стр. 1
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

УДК 316.7 ББК 71.0 К651
Издание осуществлено в рамках проекта “Распространение нового содержания и методов преподавания социологии в регионе” (D_CP 20603-99), финансируемого Европейским Союзом (программа Темпус-Тасис)
Рецензент: проф. Э.С.Рахматуллин Составление и редакция: С.А.Ерофеев
К651 Контексты современности - II: Хрестоматия. 2-е изд., перераб. и доп. / Сост. и ред. С.А.Ерофеев. - Казань: Изд-во Казан, ун-та, 2001.-188 с.
ISBN 5-7464-0681-3
Во второй части хрестоматии представлены выдержки из работ известных зарубежных обществоведов, в которых обсуждаются актуальные проблемы социальной теории и социологии культуры. Второе издание книги включает как прежде опубликованные в переводе на русский язык отрывки из глав и статей, так и новые реферативные обзоры. Хрестоматия подготовлена к печати при поддержке программы Tempus-Tacis и в сотрудничестве с европейскими партнерами: кафедрами социологии и общественных наук Университета Уэльса в Бангоре и Кентского университета (Великобритания), а также Миланского Католического университета (Италия).
Хрестоматия может быть использована в преподавании различных социальных дисциплин, а также курсов, посвященных вопросам культуры, коммуникации, социального познания, методов социологического исследования, а также исследования социальных проблем.
ББК 71.0
ISBN 5-7464-0681-3 © Центр социологии культуры КГУ, 2001
СОДЕРЖАНИЕ: Введение...............................................................................................................5
РАЗДЕЛ I КУЛЬТУРА И МЕДИА: ТЕОРИЯ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Тони Беннет, Теории медиа и теории общества ..............................................7
Деяние Маккуэйл. Теория массовой коммуникации...................................... 12
Джанет Вулф. Общественное производство искусства............................... 16
Ульрика Майнхоф. Дискурс..............................................................................24
Артур А. Бергер. Нарративы в массовой культуре,
средствах массовой информации и повседневной жизни........................26
Пьер Бурдье. Понимание...................................................................................36
Лаура Бовоне. К проблеме постмодерна: тенденции
развития общества и социология...............................................................42
Джованни Сартори. От социологии политики
к политической социологии ........................................................................47
РАЗДЕЛ II КОММУНИКАЦИЯ, ЗНАНИЕ, ВЛАСТЬ
Кит Тестер. Медиан мораль...........................................................................51
Чарльз Стюарт. Толкование сновидений в социальной
и культурной антропологии ........................................................................54
Джеймс Клиффорд. О коллекционировании искусства и культуры ...........60
Брайан С. Тернер. Медицинская власть и социальное знание......................68
Джанет Вулф. Невидимая flaneuse: женщины
и литература современности .......................................................................73
Уильям Меррин, Телевидение убивает искусство символического
обмена: теория коммуникации Жана Бодрийара...................................... 78
Стюарт Холл. Заметки о деконструировании "популярного".....................83
Джеффри К. Александер. Обещание культурной социологии: технологический дискурс и сакральная и профанная информационные машины.......................................................................91
РАЗДЕЛ III ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА
Дэвид Крото и Уильям Хойнс. Медиа и идеология........................................99
Эндрю Хейвуд. Политические идеи и понятия..............................................108
Джон Хатчинсон и Энтони Смит. Национализм .......................................110
бэлл хукс. Революция ценностей: обещание
мультикультурных перемен ......................................................................115
Марк Постер. Кибердемократия: Интернет и публичная сфера................ 119
Крис Баркер. Глобализация и культурная идентичность............................124
Майкл Риэл. Культурная теория и ее отношение к зрелищам
популярной культуры и медиа..................................................................128
РАЗДЕЛ IV СОЦИОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ
Уильям Томас и Флориан Знанецкий. Понятие социальной
дезорганизации ...........................................................................................134
Ричард Фуллер и Ричард Майерс. Стадии социальной проблемы .............138
Эдвин Лемерт. Первичное и вторичное отклонения................................... 142
Говард Беккер. Девиантность как следствие "наклеивания ярлыков" ...... 145
Герберт Блумер. Социальные проблемы
как коллективное поведение .....................................................................150
Малъколъм Спектор и Джон Китсьюз. Конструирование
социальных проблем..................................................................................160
Джоел Бест. Конструкционистский подход
к исследованию социальных проблем...................................................... 164
Раймонд Михаловски. (Де)конструкция, постмодернизм и социальные проблемы: факты, фикции и фантазии в условиях "конца истории"......................................................................175
Введение
Первое издание настоящего сборника появилось в 1998 г. благодаря совместной работе казанских и европейских участников международного проекта в рамках программы Темпус-Тасис. В настоящее время завершается второй образовательный проект, целью которого является распространение нового содержания и методов преподавания социологических курсов, а также курсов, связанных со смежными дисциплинами. Необходимость повторного выпуска книги (значительно переработанного и дополненного) обусловлена растущими потребностями преподавателей и студентов, уже не понаслышке знакомых с современными международными дискуссиями по вопросам культуры, медиа, идентичности, идеологии, исследовательских методов, социальных проблем и т.д.
Общая концепция второго издания хрестоматии претерпела некоторые изменения: была пересмотрена структура разделов, часть прежних текстов была несколько ранее опубликована в первой части хрестоматии (ее втором издании), были добавлены новые переводы отрывков из работ западных авторов. Кроме того, было внесено важное изменение - теперь у читателей есть возможность ознакомиться с реферативными обзорами всего содержания ряда книжных глав и журнальных статей, вышедших на английском языке за последние годы. Содержание сборника отражает существующие приоритеты преподавателей и исследователей Поволжского региона; при этом проблематика культуры и медиа, оставаясь в центре внимания, представлена также в разделах, посвященных власти и знанию, политике и идеологии, а также социологии социальных проблем. Множественность "контекстов", в которых происходит развитие современного все более культурно глобализованного общества, та множественность, о которой мы неоднократно говорили, характеризуя наши публикации, сегодня предстает в новом качестве. Не только онтологическое, но и эпистемологическое ее измерение находят свое отражение в текстах отобранных авторов и тогда, когда они обращаются к тем или иным культурным формам, и тогда, когда речь идет о нашем меняющемся отношении к природе и методам социального познания.
В работе над текстами был учтен опыт новых международных контактов (индивидуальных поездок, семинаров, школ, конференций). Значительно вырос не только общий профессиональный уровень членов нашего академического сообщества - повысилось также качество переводов и способность точно передавать мысли зарубежных авторов. Среди переводчи-
ков и авторов реферативных обзоров - не только опытные научные работники, но и начинающие исследователи. У нас есть все основания надеяться, что с новыми проектами появятся новые публикации, среди которых будут подобные хрестоматии. Центр социологии культуры КГУ и сеть партнеров по всему региону продолжают работу над развитием учебных программ и повышением квалификации сотрудников университетов и научных учреждений. В частности, на базе Центра начинают работу специализированные социологические курсы при поддержке Фонда Форда. Эта работа будет осуществляться Организацией преподавателей социальных наук (ОПСН), которая представляет собой неформальное творческое объединение единомышленников, заинтересованных в развитии междисциплинарных научных связей.
Переводчики и авторы реферативных обзоров: С.Ерофеев, Ж.Кузнецова, С.Макова, Л.Низамова, Н.Пестрякова, М.Руденко, Д.Тутаева, И.Ясавеев, А.Яцык (кафедра социологии Казанского государственного университета), Г.Мелихов, Н.Николаева (кафедра философии КГУ), Л.Халиуллина (кафедра психологии КГУ), А.Тузиков, Э.Шабашвили (кафедра государственного управления, истории и социологии Казанского государственного технологического университета), Л.Иликова (Институт государственной службы при Президенте Республики Татарстан, С.Нагуманова (кафедра философии Казанского государственного медицинского университета), Л.Вершинина (Университет Альберты, Канада).
С научными и образовательными инициативами Центра и ОПСН можно ознакомиться на нашем сайте по адресу: www.csc.ksu.ru,
РАЗДЕЛ I
КУЛЬТУРА И МЕДИА: ТЕОРИЯ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Тони Беннет Теории медиа и теории общества'
"Массовый", "медиа", "коммуникации" (с. 30-32)
Новые медиа, ассоциируемые в особенности с историей XIX и XX вв., - пресса, радио и телевидение, индустрия кино и звукозаписи -традиционно объединялись под заголовком "масс-медиа", и их изучение развивалось как составная часть социологии массовых коммуникаций. С одной стороны, эта унаследованная из прошлого лексика выполняет полезную описательную функцию; мы знаем, о чем говорится, когда используются такие термины как "медиа массовой коммуникации". Однако с другой стороны, эти термины могут оказаться безусловно обманчивыми. ...Если термин "масс-медиа" и имеет по-прежнему широкое распространение, то это происходит скорее в силу привычки, а не чего-либо другого; это удобный способ обозначать область исследования, а не средство определения того, как эта область должна изучаться, или установления предположений, из которых должно исходить исследование. Однако заслуживает внимания то, что в недавних исследованиях обнаруживалась тенденция группировать медиа под различными заголовками. Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, например, создали словосочетание "индустрия культуры" в отношении коллективных действий медиа, тогда как совсем недавно Луи Альтюссер соединил медиа с семьей, церковью и системой образования под заголовком "идеологические государственные аппараты". Конечно же, проблема состоит не только в терминологии. Такие сдвиги в лексике были частью развития новых подходов к изучению медиа, в рамках которых связь между медиа-процессами и более широкими социальными и политическими отношениями истолковывается на языке, который существенно
' Перевод Л.Низамовой по: Bennett, Т. 'Theories of the Media, Theories of Society' in Ourevitch, M. et al. (eds.) Culture, Society and the Medici, London: Methuen, 1982, pp. 30-
35.
отличается от языка, воплощенного в подходах более традиционной социологии массовых коммуникаций...'
Я начну, во-первых, с традиции рассмотрения массового общества, корни которой уходят в середину XIX в., - традиции негативной оценки роли медиа. Развитие последних считалось опасным для целостности культурных ценностей элиты, в них также видели угрозу жизнеспособности политических институтов демократии или же считали, что развитие медиа угрожает в равной степени и тому, и другому. Затем я рассмотрю противоположные концепции либерально-плюралистических школ. В соответствии с этими предположениями, медиа, функционирующие как "четвертое сословие", играют важную роль в демократическом процессе посредством конституирования независимого от правительства источника информации. Считается, что они присоединяются к системе сдержек и противовесов, которые в либеральных демократиях должны предотвращать непропорциональную концентрацию власти в рамках какой-то одной ветви власти или у какой-то одной части населения. Далее, я рассмотрю критическую теорию Франкфуртской школы как пример попытки инкорпорировать критику массового общества и использовать ее с марксистской точки зрения. В заключение будут освещены новейшие попытки усовершенствовать марксистский подход к медиа как часть более общей теории идеологии (...)
(С. 32) ...Традиция изучения массового общества ...никоим образом не представляет собой единую целостную концепцию. Она должна оцениваться скорее как широко определяемая "перспектива" [outlook], состоящая из ряда перекрестных тем - таких, как упадок "органического сообщества", рост массовой культуры, социальная атомизация "массового человека". Взятые вместе, они отразили полифонию негативных и пессимистических реакций на процессы индустриализации, урбанизации, развития политической демократии, становления народного образования и появления современных форм "массовой коммуникации" (...)
Массы и моральный беспорядок
(С. 34-35) Постоянной темой в работах основателей социологической традиции была обеспокоенность по поводу морального беспорядка, который, по их мнению, появляется из-за дезинтеграции традиционных связей, привязывающих индивида к сообществу и определяющих его место в нем. В Англии, ...где вопросы, касающиеся интеграции социального порядка, скорее были областью литературного и культурного критицизма, а не социологии, сходные интересы были выражены в традиции культурного анализа, идущей от Мэтью Арнольда [Arnold] к Т.С.Элиоту [Eliot] и Ф.Р.Ливису [Leavis]. Типичным для этой традиции было понимание того,
Чтобы показать, как теоретические посылки различных концепций относительно более широкой структуры общества определяют и формулировку вопросов, и способ их обсуждения, автор рассматривает четыре традиции в теории медиа. - Прим. перев.
что социальная анархия, угроза социального беспорядка "снизу" есть следствие анархии культурной, положения, при котором культуры различных классов или социальных групп скорее конкурируют друг с другом, нежели сосуществуют как взаимодополняющие части в рамках тесно интегрированной системы культурных взаимоотношений. ...Таким образом, - и в этом его взгляды были абсолютно типичными для традиции анализа массового общества - Арнольд отвечал на политическую проблему социального беспорядка путем ее переопределения в качестве проблемы культурной. Анархия угрожает потому, - утверждал он, - что механизмы "культуры", т.е. интегративной системы ценностей, "лучших из всех, что когда-либо существовали в мире”, разрушились, и в результате различные классы скорее стали отстаивать свои интересы, а не подчинять их консенсусу интересов, согласованному через "центр власти".
Массы и тоталитаризм
(С. 35-36) Вероятно наиболее пессимистические прогнозы развития массового общества [исходили от тех ученых], ...которые стремились доказать связь между социальными условиями существования "массового человека" и подъемом тоталитарных социальных и политических движений. Наиболее влиятельная тенденция в рамках этого течения мысли была представлена Ханной Арендт [Arendt] и Карлом Фридрихом [Friedrich].
Считая нацизм и сталинизм лишь вариантами в сущности одной формы тоталитаризма, они стремились объяснить их как результат проникновения в политику иррациональных сил, которые, согласно их воззрениям, в эпоху массовой демократии утверждались в политике через придание политического веса мнению масс в тот период, когда социальная атомизация сделала эти массы поддающимися манипулированию со стороны элиты.
