский приводит выписку из указа Анны Иоанновны, из которой видно, что в 1737 году было освобождено "по многом держании" 420 колодников, которые были забраны не за какие-либо проступки, но "ради взяток и бездельных корыстей". Даже и во второй четверти нашего столетия, по свидетельству его же, ввиду чрезвычайного накопления арестантов производились периодические очищения тюрем назначением по 300 и более человек в солдаты и в арестантские роты - без суда, сокращенным порядком. По этому поводу он рассказывает, что при одном из таких очищений в роспись мужчин ошибкою попала баба-татарка с мужским именем, вроде гоголевской "Елисавет Воробей", и ее назначили в арестантские роты. При исполнении ошибка оказалась, но никто не смел доложить о ней кому следует; так Елисавет Воробей и высидела свой срок в виде мужской персоны, "только за неспособностью ее к арестантским ротам", в рабочем доме. Он прибавляет, что ему попадались тюрьмы, где гарнизонное начальство захватило в свои руки всю власть и не пускало арестантов на двор освежиться воздухом. В одной из таких тюрем содержались в маленьких комнатах по 10 -15 человек, а в углу стоял ушат (параша) для испражнений, воздух был заражен до последней возможности; арестанты истощенные и бледные - "а ведь все это люди только лишь обвиняемые и, быть может, вовсе и невиновные".
Представление об арестанте как о несчастном слагалось у народа в течение долгих лет и прочно укоренилось еще в XVIII столетии. Несомненно, что в связи с мыслью о тяжести тюремного сидения являлась у народа и мысль о пытках, неразрывно связанных с нашим старым процессом; хотя они и были уничтожены секретным указом губернаторам в 1767 году, но продолжали неофициально существовать под именем допроса "с пристрастием" до царствования Александра I, который уничтожил самое название пытки, "как стыд и укоризну человечеству наносящее". Но народ не мог забывать о пытках, которым подвергались обвиняемые, еще и потому, что почти до конца XVIII века у нас колодников посылали "на связках" каждый день собирать подаяние на пропитание по улицам и площадям, причем пытанные для возбуждения сострадания ходили в рубищах, пропитанных запекшеюся кровью, и показывали народу свои раны. На народных поговорках сказалось это господство пыток в нашем старом процессе, и выражение "согнуть в три погибели", "выпытать всю подноготную" и т. п. с несомненностью указывают на пыточные приемы для получения сознания. Установители наших старинных пыток не отличались такою изобретательностью и систематичностью, как наши западные соседи,- наши пытки были жестоки, но проще и менее утонченны, чем, например, подробно описанные, с тщательными рисунками, в австрийском кодексе Марии-Терезии. Тем не менее нельзя без невольного содрогания читать приводимую Ровинским в "Народных картинках" справку из дел тайной канцелярии (1735 -1754 гг.), составленную для императрицы Екатерины II, с описанием "обряда, како обвиненный пытается", и с подробным описанием как приемов мучения, от которых "оный злодей весьма изумленным бывает", так и способов усугубления их, "дабы оный более истязания чувствовал".
Можно ли после всего этого не согласиться с Ровинским, когда он говорит, что народ имел при таком положении вещей основание смотреть на колодников как на несчастных, и, не разбирая между ними виновных и невинных, щедро нести голодным и холодным своим братьям посильные подаяния? Но не на одно долговременное и изнурительное тюремное сидение, в связи с пытками, как на повод к сострадальности народа к несчастным, указывал Ровинский. Он говорил и о жестоких телесных наказаниях, производившихся публично, и, конечно, пробуждавших, наряду с проявлениями кровожадного любопытства, и чувство глубокой жалости к наказываемым. В примечаниях и объяснениях к "Народным картинкам" Ровинский, с обычною своею обстоятельностью и подробностью в ссылках, приводит описание кнута, плетей, шпицрутенов - и способа наказания ими. Не останавливаясь на отталкивающих частностях этих описаний, нельзя не отметить указываемой автором своеобразной заботливости о техническом улучшении этой части. Так, старинный козел, на котором били кнутом "нещадно", в XVIII веке заменен был помощником палача, а в 1788 году человек был заменен станком, называемым кобылою. Двухвостая до 1839 года плеть была заменена в 1840 году, по положению комитета министров, трехвостою; в 1847 году установлены по губернским правлениям при особом циркуляре "образцовые розги"; в 1846 году медицинский совет преподал правила для изготовления особого состава на предмет затирания ран от наложения клейм на лбу и щеках, для чего прежде употреблялся порох и т. д. Но и при этом обычном господстве телесных наказаний сказались особенности русского народа. "Со стороны" никто не шел в исполнители торговой казни. Из приводимых Ровинским интересных сведений о палачах видно, что у нас никогда не было профессиональных палачей, и господин во фраке, носящий титул Monsieur de Paris, приезжающий к месту исполнения казни в собственном экипаже, следящий свысока за "туалетом" осужденного и брезгливо трогающий рукою в белой перчатке пружинку гильотины, у нас немыслим. До этой стороны западной культуры мы совершенно не доросли да, вероятно, никогда и не дорастем... У нас палачи набирались из тяжких уголовных преступников. Служба в Москве доставила Ровинскому возможность видеть близко нескольких типичных палачей и, между прочим, знаменитого 70-летнего "Алешку", разрезавшего одним ударом плети толстый лубок пополам. Из времени этой службы, со слов очевидцев, вынес он и картину наказания плетьми, с обычным: "Берегись, ожгу!". Свидетелем этой картины бывали и массы народа.
Бывал народ свидетелем и другой страшной картины; в живых подробностях ее описания у Ровинского сквозит, что он и сам имел несчастие видеть эту картину. Дело идет о проводке сквозь строй, причем уже 500 ударов шпицрутенами составляли, в большей части случаев, замаскированную и вместе с тем квалифицированную смертную казнь. "Что сказать о шпицрутенах сквозь тысячу, двенадцать раз, без медика! - восклицает Ровинский.- Надо видеть однажды эту ужасную пытку, чтобы уже никогда не позабыть ее. Выстраивается тысяча бравых русских солдат в две шпалеры, лицом к лицу; каждому дается в руки хлыст-шпицрутен; живая "зеленая улица", только без листьев, весело движется и помахивает в воздухе. Выводят преступника, обнаженного по пояс и привязанного за руки к двум ружейным прикладам; впереди двое солдат, которые позволяют ему подвигаться вперед только медленно, так, чтобы каждый шпицрутен имел время оставить след свой на "солдатской шкуре"; сзади вывозится на дровнях гроб. Приговор прочтен; раздается зловещая трескотня барабанов; раз, два... и пошла хлестать зеленая улица, справа и слева. В несколько минут солдатское тело покрывается, сзади и спереди, широкими рубцами, краснеет, багровеет; летят кровяные брызги... "Братцы, пощадите!.." - прорывается сквозь глухую трескотню барабана; но ведь щадить - значит, самому быть пороту,- и еще усерднее хлещет "зеленая улица". Скоро спина и бока представляют одну сплошную рану, местами кожа сваливается клочьями - и медленно двигается на прикладах живой мертвец, обвешанный мясными лоскутьями, безумно выкатив оловянные глаза свои... Вот он свалился, а бить еще осталось много,- живой труп кладут на дровни и снова возят, взад и вперед, промеж шпалер, с которых сыплются удары шпицрутенов и рубят кровавую кашу. Смолкли стоны, слышно только какое-то шлепанье, точно кто по грязи палкой шалит, да трещат зловещие барабаны..."
В то время, когда граф Блудов находил возможным отрицать за русским народом способность добросовестно исполнять судейские обязанности потому, что у него существует представление "о несчастном",- картины, вроде нарисованной Ровинским, в разных видоизменениях были еще явлением, которое считалось обыкновенным и вполне целесообразным,- были отправляемым с полною публичностью проявлением деятельности карательного механизма... Если все это могло лишь закреплять в народе его трогательное отношение к "несчастному", а нисколько не доказывать, что народу чужда идея справедливого суда за преступление, то, с другой стороны, господство в нашей карательной системе телесных наказаний поселяло во многих мыслящих и сердечных людях отвращение к этому способу возмездия и страстное желание поскорее увидеть его уничтожение. К таким людям надо отнести, прежде всего, русского посланника в Брюсселе князя Н. А. Орлова, которому принадлежит почин возбуждения в официальных сферах в 1861 году вопроса об отмене телесных наказаний. Его благородное имя не должно - не будет забыто русской историей! К таким же людям принадлежал и Ровинский. Отмена телесных наказаний сделалась своего рода "ceterum censeo"*(187) всех его работ по поводу судебного преобразования. В записке об улучшениях по следственной части он настаивал на необходимости вступления суда на новый путь, свободный от необходимости подписывать приговоры о применении этого позорного наказания; в записке об отмене телесного наказания он указывал практические способы замены этого наказания другими, даже без ломки существовавшей лестницы наказаний. Он как бы вперед отвечал тем робким и бездушным, кто, опираясь на черствый и безжизненный консерватизм в законодательстве, стал бы говорить о невозможности уничтожения телесного наказания без пересмотра всего Уложения о наказаниях, что в свою очередь не может не представляться делом весьма сложным и притом едва ли своевременным и т. д. и т. д. Тюрьмы переполнены арестантами, сидящими по годам за справками о звании: "Отмените телесное наказание, и собрание сведений о звании будет излишне, ибо всем привилегированным и непривилегированным будет грозить одинаковое наказание",- писал он за 35 лет до появления проекта нового уголовного Уложения, который, наконец, уничтожает это нелепое по отношению к преступлению и наказанию различие. "Уничтожьте телесные наказания как прибавку к нормальному наказанию, указанному в 19, 21 и 22 статьях Уложения 1857 года,- пишет он далее,упраздните арестантские роты и рабочие дома, этот рассадник тунеядцев, живущих на земский счет и вырабатывающих от 4 до 5 рублей в год на человека, организуйте переселения ныне приговариваемых к содержанию в них прямо в Сибирь и отдаленные губернии - и наказание сделается средством упрочить общественную безопасность и предупреждать преступления, давая виновному возможность исправиться и сделаться полезным в новой для него среде, а не обрекая его на вынужденное бездействие в растлевающей и развращающей тюремной среде".
Отвращение Ровинского к телесным наказаниям и к орудиям их производства выразилось, между прочим, следующим оригинальным образом: в приемной комнате губернского тюремного замка, на стене были вывешены образцовые плети, розги, кандалы и т. п.; вступив в должность прокурора, Ровинский потребовал их к себе "для осмотра" - и, несмотря на напоминания, никогда их не возвратил назад. Он, так сказать, "зачитал" эти предметы, как зачитывают книги - и избавил, таким образом, приходящих в тюремный замок от зрелища этого непристойного украшения приемной в нем комнаты.
Когда совершилась в 1863 году с тревожною надеждою жданная им отмена телесных наказаний, Ровинский с жаром приветствовал ее и до конца дней с любовью вспоминал об этом времени своей общественной жизни. Уже в 1881 году, когда и другая его мечта - о суде присяжных - была давно осуществлена, он, описав в "Народных картинках" виды и способы выполнения наказаний "на теле", говорит: "С полным спокойствием можем мы смотреть на это кровавое время, ушедшее от нас безвозвратно, и говорить и о жестоких пытках, и о татарском кнуте, и о немецких шпицрутенах: народу дан суд присяжных, при котором следователю незачем добиваться от обвиняемого "чистосердечного признания",- сознавайся не сознавайся, а если виноват, обвинен все-таки будешь,- а затем нет надобности прибегать ни к пыткам, ни к пристрастным допросам. Отменен кнут, уничтожены шпицрутены, несмотря на то, что кнутофилы 1863 года, точно так же, как и собраты их в 1767 году, вопили нестройным голосом прежнюю песню, "что теперь-де никто, ложась спать вечером, не может поручиться, жив ли встанет поутру, и что ни дома, ни в постели не будет безопасности от злодеев", и что к этим вопителям прибавились еще другие, которым померещилось, что-де всякая дисциплина с уничтожением шпицрутенов рушится... "Всуе смятошася и вотще прорекоша!" - Мир и тишина остались и в доме и в постели; спать даже стали больше и крепче прежнего; дисциплина тоже не пострадала. Кнут, шпицрутены и даже розги исчезли из военного и судебного мира, а с ними и замаскированная смертная казнь, в самом гнусном ее виде... И не забудет русский народ этого кровного дела, и никакое время не изгладит из народной памяти святое имя его Деятеля!" - прибавляет он в благодарном воспоминании о том, кого в "Словаре гравированных портретов" (I, 231; IV, 417) называет величайшим и человечнейшим из царей русских*(188).
Солидарный с народом во взглядах, Ровинский относился, подобно ему, скептически и к содержанию в тюрьмах, хотя бы и устроенных с разнообразными современными улучшениями. Русская жизнь подтвердила его слова 35 лет назад, подтверждает их, к сожалению, и теперь для всякого, кто, минуя образцовые тюрьмы столиц, взглянет немного в сторону от торного пути.
"Беспорядки в наших тюрьмах происходят, между прочим, оттого,- писал он в 1863 году,- что все ждут чего-то нового, общих преобразований по тюремной части, и в ожидании их не предпринимают никаких улучшений в настоящем порядке вещей, а составляют обширные планы на возведение новых тюрем в целые миллионы рублей. Отовсюду слышатся разнообразные требования: одни требуют и при нынешних средствах европейской чистоты и воздушной вентиляции, забывая, что народ наш ест постоянно кислое, квас, хлеб, капусту; что у нас почти восемь месяцев зимы, в продолжение которых заключенные прикрыты одними полушерстяными халатами, и что при таких условиях устройство усиленной вентиляции в их камерах может повести к печальным последствиям для здоровья содержащихся; другие весьма справедливо жалуются на то, что в тюрьмах можно достать вино, но предлагают для отвращения этого зла усиление надзора и разные стеснительные для арестантов меры, забывая, что именно лицами, приставленными для надзора, и приносится обыкновенно вино для продажи арестантам; третьи хотят заграничных зал и заведения мастерских в больших размерах; четвертые требуют полного уединения арестантов во время дня и ночи, забывая, что в нашем суровом климате содержание арестанта в одиночной камере обойдется не менее 300 рублей..." В 1881 году он возвращается в "Народных картинках" к вопросу о тюрьмах - и о "несчастном". Весь Ровинский с его теплотою, оригинальностью и близостью к простому русскому человеку - на странице 329 IV тома этого издания. "С новым судопроизводством дела пошли скорее, и сроки тюремного сидения стали короче,- говорит он,- и, кажется, все убедились, что тюрьма человека не правит, а портит, и что годится она только в виде исправительно-устрашительной меры за мелкие проступки. Важного преступника необходимо удалить из того общества, где он потерял доверие и где его все боятся: ну, возьмете ли к себе в услужение человека с волчьим паспортом? Только одно выселение в новую среду может поставить его на ноги; но не бросайте его там на произвол судьбы: дайте ему возможность трудиться на новом месте, стать снова человеком и завестись семьей, без которой нельзя привязаться к месту; он сторицею заплатит вам за ваше добро. В проступках средней важности лучшая исправительная школа - военная служба; так, по крайней мере, говорит народ. Помещение провинившегося собрата, на особых, конечно, условиях, в среду общесословного воинства нисколько не уронит чести и достоинства сего последнего,- спросите об этом бравых солдат наших,- ни один из них не решится бросить в наказанного фарисейский камень: ведь только человек, испорченный до мозга костей, видит в каждом провинившемся опасного преступника и придумывает для него такие исправительные меры, которые не лучше смертной казни..." "А сколько здорового, сильного и разумного материала,- продолжает он, защищая свое оригинальное мнение, в котором, быть может, жизненная правда звучит в ущерб теоретической последовательности,- материала, пропадающего даром, прибавится и армии и пойдет в дело. Дайте же провинившемуся собрату настоящую возможность исправиться, поставьте его в новую среду, дайте ему трудом загладить прошедшее, а не стройте для него ваши грозные тюрьмы, в которых, как вы сами уверены в этом, никто еще не исправился и которые лягут новым тяжелым гнетом на бедный народ и в денежном, и в нравственном отношениях. Да еще в иной тюрьме, выстроенной с новыми усовершенствованиями, говорят, умирает в год от 27 до 30 процентов не привыкшего к этим усовершенствованиям народа..." "Много сделано хорошего в судебном деле,заключил Ровинский, как бы возобновляя старый спор с Блудовым,- но многое еще остается сделать, чтобы народ не вправе был смотреть на заключенного, как на несчастного!"
Но не одно сострадательное отношение народа к несчастным приводилось Блудовым как довод против введения у нас суда присяжных. Указывалось на отсутствие или полное неразвитие в народе чувства законности. Против этого было невозможно в то время спорить; с этим надо было серьезно считаться. Так и поступил Ровинский, прямодушно признав важность и справедливость обвинения народа в том, что понятия о праве, обязанностях и законе в нем до того неразвиты и неясны, что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую собственность, считается многими самым обыкновенным делом. Но он признавал, вместе с тем, что такое печальное явление, выражающееся в массе краж, многие виды которой освещены обычаями или даже узаконились от давности, начиная от ежедневной порубки в казенных лесах и кончая колоссальными хищениями при подрядах на строительные работы и всякие поставки, зависит не от неразвитости народных масс, которые ни в одном государстве не могут еще похвалиться ни юридическим образованием, ни высшею способностью к тонкому анализу и логическим выводам, о которых говорилось в общей объяснительной записке Блудова. "Если юридическое образование и высшая способность к тонкому анализу действительно составляют удел одних инородцев,- писал Ровинский в 1861 году,- то почему эти господа, перебравшись на нашу почву, так скоро осваиваются с нашими порядками, сметами, доходными статьями и экономиями... и так быстро теряют и юридическое образование, и высшую способность к тонкому анализу? Причина этой грязи коренится гораздо глубже; в большинстве случаев человек осторожен тогда, когда за поступками его следит общество, у которого есть возможность законным путем порицать и наказывать его. Какой же осторожности можно ожидать от человека там, где общественное мнение еще совсем не сложилось и где попытка надзора со стороны общества еще так недавно преследовалась наравне со скопом и заговором? Правительство должно дать законный исход общественному мнению, им самим затронутому и возбужденному. Оно должно заставить общество разбирать и осуждать поступки собственных членов, оно должно посредством такого суда слить свои интересы с нуждами общества. Говорят, что введение такого суда присяжных у нас преждевременно, что народу и обществу предстоит, прежде всего, юридическое развитие и т. д. Мы же, напротив, убеждены, что такой суд, строгий, гласный и всеми уважаемый, должен предшествовать всякому юридическому развитию общества и самих судей; что только в нем народ научится правде и перестанет открыто признавать кражу за самое обыкновенное дело".
Много лет прошло с тех пор, как Ровинский, еще не видя суда присяжных в действии, с такою верою в его пригодность для России и в его целесообразность ратовал за него. Возникшее затем существование у нас этой формы суда нельзя назвать спокойным и безмятежным. За сравнительно краткий период наши присяжные подвергались самым разнообразным нападкам, причем призванные и непризванные витязи идеального правосудия произносили над ними свой суровый приговор, не допуская даже никаких смягчающих вину обстоятельств. Тем не менее, русский присяжный устоял на ногах, приняв за время своей деятельности на свои плечи тяжкий и безвозмездный труд постановки свыше семи с половиною миллионов уголовных приговоров. Наконец, из всех соображений Блудова против защищаемых Ровинским начал вытекало и опасение суда присяжных как новшества, совершенно чуждого нашему строю, быту и направлению правительства, будто бы всегда чуждавшегося общественного суда и находившего его неудобным и беззаконным. В записке "Об устройстве уголовного суда" эти опасения были опровергнуты блистательно и с глубоким знанием действовавшего законодательства. Анализом практического применения Уложения о наказаниях 1845 года с его "178 ступеньками лестницы наказаний, по коим с математическою точностью распределены кары - от 3 розог до 100 плетей", в связи с результатами теории формальных доказательств и ее "оставлений в подозрении" Ровинский доказывал, что правительство было вынуждено устроить рядом с судом коронным суд общественный. Таким образом, мещанским обществам было предоставлено удалять из своей среды по приговорам - т. е., в сущности, ссылать в Сибирь - мещан, оставленных в подозрении и опороченных в поведении при повальном обыске, возвращенных в общество для водворения после арестантских рот и, наконец, трижды подвергнутых по суду исправительным наказаниям. Кроме того, мещанское общество имело право отдавать своих сочленов по мирским приговорам в казенные и частные работы на срок до шести месяцев за порочное и развратное поведение. Такие же права были предоставлены и другим подобным сословиям. Рядом с этим, на основании Устава о рекрутской повинности, присяжное показание 12 человек из общества, к которому принадлежит подозреваемый в умышленном членовредительстве, о том, что увечье причинено им себе с намерением избежать рекрутства, безусловно влекло за собою установленное за это преступление наказание. Находя, что этот суд после суда и без суда есть тот же суд присяжных, но в самой его безобразной форме, Ровинский указывал, что, не говоря уже о сельских расправах, ремесленных управах и в особенности о только что учрежденном для временно обязанных крестьян волостном суде, где исключительно господствует общественный элемент,- и в наших коронных судах того времени общественное, выборное начало было преобладающим. Все пять членов уездного суда были выборные, точно так же, как шесть членов магистрата, а из шести членов уголовной палаты только товарищ председателя назначался правительством. За исключением последнего и иногда председателя палаты, все эти члены разных судов не имели обыкновенно никакого понятия о теории формальных доказательств и, становясь ширмами для деятельного и ловкого секретаря, во власти которого находился действительный суд и расправа над преступником, по привычке, без ясного сознания судейского долга, прописывали человеку плети и каторгу. Но пусть - предлагал Ровинский - эти самые люди будут, без всяких сословных различий, назначаться на краткий срок, действовать гласно и высказывать свое мнение о вине и невиновности по убеждению совести, предоставляя коронному судье назначать наказание по Уложению, и тогда станет видно, может ли такой суд угрожать "большим беззаконием и большими неудобствами", чем суд, принятый под свою защиту графом Блудовым. Правда, этот суд должен быть связан с обвинительным началом, а введение его, по мнению автора "Общей объяснительной записки", тоже невозможно, ибо где взять достаточное число образованных людей, способных принять на себя звание обвинителей,- а если они окажутся, то где взять надежных защитников, без которых предлагаемое запискою устройство суда будет лишать подсудимого и тех средств защиты, какие доставляет ему существующее судопроизводство? Ровинский горячо возражал и против этого с тем доверием к духовным силам и способностям русских людей, которое его всегда характеризовало. Будут и прокуроры, будут и защитники; они явятся тотчас же, в этом нельзя сомневаться, утверждал он, предсказывая, что на первое время уголовные суды не услышат от защитников трескучих речей с желанием оправдать во что бы то ни стало явного преступника, да и самые прокуроры, вероятно, не будут поддерживать во что бы то ни стало обвинение. Его слова оказались пророческими. Как по мановению волшебного жезла, выросли с первых же дней Судебной реформы обвинители и защитники, умелые, талантливые и проникнутые сознанием важности и святости нового дела. Можно без всякого преувеличения сказать, что наша судебная трибуна в первые годы существования новых судов стала в уровень с иностранною, не утратив симпатичных национальных особенностей. У многих представителей ее в то время можно, а нередким из современных судебных бойцов даже весьма полезно и назидательно, поучиться порядочности в приемах борьбы, добросовестному изучению дела и уважению к своему и чужому человеческому достоинству при отправлении уголовного правосудия.