Массовая культура против культуры народной
(С. 36) ...Развитие массового общества сопровождалось формированием нового типа культуры - "массовой культуры", которая своим всеобъемлющим проникновением и пагубным влиянием грозит разрушить черты морального и эстетического превосходства, присущие "высокой культуре" образованной элиты. При этом "массовая культура" рассматривается как явно низшая по отношению к "органическим" и, по общему мнению, более здоровым формам "народной культуры" [folk culture], которая ранее наполняла жизнь простых людей. Утверждалось, что вместо крепкой, уверенной в себе и самодостаточной культуры, прославляющей подлинные ценности народа [an organic folk], мы имеем слабую и бесцветную "массовую культуру", которая производится на коммерческих началах и предлагается массам для пассивного потребления: Народное искусство [folk art] выросло снизу. Оно рассматривалось как спонтанное, почвенное самовыражение народа для удовлетворения собст-
венных нужд, в значительной степени свободное от поддержки со стороны "высокой культуры". Массовая же культура навязывается сверху. Она производится специалистами, которые нанимаются бизнесменами; ее аудитории - это пассивные потребители, их участие ограничено выбором: купить или не купить... Народное искусство было институтом самих людей, их маленьким частным садом, отделенным от большого официального парка высокой культуры их господ. Но массовая культура разрушает эту стену, открывая массам худшую по качеству форму высокой культуры и становясь, таким образом, инструментом политического господства.
Перспективы массового общества и исследования медиа
(С. 36-37) Из сказанного выше можно увидеть, что теория массового общества строит свою критику модерного общества через проведение последовательного ряда исторических контрастов между прошлым и настоящим. Утверждается, что когда-то социальные отношения были общинными и органичными по природе. ...Ключевые термины [теории массового общества] ...всегда были печально известны своей неясностью. Массам и элите обычно давалось негативное определение как простых дополнений друг по отношению к другу вместо того, чтобы выработать некую позитивную идентификацию с точки зрения определенного объективного набора социальных характеристик. Однако может быть, что более существен следующий факт; несмотря на то, что эта теория строится на проведении ряда исторических различении и на том, чтобы сделать эти различения работающими, ей (и это представляется весьма примечательным) именно это и не удается. Контраст между органическим сообществом и массовым обществом несомненно определяется чрезмерно романтизированным представлением о прошлом, доказательством чему служит тот факт, что не удалось установить сколько-нибудь точно, когда завершилось одно и началось другое.
Однако даже если допустить, что концепции органической солидарности и массового общества могут быть в некоторой степени исторически обоснованными, все равно по-прежнему нерешенной остается практическая проблема анализа перехода от одной к другой.
(С. 40) ...В работах таких социологов, как Эдвард Шилз [Shils] и Дэниел Белл [Bell] мы видим возникновение либерально-плюралистической традиции в социальной теории на основе критики концепции массового общества, ...что составило одну из сторон общей ревизии наследия европейской социальной теории, предпринятой более молодым поколением американских социологов в военные и послевоенные годы.
...Новые теоретические установки обосновали возможность нового подхода к медиа. Считавшиеся некогда злыми силами, привнесенными массовым обществом, теперь они рассматривались как еще не воспетый герой торжествующего либерализма и плюрализма. Медиа, как уже гово-
10
рилось, далеко монолитны. Столкновение и разнообразие точек зрения, выражаемых посредством медиа, способствовали свободной и открытой циркуляции идей, давая таким образом медиа возможность исполнять роль "четвертого сословия" и оказывать давление на правящую элиту, напоминая о ее зависимости от мнения большинства. Кроме того, решительное несогласие с критикой массовой культуры означало представление медиа в качестве "поставщика явлений культуры". Как было показано, в дополнение к распространению того, что по общему мнению считалось низкопробной продукцией, медиа также сделали возможным восприятие образцов высокой классики широкой аудиторией, культурные стандарты которой повышались с ростом стандартов образовательных.
Франкфуртская школа и критика "индустрии культуры"
(С. 41-45) Несмотря на преобладающий консерватизм традиции [критики "индустрии культуры"], концепция массового общества [очерченная представителями Франкфуртской школы] повлияла и на развитие марксистских теорий медиа...
[Согласно рассматриваемым теориям,] медиа определяют сами термины, в которых мы должны или не должны "мыслить" мир. Влияние медиа должно оцениваться не на том языке, на каком мы обдумываем тот или иной частный вопрос, но с точки зрения того, каким образом они обусловливают весь наш интеллектуальный Gestalt [нем "образ"- прим. перев.]. Воплощаемая ими угроза заключается в том, что они сдерживают само мышление, заставляя нас жить в мире гипнотических дефиниций и автоматических идеологических соответствий, исключающих любое действительное когнитивное посредничество с нашей стороны. (...)
Однако вероятно наиболее сильно негативная позиция франкфуртских теоретиков выразилась в оценке культурных последствий функционирования масс-медиа. Это произошло в силу того, что представители Франкфуртской школы не ограничивались рассмотрением очевидных проявлений низкопробной культуры [pulp culture], образцы которой создавались американской кино- и музыкальной индустрией. Действительно, они уделяли значительное внимание этому феномену, описывая механизмы его воздействия, его эффекты, которые они считали наркотическими по своей сути или (что еще хуже) в некоторых аспектах лоботомическими. Однако еще более важным представляется их утверждение о том, что медиа захватили и извратили традиционную высокую (или буржуазную) культуру, делая ее более доступной ценой лишения ее "ауры" исключительности, от которой зависела ее критическая функция.
По мнению франкфуртских теоретиков, буржуазная культура XIX в. всегда была, пусть и с оговорками, культурой оппозиционной. Отделенная от повседневного мира бизнеса и коммерции, она высказывалась в пользу идеалов и устремлений, которые подавлялись в будничном буржуазном
11
мире. Иначе говоря, искусство принадлежало ко "второму измерению". Оно воплощало альтернативное видение существующих социальных отношений и тем самым поддерживало жизнь через концепцию трансцендентного. Короче говоря, оно было бунтарским,
Однако в рамках социального и культурного порядка монополистического капитализма искусство, как утверждалось, оказывается лишенным своей оппозиционной ценности. Оно примиряется с существующим строем, став его составной частью. Отчасти это примирение оценивалось как побочный продукт природы товарного обмена, поскольку заинтересованная только в меновой стоимости рыночная экономика может использовать в собственных целях даже те потребительские ценности, которые ей явно оппозиционны. Как Че Гевара оказывается хорош для почтового бизнеса, а маоизм порождает новую моду на головные уборы, так и искусство (даже самое бунтарское) может быть полезным для бизнеса, если оно лишено критической ценности и сведено до уровня простого самопроизводства капитала. (...)
В целом в противоположность оптимизму таких либерал-плюралистов, как Эдвард Шилз, франкфуртские теоретики утверждают, что медиа сделали мир серьезной культуры более широко доступным только ценой лишения его критической сущности. (...)
Деннис Маккуэйл Теория массовой коммуникации'
Определение массовой коммуникации (из введения, с. 10-11)
Термин "массовая коммуникация", возникший в конце 1930-х гг., определить непросто, поскольку он имеет слишком много коннотаций. Слово "массовый" само по себе является ценностно нагруженным и дискуссионным, и термин "коммуникация" до сих пор не имеет согласованного определения - хотя "социальную интеракцию через сообщения", по Гербнеру [Gerbner], трудно превзойти. Тем не менее, в широко распространенных обыденных представлениях существует достаточное единство, достаточное для рабочего определения и общей характеристики явления. Термин "массовый" обозначает большой объем, область или степень распространения (людей или, например, производства), тогда как "коммуникация" относится к созданию и восприятию смыслового значения, к передаче и получению сообщений. Одно из определений Яновица [Janowitz] гласит: Перевод Л.Низамовой по: McQuail, D. Mass Communication Theory, An Introduction, SAGE Publications, 1994.
12
“массовые коммуникации охватывают институты и технику, с помощью которых специализированные группы используют технологические средства (прессу, радио, кино и т.д.) для распространения символического содержания на большие, гетерогенные и чрезвычайно рассеянные аудитории”. В этом и других сходных определениях слово "коммуникация" используется для обозначения именно "передачи" как она видится отправителем, а не в более полном значении термина, которое включает идеи отклика, участия и взаимодействия.
Процесс "массовой коммуникации" не есть синоним "масс-медиа", Масс-медиа означает организованные технологии, обеспечивающие возможность массовой коммуникации. Существуют и другие распространенные способы применения технологий медиа и иные типы взаимоотношений, осуществляемые посредством одних и тех же коммуникационных сетей. Например, основные формы и технологии "массовой" коммуникации остаются теми же при использовании в газете или на радио сугубо местного назначения. Масс-медиа могут быть также использованы в личных, частных или организационных целях. Те же самые медиа, что несут общедоступные сообщения широкой публике в общественных интересах, могут также передавать личные объявления, пропагандистские сообщения, просьбы о милосердии, рекламу и много других видов разнообразной информации. Этот момент особенно важен во время конвергенции коммуникационных технологий, при которой границы между публичной и частной, широкомасштабной и индивидуальной коммуникационными сетями все больше стираются.
Повседневный опыт, связанный с массовой коммуникацией, чрезвычайно разнообразен. К тому же он добровольный, и, как правило, определяется культурой и требованиями конкретного образа жизни и социального окружения. Представление о массовом (и гомогенном) опыте коммуникации - абстрактно и гипотетично; и когда в ряде случаев он кажется реальностью, то причины скорее всего следует искать в особых условиях социальной жизни, а не в медиа. В результате появления новых технологий и новых способов их применения увеличивается разнообразие технологически опосредованных коммуникационных взаимосвязей. Общий смысл данных замечаний состоит в том, что массовая коммуникация с самого начала была скорее идеей, чем реальностью. Термин обозначает условия и процесс, которые теоретически возможны, но редко обнаруживаются в чистой форме. Это пример того, что Макс Вебер называл "идеальным типом" -понятие, которое подчеркивает ключевые элементы имеющей место эмпирической реальности. Там, где по всей видимости она имеет место, она оказывается менее массовой, менее технологически детерминированной, чем представляется на поверхности.
13
Социальный пол (gender) и масс-медиа (из раздела 4, с. 101-103)
... В сотрудничестве с феминистскими исследованиями теория дифференцированного культурно ориентированного прочтения текстов медиа добилась существенных успехов в области социальных исследований пола. Если анализ коммуникации (даже радикально-критической направленности) долгое время казался по большей части "слепым в отношении социального пола", то сейчас можно с уверенностью говорить о "культурном феминистском проекте изучения медиа", который расширяет и углубляет тематику, первоначально ограниченную поло-ролевой социализацией. Объем связанных с социальным полом исследований медиа в настоящее время очень велик. Частично находясь в русле первопроходческих теорий, сформулированных применительно к социальному классу и расе, они также имеют несколько новых измерений. Главным образом это касается исследований, базирующихся на психоаналитической теории и заимствованных из более широкой области феминистских исследований.
Вопросы социального пола затрагивают почти каждый аспект взаимосвязи медиа и культуры. Важнейшим, вероятно, является вопрос о дефиниции "гендерного". Ван Зонен [van Zoonen] пишет, что значение социального пола “никогда не бывает данным, но изменяется в соответствии со специфическим культурным и историческим окружением ...и является предметом дебатов и продолжающейся дискурсивной борьбы”.
Феминистский подход к изучению массовой коммуникации открывает многочисленные направления анализа, которыми нередко пренебрегали в прошлом. Одно направление связано с тем, что многие тексты медиа в том, каким образом они кодируются, являются глубоко и устойчиво гендерными. Обычно это происходит в соответствии с кругозором ожидаемой аудитории. Дж.Фиск [J.Fiske], показывая, что означает "гендерно насыщенное телевидение", приводит обширные данные, начиная с детальных разборов многочисленных популярных телевизионных программ. Ярким примером его работы (а также исследований других авторов) является изучение жанра "мыльной оперы" - жанра, который правомерно может считаться выдержанным в русле "женской эстетики". По мнению Фиска, "мыльные оперы" “постоянно ставят под вопрос правомерность патриархата, они узаконивают женские ценности и таким образом предоставляют возможность самоуважения тем женщинам, которые живут ими. Короче говоря, они в постоянной борьбе обеспечивают женской культуре средства... ее упрочения и расширения в рамках доминирующего патриархата и в противоположность ему”. Ливингстоун [Livingstone] обращается к теории, в соответствии с которой типичная структура "мыльной оперы" соответствует заведенному распорядку дня домашней хозяйки. Придание гендерного характера содержанию может изучаться также с точки зрения производства,
14
поскольку большая часть работы по отбору и производству осуществляется мужчинами.
Интерес к конструированию социального пола в текстах медиа - это только один из аспектов, подтверждающих уместность темы социального пола в теории коммуникации. Исследования аудитории медиа и способов восприятия содержания медиа показали, что существуют достаточно серьезные различия, связанные с социальным полом, в манере использования медиа и в значениях, которыми наделяется деятельность. Значительная часть данных может быть объяснена стереотипными различиями в социальных ролях, типичным повседневным опытом и заботами и тем, как социальный пол влияет на наличие и использование времени. Социальный пол также связан с распределением властных полномочий в семье и общей природой взаимоотношений между женщинами и партнерами - мужчинами или женщинами в расширенной семье. К тому же причины различного отношения к медиа могут быть объяснены психологическими различиями мужского и женского. Различные типы содержания медиа (а также их производство и использование) оказываются связанными и с характером выражения разделяемой идентичности, основанной на социальном поле, а также с различиями в приобретаемых удовольствиях и значениях.
Кроме всего прочего, гендерный подход ставит вопрос о том, могут ли выбор и интерпретация медиа привести к каким-либо изменениям, став частью сопротивления женщин в социальной ситуации, которая пока еще в целом характеризуется структурным неравенством. Возможность оппозиционного прочтения и сопротивления объясняет, почему женщин интересуют сообщения медиа с откровенно патриархальным содержанием (таким, как в романтической художественной литературе), а также помогает переоценить лежащий на поверхности смысл этого интереса. Наконец, можно утверждать, что в разной степени гендерно насыщенная культура медиа, ...вызывает разные отклики, и что гендерные различия приводят к альтернативным способам принятия значения от медиа. Хотя повышенное внимание к социальному полу широко приветствовалось, высказывались и предупреждения о чрезмерном увлечении гендерными различиями...
Реабилитация популярного
Масс-медиа в значительной мере ответственны за развитие того, что мы называем "массовой культурой" или "популярной культурой". В процессе своего развития медиа "колонизировали" и другие культурные формы. Наиболее широко распространяемая и доставляющая удовольствие символическая культура нашего времени (если вообще имеет смысл говорить о ней в единственном числе) - это та, что льется в изобилии через посредничество таких медиа, как кино, телевидение, газеты, звукозапись, видео и т.д. Вряд ли стоит ожидать, что этот поток может быть каким-либо образом повернут вспять или очищен; вряд ли можно рассматривать пре-
15
обладающую культуру нашего времени в качестве деформированного коммерческого отпрыска из некогда безупречного рода.
Возможности отделения элитарного и массового вкуса невелики. Почти каждого привлекает какой-либо из разнообразных элементов популярной культуры медиа. Вкусы всегда будут различаться, могут быть использованы различные критерии оценки, но мы должны по меньшей мере принять современную культуру медиа как свершившийся факт и общаться с ней на ее же языке. Похоже, что термин "массовая культура" остается в обращении, однако альтернативный термин -"популярная культура" (означающая, по существу, "культуру, которая популярна", т.е. очень нравится многим людям) кажется предпочтительнее, он не несет такой уничижительной окраски. Популярная культура в таком смысле - это гибридный продукт многочисленных и непрекращающихся усилий выражения через современные идиомы, имеющих целью дойти до людей и завоевать рынок; это, как сказал бы Фиск, продукт постоянного активного спроса людей на "значения и удовольствия".
Джанет Вулф Общественное производство искусства'
(...) Идея художника как уникально одаренной личности несомненно исторически специфична. Ее возникновение датируется подъемом торгового класса в Италии и Франции, а также развитием гуманистических идей в рамках философской и религиозной мысли. ...“Принципиально новым элементом возрожденческой концепции искусства стало выдвижение идеи гения и утверждение о том, что произведение искусства есть порождение свободной индивидуальности, способной трансцендировать традицию, теории и правила, даже само произведение, которое она безусловно превосходит по глубине и внутреннему богатству, - индивидуальности, не поддающейся объективации никакими средствами., .”2.
(...) В течение нескольких последующих веков [эта] концепция была конкретизирована и уточнена, в завершение чего художник (писатель) стал восприниматься как субъект, абсолютно свободный от влияния каких бы то ни было социальных институтов. ...Однако я настаиваю на том, что никогда не было справедливым (и сегодня не является таковым) утверждение, что художник свободен от социальных и политических ограничений
' Перевод Л.Халиуллиной по: Wolff, J. The Social Production of Art, Macmillan, 1993,
Chapter 2, pp. 26-29, 32-37, 39-47.
2 Hauser, A. The Social History of Art, Vol. 2, Routledge, 1968, p. 68
16
непосредственного либо опосредованного характера. Формальная организация художественного производства в рамках сообщества практически повсеместно исчезла, однако постулат о художнике как единственном авторе игнорирует тот факт, что искусство было и все еще продолжает быть плодом совместной деятельности многих людей.
(...) В некоторых случаях представляется вполне очевидным, что производство искусства является предприятием совместным. Например, несмотря на то, что центральной фигурой в создании фильма традиционно полагается его режиссер, никто и не думает отрицать, что значительная часть работы выполняется продюсерами, кинооператорами, актерами, сценаристами... Несколько иначе обстоит дело с исполнительским искусством, которое, однако, также является коллективным в том смысле, что для того, чтобы предстать перед публикой, произведению сперва надо быть написанным Моцартом... или Брехтом, а затем исполненным музыкантами, актерами и прочими при непосредственной задействованности тех, кого Г.Беккер обозначил как вспомогательный персонал. В данном случае интерпретация содержания произведения равно как и внеэстетические ограничительные факторы в значительной мере сказываются на получаемом результате.
Однако положение о том, что искусство по сути своей является социальным, предполагает нечто большее, нежели вышеприведенные аргументы. Во-первых, оно отсылает нас к аспектам культурной продукции, наличие которых вроде бы и не является характерной чертой ее создания, но без которых она, тем не менее, не могла бы появиться, - к определенным технологическим предпосылкам (стробоскопам, электронному обеспечению, печатным устройствам, масляным краскам...), а также к особым эстетическим кодам и жанрам, необходимым для создания любой работы, будь она хоть абсолютно инновационной. Говард Беккер приводит практически исчерпывающий их перечень: “В отношении любого произведения искусства будет справедливым сказать, что оно является плодом совместной деятельности многих людей. Чтобы концерт симфонического оркестра состоялся, инструменты должны быть кем-то изобретены, сконструированы, они должны храниться в соответствующих условиях, нотация должна быть фиксированной, ...концерт должен быть разрекламирован, аудитория -быть готовой к адекватному его восприятию... Сходный перечень может быть составлен для любого из исполнительских искусств, а также, будучи незначительно преобразованным, он применим и к изобразительному искусству, и к литературе. Если говорить об искусстве в целом, то перечень актуальных видов деятельности включает замысел работы, создание материальных артефактов, конвенциональных средств выразительности, обучение задействованных лиц и в каком-то смысле аудитории, ...а также оп-
17
ределение должного сочетания данных составных элементов в зависимости от специфики конкретного произведения или выступления.”'
Во-вторых, определение искусства в качестве результата совместной •деятельности относится и к тем видам искусства, которые традиционно воспринимаются как "личные" и индивидуальные. Писатели, например, нуждаются в определенном материале, им совсем не вредит грамотность и некоторое знакомство с литературными традициями и условностями, не обходятся они и без взаимодействия с издателями и наборщиками; они также находятся в непосредственной зависимости от книжного рынка и (что необязательно) от литературных критиков. Все больше отходит в сферу мифологии упрощенное представление о вдохновенном творце художественных идей.
(...) Ориентированная подобным образом научная работа2 приобретает сегодня особую значимость, поскольку она позволяет проникнуть в подлинную природу искусства, демистифицировать свойственные нашей эпохе представления об автономии и универсальной значимости произведений искусства. Такой подход проблематизирует представление о так называемой "большой традиции", выявляя социальные и исторические процессы, вовлеченные в ее конструирование, равно как и конструирование уверенности в том, что она неким образом располагается над историей, социальными различиями и предрассудками. Это ни в коем случае не девальвация произведений искусства как художественных шедевров (во всяком случае в большинстве исследований), но лишь определение того, каким образом внешние, внеэстетические элементы вторгаются в сферу предположительно чистых эстетических суждений. Происхождение и восприятие произведений, таким образом, изучаются более комплексно, в том числе с точки зрения их взаимосвязи с социальными различиями и экономическими факторами.
(...) Несмотря на огромную ценность исследовательских работ, широко определяемых как марксистская эстетика и марксистская социология искусства, нельзя не признать и их определенной ограниченности. Развивая одно частное направление исследований, рассматривая искусство в первую очередь как идеологию, они зачастую упускают из виду несколько областей чрезвычайной важности: 1) технологию и 2) социальные институты3, 3) экономические факторы". Однако прежде необходимо сказать, что проведение между этими областями четкой демаркационной линии мне не представляется возможным; в реальной действительности экономические
' См.: Becker, H. 'Art as Collective Action', in American Sociological Review, 39:6, 1974.
2 В области социологии искусства. —Прим. перев.
3 И то, и другое имеет место вследствие игнорирования процессуальных аспектов художественного производства и его институциональных координат. -Прич. перев.
4 Вследствие стремления избежать при анализе экономического редукционизма. -Прим. перев.
18
и институциональные факторы действуют строго взаимосвязанно. Также следует отметить, что воздействие институциональных факторов и факторов процессуального характера на производство художественной продукции может быть как прямым, так и косвенным. В некоторых случаях художники, дабы не пасть от бескормицы, сознательно регулируют свойства производимой продукции, подстраивая ее под конкретные требования экономического, в частности, свойства (отдельные романисты XIX в., например, при написании произведений следовали запросам растиражированных журналов или библиотек). Практика изобразительного искусства также зависима: либо эксплицитно - в силу обязательств, данных художником покровителю, либо имплицитно - будучи обусловленной предшествующим обучением художника. Там, где социальному влиянию не свойственен непосредственный характер, само произведение может и не иметь явных его следов, однако этого нельзя сказать об условиях его создания, распределения и потребления... (...)
Технология
Беккер пишет, что прежде чем кто-то сможет сочинить музыку либо исполнить ее, должны быть изобретены и сконструированы соответствующие инструменты. Это наиболее очевидная сторона того, каким образом технология оказывает влияние на результаты художественного производства. То же относится и к писанию картин маслом, печати и электронным средствам связи. Исследование Февра и Мартена, касающееся изобретения типографского набора в XV в. и последующего перехода от рукописной к печатной продукции, в захватывающих деталях документирует подъем книгопечатания и связанные с ним социальные изменения... “Печатная книга была чем-то большим, нежели просто триумфом технической изобретательности - она стала одним из самых могущественных факторов, связывающих воедино западную цивилизацию, местом встречи рассеянных в пространстве и времени идей и самих мыслителей... Новейшие концепции в кратчайшее время пересекали целые регионы земного шара, и единственной в этом им помехой мог служить разве что язык. Книга пробуждала к жизни новые модусы мышления не только в узком кругу избранных, но и далеко за его пределами...”'
(...) Переход от письма к печати повлек за собой серьезные изменения культурного и интеллектуального характера, сказавшись на содержании знания, его распространении, ученых сообществах, сообществах художников и прочих вовлеченных в интеллектуальную жизнь. Явно неуместным представляется прямолинейный подход к интеллектуальным и культурным трансформациям, объясняющий их появление одними лишь социальными
' Febvre, L., Martin, H.-J. The Coming of The Book: The Impact of Printing 1450-1800, New Left books, 1976, pp.10-11
19
и экономическими факторами без должного изучения действительных технологических реалий, в эти трансформации вовлеченных.
(...) Изобретение печати оказало необычайное воздействие на культурную и интеллектуальную жизнь и общественные отношения в целом. Немного позднее, в первые десятилетия XIX в., следующая технологическая революция в печати повлекла за собой обширные и важные, хотя и не столь явные социальные изменения. Революцией этой стало изобретение металлических печатных станков, более чем в два раза превосходящих деревянные по количеству копий производимых за час. Наряду с ростом грамотности это означало быстрое увеличение количества читающей публики и, одновременно, производимой литературы. Появление новой популярной литературы: баллад, периодики, религиозных и политических трактатов, а позднее и дешевых книг, было напрямую связано с развитием техники книгопечатания.
(...) Однако технологические и научные открытия никогда не происходят в социальном вакууме. При рассмотрении технологических инноваций мы ни в коем случае не можем игнорировать их институционального контекста. (...)
Социальные институты
Что касается художественного производства, то в сфере ведения социальных институтов находятся следующие моменты: кто конкретно станет художником, каким образом он или она этого достигнет и каким образом сможет практиковать избранное искусство, как обеспечить то, чтобы его или ее работы были донесены до публики. Оценки и суждения касательно работ и школ, напрямую обусловливающие последующее их место в истории искусств, не являются суверенно индивидуальными и эстетически чистыми - они социально уполномочены и социально сконструированы, ...Можно выделить следующие аспекты действия социальных институтов: 1) набор и обучение художников, 2) системы покровительства и их [функциональные] эквиваленты, 3) системы посредничества. (...)
Набор и обучение художников. Инициация человека в художника всегда была мероприятием, социально организованным и отгороженным от остального мира. Таковой она остается и на сегодняшний день. Чтобы стать профессиональным писателем, например, требуются грамотность (следовательно, не всем доступное образование) и свободное время (следовательно, стабильный доход). В свете этого не удивительно то, что в XIX в. большая часть писателей вышла из среднего класса и что значительная часть романистов состояла из свободных от работы жен нового обеспеченного среднего класса.
(...) В XX в. слой художников производит впечатление менее жесткой структуры. ...Классовое происхождение писателей проявляет тенденцию ко все большей и большей гетерогенности, то же относится к сфере музыки и
20
живописи. “Доступ к миру искусства сегодня не является ни жестко ограниченным, ни тотально контролируемым, однако это не должно приводить к заключению, что потенциальные деятели искусства только и ждут подходящего случая, чтобы занять уготованное им место. Существует целый спектр социально конструируемых атрибутов артистической идентичности, соответствие которым является настоятельно необходимым для реализации художника в качестве художника”.'
(...) В любую эпоху на профессиональную деятельность художников существенное воздействие оказывали их частные ценности и установки их семьи и социального класса. Образовательные институты не в меньшей степени "формируют" художника, определяя направление его или ее развития. Разумеется, все это в разной степени и по-разному применимо к различным формам искусства в различные исторические периоды.