Не ограничиваясь критикою взглядов графа Блудова, Ровинский предлагал свои основания, на которых должен был быть построен будущий суд присяжных. Особенности его, отличные от того, что было создано впоследствии, состояли: в праве подсудимого требовать, чтобы половина присяжных принадлежала к одному с ним сословию; в единогласии как условии приговора; в праве председательствующего с присяжными члена губернского суда ходатайствовать пред верховною властью о помиловании осужденного и в обязанности его говорить присяжным об ожидающем обвиненного наказании. В этих особенностях, хотя и трудно выполнимых по условиям нашей местной жизни, сказывалось весьма справедливое желание наилучшим образом оградить участь подсудимого, создав для него суд, по возможности одинаковый с ним по степени своего развития и по взглядам на житейские отношения, не скрывая от этого суда последствий его единогласного приговора. Последнее требование, не принятое составителями Судебных уставов, долго вопияло о своем осуществлении. Отсутствие предоставления даже председателю суда права говорить о наказании составляло одну из редких, но крайне вредных условностей нашего уголовного процесса - и можно только удивляться близорукому упорству, с которым некоторые юристы защищали в течение многих лет запрещение, идущее вразрез с требованиями житейской логики, зачастую делавшее присяжных жертвою заблуждения и создававшее вредные для правосудия неожиданности.
Горячий проповедник новых форм суда, Ровинский предлагал организовать коронный элемент суда так, чтобы в каждом губернском городе находился губернский судья, стоящий во главе местного суда и облеченный особою властью. Утверждаемый высочайшею волею и предаваемый суду лишь по высочайшему повелению, он должен был представлять на утверждение Сената мировых судей (они же и следователи по маловажным делам) и членов суда и сам назначать, по соглашению с губернским прокурором, судебных следователей, которые производят следствия лишь по важным делам. Он получал право ревизовать все судебные и мировые учреждения и о найденных беспорядках доносить непосредственно Правительствующему Сенату и требовать, по каждому делу, освобождения обвиняемого из-под стражи. Первоначальное назначение губернского судьи и членов суда должно было исходить от правительства, но затем Ровинский проектировал самую широкую систему самовосполнения коллегии путем выборов, причем и самый губернский судья подлежал бы выбору из среды членов суда ими самими. Точно так же самими чинами судебных канцелярий должны были избираться и заместители открывшихся вакансий. Особенно оригинально было проектированное им назначение мировых судей. Составленный уездным предводителем список всех лиц, имеющих желание и право быть мировыми судьями, должен был рассматриваться собранием дворянства, собранием городского общества и сельским обществом, по волостям, причем каждое из них имело бы право большинством голосов исключать, по уважительным причинам, некоторых лиц из списка, из которого, затем, губернский судья, по соглашению с прочими мировыми судьями уезда, назначал бы мировых судей и кандидатов к ним. Близкое веяние будущих земских учреждений чувствуется в этом проекте, замечательном особою, по самостоятельности и значению, постановкою должности губернского судьи. Дальнейшая жизнь судебных учреждений показала, как трудно исполним был бы в своей этой части проект Ровинского во всех подробностях, но он живо характеризует взгляды составителя на необходимые условия в постановке вновь учреждаемого судейского звания в судах "по внутреннему убеждению". Уверенный, что сословия наши не видели особо ценной привилегии в праве выбора заседателей в "суды не по внутреннему убеждению", Ровинский, заканчивая свою записку о судебной службе, заявлял, что дворянству легко будет расстаться с правом выбирать чиновников на всевозможные должности, ибо он хорошо знает, что истинное значение выборного начала зависит не от этого права. "Дворянству,- писал он,- как самому образованному сословию в государстве, предстоит другая высокая обязанность: поддержать и развить мировые учреждения, сделать из них первую ступень для защиты дарованных народу прав и поддержания общественной безопасности. Общие нужды и выгоды в скором времени сплотят его с другими сословиями и свободным путем отдадут в его руки право общего суда чрез присяжных и мировых судей, взамен тех непрочных и непочтенных прав, которыми оно еще так недавно принуждено было пользоваться над половиною страны крепостным порядком".
С такими планами, взглядами и надеждами прибыл Ровинский в начале 1863 года в Петербург для участия в трудах комиссии по составлению Судебных уставов, для чего был 8 ноября 1862 г. прикомандирован к Государственной канцелярии. Здесь в комиссии, среди людей, оживленных сознанием плодотворности предпринятого труда и тем подъемом духа, который проникал слова и действия крупных и мелких работников по преобразованиям, наполнившим первое десятилетие царствования императора Александра Николаевича, Ровинский нашел и благодарную почву для своих мнений, и разнообразную, оживленную их критику. Многое видоизменилось в его взглядах на способы практического осуществления судебного преобразования, но в существенном и главном он пребыл неизменен, оставаясь, зачастую, в меньшинстве,- верным тому, что подсказывали ему практическая складка ума и знание русской жизни, знание не книжное, а личное и непосредственное. Его мнения, высказанные в комиссии, очень ценны и в настоящее время. Пятидесятилетняя практика указала на некоторые слабые или чересчур сложные, без пользы для правосудия, стороны уголовного процесса по Судебным уставам 1864 года, и по ряду вопросов приходится, путем живого опыта, возвращаться почти к тем же выводам, к которым, создавая эти Уставы, приходили некоторые из их составителей. Так, в области уголовного судопроизводства по вопросу о правах и обязанностях присяжных заседателей и вообще об их положении на суде Ровинский был за широкое доверие этому учреждению, чуждое оговорок и ограничений, которые отчасти внесены в наш процесс, ставя присяжного заседателя одновременно и в положение бесконтрольного и безответственного решителя дела, и в положение недозрелого человека, которому нельзя всего сказать, которого всегда можно подозревать в пристрастии и легкомыслии, который требует непрестанного ограждения от внешних влияний и воздействий. Он горячо восставал против проектированной многими двойной системы отвода присяжных и в прекрасном, сильном и убедительном, но, к сожалению, одиноком мнении совершенно отрицал за прокурором право отвода присяжных без объяснения причин, боясь, что прокурор, исключая из состава присяжных мягких и сердечных людей и оставляя исключительно крутых и строгих, нарушит внутреннее равновесие в отношении присяжных к делу и исказит тот спокойный и правдивый характер, который необходимо придать званию прокурора в противоположность его французскому собрату, обвинителю guand meme*(189). В своей всегдашней заботе об уменьшении народных тягостей он доказывал, что лишение прокурора права отвода шести присяжных составит уменьшение для 44 губерний России в 11 тысяч человек присяжных, избавленных от бесполезной траты времени и расходов. Мнение Ровинского осталось vox clamantis in deserto*(190), несмотря на свою глубокую этическую связь с сущностью суда присяжных, в коем сама судьба, путем жребия, указывает обвиняемому его судей.
Но в первой половине семидесятых годов это начало, по моему настоянию, тогдашнего прокурора, было применено в Петербургском окружном суде. Ни я, ни мои товарищи не вычеркивали присяжных из списка, предоставляя суду по совести сложиться без вмешательства личных взглядов, симпатий и антипатий представителя закона, которому в его почтенной роли "говорящего судьи" надлежало действовать правдивостью и вескостью своих доводов, а не красным или синим карандашом. Сколько известно, уголовное правосудие в столице в эти годы не пострадало от фактического упразднения прокурорских отводов...
По мнению Ровинского, присутствие присяжных должно быть выбираемо на ряд дел, с правом подсудимого или требовать нового избрания по жребию, или же отводить отдельных присяжных, дополняемых в таком случае запасными. Мнение это, опиравшееся, между прочим, на ряд серьезных практических соображений, было, однако, отвергнуто; но вот теперь мы имеем пред собой § 256 Германского Устава уголовного судопроизводства 1877 года, устанавляющий именно такое присутствие - и к тому же стремился итальянский проект Тавани-ди-Календа. Доверием к присяжным проникнуты и те мнения Ровинского, где он высказывается против злоупотребления слишком частою присягою, против подкрепления ею же обязанности не разглашать тайны совещаний и против введения в Уставы разнообразных дидактических приемов председателя относительно присяжных. Не эти приемы, советы и наставления, а принятая присяга и призыв судить своего ближнего напрягут душевные силы русского присяжного и усугубят его внимание, думалось ему. Что же касается до присяги не открывать тайну совещания, то он предостерегал против опасности вызвать напрасные клятвопреступления в стране, где для простолюдина пребывание в суде в качестве присяжного будет таким необыкновенным событием в жизни, что едва ли можно надеяться, чтобы он, по возвращении к домашнему очагу, не проронил лишнего словечка на нескромные вопросы домашних. Это последнее мнение одержало верх, чего, однако, не случилось по отношению к единогласию присяжных, как желательному для Ровинского началу, и к воспрещению передавать дела другому составу, если решение присяжных состоялось единогласно.
Затем Ровинский настойчиво проводил свой старый взгляд на председательство в суде с присяжными единоличного судьи. Две коллегии - коронная и выборная - на суде присяжных всегда представлялись ему аномалиею. Его практический ум предвидел, что проблематическая польза участия членов коллегии в постановке вопросов никогда не искупит расхода на этих членов, бесплодной потери ими времени и вредного освобождения, фактом их присутствия, председателя от сознания своей единоличной ответственности и связанной с тем бдительности и более глубокой вдумчивости в дело. Впоследствии, будучи прокурором Московской судебной палаты, он не раз указывал на бесполезность коронной коллегии при присяжных, зло подсмеиваясь над теми из своих старых сослуживцев, которым приходилось проводить целые недели в бездеятельном сидении на больших процессах, ведомых энергическими и самодеятельными председателями. Впадая в тон здоровой шутки автора "Народных картинок", он предлагал "намалевать" таких членов по бокам у председателя или сделать их для прочности из фарфора с качающимися, в знак согласия, головами.
Немало сомнений и опасений возбуждал в членах комиссии будущий защитник - неведомый дотоле и представлявшийся нуждающимся в особой опеке и надзоре. И тут Ровинский смотрел широко и безбоязненно. В комиссии раздавались многочисленные голоса, предлагавшие предоставить председателю устранять защитника, не имеющего надлежащих сведений для правильной защиты, разрешать подсудимому, содержащемуся под стражею, свидание наедине с защитником лишь в случае благонадежности последнего и отсутствия подозрения, что он будет укрывать следы преступления, предлагавшие, наконец, установить целую нравственно-педагогическую программу действий защитника, причем председатель должен был, между прочим, внушать ему, если он только не принадлежит к присяжным поверенным, что он не должен ни сам отвечать на вопросы, обращенные к подсудимому, ни подсказывать ему ответов. Противник всего излишнего и всякой напрасной регламентации того, что само собою разумеется, Ровинский участвовал в остроумных возражениях на эти предположения, то указывая на их практическую несообразность, то обращая внимание комиссии на сущность задачи уголовной защиты, требующей доверчивого обмена мыслей и признаний между адвокатом и подсудимым. Он высказался также против точного обозначения прав, коими пользуются стороны на судебном состязании, полагая достаточным лишь указать на одинаковость этих прав и боясь, что перечисление их в особой статье на практике повлечет за собой лишение подсудимых других, вытекающих из состязания прав, коих законодатель не предвидел и потому не определил. Как известно, мнение это не было принято, и масса кассационных толкований, силящихся втиснуть в узкие и вместе неточно очерченные рамки 630 статьи Устава уголовного судопроизводства разнообразнейшие проявления судебного состязания, служит лучшим указанием на правоту Ровинского и по этому вопросу.
В отделении комиссии по судоустройству Ровинский принимал менее участия, но и тут в работах остался след его мнений, клонившихся к поднятию должности мирового судьи (которая в столицах замещалась бы непременно лицами, получившими высшее юридическое образование), придачею ей материальной (для чего предполагался довольно высокоподоходный ценз) и нравственной независимости. Для достижения последней предполагалось поставить судью вне тех тревог, которые неизбежно должны наставать для него каждые три года при новых выборах. Люди, довольные действиями служащего, у нас редко выступают на его защиту; недовольные, напротив, составляют партии, будут подбивать избирателей, говорилось в мнении, подписанном, между прочим, Зарудным, Ковалевским и Ровинским, и хороший человек, привыкший к месту и делу, благодаря двум-трем лишним шарам, должен будет уступить место другому, что будет особенно вредно в столицах, где большое содержание неминуемо поведет к многочисленным искательствам. Поэтому Ровинский "со товарищи", оставляя свой старый план избрания мировых судей, предлагал предоставить I Департаменту Сената в конце каждого трехлетия поверять первоначально утвержденный государем императором список выбранных всеми сословиями судей и составлять, по тщательной проверке имеющихся у него сведений, новый, с тем, чтобы для замещения оставленных свободными вакансий производились установленным порядком новые выборы. Вместе с тем Ровинский, Зарудный и Ковалевскийпредлагали постановить, что почетными мировыми судьями считаются во все время исправления ими своих должностей: министры юстиции и внутренних дел, члены Государственного совета и сенаторы - по всему государству; члены судебной палаты - по округу палаты; члены суда, губернатор, губернский предводитель и председатель губернского земского собрания (управы) - по губернии... В мотивах к этому предложению говорилось:
"Звание почетных мировых судей учреждается для облегчения многочисленных обязанностей мирового судьи, и для того, чтобы лица, заслуживающие полного уважения и доверия, не лишались возможности оказывать своим влиянием содействие к охранению общественного порядка и спокойствия, к развитию местного благосостояния и к поддержанию достоинства мировых учреждений. Охранение общественного порядка и спокойствия в государстве составляет первую обязанность министра внутренних дел; преследование нарушителей этого порядка лежит на обязанности министра юстиции; оба они должны внимательно следить за ходом мировых учреждений в государстве, руководить ими и с этою целью иметь возможность сноситься с ними непосредственно, не в форме начальников, а в качестве старших мировых судей, хранителей тишины и порядка во всем государстве. С этою же целью звание почетных мировых судей должно быть предоставлено всем членам Государственного совета как высшего места, устанавливающего государственный порядок, и членам Сената как главного судебного места, наблюдающего за отправлением правосудия, поддерживающего порядок в государстве. Предоставление звания почетных мировых судей членам Судебной палаты и окружных судов должно ослабить разобщение судебного ведомства на коронное и мировое, возродив связь между коронными юристами и выборными судьями, постоянно обращающимися в среде народа; участковые судьи будут иметь в лице коронных юристов товарищей по званию, готовых и нравственно обязанных толковать закон и формы делопроизводства, что облегчит исполнение многочисленных занятий участковых судей, а коронным судьям доставит лестную возможность участвовать в общем деле, содействуя достижению высокой цели мировых учреждений. На возражения, высказываемые против предоставления звания почетного мирового судьи губернатору, надлежит заметить, что губернатор будет иметь постоянные отношения к мировым учреждениям. Предоставлением ему звания почетного мирового судьи, а вместе с тем и члена мировых съездов в губернии, нынешней деятельности его по отношению к судебным местам первой инстанции дается законное направление и правильный выход. Такой выход составляет действительное средство поставить высшие органы власти административной в правильное отношение к непосредственным представителям судебной власти перед большинством народонаселения, заставить обе власти идти рука об руку, помогать друг другу и не тратить большую часть времени на бесплодную борьбу между собою и постоянные пререкания о первенстве власти, что должно непременно случиться, если власть губернаторская будет поставлена в стороне от мировых учреждений и без всякого участия в общем мировом деле.
Этими соображениями, так хорошо характеризующими широкий и предусмотрительный взгляд Ровинского на постановку нового судебного дела и на его значение во внутреннем строе государства, приходится заключить обзор деятельности его по выработке Судебных уставов.
Одновременно с работами законодательного характера наступала пора приготовить себя и окружающую среду к совлечению с себя "ветхого Адама" - старого судебного устройства, от порядков которого так наболело сердце Ровинского. Еще 21 ноября 1862 г. ему было объявлено высочайшее повеление о собрании всех необходимых сведений для разрешения вопроса об условиях и способах введения новых судебных учреждений в округе будущей Московской судебной палаты. Окружив себя деятельными сотрудниками, строго определив, до малейших подробностей, план занятий, он собрал к концу 1863 года массу разнообразнейших и в высшей степени наглядных и интересных данных по всем вопросам, возникавшим при переходе от старого порядка к новому. Данные эти и соответствующие им таблицы вошли в состав двух обширных томов in quarto*(191) - в 265 и 303 страницы, под названием "Сведений о положении дел судебного ведомства в губерниях Московской, Тверской, Ярославской, Владимирской, Рязанской, Тульской и Калужской". Труд этот, при своей громадности, мог бы быть сухим и безжизненным. Но Ровинский не умел работать, "как духом хладный скопец": он вносил во все живую струю и, благодаря этому, "Сведения" представляют яркую и весьма вразумительную картину всей настоятельности созидаемого на новых началах. Любимое "caeterum censeo" Ровинского нашло и здесь свое место. Его постоянная забота о народе выражается в настоянии, чтобы новая постройка не обошлась ему дорого и принесла бы действительную пользу. Определяя непременные условия хорошего суда, в котором каждый член вполне способен председательствовать с присяжными заседателями, он замечает: "Только при таких условиях справедливо будет дать судьям доброе содержание, только при них народ убедится, что деньги, собранные с его труда, употреблены расчетливо и сообразно с действительными нуждами, а не с отвлеченными принципами, и что деньги эти купили для него тех судей, знающих и справедливых, которые обещаны ему Основными положениями".
Освобождение крестьян, отмена телесных наказаний и учреждение нового суда осуществили заветные мечты Ровинского. Но говорить: "ныне отпущаеши раба Твоего с миром" - было еще рано. С высоты трона был сделан смелый и великодушный посев. Надо было охранить и направить его всходы. Следовало идти служить применению нового дела на практике. Ровинский так и сделал.