Значение социальных институтов становится особенно заметным при рассмотрении положения женщин в истории искусств, в особенности в живописи и скульптуре. ...Социальная организация художественного производства на протяжении многих веков систематически исключала женщин из участия в нем. ...Не удивительно, что даже наиболее успешные романистки XIX в. (Бронте, Джорж Элиот [в Англии], Жорж Санд во Франции) вынуждены были принимать мужские псевдонимы, чтобы избежать предрассудков со стороны издателей и критиков. ...В настоящее время количество работ, посвященных анализу искусства, создаваемого женщинами, все возрастает, и проблема эта постепенно становится центральной для социологии искусства.
Системы патронажа. В XV в. и ранее покровители искусства считали возможным указывать (сегодня это рассматривается как возмутительное вмешательство в работу художника), какие цвета художник должен использовать (золотой и ультрамарин в частности), и как должны быть расположены фигуры на холсте. На более позднем этапе влияние их все еще оставалось существенным, хотя непосредственное вмешательство в работу художника стало делом не столь частым. Литературное покровительство, несмотря на скрытность [этого механизма] (и малое количество фактического материала по поводу его существования), также сыграло одну из центральных ролей в истории литературы. Оно переходило последовательно из рук монархии и церкви (в XIV-XV вв.) к большему кругу аристократов (XVI в.), а затем и к политическим лидерам периода после [английской] Реставрации 1688 г. В эпоху феодализма тесная связь между автором и его покровителем существенно сказывалась на природе текстов. Писатель - лояльный, привязанный (зачастую и в пространственном отношении) - помещался где-то поблизости от покровителя. Эта связь нарушилась и соответствующая зависимость пошла на убыль примерно после
' Griff, M. 'The Recruitment And Socialization of Artists', in Albrecht et al.. The Sociology of Art and Literature: A Reader, Duckworth, 1970, p. 147
1600 г.: патронаж свелся к искреннему предпочтительному отношению покровителя к своему автору, которое последний оплачивал,
Начиная примерно с середины XVII в. и художники, и писатели оказались перед лицом новой ситуации, характеризовавшейся большим потенциалом свободы в силу упадка системы прямого патронажа, но в то же время осложнявшей их жизнь досадной и полной риска зависимостью от рыночных отношений. Издатели и агенты сбыта взяли на себя ответственность за ангажированность литературных произведений, сменив на этом посту литературных покровителей; в сфере изобразительного искусства некогда игравшие огромную роль меценаты и академии были потеснены критиками. Другими словами, люди и институты, доселе бывшие просто посредниками, заняли одну из ключевых позиций в решении настоятельной проблемы экономического выживания художников. Поскольку художники оказались "институционально вытесненными" и попали в прямую зависимость от причуд рынка, посредники приобрели для них жизненную значимость.
(...) Наиболее существенным в этой сфере изобретением XIX в. стало появление системы правительственного патронажа искусства, того, что Джанет Миниган [Janet Minihan] определяет в качестве национализации культуры. В Британии в настоящее время она реализует себя через Совет по делам искусств (the Art Council) и через региональные ассоциации искусств, сотрудничающие с местными органами управления посредством поддержки художественных проектов и распределения грантов между художниками и писателями. В этом можно и не усматривать прямого вмешательства в авторскую работу, однако следует признать, что подобная разновидность покровительства ничуть не менее нейтральна, чем любая другая общественная организация. Следовательно, успех или неудача произведения напрямую зависят от его специфических свойств, а категоризация самих его свойств в свою очередь зависит от внеэстетической системы оценивания, отнюдь не завязанной на субстанциальных параметрах качества. Сегодня искусство становится популярным у аудитории благодаря многочисленным и разнообразным социальным структурам и факторам процессуального характера, а не потому, что оно представляет из себя искусство "хорошее" в противовес "плохому".
Посредники. ...Создание "великой традиции" литературы и живописи во многом обязано издателям, критикам, владельцам художественных галерей, управляющим музеями и издателям журналов. ...Одним из лучших примеров, демонстрирующих роль посредников [в производстве культурной продукции] является исследование Уайтов (White H.C. and White С.А.), касающееся подъема импрессионизма во Франции в XIX в. и его своеобразных взаимных отношений с системой критики. Сами по себе работы импрессионистов вряд ли стали бы предметом пристального внимания и интереса аудитории - отчасти в силу существующей в академической сре-
22
де приверженности конвенциональным ценностям, отчасти потому, что справиться с возрастающим количеством все новых и новых авторов, уделяя каждому сообразную его или ее достоинству порцию внимания, у Академии [художеств] просто не было возможности. Благодаря определенному стечению политических и экономических обстоятельств возникло новое действующее лицо - обеспеченный средний класс, потенциальный покупатель предметов искусства, потенциальный агент финансовых спекуляций с ними, более заинтересованный и активный, нежели аристократия, бывший монополист в этой сфере. Дельцы весьма преуспели, затоварив рынок до отказа, а критики легитимировали новые работы. В результате их совместных взаимовыгодных действий возникло то, что сегодня очень многими расценивается как одно из наиболее значительных течений в истории искусств.
Экономические факторы
Рассмотрение соображений экономического характера имеет ясное и недвусмысленное отношение к концепции общественного производства искусства. ...Что именно производится (или исполняется), что потребляется аудиторией - эти вопросы зачастую находятся в ведении детерминант чисто экономического свойства. Недавнее американское исследование оперного репертуара показало его ограниченность, связанную с принципом получения определенного размера кассовых сборов; следствием этого является его стандартизация, допускающая лишь небольшие вкрапления произведений инновационного характера. Использование в живописи XV в. золота, серебра и ультрамарина было полностью экономически обусловлено их высокой стоимостью. ...Когда индустрия популярной музыки проявила тенденцию к олигополизации, то заметно поубавилось количество инновационных произведений, тогда как в периоды соперничества между отдельными кампаниями рынок музыки был куда более разнообразным. Этот факт противоречит положению о том, что "потребители получают то, что они хотят получить", и тем более положению о том, что они "хотят получать то, что они получают". Однако поддержка и финансирование [искусства] не могут рассматриваться сами по себе: необходимо принимать во внимание их количественные колебания, связанные с экономическими циклами или политическими изменениями. В XX в. искусство потеряло институциональную определенность, которой оно обладало в феодальный и классический периоды [следовательно, несколько утратил свое значение и его институциональный анализ - прим. перев.]. Сегодня более важным представляется осознание ...уязвимости культуры, ее зависимости от экономических факторов, а также выработка своеобразной политэкономии культуры. Однако стоит вновь повторить, что контекст экономический не существует изолированно от социально-институционального и технологического контекстов. То, каким образом экономический кризис сказывается на искусстве, опосредуется классовой структурой общества, современной организацией культуры, опосредуется политически и социально...
23
Улърика Майнхоф Дискурс'
Понятие "дискурс" наиболее часто отождествляется с "языком в употреблении" и служит для описания текста в непосредственном коммуникативном контексте, поэтому ему принадлежит заметная роль в целом ряде дисциплин и различных субдисциплин лингвистики: в лингвистике текста - для описания способа соединения предложений в единое связанное по смыслу лингвистическое целое, большее чем грамматическое предложение2; в системной лингвистике - для связи лингвистической организации дискурса с определенными системными компонентами ситуационных типов; в психолингвистике - для определения когнитивных стратегий, к которым пользователи языка прибегают в процессе коммуникации, включая активизацию мирового знания. Поскольку дискурс скорее затрагивает значение высказываний, нежели "предложения", он тяготеет к прагматике, хотя лингвистическая прагматика не может служить исчерпывающим объяснением всех аспектов дискурса. В силу этого концепции дискурса варьируются от наиболее узкого текстуально-лингвистического описания, согласно которому определение дискурса сводится к “связному языковому высказыванию, большему, чем предложение”3, (письменному или устному, исходящему от одного индивида или от нескольких), до макроконцепций, в которых предпринимается попытка теоретического определения идеологических кластеров - "дискурсивных формаций"), систематизирующих знание и опыт и подавляющих (в силу своего господствующего положения) альтернативные дискурсы. Поэтому возникает вопрос о том, как дискурс может быть оспорен внутри себя самого, и каким образом возникают дискурсы альтернативные. Такого рода дебаты характерны для многих областей, в том числе для феминизма и постструктурализма.
В новейших теориях, получивших распространение в искусствознании и социальных науках, дискурс стал одним из широко и некорректно употребляемых терминов - понятием, не имеющим ясно очерченного однозначного определения. Часто дискурс и текст используются как взаимозаменяемые понятия. Различие производится либо на основании методологической перспективы (текст = материальный продукт; дискурс = коммуникативный процесс), либо на основе характера связей текстов в рамках
' Перевод М.Руденко по: Meinhof, U. 'Discourse', in Outhwaite, W., Bottomore, T. (eds.) The Bloc/well Dictionary of Twentieth Century Social Thought, 1993, pp. 161-162.
2 См.: Beaugrande, R.D., Dressier, W. Introduction to Texllinguistics, London: Longman, 1981; Halliday, N., Hasan, R. Cohesion in English, London: Longman, 1976.
3 Crystal, D. A Dictionary of Linguistics and Phonetics, Oxford: Blackwell, 1985, p. 96
24
одного диалога. Согласно Богранду и Дресслеру , текст и дискурс имеют одинаковую временную протяженность в том смысле, что исходят от одного и того же автора (продуцента), однако дискурс понимается ими как сумма связанных между собой по смыслу текстов. Они предлагают семь стандартов текстуальности, наличие которых обязательно для того, чтобы текст можно было считать событием коммуникации. В качестве так называемых "сконцентрированных вокруг текста" критериев выступают смысловая связанность и взаимная соотнесенность. Оба эти критерия отсылают нас к грамматическим формам, маркирующим отношения между грамматическими предложениями в тексте, и к концептуальным связям, представленным в виде связанных по смыслу предложений, не обязательно выступающих в виде тех или иных грамматических форм. Кроме того, указывается на существование "сконцентрированных вокруг пользователя" критериев: намеренность, приемлемость, информативность, ситуационность и интертекстуальность. Вместе эти семь стандартов составляют основу текстуальной коммуникации. Сконцентрированные вокруг пользователя стандарты должны учитывать то обстоятельство, что "значение" дискурса лежит вне грамматических форм как таковых, так что читатели или слушатели должны активно конструировать значение на основе выводов.
Левинсон2 сводит анализ дискурса к формулированию правил построения его структуры в соответствии с текстовыми грамматиками и теориями, в основу которых положен речевой акт, и противопоставляет это анализу общения, практикуемому этнометодологами в строго эмпирической манере3 Однако более широкое понимание дискурса подразумевает анализ речевого общения и другие социологические подходы к коммуникативному взаимодействию в качестве одного из методов изучения дискурса .
В литературной теории концепция дискурса обозначает путь стирания разграничении между литературными и нелитературными текстами. Особый статус поэтического текста заменяется континуумом лингвистических практик, в большей или меньшей степени зависящих от контекста. Таким образом, различие между "дискурсом в жизни" и "дискурсом в поэзии"5 перестает быть абсолютным, и речь идет лишь о степени его выраженности. Согласно Волошинову, дискурс идеологичен в том плане, что он возникает между социально организованными индивидами и не поддается пониманию вне его контекста. “Дискурс, взятый... в качестве феномена куль-
См.: Beaugrande, R.D., Dressier, W. Op. cit., 1976. 2 См.: Levinson, S.C. Pragmatics, Cambridge: Cambridge University Press, Ch. 6, 1983.
См. Sacks, J. et al. 'A Simplest Systematics for the Organisation of Turn-Taking in Conversations', in Language 50:4, 1974, 696-735; Schenkein, J. (ed.) Studies in the Organisation of Conversational Interaction, New York: Academic Press, 1978.
См.: Gumperz, J. Discourse Strategies, Cambridge: Cambrigde University Press, 1982. 5 См.: Volosinov, V.N. 'Discourse in Life and Discourse in Poetry', in Shukman, A. (ed.) Bakhtin School Papers: Russian Poetics in Translation, vol. 10, Oxford, 1983.
турного общения, ...не может быть осмыслен независимо от породившей его общественной ситуации'. Идеологическая природа дискурса проявляется наиболее ярко в “дискурсе авторитета, который требует нашей безоговорочной лояльности. Поэтому дискурс авторитета не оставляет никакого места игре с обрамляющим его контекстом... Он неразделим со своим авторитетом - политической властью, институтом, личностью, существуя и отмирая вместе с ним” .
Таким образом, концепция дискурса Волошинова, Бахтина и других членов бахтинского кружка, а также родственные им концепции, представленные в последних работах по социальной семиотике, обеспечивают связь с макроверсиями дискурса, присутствующими у Бурдье в его определении "лингвистического капитала"3 и особенно с "дискурсивными формациями" Фуко4.
Артур А. Бергер
Нарративы в массовой культуре, средствах массовой информации и повседневной жизни5
Мы редко задумываемся над этим, однако на протяжении всей нашей жизни мы погружены в нарративы. Мы плаваем в море рассказов, которые читаем и слушаем... Наша смерть, описанная в некрологах, также приобретает вид нарративов.
Питер Брукс [Brooks] заметил: “Наши жизни тесно переплетены с нарративами - с повествованиями, которые мы рассказываем, и каждое из которых переработано историей нашей жизни, которую, в свою очередь, мы непрерывно рассказываем сами себе”6...
В этой книге я рассматриваю несколько связанных с нарративами тем. Что такое нарративы? Чем они отличаются от других видов литературы? Почему они важны для нас? Какую роль играют нарративы в нашей жизни? Как действуют нарративы? (...)
2 См.: Bakhtin, M. The Dialogic Imagination: Four Essays, ed. By M.Holquist, Austin: University of Texas Press, 1981.
3 См.: Bourdieu, P. 'The Economics of Linguistic in Exchanges', in Soda! Science Information, 16: 6, 1977.
4 См.: Foucault, M. The Aerchaeology of Knowledge, London: Tavistock, 1969.
5 Перевод Э.Шабашвили по: Berger, A.A. Narratives in Popular Culture, Media and Everyday Life, Sage Publications, 1997.
6 См.: Brooks, P. Reading for the plot: Design and intention in narrative. New York: Knopf, 1984.
26
О соотношении понятий "текст" и "нарратив"
Я должен заметить, что использую термин "текст", под которым в литературной теории понимаются любые формы творчества. Это позволяет мне говорить обо всем - от комиксов до романов - без необходимости постоянно повторять самого себя и напоминать, что предмет нашего обсуждения - текст, является произведением искусства - хорошим или плохим, массовым или узкоспециальным, адресованным детям или взрослым. Текст - это абстрактный и общий термин, который может быть очень полезен, особенно когда имеешь дело с теорией.
Мы находимся под воздействием нарративов с наших самых первых дней, когда наши матери поют нам колыбельные и рассказывают детские стишки. Песенки и стишки, которые мы заучиваем маленькими детьми -не что иное, как нарративы. Например, стишок про Шалтая-Болтая - это уже нарратив, хотя и простой. Биографии, детективы, сказки, фантастика и приключенческие книги тоже являются нарративами. Прекрасным образцом нарративной среды может служить телевидение. Вечерние выпуски новостей тоже можно рассматривать как нарративы, ...несмотря на то, что сами создатели программ новостей, вероятно, найдут такое определение необоснованным. Комиксы тоже являются нарративами, хотя отдельные картинки нет. Такие картинки изображают определенный момент времени, но они не содержат последовательности действий. И, несмотря на то, что нарративы могут быть простыми или сложными, уяснение того, как они функционируют, и как люди их понимают, является одним из самых сложных вопросов, который занимает теоретиков литературы по крайней мере со времен Аристотеля и до наших дней.
Что такое нарратив?
Я полагаю, что нарратив — это повествование или повествования о событиях, которые произошли, происходят или могли произойти с людьми, животными, инопланетянами или насекомыми - с кем угодно. Нарратив -это история, содержащая последовательность событий, что предполагает связь нарратива с некоторым определенным периодом времени. Временной отрезок может быть очень коротким, как в детской сказке, или очень длинным, как в некоторых романах и поэмах. Многие рассказы имеют линейную структуру, которая может быть представлена следующим образом: А>Б>В>Г>Д>Е>Ж>3>И. Тут А ведет к Б, Б ведет к В, В ведет к Г и так далее, пока история не заканчивается на И. Однако история не всегда представляет собой прямую линию, она может двигаться по кругу или принимать иную конфигурацию.
Безусловно, существуют пьесы, в которых не показывается почти никакого действия, в которых актеры действуют как рассказчики, например, читают письма, посылаемые героям, или что-нибудь в этом роде. Однако по большей части в пьесах изображается действие, то есть герои делают
27
что-нибудь, наряду с разговорами. Однако и разговоры могут быть рассмотрены как разновидность действия. (...)
Что является и что не является нарративом
Как я уже говорил, в наиболее простом смысле нарративы - это истории, которые имели место во времени. Что можно к этому добавить? Тема, без которой мы не можем обойтись, это вопрос о том, что отличает нарратив от не-нарратива. В качестве примера возьмем историю о Шалтае-Болтае и картинку, где Шалтай-Болтай показан сидящим на стене. Из рассказа мы узнаем, что случилось с Шалтаем-Болтаем, — он свалился, и его не смогли собрать. (Я должен добавить, что эта незамысловатая история используется писателями и рассказчиками всякий раз, когда они хотят подчеркнуть хрупкость сущего. Иногда Шалтай-Болтай помогает нам понять, что если мы рвем что-либо, "собрать" это снова оказывается невозможным. Таким образом сказка может нас чему-то научить.) На картинке мы видим Шалтая-Болтая сидящего на стене - и все. Мы выхватываем момент времени, но не видим никаких последствий.
Картины, рисунки, фотографии - нечто, заключенное в рамку, не может быть нарративом, хотя это может быть частью известного и знакомого всем нарратива. Например, картинки в комиксах помещены в отдельные рамки, каждая рамка выхватывает момент времени, но последовательность рамок имеет место на протяжении некоторого времени. Рисунок с Шалтаем-Болтаем является частью повседневного знания маленьких детей в Англии, Соединенных Штатах и, вероятно, где-нибудь еще; когда они видят рисунок с Шалтаем-Болтаем, сидящим на стене, они уже знают, что случится потом, потому что они восприняли этот детский стишок как часть их детской культуры.
Хотя некоторые рисунки и содержат достаточное количество информации, для того чтобы быть прочитанными как нарративы (что и происходит в том случае, когда зритель рассматривает одну часть рисунка, а затем переходит к другой), необходимо, однако, заметить, что отдельное изображение чего-либо не понимается как нечто, обладающее нарративным содержанием.
Наррация и нарративы
Нарратор - это тот, кто рассказывает историю. Слово произошло от латинского narratus, что означает "делать известным". Нарратор - это тот, кто делает известной историю, созданную либо самим рассказчиком (рассказчицей), либо кем-нибудь другим. Если взять все тот же детский стишок про Шалтая-Болтая, то с технической точки зрения он представляет собой рассказанную историю.
Шалтай-Болтай является объектом, но не субъектом. Дело в том, что он - некто, чья трагическая судьба описывается нарратором, однако сам Шал-
28
тай-Болтай ничего не говорит и никак не связан с кем-либо еще. Таким образом, мы можем провести различие между субъектом, который может воздействовать на других, и объектом, чьи действия описываются нарратором. Безусловно, в ряде случаев нарратор рассказывает о других объектах, одновременно с этим исполняя роли описываемых персонажей и даже воспроизводя диалог, однако на этот диалог будет наложен отпечаток личности нарратора.
Впрочем, не все рассказы рассказываются нарраторами или вообще имеют нарраторов. Некоторые истории имеют нарраторов, которые ведут рассказ или появляются время от времени, чтобы пояснить что-нибудь или представить новый аспект повествования. Есть и повествования другого рода - рассказы без рассказчика. Эти истории просто разыгрываются персонажами - разумеется, это осуществляется по воле того, кто обычно является нарратором, но мы его не видим. Мы видим, что делают герои, слушаем, что они говорят, и нам не нужен нарратор для понимания истории. В качестве примера приведу такой детский стишок: - Бе-е, бе-е-е, черная овечка, Есть ли у тебя шерсть?
- Да, сэр, три полных сумки,
Одна для хозяина,
Одна для хозяйки,
И одна для маленького мальчика,
Который живет в конце улицы.
В этом очень простом нарративе, есть диалог, между мужчиной ("сэр") и черной овечкой, и история рассказывается в диалоге. "Сэр" задает вопросы, а черная овечка отвечает. Безусловно, эта история очень проста, но тем не менее это история. В ней есть последовательность событий и есть то, что можно рассказать. Мы узнаем между делом, что у черной овечки есть хозяин и хозяйка, и что в конце улицы живет маленький мальчик. Важнейшая часть нарратива — сообщение читателю информации, но об этом мы поговорим позже. Нарративы не всегда должны включать физические действия.
В некоторых рассказах присутствует нарратор, тогда как в других нарратор более или менее скрыт. (...) Встречаются и комбинации этих двух стилей: иногда историю рассказывает нарратор, но по ходу истории герои начинают разговаривать друг с другом и взаимодействовать.
Например, в Зазеркалье у Льюиса Кэрола мы опять встречаем Шалтая-Болтая, но в этой интерпретации истории у нас есть Алиса, которая разговаривает с Шалтаем-Болтаем.
- Это очень обидно, - после долгого молчания сказал Шалтай-Болтай, не глядя на Алису, - когда тебя называют куриным яйцом. Очень!
29
- Я сказала, что Вы выглядите как куриное яйцо, сэр, - вежливо объяснила Алиса. - А некоторые яйца бывают очень хорошенькими, знаете ли, - добавила она, надеясь превратить свое замечание в комплимент.
Этот диалог между Алисой и Шалтаем-Болтаем продолжается и включает знаменитую историю о дне нерождения и т.д. Но главное, что совершил здесь Кэролл, - он оживил традиционный детский стишок, превратив Шалтая-Болтая в субъекта, в характер, который взаимодействует с другим героем - Алисой.
Я должен указать на то, что в истории, как говорил Юрий Лотман, значение имеет все: “Тенденция интерпретировать все в художественном тексте как значимое настолько сильна, что мы можем с полным правом заключить, что в художественном произведении нет ничего случайного”'. Безусловно, одни вещи более значимы, чем другие, В ряде случаев отсутствие определенного действия может быть воспринято как действие. Например, в знаменитой истории про Шерлока Холмса собака, которая не залаяла (потому, что она узнала хозяина), помогла раскрыть тайну. После этого мы можем сказать, что в истории все играет роль, и нет ничего абсолютно нейтрального, даже если так может показаться на первый взгляд. Это один из ключей к детективным историям: когда сыщик раскрывает преступление, то оказывается, что вещи, которые казались ни с чем не связанными, имели важное значение.
Почему важны нарративы
Как я уже упоминал, нарративы пропитывают всю нашу жизнь. В детстве отцы, матери и другие люди поют нам колыбельные, учат нас повторять детские стишки, а когда мы вырастаем, нам читают волшебные сказки и другие истории, и в конце концов мы сами учимся читать книги. Это очень важно для нашей будущей жизни. Например, Бруно Беттельхейм предположил, что в действительности сказки помогают детям решать психологические проблемы. По мысли Беттельхейма, сказки могут генерировать сообщения к сознанию, подсознанию и к внесознательной части разума индивида - в зависимости от уровня развития, на котором ребенок находится в данное время. Имея дело с универсальными проблемами, сказки подготавливают детское сознание к встрече с ними. В силу этого сказки имеют огромную значимость для детского Ego: они стимулируют его развитие, облегчая в то же время давление подсознательного и внесознательного, которое ребенок испытывает. Кроме того, они признают существование этого давления желаний и страстей, испытываемых ребенком, и показы-
Lotnian, J.M. 'The Structure of the Artistic Text' in Ann Arbor: Michigan Slavic Contributions, 1977, p. 17
30
вают ребенку, как он или она может удовлетворить свое Id (свои желания), не противореча своим это и суперэго (самому себе и своему долгу)'. (...)
Беттельхейм также говорит, что мы учимся посредством сказок, однако если воспользоваться его аргументацией и пойти несколько дальше, то вполне можно сказать, что мы учимся посредством нарративов. Действительно, некоторые ученые считают, что через нарративы лежит один из важных путей познания мира и себя.
Так, Лорел Ричардсон заметил этому поводу следующее: “Нарративы -это главный способ, при помощи которого люди выражают свой жизненный опыт, полезный для данного временного эпизода.. .”2
Нарративы выступают и как средство обоснования, и как способ демонстрации чего-либо. Люди могут нарративно воспринимать мир и могут нарративно рассказывать о мире. Согласно Джерому Брюнеру, нарративное обоснование является одним из двух основных и универсальных способов человеческого познания3. В качестве другого способа выступает логико-научный, ...однако если последний в наибольшей степени годится для поисков истины, то нарративный способ подходит для поисков связи между событиями. Объяснение уже заключено в контексте нарратива, тогда как логико-научное объяснение отделено от пространства и времени события. Оба способа являются "рациональными" путями познания мира. ...Нарративы не противоречат логико-научному способу, ученые используют нарративы, описывая свои эксперименты, и можно сказать, что сами эксперименты имеют нарративную структуру, поскольку они имеют определенную последовательность и направленность.
Другой путь познания вещей лежит через фигуративный язык - через метафору, которая строится на аналогии, и через метонимию, опирающейся на ассоциацию. Эти два способа сравниваются ниже в таблице 1. Последние примеры в таблице являются образцами субкатегорий и того и другого: уподобление [simile] -разновидность метафоры, использующая выражения типа "похожий на", "подобный (чему-либо)", и синекдоха [sinecdoche] - форма метонимии, когда часть выступает как целое и наоборот. Иногда объект может представлять собой и метафору и метонимию. Например, змей может быть метафорически связан в сознании с пенисом (смутное сходство с чем-то длинным и тонким), и в то же время метонимически - через ассоциацию с Евой и Райским садом.
См.: Bettelheim, В. The Uses of Enchantment: The Meaning and .Importance of Fairy' Tales, New York: Knopf, 1976.
См.: Richardson, L. 'Narrative and Sociology', in Journal of Contemporary Ethnography: 19,1990, p. 116-135.
3 См.: Bruner, J. Actual Minds, Possible Worlds, Cambridge, MA: Harvard University Press,
1986.
31
Таблица 1. Метафора и метонимия
Метафора Метонимия Аналогия ассоциация Моя любовь - роза алая Ролс-ройс = богатство Моя любовь подобна розе Пентагон = американский милитаризм Simile sinecdoche
Мы обычно думаем о метафоре и метонимии как о литературных приемах, чрезвычайно далеких от нашей повседневной жизни, но это не так. Так, в частности, Джорж Лаков [G.LakoffJ и Марк Джонсон [M.Johnson] замечают следующее. “Метафора включена в повседневность не только через язык, но и через мысли и действия. Наша обычная концептуальная система, в понятиях которой мы мыслим и действуем, очень метафорична по своей природе. Концепции, которые управляют нашими мыслями, это вопрос не только интеллектуального развития. Они также управляют нашими каждодневными поступками, вплоть до самых бытовых деталей. Наша концептуальная структура - это то, что мы воспринимаем, с чем мы выходим в мир, как мы относимся к другим людям. Таким образом, наша концептуальная система играет главную роль в определении нашей повседневной реальности. Если мы правы, предполагая, что наша концептуальная система в значительной степени метафорична, тогда наши мысли, наш опыт и наши ежедневные действия в значительной степени — вопрос метафор”.