III

Подготовительные работы по введению в действие Судебных уставов, при единодушном содействии всех прикосновенных к этому ведомству, велись столь успешно, что на самом пороге 1866 года - 31 декабря 1865 г.министр юстиции Замятнин счел возможным испросить высочайшее разрешение на открытие в Петербургской и Московской губерниях окружных судов и палат - в первой 17, а во второй 23 апреля 1866 г. На докладе его об этом императором Александром II была положена следующая резолюция: "Искренно благодарю за все, что уже исполнено. Да будет благословение Божие и на всех будущих наших начинаниях для благоденствия и славы России". Эти знаменательные слова определяли взгляд монарха на предстоящее новое дело и, будучи, по ходатайству министра Замятнина, объявлены по ведомству Министерства юстиции, призывали судебных деятелей не к одному только исполнению заурядного служебного долга, но и к дружной, уверенной и благотворной работе на пользу родины. Ими не только возлагались великие обязанности, но и ставились высокие задачи. Каждый, кто сознательно пережил это время, помнит то одушевление, иногда доходившее до жертв служебными выгодами и положением, которое охватило тогда всех, кто считал себя пригодным или полезным именно для новой судебной деятельности. В другом месте мною будет описано это горячее стремление получить деятельность в преобразованных судах и все общественное настроение того времени по отношению к судебной реформе. Но если в этом отношении было много званых, то на первое время число избранных было весьма ограничено. Для того, чтобы попасть в последние, нужно было проходить чрез серьезную и строгую проверку. Недаром имена первых старших председателей и прокуроров судебных палат и председателей столичных окружных судов, носители которых уже давно сошли в могилу, пользуются заслуженным уважением среди всех, кому пришлось хоть отчасти видеть их многотрудную созидательную деятельность.
В числе "избранных" оказался и Ровинский, назначенный приказом от 4 февраля 1866 г. прокурором вновь образуемой Московской судебной палаты. Трудно было сделать лучший и более подходящий выбор. Вся его прежняя служба, вся его недавняя судебно-законодательная деятельность, наконец, самая личность бывшего губернского прокурора - энергическая, близкая Москве, исполненная понимания народной жизни и общественных потребностей - все говорило за это назначение, подсказывало, предписывало его.
Ровинский бодро, горячо и с видимым удовольствием принялся за новую работу. Но он не скрывал от себя ее трудностей. Помимо организации прокурорского надзора на совершенно новых началах в семи центральных великорусских губерниях*(192), помимо косвенного, но многосложного и разнородного участия в устройстве общих судебных установлений, помимо надзора за правильным ходом практического осуществления мировой выборной юстиции, прокурору палаты приходилось быть главным посредником между министерством юстиции и местными административными местами и лицами, устраняя и разъясняя многие недоразумения и "недоумения", принимавшие иногда очень острый характер.
Существует великая разница между теоретическим отрицанием и практическим отречением. Первое дается без труда и совершается с легким сердцем, второе осуществляется с болью, с оглядкою назад, нерешительно и скрепя сердце. Теоретическое отрицание старого, отжившего суда находило себе везде готовую почву. Но когда оно перешло в жизнь, и на смену старых судебных порядков авторитетно и решительно вдвинулся в русский общественный обиход новый суд, образовавший своего рода "insula in flumine nata"*(193), теоретические симпатии стали нередко сменяться практическим недовольством. Новый суд вышел из прежнего подчиненного и второстепенного положения. Он стал вести свое дело самостоятельно и независимо от сторонних влияний, повсюду внося начало равенства пред законом и осуществляя его в непривычных формах одинаково вежливого со всеми предстоящими, "невзирая на лица", обращения. Это шло вразрез со старыми традициями и многих смущало и возмущало. Для иных все эти новшества казались нарушением необходимого общественного равновесия, для других оскорбительным отрицанием их личных заслуг, для третьих ограничением их власти и, по их мнению, всегда доброжелательного усмотрения.
Приходилось вдумываться в свои действительные права, изучать круг новых обязанностей, указанных Судебными уставами, требовать инструкций для подчиненных - и все это от новых людей, говоривших необычным языком и державшихся дружною семьею, которую объединило нечто большее, чем обыденный служебный труд и получение жалованья. Притом эти новые деятели, правда в более узкой сфере, чем старый губернский прокурор, но зато более настойчиво и без колебаний ссылались на закон, написанный в их "слоеном пироге" (как в шутку были названы Судебные уставы, обрез отдельных частей которых при переплете окрашивался разною краскою). Это становилось подчас скучно, стесняло и раздражало, тем более, что закон для некоторых переставал уже быть молчаливым незнакомцем, дремавшим на страницах многотомного Свода и откликавшимся лишь, когда требовалась его услужливая помощь,- и начинал являться, как пушкинский незваный гость, докучный собеседник. Отсюда ряд разнообразнейших нареканий и неудовольствий, которыми полны целые томы архива Министерства юстиции за 1866 - 67 годы. Нужно было много ума, такта, выдержки и любви к делу, чтобы разъяснить и распутывать все эти случаи, твердо охраняя начала нового судебного устройства и в то же время "не норовя своим", которые в первое время впадали подчас в крайности и делали промахи, увлекаемые новизною своего положения.
Вследствие этого и вопрос о личном составе прокуратуры приобретал особое значение. Надо было найти и направить людей, одинаково умеющих внушить к себе уважение в суде и вне суда, стойких без резкости, умелых без заносчивости. При этом найти их нужно было в большом количестве, ибо для московского округа требовалось 10 прокуроров и около 70 товарищей прокурора окружного суда, а направить их приходилось на совершенно новое, не испытанное еще занятие, в котором, вопреки всему складу прежней русской жизни, словесное и притом публичное состязание играло одну из главных ролей. Приходилось - уча, учиться. Участие в судебном следствии, перекрестный допрос свидетелей и, в особенности, судебные прения представлялись весною 1866 года совершенно новым, одинаково необычным делом как для молодого товарища прокурора, выступавшего пред уездными присяжными обвинителем по делу о краже со взломом, так и для главы прокуратуры всего судебного округа, прокурора Судебной палаты, которому приходилось поддерживать обвинение против какого-нибудь чиновника V класса, судившегося в палате с участием присяжных заседателей за важное преступление по должности.
Ровинский в первый год существования новых судов постоянно участвовал не только в заседаниях Палаты по обвинительной камере, но и в публичных ее заседаниях, своим примером показывая, как надо вести дело, являясь не только представителем обвинительной власти, но и толкователем процессуальных законов, как один из деятельных участников в их начертании. Это последнее обстоятельство придавало особую авторитетность его заключениям и мнениям. Его речь, живая и очень сжатая, без всяких цветов красноречия, содержательная по существу и простая по форме, выслушивалась с особым вниманием и всегда достигала своей цели. Он избегал всяких резкостей и, никогда не впадая в полемический тон, старался не убедить других во что бы то ни стало, но ясно и точно изложить свое убеждение. Когда однажды, в характеристике весьма непривлекательного образа действий одного из участвующих в деле лиц, у него, наряду с описанием фактической стороны дела, сорвался с языка эпитет "безобразие", он был этим искренне огорчен и чрезвычайно встревожен. Не будучи оратором, он умел действовать на слушателей спокойным достоинством своей речи. Он не принадлежал к мастерам слова, но зато никогда не забывал на трибуне великий завет Гоголя "обращаться со словом честно".
Данное житейским опытом знание людей и горячая любовь к новому делу руководили им в выборе ближайших сотрудников. Он искал их всюду, и имена многих из первых прокуроров судов московского округа с честью звучали затем в рядах высших судебных деятелей до Сената включительно. Им был избран в товарищи прокурора московского суда и затем сделан калужским прокурором блестящий, страстный и одаренный громадною энергиею Н. А. Манасеин, он оценил и быстро выдвинул приглашенного московским прокурором из воронежских стряпчих М. Ф. Громницкого, деятельность которого неразрывно связана с историею образования и развития русского судебного красноречия.
Довольно равнодушный к тому, что он называл на своем образном языке законодательным зудом, и вследствие этого неохотно относившийся к возбуждению разного рода вопросов, он вместе с тем чутко прислушивался ко всему, что могло бы поколебать доверие или уважение к молодым судебным учреждениям. Он охранял их зорко и любовно, журил сослуживцев, прямодушно выговаривал товарищам по воспитанию, если они упускали из виду "ne quid detrimenti forum capiat"*(194), и быстро являлся на помощь со словом разумного примирения и делового юмора. Спокойный - он был, пока не окрепли новые учреждения, "toujours en vedette"*(195); добрый и невзыскательный - он непреклонно высадил на берег частной жизни двух-трех из своего прокурорского экипажа, которым вино новой власти слишком сильно бросилось в голову. Глава и руководитель московской прокуратуры и вместе рядовой работник и первый ученик в судебной практике, Ровинский нес на себе первые годы реформы огромную, ответственную и влиятельную работу.
Представленный Замятниным 25 декабря 1866 г. императору Александру II Отчет о действиях новых судов был по Высочайшему повелению внесен в комитет министров, который нашел, что "все изложенные в нем данные и в особенности выводы о ходе делопроизводства во вновь открытых судебных местах указывают на вполне успешный ход судебного преобразования", и, выразив пожелание, чтобы дело это и на будущее время велось с тем же успехом, положил "напечатать из этого отчета все, что может быть признано полезным и любопытным для всеобщего сведения". Существенные части отчета были напечатаны в N 64 "Судебного вестника" за 1867 год. В них говорилось, между прочим, о мировых судьях и о присяжных заседателях - двух институтах, возбуждающих, в особенности второй, во многих опасения и тревоги и на которые, как я уже говорил, еще в подготовительных работах в комиссии Ровинский возлагал доверчивые надежды. Они его и не обманули! "С первого же приступа мировых судей к новому делу,- говорилось в отчете,простота мирового разбирательства, полная гласность и отсутствие обременительных формальностей вызвали всеобщее к мировому институту доверие. В особенности простой народ, найдя в мировом суде суд скорый и справедливый для мелких обыденных своих интересов, не перестает благословлять верховного законодателя за дарование России суда, столь близкого народу и вполне соответствующего его потребностям. Доверие к мировым судьям доказывается в особенности тем, что со времени открытия действий мировых судебных установлений возбуждено громадное число таких гражданских исков, которые или по своей малоценности, или по неимению у истцов формальных доказательств в прежних судах вовсе не возникали. Равным образом принесено мировым судьям множество жалоб на такие притеснения и обиды, а также на мелкие кражи и мошенничества, которые прежде обиженные оставляли без преследования".
"Участие присяжных заседателей,- говорится далее в том же отчете,вместе с судом в рассмотрении и разрешении важнейших уголовных дел и сопряженная с сим торжественность отправления правосудия возвысили общее уважение к судебным установлениям и вместе с тем сблизили взаимным доверием лиц судебного ведомства со всеми слоями общества. Присяжные заседатели, состоящие иногда преимущественно из крестьян, вполне оправдали возложенные на них надежды; им часто предлагались весьма трудные для разрешения вопросы, над которыми обыкновенно затрудняются люди, приученные опытом к правильному разрешению уголовных дел, и все эти вопросы, благодаря поразительному вниманию, с которым присяжные заседатели вникают в дело, разрешались, в наибольшей части случаев, правильно и удовлетворительно".
Теперь наступила для Ровинского пора сознания, что первые всходы судебной реформы, в которую он любовно вложил столько физических и духовных сил, взошли благополучно... Наступало и право почувствовать, наконец, утомление и обратиться к другим, менее тревожным, занятиям. Это он и сделал, проработав еще год в прокуратуре и приняв затем более спокойное звание судьи, будучи назначен с 1 марта 1868 г. на должность председателя уголовного департамента Московской судебной палаты. Немного более двух лет пробыл он судьею "по существу". Деятельность этого рода, особливо по обвинительной камере, не видна и не заметна для публики. Апелляционные дела, подсудные в то время судебным палатам, по свойству своему тоже не могли останавливать на себе общественное внимание. Но труд, выполняемый в этих, по большей части непубличных, заседаниях, был большой и нравственно ответственный. Для многих предание суду и привлечение на скамью подсудимых бывает в житейском отношении равносильно осуждению, да и, наконец, душевные волнения, стыд и опасение, сопряженные с необходимостью являться в роли подсудимого при гласном разборе дела, очень часто не проходят бесследно для оправданного и оставляют глубокие и болезненные борозды в его душе, не говоря уже о физическом здоровье, иногда помимо всего остального подтачиваемом предварительным до суда лишением свободы. Будущий автор "Русских народных картинок" отлично сознавал все это, и его руководящая деятельность по обвинительной камере, его строгое, а подчас даже придирчивое отношение к оценке улик и доказательств по делам, где иногда приходилось предполагать возможность шантажа или корыстного преувеличения обвинения потерпевшими, служили здоровым противовесом тому, что Гете называет в "Фаусте": "Die richtende gefuhllose Menschheit"*(196).
2 июля 1870 г. Ровинский был назначен сенатором Уголовного кассационного департамента. В этом звании он пробыл четверть века. Неизменно трудолюбивый, он до самых последних дней своих не уклонялся от всей мелкой, кропотливой и подчас безжизненной в своем отвлечении от "существа дела" кассационной работы, требующей и от престарелого судьи не только разрешения вопроса, но и скучной механической работы. Человек долга, он выполнял его свято, отрываясь, вероятно, не без сожаления от своих научных и художественных занятий, от созерцания, изучения и толкования произведений великих мастеров или проявлений народного творчества, чтобы приняться за исследования - какие формы и обряды нарушены при производстве дела о мещанине М., обругавшем "публичными словами" крестьянку Н.; или правильно ли применен карательный закон к нарушению статей какого-нибудь специального - акцизного или таможенного - устава. Служебный долг требовал этого перехода от "широких горизонтов" и возвышающих душу проявлений человеческого гения к мелкой луже с житейскою тиною, грязью и корыстью - и он выполнял его свято. Он высоко ставил значение Сената в правовой жизни народа. Созданный мощною рукою Петра Великого, Сенат быстро приобрел высокое значение в народном представлении, являясь в глазах народа хотя и отдаленным, но зато недоступным местным дрязгам, влияниям и давлениям учреждением. "Правительствующему Сенату,- говорит закон (т. I, ч. II, ст. 2),принадлежит высший надзор в порядке управления. Поэтому он, как хранитель законов, печется о повсеместном наблюдении правосудия - надзирает за собиранием податей и расходами штатными, печется о средствах к облегчению народных нужд, к охранению общего спокойствия и тишины и к прекращению всяких противозаконных действий во всех подчиненных ему местах". История Сената показывает, что он не раз выполнял эту свою задачу и коллегиально, и в лице своих членов, производивших сенаторские ревизии, всегда оставлявшие сильное и благотворное впечатление в тех местностях, население которых, вследствие частых злоупотреблений или общих беспорядков в управлении, "алкало и жаждало правды"... Поэтому "дойти до Сената" часто представлялось панацеею от всех зол, поэтому народ слагал иногда совершенно неправдоподобные легенды о характере деятельности "сенаторов" и твердо верил в то, что закон называет "беспристрастным и нелицемерным Сената правосудием". Как бы кропотлива и мелка в отдельности ни была кассационная работа сенаторов - в общем ею поддерживается, в сфере судебной, историческая связь Сената с населением, среди которого каждый знает, что в своих личных обидах и убытках он, не удовлетворяясь местным судом, может, в конце концов, обратиться в высшее, далекое судилище, в беспристрастии которого нельзя - именно ввиду этого отдаления и высоты его - сомневаться.
Поэтому, когда в 1871 и 1883 годах возбуждался вопрос об освобождении сенаторов от массы мелких дел, между прочим, путем передачи их в судебные палаты, Ровинский горячо возражал против этого. "Нельзя забывать,- писал он,- что при громадности нашего государства каждое центральное учреждение, если только в нем будет сосредоточен действительный и добросовестный надзор за какою-либо частью, должно готовиться к сложной и тяжелой работе. Но необходимо ли сосредоточивать втаком государстве действительный надзор за судебною частью в одном центральном Верховном суде и тем оградить правосудие одним из самых существенных обеспечений его - наблюдением за точным и единообразным исполнением закона во всем государстве - вопрос этот есть вопрос первой государственной важности: он был уже обсужден в свое время Государственным советом и разрешен в смысле положительном. От этого решения отступать невозможно".
Труд, который нес Ровинский в Сенате, был очень большой. Достаточно сказать, что им лично рассмотрено, доложено и изложено, в форме решений и подробных, мотивированных резолюций, всего 7825 дел. Всякий, кому знакома кассационная работа и кто ведает, сколько иногда усидчивого труда по делу и времени надо посвятить на то, чтобы, не жалея глаз на разбор небрежных и неразборчивых почерков, проверить и оценить тот или другой кассационный повод,- поймет, что значит эта почтенная цифра, особливо, если он припомнит, что работу эту совершал в последние годы человек с надорванными силами, достигший 70 лет и давно уже имевший заслуженное право на полный отдых... В разрешении дел Ровинский постоянно оставался верен себе. Возможная теплота и человеколюбие в существе решения, возможная краткость в способе его изложения были его руководящими правилами. Мотивированные резолюции, им писанные, носили шутливое название "коротышек", но в направлении, которое давалось этими "коротышками" делу, слышалась чуткая вдумчивость сердечного человека, насколько ей позволяли проявиться узкие рамки кассационного производства. Дело для Ровинского никогда не представлялось одною цветною обложкою, заключавшею в себе материал для отвлеченного от живого содержания суждения о существенности указываемых нарушений и соответствии этих указаний тому или другому номеру решений Уголовного кассационного департамента. Живой человек, со своими страданиями и падениями, жалкий, хотя и преступный человек, глядел на Ровинского из-за цветной обложки. Это часто тревожило и смущало его "кассационную безучастность" и заставляло его вспоминать, что qui n'est que juste - est cruel*(197)... "Плохой кассатор,- говорили про него жрецы отвлеченного правосудия,- все смотрит в существо..." "Ровинский!" - многозначительно отвечали знавшие его близко - и в этом имени заключалось и оправдание, и объяснение взглядов "плохого кассатора".
Было бы, однако, ошибочно думать, что он был поклонником той жестокой чувствительности, благодаря которой у нас нередко совершенно исчезают из виду обвиняемый и дурное дело, им содеянное, а на скамье подсудимых сидят отвлеченные виновные, не подлежащие каре закона и называемые обыкновенно средою, порядком вещей, темпераментом, страстью и т. п., так что под влиянием увлечения чувствительностью по отношению к виновному является своеобразная жестокость к пострадавшему, причем у последнего к нравственному и материальному ущербу, причиненному преступлением, присоединяется еще и обидное сознание, что это ничего не значит, что за это никакого судебного порицания не следует и что закон, грозящий злому и корыстному, есть мертвая буква, лишенная практического значения... Напротив, корыстные и обдуманно злые кровавые преступления находили в Ровинском строгого судью. Стараясь по возможности вносить снисхождение в разбор дел о преступлениях, вызванных невежеством или тяжкими условиями материального быта, ограждая, по мере сил, свободу внутреннего мира человека в нравственном и религиозном отношении, покуда он не заявляет себя вредом или пагубным соблазном для других,- Ровинский бывал даже суров по делам о жестоком обращении, преимущественно с детьми, по делам о злостных банкротствах и т. п. Нужны были очень веские, неотразимые кассационные поводы, чтобы подвинуть его на отмену обвинительного приговора по таким делам. Так, в написанных им кассационных решениях по делам Нинбургов (1885 г.), Звенигородского (1871 г.) вопрос о злостной несостоятельности и о пособничестве к ней - одном из вреднейших явлений нашего торгового быта - разработан самым обстоятельным образом и так, "дабы на то глядючи и другим впредь то неповадно было делать..." Высоко ставя звание мирового судьи, Ровинский всегда ратовал против раздвоения личности судьи - на частного человека, который может быть молчаливым свидетелем беззаконий, совершаемых на его глазах, и на судью, остающегося таким только в свои присутственные часы и у себя в камере. Когда среди общего шума и насмешек по адресу местного мирового судьи до Сената докатилось в 1871 году громкое дело шансонетных певиц Бланш-Гандон и Филиппо, против которых судьею, посетившим театр "Буфф", было возбуждено преследование по 43 статье Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями за бесстыдные во время представления телодвижения и непристойный костюм или, вернее, отсутствие его, Ровинский принял доклад дела на себя и настоял на том, что мировой судья действовал вполне согласно со своей нравственною и общественною задачею, приступив к исполнению судейских обязанностей ввиду зрелища, "в котором мужчина и женщина низводятся на степень животных, публично проявляющих грубый инстинкт половых стремлений".
Наконец, он был всегдашним противником всего неопределенного и уклончивого, вносимого в судебные решения или узаконяемого ими. Он один из первых стал настаивать на указаниях судам, приговоры которых отменялись, не только на то, что ими неправильно применена та или другая статья карательного закона к установленному преступному деянию, но и на то, какую именно статью надо применить. Справедливое отвращение живого человека к напрасным недоумениям и "волоките" слышалось в этом. Он же первый, в одном из приговоров по делу об опозорении в печати, твердо и решительно отнял у обвиняемого обычное дотоле и коварное оружие защиты, склонив Сенат признать, что употребление слов "говорят, что...", предшествующее иногда целому потоку клеветы и злословия, не освобождает ловкого оскорбителя чужой чести от обязанности ответить лично за несправедливость того, что будто бы "говорят"...
Добрый товарищ, всегда готовый на услугу сотрудник, Ровинский высказывал свои мнения твердо и определенно, не любя отступать от них, оттеняя их житейскую сторону, но никогда их не навязывая и не выступая для защиты их в горячие и упорные споры. Он разделял взгляд, что убеждения похожи на гвозди: чем более по ним колотить, тем глубже они входят... Поэтому не громкой защитой правильности своего мнения, а искренностью и безусловной независимостью, с которой оно высказывалось, действовал он на слушателей и товарищей. И когда его безупречное, долгое служение в Сенате внезапно прервалось, лучшие из его товарищей почувствовали себя осиротевшими, и к скорби об утрате у них присоединилось сознание о ее незаменимости, об оставленной ею нравственной пустоте...

IV

Если сказать знатоку, любителю и исследователю истории искусства, что Ровинский был выдающимся деятелем, он, конечно, с этим безусловно согласится. Но если ему объяснить, что право на такое название приобретено им общественными и служебными заслугами, он будет, вероятно, немало удивлен. Люди, близкие к истории графических искусств, давно и бесспорно считающие Ровинского замечательным человеком, оставившим по себе глубокий и светлый след, конечно, далеки от мысли, что он столь много значил и сделал в другой, совершенно чуждой искусству, области - суда и законодательства. Для них более чем достаточно его заслуг именно в области искусства. И они, со своей точки зрения, правы. Стоит припомнить, что Ровинский один, собственными трудами и путем больших материальных жертв, собрал и выпустил ряд следующих изданий: "Историю русских школ иконописания"; "Русские граверы и их произведения"; "Словарь русских гравированных портретов"; "Русский гравер Чемесов", с 17 портретами; "Русские народные картинки"; "Достоверные портреты московских государей", с 47 рисунками; "Н. И. Уткин, его жизнь и произведения", с 34 портретами и рисунками; "Виды Соловецкого монастыря", с 51 рисунком; "Материалы для русской иконографии", 12 выпусков с 480 рисунками; "Одиннадцать гравюр Берсенева"; "Ф. И. Иордан"; "В. Г. Перов, его жизнь и произведения"; "Сборник сатирических картин"; "Полное собрание гравюр Рембрандта", с 1000 фототипий; "Полное собрание гравюр учеников Рембрандта и мастеров, работавших в его манере", с 478 фототипиями; "Подробный словарь русских гравированных портретов"... Сверх того, им сделан ряд небольших изданий, как, например, "Виды из привислинских губерний"; "Сатирические азбучные картинки" 1812 года; "Посольство Сугорского" и т. п.
Все эти труды его, своевременно оцененные и поставленные высоко компетентными лицами и учреждениями, заслуживают особого разбора с технической и образовательной стороны.
Одно издание гравюр Рембрандта - монументальный, дорогой и ставший уже редкостью труд в четырех томах - могло бы составить задачу целой жизни, посвященной истории искусства. Оно с восторгом было встречено за границею и может составлять предмет нашей национальной гордости. Русский человек, без чьей-либо поддержки, служивший государству верою и правдой, нашел время и обрел в себе силу и неиссякающую энергию, чтобы вместе с тем создать великому голландцу - королю светотени - памятник, которого тот не дождался от преследующих художественные цели учреждений своей родины!
Желая познакомить читателей с чертами духовной личности Ровинского, насколько они выразились в его общественной и научно-художественной деятельности, я укажу лишь с этой точки зрения на некоторые его произведения.
Первое место между ними занимает "Подробный словарь русских гравированных портретов".
Он состоит из четырех томов и представляет собою драгоценный памятник для ознакомления с искусством гравирования вообще и в России в особенности, давая описание портретов 2 тысяч лиц, в каком-либо отношении привлекших к себе внимание современников и потомства и закрепленных гравировальным резцом. Эти описания, составляя отчет о каждом портрете с массою точных и мельчайших технических подробностей, потребовали ввиду 10 тысяч снимков, упоминаемых в книге, поразительного по своей настойчивости и усидчивости труда. Но не для одних любителей гравюр или ученых - исследователей истории искусства дают эти четыре тома богатейший материал... На 3086 столбцах этой книги, составление которой одно могло бы наполнить жизнь человека, рядом с разнообразными, всегда вполне отчетливыми, а иногда и прямо прекрасными фототипиями идут биографические заметки, рассказы и указания современников. В них содержится в высшей степени интересный исторический и бытовой материал, рисующий и освещающий со многих сторон русскую жизнь и ее судьбы. Пестро собрание людей, изображения которых приютились на страницах "Словаря"! Ровинский терпеть не мог официальных классификаций. Его интересовал прежде всего человек, а не представляемая им особа, и он скептически подсмеивался над разными "Пантеонами" и "Румхаллями". Поэтому, как он сам говорит, ему было все равно: "Гений ты, или замечательный шут, великан или карлик, разбойник, ученый, самодур-самоучка,- сделал ты что замечательное в жизни или просто промытарил ее,- но есть с тебя гравированный портрет, ну и ступай в Словарь, и ложись там под свою букву".
И лежат под этими буквами, как на обширном кладбище, самые разнообразные люди, а вместе с ними пред глазами читателя лежит и прошлая русская жизнь в тех проявлениях ее, которые были так или иначе связаны с ними. Заметки Ровинского не имеют претензии на полноту или на определенную систему - это, по большей части, краткие, живые характеристики, блещущие умом, вооруженным громадною начитанностью и знанием. Сжатая форма их придает им особую силу и совершенно исключает всякую условность и деланный пафос. Вообще в трудах Ровинского нет ни малейшего следа исторического прислужничества, и потому его отзывы и оценки звучат полною искренностью, с которою можно, пожалуй, подчас не согласиться, но к которой нельзя относиться иначе как с глубоким уважением. Впрочем, не все заметки кратки. Есть под этим флагом целые биографические очерки, выделение которых из "Словаря" и собрание вместе могло бы составить полную интереса книгу. Таковы, например, между прочим, очерки жизни и деятельности Александра I, Екатерины II, Дмитрия Самозванца и, в особенности, Суворова. Этого рода очеркам можно, пожалуй, сделать упрек в излишней подробности, выходящей за пределы целей "Словаря". Ровинский предвидел возможность подобного упрека. Ответ на него содержится в его указании на отношение иконографии к истории. "Для нас, иконографов,- говорит он,- интересно иметь не изображение Екатерины в высокоторжественной позе, а настоящую, живую Екатерину, со всеми ее достоинствами и недостатками. Мы хотим знать всякую мелочь, которою была окружена эта великая женщина; хотим знать, в котором часу она вставала, когда садилась работать, что пила и ела за обедом, что делала вечером; как одевалась и куда ездила. Нам до всего дело, мы хотим знать ее частную жизнь, даже прочесть ее интимные записочки, хотим видеть ее у себя дома - живую, умную, хитрую... может быть, и чересчур страстную. Из короткого знакомства со всеми мелочами ее обихода мы более, чем из всякой другой Истории вынесем уверенность, что легкие стороны ее домашней жизни не имели расслабляющего влияния на царственные ее задачи, и еще более полюбим эту великую женщину за ее безграничную любовь к ее новому, русскому отечеству".
Портреты расположены без подразделений на разряды, в простом алфавитном порядке, но четвертый том, не считая двух подробных алфавитов содержания всего издания, состоит, во-первых, из восьми приложений, заключающих в себе историю происхождения гравированных портретов и описание современного положения этого дела у нас, с целым рядом необходимых для собирателей сведений и наставлений и, во-вторых, из восьми глав "Заключения", в которых специальные исследования, например, о способах гравирования на меди и о механических способах портретного производства и т. п., чередуются с отдельными, полными живого интереса монографиями. Так, например, глава V содержит очерк нашей дипломатии и военного дела в их "гравированных" представителях; глава VI говорит о русской женщине; глава VII - о сатирических картинках... Богатое содержание "Словаря", по справедливости названного в одном из некрологов Ровинского "настольною книгою" образованного русского человека, могло бы быть предметом особого исследования. Но даже и упоминая о нем мимоходом, нельзя не указать на оригинальные взгляды и поразительную массу сведений, щедрою рукою рассыпанные Ровинским по столбцам его издания и характеризующие самого автора.
Он, этот автор,- прежде всего горячий русский патриот, которому дорого свое родное и которого волнует и смущает всякое принесение русского труда, интересов или крови в жертву предметам или началам, ничего общего с благоденствием России не имеющим. Вот почему в замечаниях к многочисленным портретам Александра I сказывается несочувствие сентиментальной политике и мистическому честолюбию "нового Агамемнона" и почему так много страниц с нескрываемою любовью посвящено портретам Екатерины II и описанию наружности и обихода государыни, "домашние недостатки которой не могут умалить ее великих заслуг, ибо не помешали они ей держать высоко русское знамя и верно, по-русски, понимать кровные интересы своей новой родины". Портреты Екатерины исследованы и сравнены между собою Ровинским с чрезвычайною подробностью - одних фототипий с них приложено к "Словарю" 49, и неизменная нота прямодушной нежности звучит во всех к ним объяснениях. "Разложив профильные портреты рядом,- пишет он,- можно проследить шаг за шагом превращение грациозного и полного огня и жизни ротариевского профиля сперва в роскошный профиль Девейда, потом в профили, все еще оживленные, 1776 и 1782 гг., и, наконец, в профиль 1790 года,- профиль 60-летней, хорошо пожившей женщины, с одутловатым и добродушным лицом, с двузначащею улыбкою на сжатых губах, но в которой, однако же, нетрудно узнать усталую, но все еще великую Екатерину".
С этой же точки зрения говорит Ровинский и об Елизавете Петровне, представляя ряд портретов грациозной, жизнерадостной и цветущей здоровьем императрицы и замечая, что рядом с танцами, которые она страстно любила, и французскими нарядами, которых у нее было несколько тысяч, Елизавета "за стенами своего дворца вела настоящую русскую политику", результатом которой было обращение Кенигсберга в русский губернский город, чеканка в нем русской монеты и даже учреждение духовной миссии с архимандритом из города Данкова, причем в 1760 году был составлен проект окончательного присоединения Восточной Пруссии к Российской Империи, на котором Елизавета написала 30 апреля того же года: "Быть по сему", оставив за собою право "удобныя средства искать по соглашению с республикою Польскою, полюбовным соглашением и ко взаимному обеих сторон удовольствию, сделать о сем королевстве другое определение". Смерть императрицы в 1761 году и вступление на престол Петра III, воспитанного в презрении ко всему русскому и в слепом поклонении Фридриху II, изменили все это.
Еще больше собрано в книге портретов Петра Великого и гравюр, в которых, между другими, есть и его изображения. Всех их 52 - и наружность величайшего русского человека проходит в них от юных лет до его кончины. Мы видим его сначала мальчиком и юношей в московском одеянии, в высокой бобровой шапке, как Magnus dux Moscoviate*(198), затем эти изображения сменяются окруженными аллегорическими картинками, портретами в условном костюме великих людей начала XVIII века, состоящем из лат, порфиры и шлема, и, наконец, идет в ряде снимков могучий лучезарный лик Петра в том виде, в каком привыкло его представлять себе русское сознание,- с вьющимися кудрями и коротко подбритыми усами,- "котскими", как с негодованием говорили его закоренелые враги раскольники. Это тот Петр, голова которого увековечена девицею Колло на памятнике Фальконета, тот, который восторженно воспет Пушкиным, тот, "чьи глаза сияют", чей лик "ужасен" и "прекрасен", кто "весь, как божия гроза", кто "дум великих полн"... Портретам Петра предшествует сжатая, но весьма выразительная биографическая заметка, рисующая всю разностороннюю мощь его натуры, весь гигантский труд, подъятый им,- "только бы жила Россия". В живых чертах, со слов современников, проходит наружность Петра, его манеры, одежда, домашняя жизнь. Ровинский описывает его трудовой день, его простоту, непритязательность, приводит выписки то шутливые, то озабоченные из переписки с "Катеринушкою, другом сердешненьким".
В этих разнообразных описаниях, разбросанных в качестве примечаний к различным гравированным портретам Петра, иногда содержатся малоизвестные факты, в которых ярко сквозит все величие простоты человека, кому, по словам Некрасова, "в царях никто не равен". Так, например, по поводу редкой французской гравюры 1712 года, изображающей свидание Екатерины с ее братом Карлом Скавронским, и русской копии с нее под заглавием "Усердие Петра Первого к родству", Ровинский приводит рассказ Левека о том, что, увидев внезапно в доме гофмейстера Шепелева своего брата и в нем узрев снова воочию свое незначительное прошлое, Екатерина чуть не упала в обморок, но Петр сказал ей: "Нечего краснеть! Я признаю его моим шурином, а ты - целуй руку императрицы, а потом обними свою сестру!" Теплому сердцу Ровинского и его гуманным взглядам были, однако, тяжелы некоторые стороны в жизни Петра. Он не скрывает этого и скорбит, что преобразователь подчас действовал на свой народ, по выражению Фридриха Великого, "как крепкая водка на железо"; но он умеет стать на историческую точку зрения, указывающую на необходимость в известные моменты народной жизни такой "крепкой водки", представляемой гениальным деятелем - "первым человеком в государстве и первым слугою своему народу". Ровинский не умалчивает о кровавом подавлении бунта стрельцов; о процессе и смерти царевича Алексея Петровича, но он напоминает, что зло, представляемое постоянно бунтующим и дерзким войском, служащим орудием домашних и придворных интриг, надо было для общего спокойствия подрубить в самом корне, и что непрестанное безгласное противодействие Алексея, опиравшегося на партию Лопухиных, должно было возбуждать в Петре страх за будущность России и всего, сделанного им с таким крайним напряжением сил. Поэтому, рассказывая о всешутейшем и всепьянейшем соборе и осуждая цинические обряды и кощунственные шутки, сопровождавшие его собрания, Ровинский находит для этого извинение именно в напряжении сил Петра: "Шутовство,- говорит он,- составляло для Петра необходимый роздых от тяжких, почти нечеловеческих трудов, и в этой бесшабашной веселости виден светлый ум его, ибо только ограниченный человек чуждается веселого смеха и в каждой смешной фигуре и положении видит намек на собственные свои действия".
Было бы невозможно здесь перечислить и малую долю очерков Ровинского, относящихся к выдающимся личностям. Они рассыпаны щедрою рукою по всему изданию, очень часто давая возможность сравнить две крайности, столкнувшиеся на жизненном пути, и тем поясняя одну историческую личность другою. Так, например, рядом с Петром невольно ставятся изображения царевича Алексея. Стоит вглядеться в совершенно бесхарактерные черты Алексея в юности, на медальоне Гуэна, на его позднейшие портреты с глазами, в которых сквозит трусливое лукавство, с острым подбородком и тонкими, плотно сжатыми губами, обличающими упрямство без разумной твердости, чтобы понять неизбежность роковой судьбы этого человека, ставшего на дороге Петру, чтобы оценить скорбный и гневный возглас последнего: "Ограбил меня Господь сыном!" Стоит сопоставить лицо Петра - все исполненное жизни и страстной энергии - с бледным, продолговатым, бесцветным обликом царевича, в котором Петр "не трудов, но охоты желал", чтобы видеть, с какою болью измученного и тщетно надеющегося сердца писал ему "на троне вечный работник" свой последний "тестамент", заключая его словами: "Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу; воистину исполню, ибо если за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребнаго, пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой негодный..."
Как, например, характерны портреты Анны Иоанновны и правительницы Анны Леопольдовны и сами по себе, и по отношению к ним издателей. Автор диссертации "De morbis infantum"*(199), прилагая портрет первой из них (типа Эллигера), изображенной женщиною огромного роста, с мрачным выражением грубого лица, в великолепном одеянии, говорит: "В образе сем все мнят Анну зрети, понеже зрак весь женский в чертах рассуждают, но вся дела следуя по правде имети Петра Первого в лице тии помышляют; весьма мужеск вид от дел, хоть в женской доброте; с должным рабу почтеньем приписал Панаиот Кондоиди..." Иоган Гафнер, отгравировав по переделанному портрету Каравакка миловидную фигуру и оживленное лицо Анны Леопольдовны, не успел выпустить в свет свои две гравюры, так как над несчастною правительницею и ее семейством разразилась гроза. Гафнер, не смущаясь, переделал подпись и, не изменив даже слов "Imperii Gubernatrix", изобразил под гравюрами: "Elisabetha. D. G. Magna Dux omnium Russorum"*(200). Таким образом, по иронии судьбы, изображение бедной мимолетной властительницы "большей части света" (Календарь 1741 г.), печально изнывавшей "за крепким караулом" в Холмогорах, распространилось по России как портрет "дщери Петра"*(201).
Давая ряд портретов Дмитрия Иоанновича, "прозванного Гришкою Отрепьевым", Ровинский предпосылает им очень интересный очерк физических и нравственных свойств загадочного человека, разделившего историков в вопросе о своем происхождении, причем сам автор склоняется путем остроумных соображений к тому, что так называемый самозванец был в действительности сыном Иоанна IV, но признавшие его своим законным владыкою бояре, почуяв в нем нрав и отцовские обычаи Грозного, порешили упразднить его, как прежде пытались сделать то же с самим Грозным. Рассмотрение тех изображений Дмитрия Иоанновича, за которыми Ровинский признает достоверность, не подтверждает, однако, заключения его о "подлинности" царя Дмитрия, и сам Ровинский, со свойственным ему беспристрастием, приводит мнение знатока портретной живописи, князя М. А. Оболенского, о том, что "портрет Килиана есть верный исторический факт: кто только на него ни взглянет, тот сейчас убедится, что Лжедмитрий был нерусский; черты лица его явно говорят, что он был литвин".
"Великолепный князь Тавриды" рисуется в блеске своей физической красоты, обширного образования, светлого, полного широких замыслов ума и глубокого нравственного влияния на Екатерину. Вместе с тем Ровинский в сжатом, но содержательном очерке указывает на резкие противоположности в его странном, то привлекательном, то неприятном характере, и на неряшливость, беспорядочность и крайнюю лень его в частной жизни, делавшие из него "настоящего азиата в европейском костюме". Исторические гравюры, в которых фигурирует Потемкин, и между ними превосходная большая гравюра Скородумова и Иванова, изображающая его смерть в бессарабских степях, а также произведения народного наивного резца, посвященные "славному объедале и веселому подпивале", служат доказательством того громадного во всех отношениях впечатления, которое производил на современников этот замечательный, до сих пор не разъясненный во всей своей полноте русский исторический деятель.
С особым тщанием собраны и описаны у Ровинского портреты деятелей екатерининского времени вообще, но с самою большою подробностью объясняет Ровинский портреты одного из своих любимых героев - Суворова. Из заметок перед ними и под некоторыми из них составляется целый яркий очерк удивительной и характерной жизни замечательного и своеобразного человека, всем обязанного самому себе, скромного в успехе и трогательного в опале, связанного глубокою духовною связью с народом,- то чудака, то героя, сказавшего про себя придворному живописцу курфюрста саксонского Шмидту: "Вы собираетесь писать мое лицо; оно открыто вам, но мысли мои для вас тайна; скажу вам, что я проливал кровь потоками, и прихожу в ужас от этого; но я люблю моего ближнего и никого не сделал несчастным, я не подписал ни одного смертного приговора, не задавил ни одной козявки; я был мал и был велик, в счастии и несчастии уповал на Бога и оставался непоколебимым; теперь призовите на помощь ваше искусство и начинайте!.." Поклонник Екатерины II за ее уменье служить кровным русским интересам, Ровинский не мог не сочувствовать горячо и одному из гениальных в военном деле исполнителей ее планов; его влекли, кроме того, к Суворову те коренные русские черты в личности и образе жизни, в которых много сходного с такими же в жизни Великого Петра, но которыми Ровинский мог любоваться без щемящей его доброе сердце боли. Но и тут, верный себе, автор не скрывает недостатков и несимпатичных сторон в своем любимце, хотя дает им примирительное освещение. "Суворова обвиняют,- пишет он,- в презрении к равным и к высшим, в оскорбительном нахальстве, в безмерном честолюбии. Сам Суворов сознавался, что скромность не входила в число его добродетелей, но он хорошо понимал, что со скромностью может попасть лишь в одни угодники, а ему нужно было попасть в фельдмаршалы, чтобы разбивать неприятеля и вести русское войско к победам. Он чувствовал в себе мощь и силу и надеялся пробиться на торную тропу. Он все употребил в дело при этом: лесть, нахальство, чудачество, шутовство, но не сделал ничего вредного или подлого; достигнув цели, он весь отдался своему делу, бегал от двора, и, конечно, от него нельзя было требовать никакого уважения к тогдашним придворным, получавшим громадное содержание за красивую наружность и уменье вести пустопорожние разговоры. Эти господа платили Суворову соответственною монетою. Недаром же он говорил о себе: "У меня семь ран: две из них получены на войне, а пять, самых мучительных,- при дворе"". Не одни его портреты вошли в описание Ровинского, сюда же отнесены исторические гравированные картинки, касающиеся Суворова, и карикатуры на него. Всего описано 207 изображений, относящихся к Суворову,- и этот "Рембрандт тактики", по выражению лорда Кларендона, проходит благодаря им пред глазами читателя, как живой.
"Словарь русских гравированных портретов" дает многие черты и для портрета самого Ровинского и с этой даже стороны стоил бы внимательного и подробного специального разбора. Здесь же достаточно указать на самое разностороннее его образование, выражающееся в обилии разнообразнейших сведений, приводимых по поводу того или другого портрета, иногда чрезвычайно редкого, и сведений не сухих, в виде цифр или хронологических ссылок, а почерпнутых прямо из жизни и освещающих разные ее моменты и закоулки. Таковы, например, сведения к описанию портретов протоиерея Самборского, духовника великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Феодоровны и законоучителя их детей, путешественника по славянским землям и агронома, посланного Екатериною II в Англию в числе учеников Киевской духовной академии для изучения агрикультуры и усовершенствования ее, по посвящении своем в духовный сан, между крестьянами. На редкой гравюре, сделанной во вкусе умной старины, Самборский представлен, согласно с действительностью, пашущим на волах, причем его ордена и наперсный крест повешены на ветви раскидистого дерева. Таков же громадный богословский тезис Кулябки, отпечатанный на атласе; такова обширная гравюра на дереве, на четырех листах, хранившаяся в висбаденском музее, изображаюшая посольство князя Захара Ивановича Сугорского, посланного Грозным к императору Максимилиану в Регенсбург в 1576 году, причем выгравированы не только костюмы посла и его многочисленной свиты, порядок шествия и подарки, посланные царем римскому императору, но и богослужение "московитов". По поводу последнего пражский издатель Петтерле, рассказав виденные художником обряды пред главным образом "возлюбленного Господа нашего Иисуса Христа", в молитве, заканчивающей текст гравюры, просит Спасителя "обратить эти народы к познанию Его имени и Святого Его слова", прибавляя, что искренне желает этого московитам, очевидно, не считая их все-таки за христиан.
Вообще не одни особенности наших нравов и обстоятельств русской истории находят себе место в объяснениях и заметках Ровинского; нередко приводятся им изображения и сведения, рисующие эпизоды из жизни и истории Запада, имеющие связь с политическими отношениями его к России. Как на пример можно указать на редкие и очень характерные, по откровенности содержания и недвусмысленности подписей, многочисленные карикатуры, направленные, с одной стороны, на коалицию монархов против революционной Франции, а с другой - на якобинцев, национальное собрание и конвент, и вообще на карикатуры, касающиеся политических событий в Европе в царствования Екатерины II, Павла I и Александра I. Таких сатирических картинок, имеющих отношение к Екатерине II, приведено у Ровинского 77, к Александру I - 124. Эти картинки помимо своего содержания, исполненного политического озлобления, не знающего пределов, иногда открывают интересные черты общественной жизни Запада. Так, например, к карикатуре, озаглавленной: "Ah! ca va mal! Les puissances etranges faisant danser aux deputes enrages et aux jacoquins (sic) - le meme ballet que le sieur Nicolet faisait danser jadis а ses dindons"*(202), относится замечание Ровинского о том, что "во время появления этой карикатуры в Париже показывал балеты из индюшек некий Nicolet; индюшки были заперты в большую клетку с металлическим полом, который накаливался снизу; впереди играла музыка; сперва индюшки мерно подпрыгивали по слегка нагретому полу; потом пол нагревался все более и более, музыка шла crescendo, пол накаливался, и несчастные птицы с криком метались из стороны в сторону, делая отчаянные прыжки и приводя в восторг парижскую публику".
Очень интересны, с точки зрения исторической превратности и психологии народных масс, картины, изображающие вместе с фигурою императора Александра I въезд союзников в Париж в 1813 году, народные ликования и свержение статуи Наполеона с Вандомской колонны, а также портрет донского казака Александра Землянухина, который привез в апреле 1813 года в Лондон известие о взятии Гамбурга. Англичане, так усердно и настойчиво распространявшие до и после войн с Наполеоном всякие небылицы и ужасы про наше войско вообще и казаков в особенности, встретили тогда Землянухина с восторгом, сделали семь гравированных портретов с "the brave Russian Cossack of the Don regiment"*(203), сочинили в честь его хвалебную песню и угощали его за столом у лорд-мэра, причем, вероятно, немного подгулявший, объект их лицемерного восторга на любознательные вопросы лорд-мэра о том, скольких он убил своею пикою, отвечал: "Офицеров - трех, а сволочи - несколько четвериков..."
Но приобретая массу сведений, роясь в архивной пыли и в разных коллекциях, Ровинский остается верен своему житейскому опыту и требованиям своей духовной природы. Ложный блеск мимолетной славы не действует на него, ему гораздо дороже общечеловеческое достоинство оригиналов собираемых им "гравированных портретов"; все деланное, лицемерное, напускное ему противно, всякая своекорыстная жестокость его возмущает. Вот почему Радищев со своим знаменитым "Путешествием из Петербурга в Москву", в котором слышится громкий протест против крепостного права, не подкупает его, ибо "в имении своем, под Малым Ярославцем, сам Радищев был жестоким помещиком"; поэтому же, отмечая курьезный труд Федора Ивановича Дмитриева-Мамонова, издавшего в 1779 году, как "плод уединенной жизни дворянина-философа", новую систему "Сложения света" в противоположность "Птолемеевой, Коперниковой, Тихобраговой и Декартовой" и вызвавшего тем ряд выспренных прославлений под своими портретами, Ровинский не может не отметить, что дворянин-философ был известен жестоким обращением с крепостными людьми. Зато он не упускает случая указать на доброту и сердечную теплоту в поступках человека (например, М. П. Погодина) или даже в выражении его лица (например, графа Платова); искренняя нежность проникает его отзывы о людях, оставивших по себе благодарное воспоминание. "Нам всем еще памятен,- говорит он, например, о покойном принце Петре Георгиевиче Ольденбургском,- нам всем еще памятен симпатичный образ этого истинно хорошего человека. Среднего роста, несколько сутуловатый, застенчивый, довольно некрасивый собою, он представлял резкую противоположность величавой фигуре Николая I, которого он так часто сопровождал в поездках по учебным заведениям. Зато взгляд его, полный неизмеримой доброты, и простое, сердечное обхождение со всеми раскрывали необычайную кротость души его; каждый шел к нему без страха, рассчитывая на верную помощь и сочувствие. Для воспитанников своих он был настоящим отцом, заботился об удобствах их жизни, даже об их удовольствиях, беспрестанно посещал классы, а в рекреационное время даже принимал участие в их играх. Без всякой лести можно сказать: много добра сделал этот человек, а главное - делал он добро с разумною целью и оставил глубокие следы своей полезной благотворительности".
Кротким светом сочувствия несчастию ближнего - безразлично от места, где оно свило себе гнездо,- проникнуты и краткие сведения о портретах людей, которым тяжело жилось иногда, несмотря на их внешнюю блестящую обстановку. Вот что предпосылает, например, Ровинский многочисленным портретам супруги Александра I - Елизаветы Алексеевны: "Известная портретистка Виже-Лебрен, увидевшая Елисавету Алексеевну в первый раз в 1795 году в Царском Селе, отзывается о ней с восторгом: "Ей было в то время 16 лет, цвет лица ее был бледный, черты тонкие, выражение лица чисто ангельское; волосы пепельно-русые падали в беспорядке на ее лоб и шею; стан гибкий, как у нимфы. Я вскричала: это - Психея! А это была Елисавета, жена Александра". Скорое охлаждение супруга и мелкие семейные неприятности заставили ее искать уединения и полной замкнутости в обществе немногих близких людей. Она сделалась мечтательною, много читала и занималась делами благотворительности; на эти дела она отдавала все свое содержание из кабинета, оставляя на свои личные расходы не более 15 тысяч рублей в год. В 45 лет она была среднего роста, хорошо сложена; в лице и стане ее видны были следы прежней красоты; голос у нее был мягкий, проникавший в душу, улыбка меланхолическая; взор, полный ума, и что-то ангельское во всей фигуре ее говорили, что она принадлежит не к этому свету. Она отлично знала по-русски и была другом Карамзина". То же самое чувство сквозит и в очерке пред перечислением портретов сына Бориса Годунова, злополучного Федора Борисовича, и даже в биографических сведениях о московском юродивом и прорицателе пятидесятых годов, сидевшим в сумасшедшем доме "студенте холодных вод" - Иване Яковлевиче Курейше.
Если прибавить ко всему сказанному массу историко-технических замечаний Ровинского, среди которых встречаются, например, интересные подробности вроде поручения выписанным из-за границы граверам расписывать декорации для фейерверков, и частые ссылки на личные наблюдения и воспоминания, то едва ли можно не признать за "Словарем" большого значения как богатого материала не для одной только истории искусства, но и как памятника громадного труда, исполненного одним человеком, вложившим в него свою отзывчивую личность.