Мы должны помнить, конечно, что метафора и метонимия присутствуют во всех видах нарративов. Вспомним, что Шалтай-Болтай - это яйцо, и таким образом в этом маленьком детском стихотворении мы видим метафору, именно эта метафора и является одной из причин сильного впечатления от этой истории.
Мы можем провести различия между концептуальным знанием, являющимся теоретическим и заключающим в себе абстрактные идеи (метафорические по своей природе, если правы Лаков и Джонсон), и актуализированной концепцией, которая включается в нарратив или же служит объяснению чего-либо с помощью конкретных примеров. Используя абстрактные понятия, можно, в частности, сказать: “когда некоторые явления или предметы разрушаются, случается и так, что восстановить их в прежнем виде не представляется возможным”. Однако история Шалтая-Болтая служит значительно более запоминающимся примером этого.
Lakoff, G., Johnson, M. Metaphors We Live Bv, Chicago: University of Chicago Press, 1980,p.3
Читая нарративы
Нарративы рассчитаны на то, что те, кто их читает, имеют достаточный запас информации, который и позволяет им понимать, что происходит. Если читатель не знает, что такое овца, что такое шерсть, что значит хозяин и хозяйка, то вышеупомянутый стишок про овечку будет для него бессмыслицей. Истории, адресованные маленьким детям, как правило, имеют очень простой сюжет, достаточный для знакомства с животными или другими вещами и для того, чтобы научить детей обращаться с ними. По мере развития ребенка и увеличения его запасов информации читаемые им рассказы предъявляют все большие требования к его информированности. Писатели, пишущие для взрослых, рассчитывают на то, что мы понимаем или, по крайней мере, способны понять то, о чем они пишут.
Роль читателя
Теоретики, изучающие восприятие и реакцию читателя, отмечают, что текст требует от читателя восприятия того, что написано "между строк", и предполагают, что разные люди прочтут в этом случае разные вещи. Не найдется и двух людей, которые прочитают один текст одинаково. Замечу, однако, что разные люди, прочитавшие, например, “Мальтийский орден”, вероятно вынесли из этого чтения также много общего. Дональд Макклоски [McCloskey] заметил следующее: “Писатель-фантаст уподобляется ученому, когда приглашает читателя к чтению между строк; ...что отличает хорошего рассказчика и хорошего ученого от плохого, так это чувство смысла”'. В этом он прав, поскольку ни одно художественное произведение не может рассказать обо всем. Писатель выбирает лишь некоторые вещи, о которых он может поведать, считая, что читатели дополнят то, что они прочтут, пользуясь своим собственным багажом знаний.
Макклоски ссылается на Вольфганга Изера [Iser], одного из признанных авторитетов в области теории восприятия, говоря, что именно то, что пропущено в явно тривиальных сценах и диалогах, стимулирует читателя к заполнению пустоты при помощи собственного воображения. "Постоянные формы жизни", о которых говорит Вирджиния Вулф, не описываются на печатных страницах, они образуются из взаимодействия читателя и текста. В соответствии с представлениями Изера текст полон пробелов, которые читатель заполняет по мере чтения подобно тому, как читатель комиксов восстанавливает непрерывность между картинками.
Изер различает два полюса, ...объясняя различие между ними следующим образом: “Литературный труд имеет две стороны, которые могут быть названы художественной и эстетической; художественная относится к тому, что создано автором, а эстетическая - к эстетической реализации, достигаемой читателем. Из этой полярности следует, что литературная ра-
McCloskey, D.N. 'Storytelling in Economies', in Nash, C. (ed.) Narrative in Culture, London: Routlege, 1990, p. 19
33
бота не может быть полностью идентична тексту или реализации текста, а фактически должна лежать где-то посередине между этими двумя полюсами. Произведение - это больше чем текст, текст должен быть реализован, более того, реализация никоим образом не может быть независимой от позиции читателя, хотя позиция читателя может зависеть от разновидности текста”.'
Философ Беркли сказал: “Быть - значит быть воспринятым”. Чтение текста в этом смысле аналогично акту восприятия; именно чтение делает текст существующим, и этот акт творения в высокой степени индивидуален. .. .С этой точки зрения читатели текстов (под читателями я понимаю и тех, кто смотрит телевидение или фильмы, участвует в видеоиграх и т.д.) играют более важную роль, чем это предполагается другими теориями. Однако теории, предполагающие реакцию читателя, сталкиваются с некоторыми проблемами, связанными с такими характеристиками читателей, как социальный класс или гендер. Кроме того, внутренняя реакция людей на то, что они читают или видят может не иметь ничего общего с такими вещами, как социально-экономический класс или образованность, но может быть напрямую связанна с эмоциональным или физическим состоянием. Также может быть, что, несмотря на различия между нами в прочтении текстов, то общее, что мы находим в текстах, значит больше, чем различия в восприятии, связанные с разным уровнем образованности, культурным кодированием и т.д.
Место нарратчвов в медиа
Позвольте мне предложить модель, которая помещает нарративы и в целом все разновидности текстов в более масштабный контекст... Тексты создаются отдельными людьми (или группами людей в тех случаях, когда становится необходимой кооперация, например, в киноиндустрии или телевидении) и рассчитаны на ту или иную аудиторию. Тексты обращаются к аудитории через определенный медиум: устную речь, радио, печать, телевидение, кино, Интернет и т.д. Все это имеет место в определенном обществе. (Многие произведения, однако, становятся действительно популярными в самых разных обществах. Некоторые комиксы или романы переведены на множество языков, а кинофильмы и телевизионные программы часто имеют аудиторию во многих странах.)
Таким образом, существует пять узловых точек, участвующих в процессе передачи текстов (табл. 2). Все эти узловые точки связаны друг с другом: мы можем рассматривать любой из этих пяти элементов в отдельности или же какое-либо их сочетание.
Iser, W. 'The Reading Process: A Phenomenological Approach', in Lodge, D. (ed.) Modern Criticism and Theory: A Reader, White Plains, New York: Longman, 1988, p. 212
34
Таблица 2. фокальные точки анализа медиа
Тексты, которые нас интересуют, - это нарративы, и в первую очередь нас интересует, как они работают, как они воздействуют на людей (аудиторию) и общество. Однако мы не можем исключить из рассмотрения ни один из пяти вышеназванных элементов, мы также должны учитывать связи этих элементов друг с другом. Например, медиум, посредством которого работает художник, сильно влияет на создаваемый им или ею текст и на то, как аудитория реагирует на этот текст. Разумеется, есть огромная разница между просмотром фильма в кинотеатре, показанном на большом экране и озвученном мощной аудиосистемой, и просмотром того же фильма на 19-дюймовом экране телевизора с 3-дюймовыми колонками.
Имеется еще один момент, который мы должны осознать: многие явления, которые не рассматриваются нами в качестве нарративных текстов, фактически являются таковыми или, по крайней мере, содержат сильный нарративный компонент. Если разговоры о болезнях, ...любовные истории и рассуждения по поводу психотерапии можно представить как нарративы, то это значит, что все вышеописанные явления имеют определенные характеристики и следуют определенным правилам, которые характерны для того, что обычно называется нарративом, - для таких текстов, как сказки, пьесы, рассказы, романы, фильмы и песни.
35
Пьер Бурдъе Понимание'
Статья Пьера Бурдье “Понимание” (“Comprendre”)2 была опубликована в 1996 г. в англоязычном журнале “Теория, культура и общество”3 В ней Бурдье продолжает рассматривать проблемы, поднятые в известном российскому читателю эссе “Общественного мнения не существует”4. Кроме того, работа позволяет еще раз обратиться к социальной теории Бурдье и ее отношению к конкретным исследованиям.
Бурдье показывает возможную опасность “с готовностью анализировать сфабрикованный самим исследователем артефакт” (стр.20). Опасность заключается в сборе информации, имеющем своей методологической основой позитивистский подход - традиционное формализованное интервью. Предлагаемая автором "социология социологии" или "рефлексивная социология" призвана решить поднятую им проблему объективности. Подход к данному вопросу отличается как от позитивистского взгляда, так и от методологического индивидуализма. Социальная теория Бурдье пытается разрешить многочисленные социологические дилеммы. Бурдье оперирует такими понятиями, как "рефлексивность", "наложение", "объективизм", и, наконец, "символическое насилие". Автор определил цель статьи следующим образом: “не умножать и без того большое количество литературы по технике исследования, но описать изъяны традиционной процедуры” (стр.17). В отличие от традиционного позитивистского подхода Бурдье не претендует на создание социальной теории, содержащей надежные способы получения объективной информации о социальном мире. Взамен он предлагает методы, отслеживающие влияние самого аналитика на результаты своего исследования и уменьшающие, насколько возможно, эти искажения.
Реферативное изложение Л.Вершининой по: Bourdieu, P. 'Understanding', in Theory, Culture and Society, SAGE, 1996, Vol. 13(2): 17-37.
2 См.: Bourdieu, P. La Misere du Monde, Paris: Seuil, 1993, pp. 903-925.
3 Журнал “Теория, Культура и Общество” основан в 1982 г. Его публикации ориентированы преимущественно на социологию культуры и социальную теорию. Журнал берет за основание традиции классиков социальной мысли и отслеживает пути дальнейшего развития социальной теории. Издатели гордятся регулярными интервью с такими признанными авторитетами в социальной теории, как Ю.Хабермас, Ж.Бодрийар, Э.Гидденс, Ж.Лиотар, наконец, П.Бурдье. Кроме рассматриваемой здесь работы “Понимание”, в журнале опубликовано пять других не менее интересных статей П.Бурдье. -Л.В. 4 См.: Бурдье П. Социология политики. М., 1993. -Л.В.
36
К основным изъянам стандартизированного интервью автор относит "символическое насилие"'. Опорной точкой символического насилия является отказ от признания, что все действия являются заинтересованными: такой отказ по-другому можно назвать "ложное сознание". Кроме того, любое мероприятие гораздо легче осуществить, если скрыть его заинтересованный характер. Вера в объективность и незаинтересованность социологического исследования также является примером ложного сознания, так как она отвергает заинтересованный характер действий социолога, что в свою очередь вносит искажение в исследование.
Каким образом возможно насилие в ходе традиционного интервью? Интервью следует рассматривать как один из видов социальных отношений, когда символическое насилие в процессе интервью кроется в самой структуре социальных отношений между интервьюером и респондентом. Стандартизированное интервью неизбежно влечет ряд асимметрий в таких отношениях. Во-первых, интервьюер и респондент обладают разным лингвистическим капиталом. Часто можно заметить большую разницу между академически почитаемым языком интервьюера и языком опрашиваемого, не обладающего таким капиталом, чья речь насыщена преувеличениями, многочисленными ссылками на частные случаи2.
Другая асимметрия заключается в том, что интервьюер диктует правила игры: он определяет форму и содержание коммуникации. А поскольку разница между позициями интервьюера и респондента в социальном пространстве нередко велика, то вопросы, которые важны с точки зрения участников социальных отношений, оказываются разными. Важно как можно сильнее сократить социальную дистанцию между исследователем и опрашиваемым или, выражаясь словами автора, “подчиниться ее3 [респондентки] жизненной истории, ...поддержке ее мыслей и чувств” (стр. 20). Традиционное интервью, привязанное к опроснику, делает это невозможным, неизбежен "эффект наложения": вопросы, продиктованные социальной позицией самого исследователя, интересами его интеллектуального поля, "выуженные" ответы - все это ведет к анализу сфабрикованного самим исследователем артефакта. Исследователь должен придерживаться позиции внимательного слушателя. Но при этом не стоит занимать и крайне отстраненную позицию "невмешательства" в случае с ненаправленным, неструктурированным интервью.
Обратившись к другим статьям автора, можно заметить, что в целом это понятие сходно с термином "идеология", означающим навязывание особого понимания мира и адаптации к нему в замаскированной, само собой разумеющейся форме. Бурдье показывает сдвиг от физической власти к политической, а отсюда сдвиг от насилия физического к насилию символическому. -Л. В.
В интервью, приводимых Бурдье, респондентами выступали рабочие-иммигранты, чей статус был очевидно ниже статуса интервьюера. - Л. В.
В английском переводе работы Бурдье безличная форма переводилась всегда женским родом.-ДА
Необходимо собрать как можно больше информации перед интервью. Один из возможных способов избежать эффекта наложения - выбирать респондентов, лично знакомых интервьюеру. Социальная близость позволит осуществить ненасильственную коммуникацию. Имея всю необходимую информацию о респонденте, интервьюеру проще выбрать соответствующие содержание и форму коммуникации. Отмеченный подход иногда доводится до крайности: врач должен опрашивать врача, студент - студента, безработный - безработного и т.д. Подобную позицию можно найти у исследователя У.Лабова (William Labov). Несмотря на преимущества такого подхода, предполагающего доверительные отношения между интервьюером и респондентом, опасен эффект, обратный наложению. Опрашивающий и опрашиваемый имеют между собой слишком много общего, так что критическое осмысление происходящего становится затруднительным. Интервью, в котором снижено влияние интеллектуального поля исследователя до минимума, оказывается приближенным к ситуации повседневного общения. Но, несмотря на то, что интервью должно быть естественным дискурсом, оно представляет собой еще и дискурс научно сконструированный. Поэтому стратегия У.Лабова имеет свои недостатки.