V

"Словарь гравированных портретов" изображал русских людей на различных ступенях общественной лестницы и в разные исторические эпохи. Но для полноты картины нужно было изображение русской жизни, нужно было собрать черты не личные, а бытовые, закрепленные в памяти народной тем или другим способом. Эту задачу выполнил Ровинский в другом своем классическом труде, в "Русских народных картинках", изданных в 1881 году в девяти томах, из которых четыре заключают в себе 1780 картинок, а пять представляют объяснительный к ним текст на 2880 страницах большого in 8. В этом издании, требовавшем для собирания материалов необычайной любви к делу и настойчивости, а также знания, сопряженного с большими материальными жертвами, Ровинский собрал все те народные картинки, которые выходили в свет до 1839 года, т. е. до того времени, когда свободное народное художественное творчество было вставлено в рамки официальной цензуры.
В них проходит самыми разнообразными сторонами бытовая и духовная жизнь народа с начала XVII века по средину XIX века. В наивных изображениях народного резца мы видим русского человека в его отношениях к семье, к окружающему миру, к ученью, в его религиозных верованиях и поэтических представлениях, в его скорбях и радостях, в подвигах и падении, в болезнях и развлечениях. Он пред нами живой, говорящий о себе сам, своим "красным словом", сказкою и легендою, своеобразный, мощный и простосердечный, терпеливый и страшный в гневе, шутливый и в то же время вдумчивый в жизнь и ее сокровенный смысл, с добродушною ирониею смотрящий на себя и на все окружающее и величаво-спокойный пред лицом смерти. Это труд громадный, из каждой главы которого светится ум, алчущий и жаждущий сведений о своем родном. По поводу тех или других народных картин приведены в нем целые подробные, самостоятельные исследования, обширные извлечения из памятников народной литературы, стройные, построенные на богатых источниках и личном опыте и изучении, бытовые и этнографические картины. Кто прочел со вниманием пять томов текста к народным картинкам, тот может сказать, что пред его глазами прошла не официальная, не внешняя, но внутренняя русская жизнь более чем за два века со всем тем, что побуждает ее любить, что заставляет грустить по поводу горьких сторон ее прошлого.
Народные картинки, называемые также лубочными - от лубочных (липовых) досок, с которых они печатались, и от лубочных коробов, в которых их разносили для продаже офени,- долго были в пренебрежении у наших старых писателей и ученых. Они считались принадлежностью "подлого" народа, как именовался он в документах XVIII века. Кантемир и даже Барков (!) называли их негодными и гнусными, подобно тому, как песни народа признаны были "подлыми" Тредьяковским и Сумароковым. Сатирик Кантемир не без гордости замечал, что творения его не будут "гнусно лежать в одном свертке с Бовою или Ершом!"*(204) "Эти чопорные господа,- говорит Ровинский,- в большинстве сами вышедшие из подлого народа, никак не могли себе вообразить, что Ерш, Бова и т. п. переживут их бессмертные творения; но таким же фешенебельством заражены были и более развитые люди - члены ученых обществ: так, например, в 1824 году, когда Снегирев представил в Общество любителей российской словесности свою статью о лубочных картинках, то некоторые из членов даже сомневались, можно ли и должно ли допустить рассуждение в их Обществе о таком пошлом, площадном предмете, какой предоставлен в удел черни? Впрочем, решено было принять эту статью, только с изменением заглавия в ней - вместо "лубочных картинок" сказать "простонародные изображения"".
Не так смотрел на народные картинки М. П. Погодин. Он, по словам академика К. О. Веселовского, указал молодому, полному сил и любознательности Ровинскому, увлекавшемуся собиранием офортов, новое, почти непочатое поле для деятельности. "То, что вы собираете,- сказал он,- довольно собирают и другие; этим никого не удивишь, а вот собирайте-ка все русское, чего еще никто не собирает и что остается в пренебрежении и часто бесследно пропадает,- так польза будет иная". Прошло много лет - и красноречивым ответом на совет Погодина служат "Русские народные картинки". Ими сохранены от забвения, ограждены от истребления и, так сказать, закреплены для будущего все виды этой отрасли народного творчества - начиная со сказок и забавных листов, переходя к историческим листам, букварям и календарям и кончая притчами и листами духовными. Все это сопровождается тремя томами объяснительного текста, томом примечаний и дополнений и томом, содержащим в себе в высшей степени интересное "заключение" и алфавитные указатели. В этом заключении помещены исследования о народных картинках, резанных на дереве, гравированных на меди и так называемою "черною манерою", о западных источниках русских картин, о их пошибе, стиле и раскраске, о народных картинках в Западной Европе и на Востоке - в Индии, Японии, Китае и на Яве, наконец, о способах гравирования и печатания и о продаже картинок, о надзоре за их производством и о цензуре их. Последняя взяла под свой присмотр народные картинки, как уже сказано, лишь с 1839 года. До тех же пор высокомерное отношение образованного общества к этим картинкам и непонимание их значения предоставляли полный бесцензурный простор их издателям, благодаря чему мог сохраниться своеобразный их характер. Даже суровые меры, предпринятые Павлом I 18 апреля 1800 года, когда было определено запретить впуск из-за границы всякого рода книг без изъятия, а равномерно и музыки, так как "чрез ввозимыя из-за границы разныя книги наносится разврат веры, гражданского закона и благочестия",- меры, отразившиеся и на внутренней цензуре, не повлияли на народные картинки. Не повлиял на них и цензурный устав Шишкова, изданный в 1826 году. Поэтому в тех собранных Ровинским народных картинках, которые относятся ко времени до 1839 года, мы находим совершенно свободное выражение вкусов и мыслей как художника, так и окружавшей его среды - и уже в одном сохранении их для потомства большая заслуга Ровинского, тем более, что распоряжения пятидесятых годов, а также взгляды и приемы некоторых исполнителей этих распоряжений могли привести к бесследной утрате "лубочной" литературы и художества. Ровинский приводит постановление особого комитета для проверки действий цензурных комитетов, учрежденного под председательством Бутурлина в 1850 году, об обязании полиции представить о тех из старых картинок, изданных без цензуры, которые отличаются предосудительным содержанием, чрез губернаторов министру внутренних дел для принятия мер к их уничтожению. Получив это постановление в апреле 1851 года, московский генерал-губернатор граф А. А. Закревский привел его в исполнение быстро и решительно. Все старинные медные доски, с которых печатались народные картинки, были вытребованы в полицию, изрублены в куски и возвращены в виде лома. Таким простым способом было в Москве уничтожено раз навсегда воспроизведение старинных бесцензурных картинок, совершенно независимо от их содержания. Впрочем, многие из таких картинок относились к древнему русскому эпосу, а взгляд на него был весьма неблагоприятный. Еще в половине пятидесятых годов князю Петру Андреевичу Вяземскому приходилось, по должности товарища министра народного просвещения, с трудом отстаивать статью Константина Аксакова "Богатыри великого князя Владимира по русским песням" против разделяемого многими мнения генерал-лейтенанта Дубельта, находившего, что сочинение Аксакова - "рукопись бесполезная и отчасти бессмысленная, причем общее направление ее состоит в том, чтобы выказать прелесть бывшей вольности..."
Нет никакой возможности в очерке, касающемся личности и деятельности Ровинского, передать хотя бы в самых кратких чертах богатое, в своем роде неисчерпаемое, содержание текста "Народных картинок". Постараюсь ограничиться лишь несколькими беглыми заметками.
Основание всякого общественного быта - семья. Она невозможна без женщины, и потому прежде всего идут у Ровинского картины и исследования о женщине по понятиям XVII и XVIII вв. Если пришедшие к нам с Запада забавные рассказы и давали повод изображать женщину лишь в юмористическом и откровенном - иногда слишком откровенном - виде, то русские источники - "Пчела" и духовные поучения - относятся к ней с упорным и аскетическим озлоблением, видя в ней виновницу "злых помыслов" и зачастую даже орудие дьявола. "Злая жена,- говорит автор "Пчелы",- есть око дьявола, торг адов, воевода неправедным, стрела сатанина и подобна есть перечесу: всюду болит и всюду свербит, уязвляя сердца юных и старых". Отец описывает сыну кокетку XVII века, отправляющуюся "устрелять" человеческие сердца: "Сперва она прехитро себя украшает, приятные сандалии обувает, и лицо и выю себе вапами (белилами) повапит, и черности себе в очесех украсит - когда идет, ступает тихо и шею слегка обращает и зрением умильно взирает, уста с улыбкою отверзает и все составы в прелести ухищряет" и т. д. Не лучше и жена лукавая и льстивая, обманывающая мужа ласками, которая в то же время "в оконце часто призирает, пляшет, бедрами трясет; хребтом вихляет, головой кивает". Поэтому-то "Пчела" и заканчивает свои поучения утверждением, что женщина вообще - ехидна, скорпия, лев, аспид, василиск, неправдам кузнец, грехам пастух и, в заключение, "блудословия гостиница". Такие отзывы находили себе сочувственный отклик у некоторых, чья семейная жизнь сложилась не на радость - и Ровинский указывает на рукопись, где против этих названий рукою удрученного супруга отмечено: "Подобное оной заповеди моя жена Пелагея во всем сходство имеет", а против слова "скорпия" особливо сказано: "И сия подобна во всем".
Но большинство не смотрело так мрачно на женщину и относилось к ее "ехидству и уверткам" так же снисходительно, как и к проделкам мужской братии. Стоит припомнить похождения богатырей наших былин с Апраксеевной, Забавой Путятишной и другими. Кроме того, у народа были и другие изображения женщин, рисовавшие их в образе великой нравственной чистоты, каковы, например, изображения XVII века Юлиании Лазаревской. Наконец, по замечанию Ровинского, "проповедное озлобление "Пчелы" и бесед против женщин не имело значения в народном быту; народ глядит на женщину и на ее место в доме гораздо проще и трезвее; по его глупому разуму: родился человек мужиком на свет, значит, и следует ему семью завести и работать да подати платить, пока смерть не приберет; складена у него в доме печь, по двору ходит корова, а в поле лен поспел, значит, нужна хозяйка печь топить, корову доить и лен брать; да к тому же он хорошо знает, что и самое озлобление это не настоящее, а напускное, и что на деле иной отшельник, пожалуй, далеко не прочь залучить в свое уединение повапленного аспида в приятных сандалиях".
С реформою Петра Великого женщина вышла из теремов и из-под постоянной опеки. Реакция была очень сильная, доходившая до крайностей в поведении, в питье вина и т. п. Женщину стали учить танцам и "поступи немецких учтивств" (Семевский), и ей подчас становилось тяжко от "куплиментов великих и от приседаний хвоста" (Соловьев). Картинки отражают на себе эту перемену, потом подпадают влиянию французских образцов - и затем надолго впадают в насмешливый тон относительно браков неравных и по расчету, реестров приданому и обманов при бракосочетаниях, практиковавшихся, главным образом, впрочем, до Петра Великого, приказавшего женихам и невестам видеться до свадьбы... Много едкого юмору слышится в этого рода картинках. К вопросу о женщине Ровинский обращался и в "Словаре гравированных портретов". Там, приведя сведения о выдающихся русских женщинах, указывая на тактичное и разумное президентство княгини Дашковой в Академии наук, он замечает: "Какой разительный переход от домостройной женщины попа Сильвестра к женщине-президенту высшего в государстве ученого места! И это в то время, когда в Европе начали пережевывать праздный вопрос о том, следует ли допускать женщину к высшему образованию и может ли она серьезно заниматься науками?.." По этому вопросу он вполне присоединялся к приводимым им словам М. Н. Каткова: "Женщина по существу своему не умалена от мужчины; ей не отказано ни в каких дарах человеческой природы, и нет высоты, которая должна остаться для нее недоступною. Наука и искусство могут быть открыты для женщины в такой же силе, как и для мужчин. Свет науки через женщину может проникать в сферы, менее доступные для мужчины, и она может своеобразно способствовать общему развитию народного образования и человеческому прогрессу. Но если мы хотим предоставить женщине равный с мужчиною удел в науке, то мы должны поставить и женское образование в одинаковые условия с мужским".
Плодом семьи являются дети, а их надо учить. Отсюда вопрос о взгляде на учение в старые годы. Оно давалось нелегко, и корень его, конечно, был "горек".
По замечанию И. Е. Забелина, "старинная грамота являлась детям не снисходительною и любящею нянею, в возможной простоте и доступности, с полным вниманием к детским силам, а являлась она суровым и сухим дидаскалом*(205), с книгою и указкою в одной руке и розгою в другой. Первоначальные печатные буквари наши сопровождались изображением учителя с розгою и увещаниями о пользе лозы". Ровинский приводит картинку, где прославление розги оканчивается воззванием: "О, вразуми, Боже, учителем и родителем, дабы малых детей лозою били, благослови, Боже, оные леса и на долгия времена, где родится лоза,- малым детям ко вразумлению, а старым мужем в подкрепление". По поводу этого особенного лесоохранительного усердия он замечает, что при строгом господстве правила о том, что за битого двух небитых дают, в языке нашем даже выработалось особое свойство, по которому можно выделать боевой глагол из каждого существительного имени:
"Ты что там уронил?" - спрашивает буфетчик.
"Стакан",- отвечает половой мальчик.
"Уж я те отстаканю!" - грозит буфетчик.
"Наегорьте-ка Антошке спину, мошеннику!" - приказывает артельный староста.
"Нутка, припонтийстим-ка его, братцы!" - и всем этот краткий, но энергический язык совершенно понятен.
Старинные буквари, и в особенности посвященный "пречестнейшему господину Симеону Полоцкому", были весьма подробны и снабжены тщательно вырезанными картинками; позднейшие были хуже и составлены менее рачительно, но зато к ним прилагалось наставление о писании писем. Этого рода наставления, называвшиеся письмовниками или формулярниками, были в большом ходу в XVII и XVIII вв. Вот, например, какие образцы начала писем из формулярника начала XVIII века сообщает А. Ф. Бычков: а) От вдовой матери сыну: "От пустынныя горлицы вдовства смиреннаго, закленныя голубицы, от смутныя утробы, от присныя твоея матери, от единородныя твоея родительницы, от теснаго ума и языка неутомительнаго, сыну моему - имрек". б) К учителю: "Крепкоумному смыслу и непоколебимому разуму, художеством от Бога почтенному, риторскаго и философскаго любомудрия до конца навыкшему, учителю моему - имрек". в) К возлюбленной: "Сладостной гортани словесем медоточным, красоте безмерной, привету нелицемерному, улыбанию и смеху полезному, взору веселому, лицу прекрасному, паче же в православии сияющей ластовице моей златообразной - имрек". В "Народных картинках" помещен огромный лист "Арифметики", сочиненный и выгравированный библиотекарем Киприяновым с учеником его Петровым в 1703 г., посвященный Петру I и царевичу Алексею Петровичу, составляющий большую библиографическую редкость. Известно, что Петр I очень хлопотал относительно обучения среднего класса арифметике и с этою целью учредил в мае 1714 года арифметические и геометрические школы для дворянских и приказных детей от 10 до 15 лет; школы эти приказано было открывать в архиерейских домах и в знатных монастырях, а обучающимся в оных давать по окончании обучения свидетельства, без чего, нетерпеливый в своем желании видеть свой народ знающим, Петр I запрещал им даже вступать в брак.
За букварями, как средством к познанию окружающего мира в физическом и политическом отношении, следовали различные космографии. Сведения, собранные в этих сборниках, чрезвычайно рельефно рисуют наивность взглядов старых русских людей на все, что находится за рубежом русской земли. В "Народных картинках" содержится подробное описание лицевой космографии, где, между прочим, королевство французское характеризуется тем, что "прежде крещены были от св. апостола Павла, ныне же заблудились; люди в нем воинские, храбрые, нанимаются биться по многим королевствам, зело неверны и в обетах своих не крепки, а пьют много"; про королевство агленское говорится, что они "немцы купеческие и богатые, пьют же много", причем, со слов старого некоего мудреца, им приписываются совершенно немыслимые блудные обычаи гостеприимства, а в королевстве польском усматривается, что люди в нем "величавы, но всяким слабостям покорны; вольность имеют великую, паче всех земель, кралей же имеют особно избранных и сих мало слушают, пьют же зело много..." В той же космографии и в различных картинках помещены известия о внеевропейских государствах, краткие и весьма своеобразные, например: "Мазическое царство девичье, а сходятся они с Ефиопами с году на год; мужской пол отдают Ефиопам в их землю, а женский пол оставляют". Далее, там же поминаются три острова; на одном из них живут "люди-великаны, главы у них песьи"; на другом - "людие, власы у них видом львовы, велицы и страшны зело, в удивление", а на третьем живут змеи, "лице у них девическое; до пупа человеки, а от пупа у них хобот змиев, крылати, а зовомы василиски". Затем упоминаются стеклянные горы, где живут "корбаты и змии", до которых доходил царь Александр Македонский и т. д.
Сведения о всеобщей истории, сообщаемые при старых картинках, были в этом же роде, но родная история глубоко интересовала приобретателя картинок, вникавшего сердцем в значение изображенных на них событий. "Знаменитое Мамаево побоище,- говорит Ровинский,- наряду с погромом 1812 года, глубоко врезалось в народную память, было описано множество раз, в разных редакциях и никогда не потеряет своего кровного интереса. Народ хорошо понимает, что это была не заурядная удельная резня из-за добычи или оскорбленного самолюбия, а битва народная, насмерть - за родную землю, за русскую свободу, за жен и детей, за все, что было русскому человеку и свято, и дорого; вот почему слово о Мамаевом побоище имеет для него такой глубокий интерес и почему на это событие сделана и самая громадная из всех народных картинок (почти трехаршинного размера), в четырех разных видах, с большим пространным текстом. Наши ученые обвиняют составителя слова о Мамаевом побоище в том, что он подражал в описаниях своих "Слову о полку Игореве" и притом не всегда удачно; отчасти это и правда: нет сомнения, что автору Мамаева сказания было хорошо известно "Слово о полку Игореве" и что это последнее в литературном отношении несравненно выше сказания о Мамаевом побоище, но для народа оно не представляет особого интереса ни по описанному в нем событию, ни по обилию поэтических хитросплетений, не всегда понятных для неграмотного люда. Мамаево побоище, напротив того, написано языком простым и понятным для народа; рассказ о событии в нем бесхитростный и полный интереса и верещагинской правды. Сколько раз случалось мне в былое время слышать чтение этого побоища в простонародьи; читает полуграмотный парень чуть не по складам: братцы, по-сто-им за землю рус-скую... ря-дом ле-жат кня-зья Бе-ло-зерские... у-бит... у-бит...- кажется, что тут за интерес в рассказе, а все как один, и старый и малый, навзрыд плачут..."
После "Мамаева побоища" картинки исторического содержания появляются при императрице Елизавете, победы которой над Пруссиею, очевидно, сильно заинтересовали народ, инстинктивно понимавший их возможное для будущего значение. Затем уже народный резец в большей или меньшей степени отзывался на все исторические события и дал, наконец, ее богатейшее собрание лубочных карикатур на Наполеона и на его поход 1812 года. Подробному разбору и описанию этих карикатур посвящена Ровинским целая глава в пятом томе его текста, представляющая чрезвычайно интересный и богатый по своим данным этюд об Отечественной войне, о главных ее деятелях, запечатлевшихся в народных воспоминаниях, о взятии и сожжении Москвы, о партизанах Фигнере, Сеславине и Денисе Давыдове. В этом этюде Ровинский живыми красками изображает взгляд народа на нашествие Наполеона и подвергает тонкому психологическому разбору настроение и чувства простого русского человека при известии о гибели Москвы, о поругании ее храмов. Глубокая любовь к родине слышится в горячих строках его.
Исторические события волновали народную жизнь лишь по временам - в картинках по поводу их отражались его взгляды на целость русской земли, на свойства и значение воинских подвигов и успехов, причем эти картинки были подчас, так сказать, подсказываемы внешними обстоятельствами, громом побед или радостью от прошедшей опасности, грозившей тому, что дорого и свято. Но вкусы народа, но его идеалы, его мечты и размах его фантазии сказывались не в исторических листах, а в картинках, иллюстрировавших жития, легенды, сказки и былины. Их значение огромно, ибо народ надо судить и понимать по его вкусам и идеалам, а не по изменчивым, часто созданным не зависящими от него обстоятельствами, нравам его, памятуя слова Монтескье: "le peuple est hоnnete dans ses gouts, sans l'etre dans ses moeurs"*(206).
Ровинский собрал и изучил множество картинок, относящихся именно к этому предмету. Почти два огромных тома и значительная часть "заключения" в пятом томе посвящены им этого рода картинкам. Опираясь на выводы А. Н. Пыпина и В. В. Стасова, он дает целое, сравнительно-историческое исследование о происхождении, приемах и образах произведений русского эпоса в сравнении с западным и восточным, характеризует животный эпос и народный взгляд на силы природы. В ряде картин и подробных к ним объяснений проходят русские богатыри, родные и заимствованные из иноземных повестей герои сказок, но почти все, однако, со своею повадкою и особенностями, в которых "русский дух и Русью пахнет"; проходит излюбленный русскими сказителями "Иванушка-дурачок", который очень и очень "себе на уме"; пролетают фантастические птицы - гарпия, с лицом человека и крыльями летучей мыши, райская птица Сирин, коей "глас в пении зело силен", и Алконост, которая "егда в пении глас испущает, тогда и самое себя не ощущает, а кто поблизости ея будет, тот все в мире сем забудет..."; проезжает баба-яга на крокодиле, представленном наивным художником с людским лицом, обезьяньими лапами и пушистым хвостом.
На народных картинках все твари и даже растения разговаривают с человеком, и Ровинский делает любопытные замечания, возражая Афанасьеву и другим приверженцам мифической теории, по которой разговор этот и самые похождения героев и богатырей имеют иносказательное мифическое значение. "В наших лицевых сказках,- говорит он,- и в забавных листах не видно и тени мифических или стихийных значений; наши картинки позднего происхождения, и герои, изображенные в них, вполне реальны; ходит ли, например, по ночам змей или зверь к женщине, уносит ли ее дракон - сказка так и разумеет действительного змея или дракона, не предполагая при этом ни метафоры, ни олицетворения какой-либо стихии. Точно так служат богатырям Еруслану и Илье Муромцу и разговаривают с ними верные их кони, с Иваном-царевичем - серый волк, а к пьяницам держит речь высокая голова хмель. У человека, постоянно обращающегося с природой, все составляющее его обиход живет и разговаривает. Залает собака, например,- и привычный хозяин понимает, что сказывается в ее лае, он хорошо знает, чего добивается, мурлыча и бурча около него, Котофей Иванович; зачем прилетели Сорока-Воровка и Ворон Воронович и отчего ревет лесной Михайло Иванович и кричит домашняя коза его Машка; он олицетворяет их как неизменных своих товарищей и переводит их лай, рев и мурлыканье на свой человеческий язык. Простой человек и видит, и думает целыми картинками; гребнем стоит перед ним лес, полотенцем растянулась река, громовые тучи несутся в виде каких-то неведомых великанов, и все это и вчера, и сегодня, помимо всякого доисторического развития, а потому естественно, что он чутьем чует, что около него нет ничего мертвого. Прочтите у старика Аксакова "Детские годы Багрова" - ведь у него лес, как живой человек, стонет, дерево под топором плачет".
Сказки дают ему повод коснуться самих сказочников и привести интересные личные наблюдения и воспоминания. Так, говоря о так называемых понукалках при царских сказочниках, он замечает, что видел таких же понукалок не раз при бродячих певицах-импровизаторшах в Андалузии, Египте и Индии, помогающих им не остыть в жару импровизаторства. Указывая на редкость хороших сказочников, на необходимость для них огромной памяти и искусства "крошить и перемешивать сказки так, чтобы слушателю было невдомек, новую ли он слышит сказку или только старую погудку на новый лад", Ровинский вспоминает, что у его родителей в доме была такая сказочница Марья Максимовна. "У нее в памяти держался огромный запас отдельных сказочных эпизодов, из которых она выделывала сотни сказок, изменяя имена собственные и вставляя по временам присказки и прибаутки". Такой же процесс происходит, по мнению Ровинского, и при передаче былины: опытные сказители включают в былины свои не только новые, слышанные ими, рассказы, но зачастую вставляют в них целые эпизоды из книжной литературы, подвергая их при этом полной переработке на русские нравы. "В долгие зимние вечера наши,- прибавляет он,- на бойком постоялом дворе за светлым чайком, да и в кабачке на торном месте, за стаканчиком зеленого винца, таких сказочников и нынче еще найти можно". Этим-то сказочникам и обязаны мы сохранением большинства наших русских сказок, которые долгое время переходили у них из уст в уста; только в конце XVII века начали они заноситься в рукописные сборники, а с половины прошедшего века стали переходить в печать. Нельзя, наконец, не отметить на картинках внешнего влияния Запада на изображения коренных русских богатырей, скопированных прямо с иностранных и преимущественно французских образцов. Так, например, в одной лицевой сказке Илья Муромец представлен в виде западного рыцаря; на отдельной картинке Илья изображен вместе с Соловьем-разбойником: оба они на конях в французских кафтанах XVIII века, в длинных завитых париках и ботфортах. Но свое, родное, брало все-таки верх, и в этом отношении гораздо замечательнее изображение Соловья-разбойника верхом на пряничном коньке, в одежде древнего русского воина, в двубортном кафтане с нашивными петлями и в круглой шапочке (тафье) с пером.
В разнообразных легендах особенно сильно выразилась добрая и склонная к милосердию натура русского человека; в них отразилось ярко и образно также и его религиозное чувство. У Ровинского этот отдел чрезвычайно богат и так разносторонен, что может быть предметом глубокого изучения сам по себе, независимо и отдельно от всего остального в книге. Страшный суд во всевозможных видах, хождение св. Феодоры по мытарствам, легенды о Георгии Победоносце и Николае Чудотворце сменяют друг друга, раскрывая не только поэтические и простодушные религиозные представления народа о загробной жизни, но и его взгляды на правильные стези жизни земной, в которой он так часто окружен искушениями и наущениями бесов, между которыми есть даже специальный, носящий название "Замкни-Калит"F1040M"б"F255D"" и мешающий творить милостыню. Особенно трогательны легенды о заступничестве Богородицы пред Сыном за грешное человечество. Она всегда плачет о нем и предстательствует за него на страшном суде. На двух картинках, между прочим, изображено и рассказано, как некий разбойник, вздумавши помолиться пред иконою Богородицы, вдруг увидел, что икона движется и что от рук и ног младенца Христа истекает кровь; тогда он стал еще сильнее молиться Богородице и просить ее, чтобы она заступилась за него пред своим Сыном. Богородица начала молить Спасителя помиловать грешника, сперва ради ее любви, потом ради болезней, которые она претерпела, видя его страдания на кресте, и т. д., но на все эти просьбы Спаситель отвечал отказом. Тогда Богоматерь составила Спасителя с рук своих на землю и хотела припасть к ногам его с молитвой, но этого не допустил Христос и дал свое прощение грешнику, который после такого чуда "поживе богоугодно"...
Обширное собрание изображений греховного человека заключается картинками, названными "духовная аптека" и "былие, врачующее от грехов". В них замысловато указывается, как излечить себя от скверны греха. "Старец некий вниде во врачебницу,- гласит подпись под ними,- и рече ему врач: кую потребу, отче, имея вшел еси семо? Отвеча старец: есть ли у тебя былие, врачующее грехи? Глаголет ему врач: еще требуеши, покажу ти его: возьми корень нищеты духовныя, на нем же ветви молитвенныя процветают цветом смирения, изсуши его постом воздержания, изотри его терпеливым безмолвием, просей ситом чистой совести, посыпь в котел послушания, налей водою слезною, накрой покровом любви и подпали теплотою сердечною, и разжегши огнь молитвы, подмешай капусты благодарения, и упаривши довольным смиренномудрием, влей на блюдо разсуждения, довольно простудивши братолюбием, и часто прикладай на раны сердечныя и тако уврачуеши болезни душевныя от множества грехов".
Гораздо менее разнообразен отдел сатирических картинок. Замечательно, что к ним прибегало иногда само правительство с целью осмеять упорство против какой-либо своей, уже принятой или только еще подготовлявшейся, меры. Так, Екатерина II приказала пустить в народ картинку, изображавшую "челобитную калязинских монахов", с целью подготовить его к знаменитому указу об отобрании монастырских земель и имуществ,- картинку, заимствованную из рукописи XVII века и представляющую ядовитую сатиру на не согласные с монастырскою жизнью обычаи, которые хотела подчеркнуть императрица. Она, впрочем, прибегала к народным картинкам и не с целью сатиры. Так, по ее распоряжению издан ряд таких картинок для объяснения значения прививки коровьей оспы и для подготовления народа к этой санитарной мере... Ко временам Петра Великого относится сатирическая картинка "Цырюльник хочет раскольнику бороду стричь". Она являлась дополнением к тем решительным мерам крутого преобразователя, которые вызывали в раскольниках ожесточенное упорство, несмотря на трактат св. Димитрия Ростовского об "образе и подобии Божием в человеце" и ряд указов о брадобритии. Картинка эта, по замечанию Ровинского, в ход не пошла, раскольники бород себе не брили, а с радостию записывались в двойной оклад и покупали себе "антихристово клеймо", избавлявшее их от дальнейших притеснений. По этому поводу он, делая обзор мер, принятых против раскольников в борьбе с ними Петра I, высказывает свой широкий и светлый взгляд на веротерпимость.
Сурово и страстно гонимые Петром I, несогласно с ним мыслящие в народе мстили ему по-своему и в области народных картинок, пустив по лицу земли русской одну из популярнейших и выдержавших бесчисленное множество изданий картин "Мыши кота погребают", в древнейших экземплярах которой даже обозначен точно месяц, день и час смерти великого преобразователя и помещены прозрачные намеки на многие подробности из его домашней жизни.
К народным сатирическим картинкам должны быть отнесены изображения наших старых, неправых и произвольных судебных порядков, красноречиво описанных в Шемякином суде и в повести о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове. Об этих порядках я говорил подробно уже выше.
Веселье народа, его развлечения и праздники составили в собрании Ровинского особый отдел, богатый замечаниями по личным наблюдениям автора. За описанием и изображением "широкой масленицы" и "семика" следует подробный рассказ о кулачных боях, о их приемах и правилах ("лежачего не бьют!") и об уцелевших в народной памяти героях этой почти уже исчезнувшей повсюду на Руси забавы. Точно так же остается лишь в воспоминаниях приход вожака с медведем, еще недавно составлявший, по словам Ровинского, эпоху в глухой деревенской жизни. "Все бежало к нему навстречу,- рассказывает автор, списывая, как говорится в выноске, с натуры,- и старый и малый; даже бабушка Онуфриевна, которая за немоготою уже пятый год с печки не спускалась, и та бежит. "Ты куда это, старая хрычовка?" - кричал ей вслед барин... "Ах батюшки,- прихлебывает старуха,- так уже медведя-то я и не увижу?" и семенит далее". Рассказу о том, как "Михайло Иванович", по образному описанию Пушкина, и "тяжко пляшет, и ревет, и цепи ржавые грызет", Ровинским посвящено несколько живых страниц, взятых из личных наблюдений и записей, причем из истории этого народного развлечения он приводит, между прочим, оригинальный факт, что для любительницы медвежьей пляски императрицы Елизаветы мохнатых танцоров обучал в Александро-Невской лавре келейник Карпов, доносивший в 1754 году, что одного медведя он выучил ходить на задних лапах даже и в платье, а "другой медведенок к науке непонятен и весьма сердит". Много личных наблюдений внесено и в передачу присказок раешников, живой и самородный юмор которых подвергся почти полному ограничению "в видах умягчения народных сердец и дальнейшего очищения нравственности", как с иронией замечает Ровинский. Точно так же полно личных наблюдений автора и живое описание знаменитого "Петрушки" и последовательного хода представляемой им своеобразной и столь любезной народу трагикомедии.
Народное развлечение, в большинстве случаев, неразлучно с зеленым вином. Даже отплясавшему медведю, а не только его поводырю, подносили чарочку. Но, разбирая упреки, щедро раздаваемые иностранцами русскому человеку за пьянство, и показывая их лицемерную сторону, Ровинский, верный своей сострадательной любви к народу, говорит: "Почему ж бы русскому человеку и не выпить?" По словам космографии, в стране, где он живет, "мразы бывают великие и нестерпимые"; ну и "моменты" бывают в его жизни тоже некрасивые: в прежнее время, например, в бесшабашную солдатчину отдадут на двадцать пять лет, до калечной старости; или пожар село выметет, самому есть нечего, а подати круговой порукой выколачивают; или сам охотой от такой поруки в бурлаки закабалится и т. п. Много духовной силы надо, чтобы устоять тут перед могущественным хмелем: "Пей, забудешь горе",- поет песня. "Аз есмь хмель высокая голова, более всех плодов земных,- говорит о себе хмель в народной картинке,- силен и богат, добра у себя никакого не имею, а имею ноги тонки и утробу прожорливую; а руки мои обдержат всю землю". По замечанию Ровинского, в сущности русский человек пьет меньше иностранца - да только пьет он редко и на тощий желудок, потому и пьянеет скорее и напивается чаще против иностранного. Притом отрезвляющий голос церковных поучений против пьянства не мог никогда получить настоящей силы, так как откупная система с Ивана IV и Бориса Годунова вошла на долгие годы в действие на Руси. С этого времени кабацкие головы и целовальники выбирались для продажи вина и целовали крест "приумножать кабацкие доходы" и собирать за вино деньги с "прибылью против прошлого лета", причем им было разрешено "действовать бесстрашно", за прибыль ожидать милости и "в том приборе никакого себе опасения не держать", а главное "питухов не отгонять", что они и исполняли в точности...
Затем и народная музыка, и пляски, изображенные на лубочных картинках, нашли себе в Ровинском подробного описателя,- так же, как и разные виды театральных представлений, начиная с комедий при царе Алексее Михайловиче вроде: "малой прохладной комедии о преизрядной добродетели и сердечной чистоте в действе о Иосифе" и кончая интерлюдиями XVIII века с их сюжетами весьма нескромного свойства. При этом он останавливается с особою подробностью на цыганском пении и пляске, издавна представлявших особую, притягательную прелесть для русского человека всех слоев общества. "Цыгане,- говорит он,- составляли необходимую принадлежность всякого народного гулянья: в Сокольниках, Марьиной роще, под Новинским они пели и плясали публично на эстраде как для благородных особ, так и для "подлого народа". Оригинальная манера их пения и пляски, необыкновенная верность слуха, гармонический строй голосовых аккордов, мягкость и грация женских одиночных голосов рядом с неподдельным ухарством могучего хора приводили в безумный восторг не одних подпивших гуляк: знаменитая Каталани восхищалась пением цыганки Стеши; Лист, а по его примеру и другие музыкальные светила посещали московские таборы и восхищались цыганским пением. Что увлекает в этом пении и пляске - это резкие и неожиданные переходы от самого нежного пианиссимо к самому разгульному гвалту. Выйдет, например, знаменитый Илья Соколов на середину с гитарой в руках, мазнет раз-два по струнам, да запоет какая-нибудь Стеша или Саша, в сущности, преглупейший романс, но с такою негою, таким чистым грудным голосом, так все жилки переберет в вас. Тихо, едва слышным томным голосом замирает на последней ноте своего романса... и вдруг, на ту же ноту, разом обрывается весь табор, с гиком, гамом, точно постройка над вами рушится: взвизгивает бойкая Любашка, орет во всю глотку Терешка, гогочет безголосая старуха Фроська... Но поведет глазами по хору Илья, щипнет аккорд по струнам,- в одно мгновение настает мертвая тишина, и снова начинаются замирания Стеши..."
"В пляске та же манера,- продолжает он,- если танцуют двое мужчин, то один из них, обыкновенно старый и толстый, стоит на одном и том же месте, как будто совсем не пляшет, а так просто пошевеливает плечами, повертывает в руке шляпу, изредка притоптывая одною ногою, как будто подзадоривает своего молодого товарища, который с криком и гиканьем носится около него метелицей и рассыпается мелким бесом. Точно так и в женской пляске; если пойдет плясать, например, грациозная молоденькая цыганка, то вслед за ней вскакивает, точно дикий зверь, старая растрепанная цыганка, с судорожными подергиваниями носится она по эстраде, вскрикивает, взвизгивает, срывает с себя платок и останавливается как вкопанная на последнем взрыве табора".
Наконец, обширный отдел посвящен у Ровинского шутам, шутихам и юродивым,- а в заключение он, сам горячий любитель странствовать, описывает народные паломничества, делая массу ценных указаний из народного и церковного быта.
Таковы в самых поверхностных, отрывочных и мимолетных чертах "Русские народные картинки". Вглядываясь и вчитываясь в них, точно исследуешь какую-то богатую руду, которая раскидывается все дальше и дальше вглубь и вширь, обнаруживая в Ровинском громадное богатство - богатство всевозможного знания, опыта и постоянной, стойкой и нежной любви к родине и своему народу. В одном из сочинений историка Соловьева выражена прекрасная мысль, что народ любит ставить памятники своим замечательным людям, но жизнь и деятельность выдающихся людей есть памятник, поставленный ими своему народу. Можно без преувеличения сказать, что трудом, положенным в "Словарь" и "Народные картинки", Ровинский поставил памятник своему народу, вложив в постройку его и силу своего разностороннего ума, и теплоту своего верящего в народ сердца.
Личность Ровинского сказывается, наконец, и в изданной им в 1892 году книге "Василий Григорьевич Перов. Его жизнь и произведения", состоящей из прекрасной биографии художника, написанной Н. П. Собко, и из 60 фототипий с картин Перова. Для издания произведений кого-либо из выдающихся русских художников Ровинскому представлялся большой выбор. Такое издание могло бы подавлять изображением тяжких сцен из боевой жизни; могло бы ласкать глаз изящною правдивостью в передаче полотну переливов света на мехах, материях и украшениях; могло бы представлять те жанровые сцены, где сквозь видимый смех слышатся невидимые слезы и где глубоко трагическое существо заключено в рамки какого-нибудь оригинального житейского явления... Но он не останавливался на этих произведениях художественной кисти. Ценитель, знаток и исследователь народной жизни, он не любил ничего кричащего, бьющего на эффект или исключительного. Простая русская жизнь в ее обычном скромном течении более привлекала его, ибо более просто и правдиво отражала на себе натуру русского человека. Живописателем именно такой жизни был Перов. Его простая, бесхитростная, полная стремления к самоусовершенствованию натура, его скромная жизнь должны были привлечь к себе чуткое внимание и симпатии Ровинского. Еще большее влияние должны были иметь на последнего художественные произведения Перова. В них, как в живописном калейдоскопе, проходит повседневная, небогатая красками и впечатлениями, но близкая русскому сердцу родная жизнь с ее семейными радостями и горестями, неизбежными драмами, особенностями и увлечениями.
Наивное торжество всей семьи чиновника, получившего первый чин, с восхищением созерцающей самого виновника этого торжества в момент примеривания впервые надеваемого вицмундира; добродушное самодовольство художника-любителя из бурбонов; трогательная встреча слепым отцом вернувшейся домой дочери-институтки сменяются проводами покойника, кормильца семьи, причем от перевязанного веревками гроба на розвальнях, от беззаботных детских фигур, приютившихся по сторонам его, от всей сгорбленной нуждою и горем фигуры вдовы и от мрачного, грозящего снежною бурею, неба веет настоящею, глубокою печалью и сиротством. Вот, затем, возвращение с похорон целой крестьянской семьи, по членам которой видно, что опустили в землю молодую и надежную опору стариков; вот приезд гувернантки в купеческий дом, где ее встречает сам, облеченный в халат, с чадами и домочадцами - и бедная девушка стоит, вынимая дрожащими руками из ридикюля какое-то письмо, под перекрестным огнем надменных, черствых, враждебных и похотливых взглядов, а где-то за пределами картины чуется безысходная нужда и бедная больная мать и братишка или сестренка, которых надо воспитать... Вот, наконец, родители Базарова вместе на могиле "страстного, бунтующего сердца", пришедшие, "поддерживая друг друга, отяжелевшею походкой",- и затем они же, каждый в отдельности, лицом к зрителю, на коленях, полные "святой, преданной любви", "долго и горько плачущие, долго и внимательно смотрящие на немой камень, под которым лежит их сын"... Как выразительна затем обстановка двух арестантов в "Суде станового" и в "Отпетом", как много говорит и обещает в будущем лицо последнего, напоминающего ястреба с перешибленным крылом, какой эпилог из безвестной, таинственной повести изображен в фигурах утопленницы и городового, покуривающего над нею ранним осенним утром, скрывающим в клубах тумана башни и церковные главы Кремля!..
И тесно переплетенный с жизнью народа быт духовенства дал красноречивый материал Перову, начиная с деревенского крестного хода, монастырской трапезы, проповеди в сельской церкви, которую слушают, плохо понимая, крестьяне, и не слушают вовсе Господа, отдаваясь сну или любовной болтовне, и кончая трогательною, несмотря на весь свой реализм, идиллиею, названною им "Рыбаки", представляющею сельского священника и дьякона, по пояс в воде тянущих невод с рыбою... В массе бытовых картинок и чудесных портретов изобразил Перов русскую жизнь и многих ее выдающихся людей, а его знаменитые Птицелов, Рыболов, Охотники на привале, вместе с Голубятником и Гитаристом, представляют целую серию страстных увлечений русского человека. Он дал, наконец, в трех различных изображениях пугачевщины и картину русского бунта, "бессмысленного и беспощадного"... Истинный национальный художник не только по своим сюжетам, но и по проникающему их выполнение чувству глубокой и нежной, хотя и чуждой всякой сентиментальности любви к русскому человеку, Перов имеет душевное сродство с Ровинским. То, что именно Перова облюбовал Ровинский для художественной пропаганды среди небогатой публики (превосходное издание Перова стоило всего 10 рублей), дало возможность заглянуть и в собственный внутренний мир Ровинского, мир его вкусов и привязанностей...