Одним из возможных приемов разрешения обозначенной выше диллемы является "духовное упражнение": интервьюер должен мысленно поставить себя на место опрашиваемого и проводить интервью, глядя на ситуацию его глазами, не претендуя при этом на полное избавление от социальной дистанции. Такой подход отличается от подхода, предложенного феноменологами, то есть, от "проекции одного в другое". В отличие от последнего, необходимо проследить особую траекторию респондента в социальном пространстве. После чего важно поместить респондента в обстановку, соответствующую его позиции в социальном пространстве. Опубликованные же интервью представляют зачастую случайные встречи, где явно заметна недостаточная информированность интервьюера о респонденте. Подробные сведения о последнем помогают выделить среди проблем те, “в которые респондент окажется погруженным насильственно, и те, которые свойственны его социальному положению”, к примеру, поля, в которые он помещен (стр. 23). Иными словами, можно избежать неуместных вопросов, над которыми респондент сам никогда не стал бы задумываться. Важно помнить как до, так и после интервью, что дискурс-анализ разбирает каждый дискурс не только в категориях структуры взаимодействия в качестве обмена информацией, но и в категориях невидимых структур, которые организуют этот дискурс. По-другому, подробная информация о жизненной истории респондента, о его месте в социальном пространстве делают содержание интервью более прозрачным.
Говоря о проблемах социологического интервью, мы неизбежно затрагиваем проблемы повседневного общения. Интервью, как и повседневный разговор, часто сводится к ритуализированной беседе, когда уникальная
38
жизненная история теряется за безличными клише “Как дела?” - “Хорошо”. Роль "духовного упражнения" заключается в том, чтобы прорваться сквозь ширму таких клише'. Сам автор так определяет духовное упражнение: “Рискуя шокировать и строгого методолога, и вдохновенного герменевтика, я бы сказал, что интервью может быть рассмотрено как тип духовного упражнения, нацеленного (через самозабвение) на настоящую трансформацию видения других в обыденной жизни” (стр. 24). Необходимо избавиться от усыпляющего чувства, что Все это уже когда-то было, с тем, чтобы увидеть “в каждой жизненной истории уникальность при всей ее общности” (стр. 23). Исследователь должен быть настроен на интервью, как на давно созревший, однако не имевший условий для реализации дискурс респондента. Роль интервьюера заключается в том, чтобы создать такие условия: не быть ограниченным во времени, быть готовым к выражению нужд, тревог, требований опрашиваемого. При этом респонденты часто используют предоставленную возможность, переводя свой личный жизненный опыт из частной области в публичную сферу, конструируя свою точку зрения на себя и на мир.
Недостатки традиционного формализованного интервью не исчерпываются только ходом интервью. Сложности возникают также при его транскрибировании и публикации. Объективность и научность последних не сводятся лишь к точному изложению сказанного. Следует освободиться от "иллюзии дискурса, который говорит сам за себя" (стр.30). Переход от устной речи к письменному тексту сам по себе подразумевает интерпретацию. Опущенная или, напротив, поставленная запятая может изменять смысл предложения. Невозможно отразить на письме темп речи, интонации, жестикуляцию. Сложно передать иронию (выражающуюся часто, как несоответствие между знаками тела и вербальными знаками), некоторые двусмысленности. Кроме того, публикуя интервью, исследователь следует требованиям анонимности, опуская при этом очень важную информацию о респонденте. Без такой информации многие важные факты остаются незамеченными, либо опускаются как незначимые. Поэтому для социолога вмешаться в презентацию интервью означает дать необходимые пояснения, исходя из имеющей информации о респонденте и о ситуации самого дискурса. Это сложно и одновременно очень важно. “Выбрать позицию невмешательства с целью не налагать ограничение на свободу читателя значит забыть о том, что при любых условиях чтение если и не ограничено, то ориентировано разработанными схемами” (стр. 32). Автору письменного изложения интервью необходимо наделить читателя нужными средствами, чтобы выработать соответствующую позицию по отношению к словам, используемым в интервью, которые тот будет читать. В таком
В данном случае можно заметить параллель с бергеровским "срыванием масок" (см.: Berger, P. Invitation to Sociology: a Humanistic Perspective, Garden City, N.Y.: Doubleday, 1993).-.Л.B.
39
случае читатель сможет поставить себя на место, занимаемое респондентом в социальном пространстве или, выражаясь словами П.Бурдье, "побывать в его шкуре".
В целом любая символическая система предполагает символическое насилие - в том числе и наука'. К примеру, в социологических исследованиях это проявляется при объяснении социальных феноменов - частные эпистемологические заключения сводятся к объяснению социальных явлений. К тому же социолог при этом следует интересам своего "научного поля". Возникает вопрос, каким образом возможно избежать того, чтобы социальная наука становилась дополнительной формой символического насилия. В качестве решения проблемы П.Бурдье предлагает упоминавшуюся выше "социологию социологии" или "рефлексивную социологию"2. Рефлексия призвана выявлять эффекты доминирования, чтобы таким образом обеспечивать контроль над ними. Что же необходимо отрефлексировать при социологическом исследовании? Ответ на этот вопрос можно встретить в этой и других работах автора.
Во-первых, необходимо проследить, чтобы наши ценности, предрасположенности, восприятие не проецировались на объект исследования. Отсюда необходимость критического взгляда исследователя на самого себя. Важно выявить свое место в социальном пространстве и предусмотреть возможное его влияние на исследование (выбор методов, объяснительных концепций и т.д.)3. Таким образом, следует подвергнуть анализу не только объект исследования, но и самого аналитика.
Во-вторых, необходимо помнить об интеллектуальном поле самого исследователя. Социолог нередко мотивирован практическими интересами своего поля - стремлением к признанию в академической среде, поэтому соревнование в научной среде также оказывает влияние на исследование. В борьбе за признание в научном мире претензия на объективность и нейтральность являются определенным оружием. Заявление об объективности социального исследования - это отказ признать заинтересованный характер поведения ученого, который сформирован логикой борьбы за признание в рамках его культурного поля.
' Статья “Понимание”, опубликованная в англоязычном журнале представляет перевод лишь одной части работы П.Бурдье "?o Misere du Monde". Обзор всей работы автора. опубликованный на английском языке представлен Б.Фаулером (см. Fowler, В. An introduction to Pierre Bourdieu's 'Understanding', in Theory, Culture and Society, SAGE 1996, Vol. 13(2): 1-17). Обобщая такие концепции Бурдье, как "наука как вид символического насилия", "рефлексивная социология и ее приемы", "рациональность", можно опереться на всю работу автора, на другие его статьи и книги, а также сослаться на аналитиков работ Бурдье, в частности, Д.Шварца (см.: Shwartz, D. Culture and Power: Sociology of Pierre Bourdieu, The University of Chicago Press, 1997. -Л.В.
2 См. об этом также: Bourdieu,P. Homo Academicus, Stanford University Press, 1988. - Л.В.
3 Исходная посылка такого рассуждения - это положение о том, что любая мысль социально обусловлена. -Л.В.
40
До сих пор речь шла о способах контроля и возможностях снижения эффектов, вносящих искажение в интервью. Не стоит при этом переоценивать возможности социолога. Одна из проблем заключается в том, что сами респонденты пытаются играть на таких эффектах. Здесь мы сталкиваемся с таким феномен как "сопротивление объективированию". Респонденты осознанно или неосознанно пытаются навязать интервьюерам свое видение ситуации, свой образ себя. Они находят разные способы справиться с теми ограничениями, которые накладывает на них ситуация интервью, беря тем самым процесс собственного объективирования в собственные руки. Автор разбирает такие приемы (надо отметить, не без иронии) в своей статье: “Интервью, как можно заметить, превращается в монолог респондентки, в котором она сама задает себе вопросы, сама дает на них ответы, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание, навязывая исследовательнице (которая очень довольна тем, что происходит) не только проблематику интервью, но и свой стиль. Респондентка при этом исключает любое обследование объективных фактов ее жизненной траектории, отличных от автопортрета, который она желает предоставить интервьюеру” (стр. 27).
Рефлексивная социология П.Бурдье достигает кульминации в объективном подходе к самому намерению сделать науку объективной, отказаться от "плохой веры" (в понимании Ж.-П.Сартра ) или "ложного сознания" (в понимании Бурдье). Социальная практика должна превратиться из профессиональной идеологии в науку. Как отмечалось выше, в социальной науке это реализуется путем критического анализа не только объекта исследования, но и субъекта.
Такой подход к исследованию (и к интервью в частности) объясняется подходом П.Бурдье к социальным наукам'. Рефлексивная социология отличается от других общественных наук тем, что она требует от себя сомнений в виде вопросов, которые она сама перед собой ставит. Здесь Бурдье также пытается избежать дилемм субъективизм-объективизм или позитивистский-этнометодологический подходы2. Поскольку социология отличается от обычного здравого смысла, то ее можно поставить в ряд других наук3, однако не стоит прибегать и к упрощенному позитивизму. Важно помнить, что социальные научные мысли имеют исторический характер4. Бурдье отмечает возобновляющуюся смену новых критических
См. также: Bourdieu, P., Wacquant, L. An Imitation to Reflexive Sociology, Chicago: University of Chicago Press, 1992. -Л. В. ' О разрешении этих дилемм П.Бурдье см.: Shwartz, D. Op.cit. -Л.В.
Об отличии социологии от здравого смысла см.: Bauman, Z. Thinking sociologically, Blackwell, 1990. ˜Л.В.
При этом видение истории социальных наук у Бурдье несколько отличается от взглядов Т.Куна (см.: Khun, Т. The Structure of Scientific Revolutions, Chicago: University of Chicago Press, 1964). -Л. В.
41
взглядов на устоявшиеся знания. Отличие в том, что Бурдье переводит этот вопрос в политическую и этическую плоскость. Общепринятые знания имеют непосредственную связь с некритично воспринимаемым миром властных отношений, отношений доминирования. Этим объясняется скептичное отношение Бурдье к консенсусу в науке*. Таким образом, отличие социальных наук от естественных заключается в том, что социальные знания имеют исторический и политический характер, поэтому социальным наукам не удается избавиться от внешних сил в отличие от наук естественных.
С одной стороны, Бурдье подчеркивает исторический характер разума, который не является врожденным, укорененным в рассудке или языке. С другой стороны, несмотря на его историчность, разум способен воспроизводить такие формы знания, которые способны преодолевать его историческую ограниченность2. Осуществляется это при помощи рефлексии или социологии социологии, приемы которой были рассмотрены выше. В этом заключается еще одно отличие взглядов Бурдье от взглядов Томаса Куна, для которого критерии истинного утверждения неизбежно связаны с существующей на данном этапе "парадигмой". Роль социальной науки в отличие от естественных дисциплин заключается в том, что полученные при ее помощи знания о детерминирующих факторах наших практик помогают человеку обрести свободу.
Лаура Бовонв К проблеме постмодерна: тенденции развития общества и социология3
В социологии постмодерна и теории коммуникации красной нитью проходит мысль о том, что реальность становится неотличимой от методов, заставляющих ее казаться таковой. Речь идет о конструировании реальности, что для каждого основывается на субъективном опыте и переживаниях. Фундаментальная сфера смысловых значений конституирована "жизненным миром" повседневности, системой "диспозиций знания", которые мы воспринимаем как интерсубъективные, социально сконструиро-
Бурдье также пишет об этом следующим образом: “Истинное научное поле - это пространство, где исследователи согласны лишь в несогласии в инструментах, которыми это несогласие можно разрешить - больше ни в чем” (см.: Bourdieu, P., Wacquant, L. Ор. cit.). -Л. В.
Д.Шварц замечает двойственную позицию П.Бурдье по отношению к западному Просвещению, к рациональности Просвещения (см.: Shwartz D. Op.cit.). -Л.В.
Реферативное изложение Л.Иликовой по: Bovone, L. In tema di postmoderno. Tendenze delta societa e delta sociologies. Vita e pensiero, Milano 1990. pp. 57-73.
42
ванные, позволяющие нам ориентировать наши действия. С другой стороны, сам "жизненный мир" создается как социальный конструкт. Строго говоря, просто фактов больше не существует, теперь это всегда факты интерпретированные .
Но если факты всегда интерпретируются по-разному, то появляется множество определений "реального", "действительного" и т.д. В таком случае появляется необходимость сохранить единое определение реальности. Ключевая роль в процессе создания и сохранения реальности, очевидно, должна принадлежать коммуникации.
В этнометодологической традиции реальность не отличается от методов, заставляющих ее казаться таковой, всякая социальная ситуация должна изучаться как самоорганизующаяся, так как она создана методами, использованными самими участниками этой социальной ситуации. Драматургический подход Гоффмана характеризует социальное конструирование реальности как результат "интерактивного порядка", который устанавливается в "театре повседневности" - именно так Гоффман определяет жизнь. Теория социальной структурации Гидденса описывает процесс социального производства, возводимый до уровня интеракции, в которой различаются три фундаментальных момента: придание смысла, установление морального порядка и собственно оперативный момент отношений иерархии.
Смысл субъекта и повседневное знание
Постепенно утрачивается важность субъективной интенциональности как основы действия, решающего фактора для субъекта. На авансцену выходит интенциональность феноменологического типа с ее приоритетом "повседневной жизни". Сам субъект абсорбируется "повседневным знанием"', становится членом операциональной структуры, а его роль и компетенция становятся адекватными интерактивному порядку. Действию как таковому смысл уже не приписывается, он возникает во взаимодействии, а posteriori. В сравнении, для Вебера смысл всегда субъективен, так как действующий субъект сам приписывает смысл и интенциональность своим действиям, а наблюдатель лишь проникает в эту интенциональность. В социологии постмодерна различается субъективный смысл увиденного - никогда полностью не постижимый ни одним субъектом - и смысл объективный, реконструируемый только a posteriori, саморефлексирующий или проинтерпретированный в символических значениях "других".