VI

Отзывчивая и многосторонняя натура Ровинского всегда и всюду выдвинула бы его из среды людей "общеутвержденного" образца и создала бы ему особое, своеобразное и заметное место. Его оригинальная личность не могла не оставлять своего следа на всем, к чему она ни прикасалась. Он был и по физической и по нравственной своей природе похож на кремень, который, при каждом сильном прикосновении к нему, сыпал искры. Их нельзя было бы не видеть... Но, быть может, живые проявления этой натуры выразились бы и сложились в значительной степени иначе, если бы судьба не заставила Ровинского провести всю молодость и зрелые годы в Москве, тогда еще не принявшей той практической окраски, в которой так сильно чувствуется господство разбогатевшего полуобразования. Когда старая Москва сороковых годов приняла его в свои недра и ввела в свои кружки, русская история, в живых памятниках и воплощениях, и народный быт со всеми своими особенностями охватили его со всех сторон. Он отдался им со всею своею страстностью и с неутолимою жаждою знания. Все свободное свое время стал он посвящать изучению народной жизни и искусства. Служба развертывала пред ним уголовную летопись этой жизни с ее мрачными, печальными или тревожными страницами; арестант, с которым он по должности был в частом и не формальном только общении, представлял перед ним многочисленные разновидности русского человека, по собственной вине или по несчастно сложившимся обстоятельствам попавшего в беду, а разносторонние занятия стряпчего и губернского прокурора дали ему возможность заглянуть в те стороны общественного быта, которые слагались помимо, а иногда даже и вопреки бюрократических схем и указок.
Много лет подряд он предпринимал странствования по городам, селам и проселочным дорогам всей центральной и восточной России, скромно одетый, непритязательный, с самым лишь необходимым багажом. Чрезвычайная выносливость, крепкое здоровье и огромная физическая сила облегчали ему эти странствования, давая возможность смело и беззаботно проникать во многие интересные захолустные уголки, где еще била ключом настоящая, без всякой городской примеси и не развращенная фабрикою народная жизнь. Каждое такое путешествие обогащало его сведениями и пополняло его собрания, так что он мог, подобно немецкому писателю и этнографу Рилю, с полным правом сказать: "Ich habe meine Bucher erwandert" - я "выходил" мои книги. Сохранилось много рассказов о тех странных, а иногда и комических положениях, в которых оказывался известный далеко за пределами Москвы губернский прокурор, заподозренный по поводу своих хождений и расспросов местными властями или вынужденный прибегать к заимообразной помощи у недоумевающего губернского начальства. Он сам впоследствии с любовью вспоминал эти странствия и воскресные путешествия с Сетуни в Бутырки, где помещался тюремный замок, говоря шутливо: "И я в свое время занимался хождением в народ..."
Благодаря этому хождению он проницательным умом вник в жизнь простого народа, чутким сердцем понял его радости и перечувствовал его страдания, возлюбил его юмор, его удаль, его доброту и простил ему его разгул. Он подметил в народе то, чего, по словам поэта, "не поймет и не оценит гордый взор иноплеменный". Вращаясь среди народа, он отрешился от условности и изнеженности светской жизни - и "опростился" в собственном образе жизни. Простая и даже бедная обстановка его жилища, скромная одежда, самая непритязательная пища стали обычною принадлежностью его домашнего быта. Только нездоровье или необходимость взять с собою что-нибудь очень тяжелое заставляли его пользоваться услугами извозчика, только очень длинное расстояние за городом вынуждало его нанять простую крестьянскую тележку. Простота и веселая непринужденность его обращения невольно привязывали к нему всех, кто имел к нему дело или был ему подчинен. Свой завет судебным следователям в 1860 году: "Будьте прежде всего людьми, а потом уже чиновниками" - он осуществлял вполне наглядно на самом себе. Поэтому внешние отличия, чины и ордена не только не волновали его завистливою радостью, но даже тревожили его своим влиянием на молодежь. Он не раз выражал горячее сочувствие к тем 25 членам комиссии, которые при начертании Судебных уставов полагали уничтожить личные представления к наградам чинов судебного ведомства, возражая защитникам этого рода отличий, грозившим оскудением, при отсутствии наград, судебного персонала, что, "если люди слишком честолюбивые, гоняющиеся за знаками отличия, не будут добиваться судебных должностей, то судебное ведомство может от этого только выиграть, а не проиграть..." Благодаря такому взгляду он задал в 1862 году немало хлопот своим домашним, когда для одного из официальных представлений его в Петербурге необходимо понадобились ордена его - и их пришлось с величайшим трудом разыскивать по всей его квартире в Москве и все-таки не найти некоторых. Поэтому же он был и сам скуп на награды. Когда московский губернатор, желая за устройство школы в губернском тюремном замке наградить одного из стряпчих орденом св. Станислава 3-й степени, написал о том Ровинскому, последний позвал стряпчего к себе и сказал ему: "Батюшка (это было его любимое обращение)! Вы молодой еще человек и студент,- охота вам привыкать обвешиваться; с этих лет приохотитесь- человек-то и выдохнется из вас. Уж вы не сетуйте, а я вас вычеркну. Лучше просите денежное пособие - ведь у вас семья".
Служебный карьеризм, стремление выслужиться и деловое верхоглядство были ему всегда до крайности неприятны и встречали в нем не только строгое, но иногда и ядовитое осуждение. "Ну что, как поживаешь, как работаешь?" - сказал ему, уже председателю департамента судебной палаты, покровительственным тоном его бывший сослуживец, сумевший устроить так, чтобы почти в одном и том же приказе получить сразу две награды и два назначения. Ровинский улыбнулся: "Да вот все думаю,- отвечал он,- где бы поставить в круглой Екатерининской зале (наполненной горельефами с символическими надписями) горельеф с твоим изображением и надписью: "Малыми средствами - многого достигает"". Живой, подвижный, цветущий здоровьем, он был быстр и своеобразен во всей своей повадке. Когда в 1866 году я был назначен - по выбору товарищей, согласно с заведенным Ровинским обычаем, о котором он писал еще в записке "О судебной службе",секретарем при прокуроре Московской судебной палаты и, приехав из Петербурга, пришел представляться новому начальнику, этот последний был в заседании. Пришлось ждать его прихода. Вдруг дверь в канцелярию отворилась и не вошел, а вбежал человек, совершенно не похожий на петербургских судебных сановников ни по костюму, ни по манерам. Коренастый, с огромною лысиною, обрамленною длинными рыжеватыми кудрями, без усов, с начинавшеюся у подбородка окладистою бородою, с умными, улыбающимися глазами под густыми бровями, Ровинский был одет в старый, толстого сукна, поношенный сюртук, застегнутый на все пуговицы, в обносившиеся снизу брюки над простыми, очевидно, "готовыми", сапогами; из-за воротника сюртука виднелся отложной, мягкий ворот рубашки, повязанный какою-то черною тесемкою. Выслушав официальную формулу представления, он ласково протянул руку и мягко сказал: "Меня зовут Дмитрий Александрович,- а вот пойдемте-ка в кабинет, да потолкуем". В кабинете, вытащив, не из кармана истертого и короткого атласного жилета, а из кармана брюк, серебряную луковицу и посмотрев, который час, он уселся с ногами, по-турецки (его любимая поза), в кресло и, сказав: "Ну, батюшка, кто вы? да что вы? рассказывайте-ка!" - начал одну из тех непринужденных и откровенных бесед, которые чрез тридцать лет заставляют вспоминать о службе с ним как о светлом и дорогом времени...
В свой служебный кабинет, обставленный до крайности просто, без обычной канцелярской роскоши, приходил или, вернее, прибегал он не регулярно, а по мере надобности. "Ну-ка! Давайте-ка, господа, что у вас есть",- говорил он еще находу и, усевшись в свою любимую позу, немедленно приступал к слушанию докладов, делая, на словах, краткие, решительные и всегда "смотревшие в корень" резолюции. Враг пустой переписки и всякого формализма, он многие бумаги оставлял вовсе без ответа, кладя их, в буквальном смысле, под зеленое сукно своего стола и говоря: "Пусть полежит: пусть они там своим умом дойдут, что надо делать; нечего ублажать этих "приказных", им надо самим думать и учиться, а не ждать указки сверху..." Иногда, если бумага настоятельно взывала об ответе, он на полях ее писал резолюцию в два-три слова и посылал ее в таком виде обратно. Не одна нелюбовь к бесплодной канцелярщине руководила им при этом. Он боялся, чтобы в новое, живое дело не закрались на первых же порах порядки ненавистного ему приказного строя, чтобы не ослабела необходимая самодеятельность органов преобразованной прокуратуры. Притом опыт жизни научил его, что обилие так называемых "вопросов" обыкновенно обусловливается ленью ума и стремлением ничего не принимать на свою сознательную ответственность со стороны возбуждающих эти вопросы. Поэтому, когда кто-либо из местных деятелей возбуждал - в обширном и красиво переписанном представлении - какой-либо "важный и настоятельный" вопрос, в сущности разрешаемый Судебными уставами, в которые лишь надлежало внимательно вдуматься, Ровинский умышленно не отвечал на такое представление или не давал ему хода, нисколько не смущаясь тревогою и нетерпением писавшего и напоминаниями своих секретарей, твердо уверенный, подобно Матвею в "Анне Карениной", что все "образуется". И действительно - смотришь, все образовалось, и притом не бюрократическим путем, а жизненным.
В направлении им дел, в замечаниях на обвинительные акты, во взглядах на взаимные отношения различных судебных органов между собою сказывались у него глубокое знание и людей вообще, и истинных общественных потребностей, а также необыкновенная быстрота соображения, всегда направленного на отыскание живой, а не формальной только правды... Его трезвый, слегка скептический ум нельзя было отуманить ни громкими словами, ни трагическими картинами, ни напускным негодованием оскорбленного мелочного самолюбия. Ухватывая каждый вопрос, по его собственному выражению, "за пуп", он быстро шел к правде, нередко скрытой под обманчивою скорлупою, и добирался до ядра, причем все хитро задуманное представлялось иногда в совершенно новом и неожиданном свете. Здоровые нервы его были, однако, очень подвижны и восприимчивы. Это выражалось даже в том, как он слушал доклады или читал дела, обреченный хоть на время на некоторое бездействие. Он не мог сидеть и слушать или читать спокойно, а двигался в своем кресле, постоянно меняя позу, ерошил себе волосы, теребил бороду, бессознательно бормотал отрывки из стихов или курныкал какой-нибудь мотив, причем пальцы его нервно двигались, иногда мимически подбирая какие-то аккорды, а глаза - если это был доклад - мягко и рассеянно блуждали по комнате. Но вот доклад, сделанный с точностью и обстоятельностью, которых он безусловно требовал, окончен или дело им просмотрено, и лицо его принимает сосредоточенное выражение, глаза смотрят пристально и серьезно, и вдумчивый вывод, в котором ничего не опущено и не забыто, сменяет внешние признаки нервной рассеянности.
Всем интересующийся, меломан и театрал, умевший глубоко и сознательно наслаждаться искусством, вечно занятый пополнением своих собраний, Ровинский оставлял, однако, все это, если служебный долг требовал от него особого напряжения в одном направлении. Тогда он спозаранку являлся к себе в прокурорский кабинет, запирался в нем и лишь на минутку прерывал свою, всегда быструю и содержательную работу, чтобы съесть принесенный им с собою завернутый в бумаге простой завтрак или послать сторожа в знаменитый - увы! исчезнувший ныне - Сундучный ряд за закускою или пирожками. С усталым лицом, но бодрый и веселый, выходил он, окончив свою задачу, в канцелярию и любил отдохнуть, усевшись на стол и мерно качая ногою, в болтовне со своими молодыми сослуживцами "de rebus gestis et aliis"*(207), пересыпая свои рассказы и расспросы острыми словцами, меткими сравнениями и целыми эпизодами комического свойства из пережитого. "Ну, довольно,- прерывал он, наконец, свою беседу,- прощайте, господа, посмотрите-ка, что я там в кабинете на листочках "навараксал", да приведите это в порядок - кажется, выйдет ладно..."
В служебной работе, да, вероятно, и во всякой другой, у него не было систематической равномерности и усидчивости наших западных соседей. Иногда на него находило утомление, так сказать, пресыщение однообразною работою. Его начинало тянуть в деревенское уединение, поближе к природе, которую он любил и умел чувствовать. Тогда он удалялся в старый Сетунский стан, близ Москвы, на берег речки Сетуни, в свой маленький "хутор", хранивший для него освежающие и успокаивающие впечатления. Там, запершись от всех, кроме самых близких друзей, отдыхал он за своими, дорогими ему гравюрами, слушал любимый им далекий звон московских колоколов, сажал цветы или изготовлял фейерверки. И в садоводстве и в пиротехнике он был опытный знаток. Такой отдых продолжался неделю, десять дней... Если необходимость разрешения и подписи неотложных бумаг заставляли нарушить его уединение, то это приходилось делать с большим сожалением. "Подписал?" - спрашивали в канцелярии у возвратившегося с Сетуни курьера, носившего историческую фамилию Пугачева. "Подписали, да только бранятся..." - "А что он делает?" - "Да до обеда цветы сажали, а после обеда ракеты набивали... очень были все время заняты..." Но отдых быстро проходил, освеженные и обновленные силы возвращались с прежнею и даже большею энергиею - и работа снова закипала.
С переходом в Сенат тревожные впечатления ответственной службы прошли для Ровинского - и временный отдых на Сетуни оказалось возможным заменить долговременными и дальними путешествиями. Обыкновенно уже с Пасхи начинал он готовиться к большому странствию и при первой возможности уезжал на поиски нового материала для своих собраний и новых впечатлений и сведений для своего пытливого, вечно молодого ума. С 1870 года он объездил всю Европу до отдаленных и мало посещаемых ее уголков, побывал в Египте, Марокко и Алжире, посетил Иерусалим, был в Индии, на Цейлоне и Яве, в Китае и Японии. Последнее отдаленное его путешествие уже в преклонном возрасте совершено им в Туркестан, Хиву и Бухару. Его "Народные картинки" содержат в себе массу интереснейших личных замечаний, сравнений и указаний, вынесенных отовсюду, где он побывал. Сопряженный с сенаторством переезд в Петербург не изменил привычек старого москвича. На вопрос, каким образом освоится он с холодным, туманным и прямолинейным Петербургом после своих любимых московских урочищ и переулков, он отвечал: "Да я и здесь себе Москву устрою" - и, действительно, поскитавшись по квартирам казармоподобных домов Петровского "парадиза", он устроился в отдаленном конце 4-й линии Васильевского острова, в собственном домике-особняке, утонувшем в глубине небольшого сада, и здесь прожил, в буквальном смысле заваленный книгами и папками с гравюрами, окруженный своими драгоценными изданиями и лично взращенными цветами, до самой своей кончины.
Невидимый и недоступный для случайных или официальных посетителей, но радушный и приветливый хозяин для тех, кого он любил и кого приводил к нему действительный интерес к его личности или трудам, Ровинский оставался и у "Василия на острове" тем же простым и сердечным человеком, каким привыкли знать его сослуживцы, каким всегда знала его Москва. Постоянно работая, отдавая свой труд и время на службу правосудию и искусству, он никогда не выдвигался вперед и менее всего помышлял о своем сане и заслугах. Он скромно умалчивал о царственном внимании к его работам по истории искусства, неоднократно и непосредственно, в личной беседе, проявленном императором Александром III, и никогда не хотел играть никакой официальной роли, скромно и бесшумно исполняя свой служебный долг, но всегда и во всем упорно охраняя самостоятельность своей нравственной личности. Он осуществлял своим житейским поведением глубокие слова Флобера (письма 1877 г.): "Quand on est quelqu'un - pourquoi vouloir etre quelque chose?"*(208). Так достиг он почтенной старости. Несмотря на этот возраст, сопряженный для многих с развитием суетного, почти ребяческого тщеславия и с нравственным "склерозом" чувств и движений сердца, он мог спокойно выдержать опыт, предлагаемый Гейне, говорившим, что "человек в разгаре деятельности подобен солнцу: чтобы иметь о нем верное понятие, надо видеть его при восходе и при закате".
Когда этот закат стал быстро надвигаться, сослуживцы Ровинского - сенаторы уголовного кассационного департамента, в котором он проработал 24 года, поднесли ему переплетенный в старом русском вкусе адрес. В нем, по поводу 50-летия службы Ровинского, говорилось о неустанном его трудолюбии, безграничной любви к родине и науке, о теплом и светлом его взгляде на людей, на бедных, несчастных и даже впавших в преступление. И это были не обычные, юбилейные фразы - тем более, что Ровинский, предвидя возможность празднования своего юбилея, "убежал" за границу и тщательно скрывал свое там местопребывание - и не те приподнятые слова, которые, по обычаю, говорятся "октавой выше" против истины всякому юбиляру, причем ни он, ни говорящие сами им не верят. В словах, написанных многолетними свидетелями его труда, заключалась истинная оценка человека, которого удобнее и точнее можно было рассмотреть именно "на закате". В том же адресе выражалось Ровинскому его товарищами горячее пожелание еще многих лет жизн"M%20"и- "нам и потомству в назидание". В этом пожелании невольно сказывалось и тревожное опасение. Тяжелый недуг уже два года держал его в своих тисках, то усиливаясь, сопровождаемый мучительными болями, то "отпуская" на время. Он вынудил Ровинского прервать свои неутомимые ежегодные путешествия, свел живые краски здоровья с его побледневшего и похудевшего лица, окончательно засыпал сединою его бороду и длинные поредевшие кудри, придававшие ему такой патриархальный вид, заставил потускнеть полные ума и жизни прекрасные голубые глаза... Взгляд этих глаз чаще и чаще стал приобретать то особое выражение, которое бывает свойственно хорошим старикам, со спокойною совестью доживающим полезную жизнь. Он казался как будто устремленным не на находящиеся пред ним предметы, а куда-то вдаль, туда, на тот берег.
Ровинский, очевидно, готовился вступить на этот берег. Это сказывалось не в одной его наружности, но и в меланхолических нотах бесед, которые он стал любить по окончании заседания вести с наиболее близкими ему сослуживцами, отдаваясь преимущественно воспоминаниям прошлого. Его уже давно тяготило пребывание в обществе, и он сокращал его до самой крайней возможности, сидя по целым неделям дома. Узкая практичность многих из современных, претендующих на развитие и образованность, людей, отсутствие твердых убеждений и рисовка бездушными взглядами, искусственно воспринятыми ради житейских удобств, и, наконец, так часто наблюдаемое исчезновение нравственных идеалов в туманной мгле современности пугали и огорчали старика, оскорбляя его лучшие упования. Он все более и более замыкался в себя. "Да! все сижу дома,- сказал он зимою 1895 года своему старому сослуживцу по губернской прокуратуре,- да и что ходить в люди: вон их сколько, хотя в сажень складывай, а куда как трудно найти между ними человека..."
Напротив, сердце его лежало к старым, пережитым годам. Оно на них отдыхало. "Il faut,- говорит Гонкур,- que le passй nous revienne au coeur,- le passй qui ne revient que dans l'esprit est un passй mort"*(209). Для Ровинского это прошлое не было мертвым, и в своих рассказах он возвращался с любовью к эпохе честной служебной борьбы и творческой работы, оживляясь и как бы молодея при этом. Когда я попытался в 1892 году оживить пред слушателями публичных лекций в пользу голодающих забытую личность доктора Гааза, Ровинский сказал мне при первой затем встрече: "А знаете, батюшка, как вы меня на старости лет растревожили с Федором Петровичем (Гаазом)? Прочел я отчет о лекции в газете - и так живо вспомнилось мне прошлое и все эти люди, как живые, такая грусть взяла за душу, что я, сидя один, даже заплакал..." Так же тепло вспоминал он время подготовки судебной реформы и первых лет ее осуществления. Когда я - один из его молодых сослуживцев этой эпохи - затруднялся принять от него в подарок драгоценное издание фототипий с офортов Рембрандта и просил заменить его Перовым, Ровинский писал мне 24 декабря 1894 г.: "Перова я подарю вам с большим удовольствием, но и Рембрандта назад не возьму. Отказом вашим вы меня просто обидите; кому же, как не вам, дорогому и неизменившемуся товарищу из давних и самых светлых лет нашей жизни, подарить мне такую вещь, тем более, что вы оцените, сколько кропотливого труда положено на нее..."
В этих кратких словах - характеристика отношения Ровинского к настоящему и к своему прошлому. Но страдая физически и оглядываясь с грустью назад, он не терял энергии и никогда не уклонялся от исполнения своих обязанностей. Его привлекательная, невольно останавливавшая на себе внимание фигура появлялась во всех заседаниях, где ему надлежало по службе присутствовать, и он продолжал вносить в обсуждение дел всю силу своего богатого опытом и знанием жизни ума. Ядовитое слово Бисмарка: "Eine beurlaubte Leiche"*(210), столь верное и нравственно, и физически по отношению ко многим, было совершенно не применимо к нему. Даже добродушный юмор не покидал его в минуты свободы от болевых ощущений. Он заключил только что приведенное письмо милою шуткою в форме кассационной резолюции: "Ввиду всех этих доводов и не усматривая в действиях моих нарушения 130 и 170 статей Устава уголовного судопроизводства, прошу позволить оставить ваш отзыв без последствий, а мне по-прежнему называться человеком, сердечно вам преданным..."
Между тем "тот берег" приближался. Ровинский мог вступить на него безмятежно. Он оставлял своей родине богатое наследство знания и труда; знавшим его - светлый, привлекательный образ. Он и вступил на него 11 июня 1895 г., близ Франкфурта-на-Майне, в городке Вильдунгене, где ему сделали операцию камнедробления. Операция отлично удалась, но, снедаемый жаждою деятельности, торопясь ехать в Париж, чтобы заняться офортами Ван-Остада, он не поберегся, простудился - и болезнь быстро сделала свое дело. В биографии гравера Уткина он сам говорит: "Для Уткина труд составлял первую потребность в жизни - до последних дней не выпускал он резца из старческих рук своих; ровно за неделю пред смертью, поработав над "Св. Семейством", он сошел вниз к ученику своему Лебедеву и, отирая пот с лица своего, радостно сказал ему: "Как хорошо отдохнуть, поработавши!"". Эти же самые слова вполне можно применить и к нему самому. Приехав в мае в Вильдунген, он писал П. А. Ефремову незадолго до смерти: "О себе скажу, что совсем выправился и потому не очень кручинюсь, что доктор заболел. Может быть, и без его инструмента еще на год обойдусь. Работа моя с Остадом идет успешно; отсюда в Париж и Лондон на работу, и пробуду там 18-26 дней".
"Работа, работа и работа! - восклицает в краткой заметке о Ровинском П. А. Ефремов ("Русские ведомости"),- и это в 70 лет! Честный, неутомимый труженик! Невольно слеза дрожит на реснице при мысли, что ты теперь успокоился так неожиданно и для дела, и для себя, и для всех, знавших и любивших тебя за твою добрую душу и отзывчивое сердце!"
Гроб с прахом усопшего был отправлен в Москву для погребения на погосте у Спаса-на-Сетуни, но по иронии судьбы, так часто преследующей не только живых, но даже и умерших замечательных людей русских, его встретил целый ряд железнодорожных, таможенных и полицейских недоразумений и формальностей, так что для Ровинского посмертное возвращение на горячо любимую им родину совершилось с великими затруднениями. А любовь эта выразилась и в его завещательных распоряжениях. Собрание оригинальных гравюр Рембрандта, которое он пополнял в течение всей своей жизни и которое, без всякого преувеличения, может быть поставлено в ряду с самыми полными собраниями офортов этого великого мастера, он просил государя императора принять для императорского Эрмитажа; городу Москве для хранения в Румянцевском музее завещал он свое собрание русских портретов, гравюр и народных картинок; императорской публичной библиотеке оставил собрание до 50 тысяч иностранных портретов и полный (свой личный) экземпляр всех своих изданий; Академии художеств - собрание медных гравированных досок и иностранных гравюр; Училищу правоведения - всю свою научную библиотеку. Вместе с тем он учредил премию с капитала в 40 тысяч рублей для выдачи, попеременно, за лучшие сочинения по художественной археологии и за лучшую картину, которая затем должна быть, в пользу автора, воспроизведена резцом на 1/3 часть выдаваемой премии, и оставил 26 тысяч рублей на устройство и содержание первоначальных народных школ. Наконец, свой хутор на Сетуни он завещал Московскому университету с тем, чтобы из доходов с него ежегодно выдавалась премия за лучшее иллюстрированное научное сочинение для народного употребления...
Так богато одарил свою родину этот человек, лично себе во всем отказызавший и мало заботившийся о том, как жить, потому что чуткою душою нашел и уразумел - зачем жить... Весь его труд и вся его деятельность были направлены на развитие в русском обществе и народе правосознания и исторического самосознания, на служение искусству увековечением произведений великих его мастеров.
Прах этого выдающегося человека почивает у Спаса-на-Сетуни, где издали приветно сияют золотые главы Москвы, той Москвы, в которой бьется и переливается, как в сердце страны, коренная жизнь русская, столь любимая и понятая покойным. Хочется думать, что эта жизнь будет становиться все светлее и шире, хочется, обратясь к его могиле, сказать, в благодарном воспоминании: "Ты был прежде всего человеком, ты послужил родине всеми силами души, ты верил горячо в духовные силы своего народа, ты умел даже в падшем различать черты брата... Почивай же с миром, почивай, брат наш!.."

Федор Петрович Гааз

Посвящается профессору
Леонарду Леопольдовичу Гиршману

Предисловие к первому изданию
I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV

Предисловие к первому изданию

Летом 1890 года в Петербурге состоялся четвертый международный тюремный конгресс, связанный с чествованием памяти знаменитого английского филантропа Джона Говарда, умершего в России в 1790 году. Предполагая произнести при открытии заседании конгресса речь о заслугах Говарда, автор предлагаемого очерка занялся собиранием сведений о русских его последователях. Нездоровье воспрепятствовало осуществлению этого предположения, но между сведениями о тех, кто шел у нас по стопам Говарда, пришлось встретиться с данными, относящимися к деятельности главного врача московских тюремных больниц с 1829 по 1853 год - доктора Федора Петровича Гааза.
Чем дальше шло ознакомление с разбросанными по различным изданиям заметками и воспоминаниями о Гаазе, тем ярче и привлекательнее выступала, в своей величавой простоте, его совсем забытая в настоящее время личность, в некоторой степени даже заслоняя собою образ Говарда. Разбор обширного архивного материала по делам и журналам попечительного о тюрьмах общества, рассмотрение рукописей, писем и сочинений Гааза и сношения с людьми, лично его знавшими или слышавшими о нем от его друзей или близких знакомых, дали возможность подробно изучить сердечную глубину и нравственную высоту этого человека во всех проявлениях его трудовой, всецело отданной на служение человечеству жизни.
Результатом этого изучения был в 1892 году ряд публичных чтений о Гаазе, в пользу голодающих. Содержание этих чтений, обработанное и дополненное новыми сведениями, составляет предмет настоящего очерка. Он все-таки далеко не полон. Быть может, однако, появление его в печати вызовет к жизни новые воспоминания о человеке, имя и деятельность которого не должны быть оставляемы на жертву забвению.
Принося искреннюю благодарность всем поделившимся с ним своими сведениями о Гаазе и в особенности врачу Александровской больницы в Москве С. В. Пучкову, автор посвящает свой труд профессору Харьковского университета и директору глазной его клиники Леонарду Леопольдовичу Гиршману.
Каждый, кому довелось встретиться на жизненном пути с доктором Гиршманом и перед кем прошел чистый и человеколюбивый образ этого слуги и друга страждущих, поймет чувство, внушившее мысль посвятить именно ему очерк жизни Гааза, который, к слову сказать, был тоже по своей специальности врачом глазных болезней. Для тех же, кому незнакомо имя профессора Гиршмана, пусть послужат объяснением посвящения заключительные слова адреса студентов-медиков, поднесенного ему в день 35-летия его деятельности, 24 сентября 1895 г.
"Учитель, научи нас трудной науке среди людей остаться человеком, научи нас в больном видеть своего брата без различия религии и общественного положения, научи нас любить правду, пред ней одной преклоняться. Отдаваясь всей душой мгновенным порывам к добру, мы часто быстро падаем духом. Научи же нас, где черпать ту силу, чтобы до преклонных лет сохранить чистоту и свежесть идеалов, чтобы жизнь, пригибая наше тело к земле, не сгибала, не старила нашего духа.
Учи же нас еще многие и многие годы, дорогой учитель, отдавая свои силы и помыслы служению больному брату, не извлекать корысти из несчастья ближнего, не делать ремесла из священного призвания нашего!"

1896 г. С.-Петербург


I

3 июня 1890 г. в Петербурге с особою торжественностью был открыт четвертый международный тюремный конгресс.
Вступительная речь В. Д. Спасовича была посвящена Говарду. В ней заслуги "великого человеколюбца" и его права на бессмертную славу были очерчены ярко и выпукло - и, без сомнения, все многочисленное и блестящее собрание ученых-тюрьмоведов и государственных людей мысленно преклонилось перед образом человека, который, по выражению Бентама, несколько видоизмененному оратором, "he lived an apostle and died a hero" - жил как апостол и умер как герой.
И действительно, Говард вполне достоин этой славы и возданной ему чести. Он завещал потомству свое имя и свое дело. Написанное на скромном памятнике в Херсони, где внезапно окончил свои дни этот подвижник добра и справедливости, его имя имеет право быть начертанным в сердце каждого человека, знакомого с историей европейской культуры и гражданственности. Дело Говарда - было дело великое, богатое благотворными последствиями. Он положил начало тюремному знанию; он первый - и в печати, и в законодательстве своей родины - потребовал, настойчиво и убежденно, наряду со справедливою суровостью закона по отношению к преступлению, сострадания к человеку, указывая на строгое отличие кары от муки. С порога XIX века его личность и труды проливают чистый свет разумной и глубокой критики тюремных порядков, и в этой критике лежит корень всех дальнейших тюремных преобразований.
"Народы любят ставить памятники своим великим людям,- говорит историк Соловьев,- но дела великого человека суть памятник, поставленный им своему народу". Есть, однако, такие избранники судьбы, которые своею деятельностью ставят памятник не одному какому-либо народу, а всему человечеству. К числу таких отмеченных Богом людей принадлежал и Говард. Но отдавая ему всю справедливость, преклоняясь пред его трудом, одушевленным одною идеею и наполнившим, "ohne Hast, ohne Rast"*(211), всю его жизнь, надо, вместе с тем, признать, что он был в своей работе поставлен в благоприятные условия... В его распоряжении была свободная печать его родины, сослужившая ему верную и честную службу; парламент с особым вниманием и уважением выслушивал доклады, основанные на его выводах и наблюдениях; европейские правительства давали ему все средства для собирания материалов, и за исключением короткого времени, проведенного во французском плену, он был всюду уважаемым гостем, пред которым гостеприимно были открыты двери дворцов и предупредительно распахивались ворота тюрем. Наконец, самая почва для его деятельности была отчасти подготовлена. Правительство и общественное мнение Англии давно уже интересовались состоянием тюрем. Еще в 1701-1702 гг. по поручению парламента доктор Брай, председатель комитета распространения христианского учения, произвел подробное исследование тюремных помещений в Ньюгете. Описание того, что он нашел, поражает возмутительными подробностями. Не говоря уже о колодках, орудиях пытки и о морении голодом как довольно обычных средствах "вразумления" арестантов, достаточно указать, что для "смирения" строптивых их запирали в тесное и душное помещение вместе с трупами умерших и оставляли их в таком соседстве по шести и более дней... В 1728 - 29 гг. парламент назначил особую комиссию для изучения состояния тюрем в Англии и Уэльсе. Таким образом, несмотря на случайность этих исследований, узкость их задачи и ограниченность их района, почва для более широкой деятельности Говарда подготовлялась сама собою.
Но главное условие успешности трудов Говарда и их широкого приложения состояло в том, что его поддерживала волна общественного настроения. Она несла и поднимала его на своем хребте - и в своей проповеди сострадания и уважения к человеку он не был одинок... Время, когда жил и действовал Говард, было ознаменовано особым подъемом духа. Христианство, требовавшее, чтобы каждый "узнал подобного себе - в убогом варваре, в рабе...", выдвинуло на первый план человеческую личность, независимо от ее бытовых и племенных свойств. Эта личность явилась разлагающим элементом всего строя древнего мира, в котором группа полноправных граждан господствовала над массою бесправных рабов, полулюдей, полувещей. Средние века снова опутали эту личность, втиснули ее в различные союзы, придавили гнетущим авторитетом западной церкви. Реформация была ответом на последний гнет, пробившим путь ко внутренней свободе духа. Но достоинство человека, права его личности, все, принадлежащее, независимо от внешних условий, человеку как таковому, все, что можно было бы назвать "das ewig Menschliche"*(212), часто ставилось ни во что и подвергалось грубому и ненужному поруганию.
В защиту человеческой личности, в осуществление истинно христианского отношения к падшему, больному, неопытному и беззащитному выступил в половине XVIII в. целый ряд практических мыслителей. Дружно, с разных сторон, но одушевленные одним чувством, принялись они за работу - живописуя, взывая, указывая и поучая. Общество, а затем и законодательство прислушались к их проповеди, уразумели ее и тронулись ею. И теперь во многих областях деятельности и знания, где приходится иметь дело с человеком, изучение лучших сторон этих знаний и деятельности заставляет обратиться с благодарным чувством к их первоисточнику - к великим именам половины XVIII столетия. В это именно время занималась яркая заря нового отношения к человеку и к его нравственному достоинству. Достаточно вспомнить, что в один и тот же краткий период времени Беккария в своей удивительной книге "О преступлениях и наказаниях" образным, страстным и вместе изящным языком клеймил жестокость и мучительство, въевшиеся, как ржавчина, в железо уголовного закона; Филанджиери в восьми томах своей "Scienza della legislazione"*(213) со всем блеском молодого и богатого знанием ума рисовал недостатки уголовного правосудия и указывал необходимые для их исправления в духе человечности пути и способы; Песталоцци своими глубокими и вдумчивыми наблюдениями, проникнутыми верою в духовные силы человека, клал основание началам педагогии как науки, а не искусства дрессировки, и, наконец, Пинель, незабвенный Пинель, в мрачных стенах Бисетра и Сальпетриера*(214) снимал кандалы и колодки с несчастных сумасшедших и доказывал"W9IS" в своем чудесном трактате "Sur l'alienation mentale"*(215), какое широкое поле для изучения и для милосердия представляет та область, где дотоле слышались лишь вызываемые побоями вопли "одержимых бесом" и бряцанье цепей "буйных". Вместе с этими людьми действовал и Говард как застрельщик в общей, широко раскинувшейся передовой цепи воинов...
Есть, однако, менее счастливо обставленные деятели. Они проходят бесшумно по тернистой дороге своей жизни, сея направо и налево добро и не ожидая, среди общего равнодушия и всевозможных препятствий, не только сочувствия своему труду, но даже и справедливого к нему отношения. Внутренний, сокровенный голос направляет их шаги, а глубоко коренящееся в душе чувство наполняет и поддерживает их, давая им нужную силу, чтобы бодро смотреть в глаза прижизненной неправде и посмертному забвению.
Одним из таких деятелей был доктор Федор Петрович Гааз. Не уступая в своем роде и на своем месте Говарду, человек цельный и страстно-деятельный, восторженный представитель коренных начал человеколюбия, он был поставлен далеко не в такие условия, как знаменитый английский филантроп. Последнему достаточно было встретить, проверить и указать зло, чтобы знать, что данный толчок взволнует частный почин и приведет в движение законодательство. Ему достаточно было вспахать почву, и он мог быть спокоен за судьбу своих усилий: сеятели и жнецы найдутся. Но Гааза окружали - косность личного равнодушия, бюрократическая рутина, почти полная неподвижность законодательства и целый общественный быт, во многом противоположный его великодушному взгляду на человека. Один, очень часто без всякой помощи, окруженный неуловимыми, но осязательными противодействиями, он должен был ежедневно стоять на страже слабых ростков своего благородного, требовавшего тяжкого и неустанного труда посева. Умирая, Говард оставлял ряд печатных, всеми признанных и оцененных трудов, служивших для него залогом земного бессмертия; выпуская из ослабленных смертельною болезнью рук дело всей своей жизни, Гааз не видел ни продолжателей впереди, ни прочных, остающихся следов - назади. С ним, среди равнодушного и преданного личным "злобам дня" общества, грозило умереть и то отношение к "несчастным", которому были всецело отданы лучшие силы его души. Вот почему для нас, русских, его личность представляет не меньший интерес, чем личность Говарда. Она нам ближе, понятнее... Скажем более - от нее веет большим сердечным теплом.
Прежде, однако, чем говорить о жизни и деятельности Гааза, бросим беглый взгляд на состояние русских тюрем в двадцатых годах прошлого столетия. Как известно, в это время русская жизнь не отличалась здоровым характером. Отклонение от нормы шло в обе стороны. С одной стороны, существовало искусственное отвлечение от действительных потребностей и запросов жизни, развивалось бессодержательное и ничем в живой действительности не выражавшееся масонство, истинная религиозность сменялась грубым и подчас весьма подозрительным по своему источнику мистицизмом, изуверские скопческие радения переплетались с "духовными восхищениями" госпожи Крюднер и чувственными сходками у Татариновой*(216); в литературе, с ее бесцельными забавами "Арзамаса"*(217), господствовало, после зрелой сатиры Фонвизина, сентиментальное направление, и читатель продолжал проливать слезы над судьбою "бедной Лизы"... А с другой стороны - мрачная фигура Аракчеева бросала свою зловещую тень почти на все сферы жизни, военные поселения расползались по лицу русской земли, суд был сборищем "купующих и куплюдеющих", осуществление крепостного права с его настоящими "бедными Лизами" приобретало особую устойчивость и бесконтрольность, а тюрьмы были в ужасающем состоянии.
Тюремное дело, особливо, если оно находится в связи со ссылкою, может быть, подобно механике, разделяемо на статику и динамику. Статика - тюрьма неподвижная, с ее общими порядками, устройством и оседлым населением. Динамика - тюрьма подвижная, со своими исключительными порядками, с населением, постоянно сменяющимся, с особыми приемами учета людей и способами дисциплины среди этого подвижного населения. У нас статика всегда была лучше организована, чем динамика - и городская тюрьма в то время, о котором мы говорим, представляла все-таки менее тяжелую картину, чем пересыльные тюрьмы и этапные здания. Но эта меньшая тяжесть все-таки весьма относительна. Есть красноречивое в своей мрачности описание тюрем в Петербурге, сделанное англичанином Венингом, осматривавшим их по поручению императора Александра I. Из него между прочим видно, что неоднократные законодательные распоряжения Екатерины II и Александра I об улучшении тюрем оставались лишь на бумаге, не проникая в жизнь даже в столице и резиденции. Только с восшествия на престол Николая Павловича эти меры мало-помалу приобретают реальное значение.
Тюрьмы Петербурга в описываемое время - мрачные, сырые комнаты со сводами, почти совершенно лишенные чистого воздуха, очень часто с земляным или гнилым деревянным полом, ниже уровня земли. Свет проникает в них сквозь узкие, наравне с поверхностью почвы, покрытые грязью и плесенью и никогда не отворяющиеся окна, если же стекло в оконной раме случайно выбито, оно но годам не вставляется и чрез него вторгаются непогода и мороз, а иногда стекает и уличная грязь. Нет ни отхожих мест, ни устройств для умывания лица и рук, ни кроватей, ни даже нар. Все спят вповалку на полу, подстилая свои кишащие насекомыми лохмотья, и везде ставится на ночь традиционная "параша". Эти помещения битком набиты народом. В двух обыкновенного размера комнатах тюрьмы при управе благочиния содержится 100 человек, так что только небольшая их часть, после понятных ссор и пререканий, может ночью прилечь в невообразимой тесноте; в одной из комнат рабочего дома, находящейся почти в земле, длиною в 6 сажен, а шириною в 3, Венинг нашел 107 человек всякого возраста, без какой-либо работы. Число это постоянно пополнялось, так как вследствие отравленного воздуха еженедельно приходилось уносить в больницу более 10 человек, освобождая места для новых сидельцев. Не лучше было и в кордегардии*(218) при губернском правлении, где в комнатах, устроенных для тесного помещения 50 человек, содержалось до 200 человек, не имевших никакой возможности лечь. В этих местах, предназначенных, при их учреждении, для возможного исправления и смягчения нравов нарушителей закона, широко и невозбранно царили: разврат, нагота, холод, голод и мучительство.
Разврат - потому, что в съезжих домах женщины не отделялись от мужчин, да и в других тюрьмах никаких серьезных преград между местами содержания мужчин и женщин не существовало, а надзор за теми и другими возлагался на голодных гарнизонных солдат и продажных надсмотрщиков, получавших ни с чем не сообразное грошевое содержание. Люди одного пола содержались вместе несмотря ни на различие возраста, ни на разность повода, по которому они лишены свободы. Дети, взрослые и старики сидели вместе; заподозренные в преступлении или виновные в полицейских нарушениях - вместе с отъявленными злодеями, которые по годам вследствие судебной волокиты заражали нравственно все молодое и восприимчивое, что их окружало. При посещении Венинга в рабочем доме оказались сидящими вместе дети 11 и 12 лет, разбойники, окованные цепями, и 72-летний Тимофей Чеоров, содержавшийся уже 22 года...
В женских отделениях городской тюрьмы и рабочего дома - то же самое. Распутные женщины, нередко заразительно больные, содержались вместе с лишенными свободы за долги. "Бедная девушка,- говорит Венинг,- которая попадает в сие место хотя на одну ночь, должна необходимо потерять всякое чувство добродетели и приготовиться на жизнь развратную и несчастную; по точном рассмотрении сих мест, я могу назвать их истинным рассадником порока". Только в самых крайних случаях заболевших арестантов переводили в лазарет, мало чем отличавшийся от места их обыденного содержания. Притом, за совершенным недостатком места, туда сажались и здоровые. Так, Венинг нашел в подвальном мужском лазарете при рабочем доме 30 человек, помещенных, "за теснотою", с больными; князь Голицын, ревизовавший московскую пересыльную тюрьму уже в 1828 году, видел заразных больных, а также привезенных после "торговой казни"*(219) и приготовляющихся идти в ссылку, ночующими в одной общей комнате, а сенатор Озеров, осматривавший в то же время губернский замок, нашел больных "горячками и сыпью" по трое на одной постели. Чем и как лечили арестантов, можно себе представить, хотя бы отметив, что в 1827 году в больнице московского губернского замка для "утишения" крика сошедшей с ума арестантки ей вкладывали в рот деревянную распорку...
Все содержатся впроголодь. В некоторых тюрьмах отпускается на руки дежурного надзирателя по 15 копеек ассигнациями на каждого из заключенных с тем, чтобы он их продовольствовал. Контроля нет, наблюдения тоже, и арестанты съезжих домов жалуются Венингу на крайний недостаток даваемого им черствого хлеба. Эти 15 копеек, при выпуске арестанта, согласно установившемуся обычаю, взыскиваются с него за каждый день содержания. Несостоятельный к уплате задерживается в тюрьме как несостоятельный должник. Но далеко не везде существует и такой способ содержания. Его заменяют подаяния. Особенно это практикуется для арестованных при полиции. Удовлетворение их пищею часто зависит от случая, от сердоболия горожан. Поэтому в тюрьмах XIX века оказывается возможною смерть от обычной в XVI веке "гладной нужи". Так, в 1810 году начальник полтавского "секвестра" доносит по начальству, что за малыми подаяниями колодники очень отощали, а один "с приключившейся от голода пухлости умре, да и остальным тридцати то же следовать может".
Плохо прикрыто и тело "колодников". Казенного платья не полагается, а свои лохмотья скоро отказываются служить - и тот же сенатор Озеров находит в московском губернском замке 92 человека без всякой одежды и обуви. А прикрыть тело следовало бы уже потому, что в дурно и даже вовсе не отапливаемых тюремных помещениях в суровые зимы очень холодно. Князь Голицын заявляет в 1829 году, что московский пересыльный замок в невозможном состоянии, что в нем невыносимо холодно, причем холод этот на женской половине, где меньше скученности, доходит до того, что матери, упросив надзирателей, посылают по ночам своих детей, без различия пола и возраста, отогреваться на мужскую половину... В Тамбове в 1815 году все колодники помещены в двух тесных и сырых казармах: тут и варят пищу, тут и валяются заразительные больные, тут же, на глазах всей этой нищеты и порока, родят женщины. Не лучше смирительный и рабочие дома, помещающиеся в одной казарме. "В больнице,- как доносит в 1815 году оператор Стриневский,- нет необходимейших медикаментов; белье не мыто с открытия больницы, т. е. с прошлого столетия; труднобольные не имеют отхожих мест" и т. д. Тот же князь Голицын, в записке, представленной в 1829 году генерал-губернатору, называет состояние московских тюрем "наводящим ужас" и подробным описанием подтверждает справедливость своего вывода...
Содержимое в таких условиях разнородное тюремное население, пользуясь плохим надзором, пьянствует, когда есть средства, буйствует, стремится к побегу, безжалостно уродует себя, чтобы стереть позорные клейма на лице, вытравляя их шпанскими мухами и серною кислотою. При отсутствии системы в содержании и распределении арестантов начальство считает нужным действовать на них исключительно страхом и отягощением их участи. Отсюда всякие напрасные мучительства. В тесные, темные и загаженные "секретные" сажают в Москве по три арестанта сразу и держат их там в невозможной тесноте по неделям, в наказание, "как будто,- замечает князь Голицын,- таким сближением с убийцами и разбойниками можно исправить человека". Венинг видел в петербургском рабочем доме колодников, прикованных за шею, и женщин в железных на шее рогатках, на которых было по три острых спицы длиною до 8 дюймов, сделанных так, что носительницы рогаток не могли ложиться ни днем, ни ночью, хотя бы содержание их продолжалось несколько недель. "Я основательные причины имею думать,- замечает Венинг,- что некоторые из них таким образом мучатся единственно из угождения тем, кто их отдает в сие место..." В одном из съезжих домов Петербурга он нашел пять очень тяжелых стульев, к которым арестанты приковывались за шею цепью, принужденные таскать их постоянно за собою.
Провинция, конечно, не отставала в этом отношении от столиц и даже превосходила их. Так, в двадцатых годах до Государственного совета доходило дело о ярославском частном приставе Болотове, который в сильную стужу держал арестанта Срамченко на съезжем дворе прикованным цепью к чрезвычайно тяжелому стулу; в то же время рассматривалось дело сотника Левицкого, забившего в Устьмедведицкой тюрьме арестанта Климова в неподвижную колодку, в коей он и умер.
Таковы были общие черты нашей тогдашней тюремной "статики". Едва ли они нуждаются в дальнейшей характеристике. Достаточно вспомнить слова доктора Венинга: "Невозможно без отвращения даже и помыслить о скверных следствиях таких непристойных учреждений: здоровье и нравственность равно должны гибнуть здесь, как ни кратко будет время заточения..."
Если такова была статика, то легко себе вообразить динамику. Народное представление, сказавшееся в песнях и поговорках, недаром рисовало "владимирку", т. е. главный путь из Москвы в Сибирь, как нечто мрачное и безнадежное, как путь горькой печали и тяжких воздыханий. Низкие, сырые, тесные этапные помещения, пропитанные грязью и испарениями десятков тысяч людей, принимали в себя на ночь партии ссыльных лишь для того, главным образом, чтобы устранить их побеги во время отдыха, необходимого для дальнейшего продолжения бесконечного пути. Об этом только и была серьезная забота. По дороге между этапными пунктами двигались, звеня цепями, сопровождаемые пешком и на повозках обессилевшими семьями, группы ссыльных и каторжных, под сильным караулом, возможное сокращение численности которого составляло всегда одну из серьезных забот разных ведомств. Перо наблюдателя и бытописателя, стих поэта и кисть живописца столько раз изображали "владимирку", столько раз рисовали эту тяжкую дорогу под серым небом, посылающим вьюгу и холод, столько раз заставляли невольно вспоминать слова Данте: "per me si va nella cittа dolente; per me si va nel'eterno dolore; per me si va tra la perduta gente"*(220), что на подробностях тюремной динамики двадцатых годов останавливаться нечего. Их можно себе представить, не боясь впасть в преувеличение. Но две из них заслуживают, однако, упоминания. Обе они относятся к самым последним годам царствования Александра I.
29 января 1825 г. установлено, по представлению командира отдельного корпуса внутренней стражи, в предупреждение побегов бритье половины головы всем идущим по этапу, без различия между ссыльными каторжными, беспаспортными и пересылаемыми административно, закованными и незакованными. Подводя в этом отношении разнообразную виновность и прикосновенность к этапному пути под одну внешнюю мерку, это распоряжение не допускало исключений. Поэтому стали брить головы не только ссылаемым административно на родину или на водворение, но даже и идущим из западных губерний арестантам, страдавшим своеобразною болезнью волос - колтуном. Нарушение свято наблюдаемого на месте обычая не срезывать колтун, простуда при этом головы, привыкшей к болезненному теплу, и, быть может, какие-то неисследованные еще свойства этой болезни вызывали у обриваемых сильнейшие нервные припадки. Но ножницы и бритва были неумолимы, несмотря на то, что таких больных ждали ледяные поцелуи сибирской стужи.
4 апреля 1824 г. по распоряжению начальника главного штаба Дибича введены были, в виде опыта, особые ручные прутья для ссыльных, отправляемых в Сибирь чрез Казанскую, Пермскую и Оренбургскую губернии, а 12 мая следующего года, вследствие представления командира внутренней стражи графа Комаровского, прут был признан общим способом для препровождения арестантов всех наименований, кроме каторжных, по этапу. На толстый аршинный железный прут с ушком надевалось от восьми до десяти запястьев (наручней) и затем в ушко вдевался замок, а в каждое запястье заключалась рука арестанта. Ключ от замка клался, вместе с другими, в висевшую на груди конвойного унтер-офицера сумку, которая обертывалась тесемкою и запечатывалась начальником этапного пункта. Распечатывать ее в дороге не дозволялось. Нанизанные на прут люди - ссыльные, пересылаемые помещиками, утратившие паспорт и т. д., связанные таким образом вместе, отправлялись в путь рядом с каторжными, которые шли в одиночку, ибо были закованы в ручные и ножные кандалы... Прут соединял людей, совершенно иногда различных по возрасту (бывали дряхлые старики, бывали дети), росту, походке, здоровью и силам. Не менее различны бывали эти соединяемые между собою и по своему нравственному складу и по тому, что привело их к общему пруту. Прут убивал всякую индивидуальность, возможную даже в условиях этапного пути; он насильственно связывал людей, обыкновенно друг другу чуждых, часто ненавистных. Он отнимал у них слабое утешение одиночества, то утешение, отсутствие которого так испугало Достоевского, когда, оглядевшись в "Мертвом доме", он воскликнул с отчаянием: "Я никогда не буду один!" Неизбежные свидетели и слушатели всего, что делают и говорят случайные товарищи, нанизанные на прут ссыльные сбивались с ноги, не поспевали друг за другом, слабые тяготили сильных, крепкие негодовали на немощных. Топочась около прута, наступая друг на друга, натирая затекавшие руки наручнями, железо которых невыносимо накалялось под лучами степного солнца и ледянило зимою, причиняя раны и отморожения, ссыльные не были спускаемы с прута и на этапном пункте без крайней к тому нужды. Эта нужда наступала лишь, если товарищи по пруту приволокли с собою умирающего или тяжко больного, на которого брань, проклятия и даже побои спутников уже не действуют ободряющим образом. Иначе все остаются на пруте, спят прикованные к нему и при отправлении естественной нужды каждого присутствуют все остальные... Можно себе представить, сколько поводов для ссор, для драк даже подавало такое насильственное сообщество. И так двигались на пруте по России и по бесконечному сибирскому тракту много лет тысячи людей, разъединенных своею нравственною и физическою природою, но сливавшихся в одном общем чувстве бессильного озлобления и отчаяния...

II

Картины русского тюремного быта, поражавшие Венинга и изображенные им в особой записке, написанной с твердостью и красноречием прямодушного и свободного человека, имели сильное влияние на императора Александра I. Он с сочувствием принял предложенный Венингом в 1818 году проект образования в России попечительного о тюрьмах общества, и 19 июля 1819 г. такое общество было учреждено по всеподданнейшему докладу министра духовных дел и народного просвещения князя Голицына. В уставе общества, первым президентом которого был назначен тот же князь Голицын, цель и содержание деятельности общества были определены как нравственное исправление преступников и улучшение положения заключенных. Для этого общество должно было заботиться о введении и устройстве "по удобности" ближайшего и постоянного надзора над заключенными, размещения их по роду преступлений, наставления их в правилах благочестия и доброй нравственности, занятия их приличными упражнениями и заключения буйствующих в уединенное место. Задача эта могла, однако, достигаться лишь отчасти и, по большей части, неудовлетворительно. Широкие и целесообразные начертания Екатерины II, изложенные в собственноручно ею написанном в 1787 году уставе о тюрьмах, не получили осуществления и, подобно знаменитому Наказу, остались в области благих пожеланий. Александр I, сочувствуя Венингу, тщательно исключил, однако, во время пребывания на Аахенском конгрессе*(221), из его проекта все, что касалось власти попечительного общества по внутреннему устройству тюрем, оставив их по-прежнему в ведении министерства полиции, от которого вполне зависела дальнейшая судьба представлений общества "о всем замеченном". Поэтому обществу, обреченному первоначально на чисто благотворительную деятельность, приходилось отказываться от исполнения большинства своих задач, встречая постоянное противодействие в загрубелой рутине начальства мрачных и безобразно устроенных острогов. Да и в лице своих президентов общество не всегда встречало сочувственное к себе отношение: государственный контролер барон Кампенгаузен, заменивший в 1822 году Голицына, писавший 19 сентября 1822 г. в Грузино*(222) Аракчееву: "Дозвольте, мой милостивец, чтоб я вас мог с чистого сердца поздравить с наступающей именинницей вашей (Настасьею Минкиною*(223), говорит об обществе: "Мне теперь новые хлопоты чрез тюремное общество, не потому, чтобы дела оного были столь трудны, но потому, что трудно согласить пестрое сборище высокопарных философов, чувствительных филантропов, просвещенных дам и людей простодушных, так что иногда решаешься, дабы с ними только не совсем разладить, подписать и что-нибудь уродное..."
Чисто благотворительный характер комитетов попечительного общества не мог, однако, удержаться долго. Самое понятие о попечении требовало не только надзора, но и заботы об улучшении, т. е. деятельности созидающей. При невмешательстве комитетов во внутреннюю жизнь тюрьмы, благотворение обратилось бы в Сизифову работу. Моральные и даже материальные результаты благотворительности уничтожались бы в самом корне под влиянием тюремных порядков, представлявших, в сущности, организованный и растлевающий беспорядок. Правительство вскоре это сознало. Уже в 1827 году на комитеты попечительного общества возложен сначала надзор, а потом и вся забота о продовольствии арестантов. Это был лишь первый шаг в деле придания деятельности комитетов управляющего характера, чему немало способствовало и то, что первое время не только во главе, но и в составе комитетов стояли люди, занимавшие высокое и влиятельное служебное положение, которое не приучило их к пассивной роли соболезнующих созерцателей. Они стремились осязательно проявить свою личность - и туманный облик благотворительного общества стал быстро принимать ясные очертания живого учреждения с определенным и весьма широким кругом практической деятельности. Благодаря такому направлению попечительное о тюрьмах общество выполнило свою задачу с несомненной пользою. Если условия тюремной жизни, вызывавшие негодующие слова у Венинга, отчасти отошли в область невозвратного прошлого, если наша тюрьма из места напрасного мучительства и разврата путем постепенных, хотя и медленных, улучшений обратилась в свое настоящее состояние, соответствующее тем скромным средствам, которыми располагает по отношению к ней государственный бюджет, то этому она, конечно, прежде всего обязана постоянной и целесообразной работе тюремных комитетов. В последние годы деятельность попечительного общества подвергалась у нас частой и суровой критике. Общество признавалось отжившим свой век учреждением, в жизнь которого вторгались элементы бюрократического производства и канцелярской отписки. Все это - особливо же последнее - верно, и упреки, делаемые обществу, в значительной мере справедливы. Но все-таки не надо забывать и его заслуг. Оно - в той форме, которую представляло в последние годы своего существования,- отжило, но оно жило.
В Москве учреждение губернского тюремного комитета было разрешено 24 января 1828 г. по представлению и настоянию генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына. Люди разных партий и во всем противоположных мнений сходятся в высокой оценке ума и душевных качеств этого человека. Правнук воспитателя Петра Великого, сын замечательной по своему образованию и характеру дочери графа Чернышева ("la princesse Moustache"*(224)), проведший свою юность в Париже среди избранного французского общества, блиставшего тем возбуждением, которое предшествовало началу революции, слушатель в нескольких германских университетах, отважный в боях, независимый и не нуждавшийся ни в средствах, ни в службе, прямодушно преданный без искательства, властный без ненужного проявления власти, неизменно вежливый, приветливый и снисходительный, екатерининский вельможа по приемам, передовой человек своего времени по идеям - князь Д. В. Голицын пользовался полным доверием императора Николая и нежною любовью москвичей. Он не мог не откликнуться на человеколюбивые планы Венинга, и вся первоначальная организация московского комитета есть дело его рук, в самом буквальном смысле слова. Ряд постановлений и инструкций написан им лично; на множестве журналов комитета и на разных записках, туда представленных, есть масса его пометок, рассуждений, резолюций. Он входил во все, во все мелочи, излагая свои мнения, предположения и сомнения прекрасным, точным языком, красивым, беглым, немного женским почерком. Нельзя не удивляться энергии и умению находить время для занятия новым делом человека, по условиям своего звания державшего в руках бразды правления "сердцем России", которое в это время, воспрянув после наполеоновского погрома, билось со всею полнотою и силою обновленной жизни.
Назначенный вице-президентом московского комитета вместе с митрополитом Филаретом, Голицын был очень озабочен личным составом комитета. В делах последнего сохранился ряд его собственноручных списков с именами тех, кто, по его мнению, с пользою мог послужить делу тюремного преобразования в звании директора. Списки эти переделывались, проверялись. Из врачей в них предположено было внести - знаменитого анатома Лодера, профессоров Мудрова и Рейса, докторов Поля и Гааза. Последний фигурировал во всех проектах, и один остался в окончательном списке. Замечательно, что московский городской голова Алексей Мазурин, "принося совершеннейшую благодарность за милостивое к нему внимание", категорически отказался от звания директора и что то же самое сделали купцы Лепешкин и Куманин.
29 декабря 1828 г. комитет был торжественно открыт князем Д. В. Голицыным. Составленная им речь лучше всего рисует его отношение к новой задаче и понимание им ее размеров. "Давно чувствовал я, милостивые государи,- сказал он,- необходимость лучшего устройства тюремных заведений в здешней столице посредством попечительного комитета, уже существующего в Петербурге, но разные обстоятельства не дозволяли мне того исполнить... С помощью Божьею приступая ныне к открытию сего комитета, я в душе моей уверен, что от соединения взаимных трудов и усилий наших произойдут плоды вожделеннейшие не только в отношении к обществу и нравственности, но и в отношении к самой религии, и что, может быть, мы будем столько счастливы, что найдем между заключенными в тюрьмах и таких, которые оправдают нашим попечением об них ту великую истину, что и злейшие из преступников никогда не безнадежны к исправлению..."
Но как бы широко ни были проникнуты человечностью взгляды Голицына на деятельность комитета, он один, сам по себе, не мог бы еще многого сделать уже потому, что председательство в тюремном комитете составляло лишь одну из частиц, и притом весьма некрупных, всей совокупности его сложных обязанностей. Несмотря на теплое отношение к задачам комитета, он не мог даже председательствовать во всех его заседаниях, и его часто заменял митрополит Филарет.
Голицыным был лишь дан толчок, была указана возвышенная задача, но задача эта могла оказаться неисполнимою и тщетною, если бы не нашелся человек, посвятивший ей свою жизнь, начавший биться как сердце нового учреждения, давая чувствовать свои толчки во всех артериях его сложного организма.
Человек это был - Федор Петрович Гааз.

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>