С другой стороны, интенциональность в феноменологическом смысле - от Брентано, Гуссерля и Шюца до Бергера и Лукмана - является характеристикой не действия, а мысли, которая всегда есть "мысль о чем-то". Повседневное знание состоит из знаний-аксиом о нашей диспозиции в жиз-
В английском "общий смысл" — common sense, что понимается и как "здравый смысл", и как "повседневное, обыденное знание". - Прим. ред.
ненном мире, который есть “с самого начала интерсубъективный мир культуры, .. .структура значений, которую нужно интерпретировать” (с. 64).
Для этнометодологии отправным пунктом является повседневное знание, на базе которого дается обобщенный багаж знаний "для считывания". Именно это позволяет продлить практику интеракций. Драматургический подход также отдаляет нас от понимания смысла как интенциональности индивида, преследующего стратегическую цель; смысл рождается во взаимодействии, из "правил интеракции" (гоффмановское "сохранить лицо"). Таким образом, не существует индивидуального смысла, отличного от "общего" смысла. Гидденс так же рассматривает в качестве объекта социологии не субъектов, а социальные практики. При этом он считает, что общественное производство возможно лишь в условиях компетентной и творческой деятельности его членов, использующих определенные ресурсы. То, что в действительности наполнено смыслом, - это не действие одного индивида, а всегда интерактивный процесс, по большей части имплицитная "договоренность о смысловых значениях",
Рациональность a priori и рациональность a posteriori
Определение рациональности также меняется в постмодерном направлении. Здесь рассматривается действие, рациональное действие и рациональность "средства-цели". Именно последняя рассматривается как практически исключенная из повседневной жизни.
Основной тезис гласит: в нашей повседневной жизни мы очень редко действуем рационально. Конечно, та типизация, с помощью которой мы образуем окружающий мир, это своего рода рационализация, но никак не "целерациональность". Только осмысляя прошлое, мы можем говорить о том, что нами были использованы средства, соответствующие поставленной цели. Рациональность такого типа никогда не касается одного единственного действия, а всегда только "системы рациональных действий". Существует действие как бы "по плану", но смысл действия основывается на рефлексии предшествующей деятельности, а это еще не означает реальной возможности выбирать способ достижения поставленной цели. Парадоксально, но воображение субъекта использует в качестве объекта не ход действия в его продолжительности, а действие "якобы совершенное", а поэтому доступное рефлексивному взгляду.
В концепции рефлексивности немаловажная роль принадлежит этнометодологии, с ее эффектом слияния процесса рефлексии реальности с самой реальностью. Настоящая "компетентность" - это ретроспективное определение уже принятых решений; адекватность не ищется, она "накладывается". Выстраивается концепция рационализации как реконструирования порядка. Пример можно проиллюстрировать концепцией Гоффмана: устанавливать правила для "актера" означает находить оправдания и рационализировать то, что уже совершенно.
44
Мораль и практика
Проблема морали всегда рассматривается в корреляции с динамикой развития человечества. Проблема морали - это всегда проблема выбора. Выбор не является полностью свободным, чаще всего это альтернатива инструментальная или ценностная; она или зависит от критерия значимости, в свою очередь зависящего от уровня знаний, или автоматически изменяется в соответствии с требованиями повседневной практики. В этом случае есть два варианта решения проблемы морали: с одной стороны, сведение смысла морального к смыслу когнитивному, с другой стороны, его трансформация в смысл практический, более всего схожий с правилами выживания.
В социологии постмодерна мораль теряет какой бы то ни было драматический акцент: ценности составляют часть символического багажа определений реальности, моральный порядок совпадает с общим смыслом, с коммуникативными практиками, которые его конституируют и определяют; правила же возникают во время "спектакля, представления", эти правила подлежат свободному обсуждению, о них можно договориться.
Шюц и Лукман рассматривают мораль в контексте коммуникации, в отношениях "лицом к лицу". В повседневной жизни всегда есть место множественности точек зрения, которые, тем не менее, не препятствуют движению вперед, никоим образом не нарушают коммуникативный процесс. Два понятия: практичность и значимость, теперь определяют индивидуальный выбор, этот некий когнитивно-практический коктейль, отчасти детерминированный биографией, отчасти воссозданный рефлексивно, вносящий рациональность в совершенный уже выбор. С такой точки зрения, ценности не отличаются по сути от "определений реальности", оформленных в символические универсумы, от социального багажа знаний легитимизированных, и потому имеющих принудительную силу. В повседневной жизни мораль совпадает с "повседневным знанием", с практиками, которые его составляют.
Для Гоффмана театр повседневности существует настолько, насколько мы верим в моральный мир. Однако в силу своего "актерства" индивиды заинтересованы не столько в проблеме морали, сколько в том, чтобы создать убедительное впечатление. Кроме того, необходимо различать "этику", которая управляет "субстанциальными правилами и выражениями" и "этикет", управляющий "церемониальными правилами и выражениям". При этом социальный контроль не может быть ничем иным как "искусством контролировать впечатления".
В концепции Гидденса метафора театра заменяется метафорой рынка. В рыночном взаимодействии определяются моральные значения и правила, и эта двойная структурация порождает дисбаланс. При этом ввиду вероятности бесконфликтного решения нормативная адекватность теряет Драматичность.
45
Планирование и повседневная жизнь
Современная социология стоит на пороге смешения всех уровней анализа, которые классическая социология привыкла разделять: онтологии и эпистемиологии, онтологии и этики.
Внимание к аспектам повседневности со стороны социологии - это не только переоценка знания о "повседневности", "повседневном знании", но и переоценка "идеального типа" действия: появляются категории действия "спонтанного", "рутинного", незапланированного, не ставящего своей целью "изменить "мир". В классической социологии действие было "спроектировано" на базе знаний субъекта, вписано в систему "цель-средства".
В социологии коммуникации действие как категория не исчезает. Оно совпадает с предполагаемым "проектом", но такой проект действия - это скорее рефлексия уже совершенного, в некотором роде научная рационализация. Согласно Гарфинкелю, действие - синоним повседневной практики индивидов. Для Гоффмана действие - это способность выдержать напряжение ситуации, адекватно "ответить на вызов", умение производить впечатление. Согласно Гидденсу, действие - это интерактивная практика структурирования смысловых значений, обсуждение правил и иерархических отношений.
Объект теории действия - это всегда проект действия, действие в какой-то мере растянутое во времени, переход из настоящего в будущее, совершаемый субъектом в соответствии с поставленной целью, стремление "изменить ход вещей". Объект теории коммуникации - "спектакль повседневной жизни", самопрезентация, динамика, подчиняющаяся правилам интеракции, созданным самими же участниками взаимодействия.
Действие в классической социологии ориентировано не столько на настоящее, сколько на будущее; оно предсказуемо, ограничено обстоятельствами и временем. В коммуникации же действующий субъект, "актер" -обязательный элемент коммуникативного процесса, которым ограничивается его поле зрения. Коммуникативный процесс - это вся реальность, которой он располагает, источник "моральности", предстающей в готовом виде в повседневной практике, "моральности", не несущей драматичности и не апеллирующей к его (субъекта) ответственности. Субъект еще упоминается, но он не является более объектом социологии, точно так же, как таким объектом не являются ни социальная система, ни действие. Объектом теории коммуникации становятся "социальные практики", моменты взаимодействия, дискурсы, общение, в котором невозможно или практически бесполезно выделять главные действующие лица.
Социология постмодерна стремится осветить те сферы повседневной жизни, которые были в тени классической социологии. Остается, однако, вопрос, удастся ли социологии постмодерна в свою очередь охватить всю реальность; достаточно ли тех представлений о реальности, которые она
46
использует для составления целостной картины. Это проблема, с одной стороны, теоретическая, а с другой - этико-практическая. Вопрос в том, чтобы понять, действительно ли "человек постмодерна" живет без заранее определенного плана? С другой стороны, возможно ли в этом случае социальное выживание?
С теоретической точки зрения прежде всего нужно оценить адекватность коммуникативного подхода реальному состоянию современного общества. Можно много критиковать коммуникативный подход, говоря, что он стремится свести всю социологию к теории коммуникации. Но по сравнению с теорией действия теория коммуникации имеет одно преимущество - она не декларирует себя в качестве всеохватывающей теории. Вероятно, когда ее амбиции в познании повседневной жизни и интерактивных микропроцессов будут исчерпаны, социология коммуникации уступит место другим, интегративным подходам,
Джованни Сартори От социологии политики к политической социологии'
Постановка проблемы
Выражение "социология политики" означает, что речь идет об определенном участке общего поля социологии - подобно тому, как это имеет место, например, в социологии религии. ...Говоря о социологии политики, мы ясно указываем на то, что вся структура, подход или направление исследования являются социологическими. Напротив, выражение "политическая социология" ясностью не отличается. Оно может использоваться в качестве синонима социологии политики, а может означать и что-то другое. При использовании термина "политическая социология" не раскрывается объект исследования.
(...) Вряд ли можно отрицать, что научный прогресс социальных наук является следствием их ...специализации. ...Проблема заключается в том, чтобы добиться оптимального сочетания выгоды как от специализации, так и от взаимообогащения. Существует несколько путей решения этой проблемы. ...Решение, которое говорит само за себя, ...состоит в наведении мостов, т.е. в создании междисциплинарных гибридов различных дисциплин, Тем самым ...между ними разрушаются барьеры, и при этом не устраняется специфика дисциплин, не происходит утрата их идентичности.
' Перевод М.Руденко по: Sartori, G. 'From the Sociology of Politics to Political Sociology',
in Government and Opposition: 4,1969, pp. 195-214.
47
(...) Как же нам провести водораздел между социологией и политической наукой? ...Социология может быть определена как дисциплина, для которой характерно рассмотрение изменяющихся социально-культурных условий. ...Политолог™ же является дисциплиной, изучающей изменение условий политико-структурных. Для социолога в качестве объективных параметров - причин, детерминант или факторов - выступают в основном социальные структуры, тогда как для политолога ими являются как правило структуры политические.
(...) Формальная теория социальной системы заканчивается там, где начинается формальная теория политической системы.
После установления границы между политологией и социологией встает вопрос и о ...наведении междисциплинарных мостов. Одним из таких мостов является политическая социология при непременном, однако, условии, что она не будет пониматься как синоним социологии политики. Политическая социология является междисциплинарным гибридом, пытающимся сочетать анализ социальных процессов с анализом процессов политических, т.е. объединять вклад социолога с вкладом политолога. Социология же политики является социологической редукцией политики,
Социология партий
В основном политическая социология ...изучает отпечаток, налагаемый социальными классами и стратификацией на политическое поведение. ...Вопрос "представляют ли партии классы?" предполагает, ...что нас интересует проблема принадлежности голосующего к тому или иному классу, что определяет его поведение на выборах...
(...) Вкладом социолога в изучение партий является анализ того, каким образом партии и партийные системы ...отражают социальную стратификацию, ...социально-экономические и социокультурные различия, степень разнородности и интеграции, уровень экономического роста и т.п. ...Как указывает Липсет [Lipset], у этой проблемы есть три стороны: 1) классовые симпатии, 2) поддержка, основанная на [исторически сложившейся] идентификации [класса с определенной партией], 3) действительное выражение классовых интересов. (...) Таким образом, перед нами встает проблема репрезентации классовых интересов. Липсет к этому вопросу подходит весьма осторожно; тем не менее, в литературе довольно часто встречается утверждение о том, что "партии действуют в качестве представителей различных классовых интересов" ...Принимая во внимание самодостаточность высказываемых многими социологами заявлений такого рода, я бы хотел указать на их туманность, историческую неверность и неприемлемость с научной точки зрения.
(...) Интерес того или иного класса может идти вразрез с интересами других классов, но может и совпадать с ними... В результате нам остается только догадываться об истинном значении теории классового интереса,
48
равно как и о том, что же в действительности пытается сказать автор, разделяющий положения этой теории.
И если общая установка остается неясной, то без ответа остается и второй, более конкретный вопрос, а именно "что такое классовый интерес"?
Если под интересом подразумевать интерес экономический, то экономически обоснованная ориентация может быть приписана деятелю независимо от осознанного принятия последней им самим или его приверженности таковой в соответствии с его собственным восприятием личного интереса... Следовательно, только во втором случае экономические интересы могут служить причиной голосования исходя из принадлежности к классу, партиям классов и так к называемой классовой политике. (...)
Третьим, еще более сложным вопросом является вопрос о том, что мы понимаем под представительством. Согласно распространенной точке зрения, тысячи могут представлять миллионы в силу наличия у них "классовой позиции", отражающейся в их "классовом поведении". .. .Однако ... даже об индивидуальном репрезентативном поведении нельзя с уверенностью судить, исходя из классового происхождения и положения в обществе. (...)
Фантастическая нереальность утверждения о том, что целый "класс" "репрезентируется" ...такой сложной организацией, как массовая партия, была недавно очень убедительно показана Манкуром Олсоном [Olson]. Согласно его точке зрения, ...чем больше индивидов, преследующих свои личные интересы, и чем больше количество таких интересов, тем меньшее их число может быть представлено крупными организациями. Если члены большой группы осмысленно стремятся к максимальному улучшению своего индивидуального благосостояния, они не будут действовать в интересах достижения своих общих или групповых целей.
В заключение следует отметить, что теоретический статус классовой социологии партий остается низким. В первую очередь, явным злоупотреблением является концепция репрезентации. ...Партии связаны или могут быть связаны с социальными классами. (...) Отсюда можно заключить, что избиратели и лидеры связаны между собой состоянием социопсихологической эмпатии, однако не более того. (...) Эмпатия облегчает понимание, тогда как репрезентация порождает сложную проблему замены одного человека или группы людей другим человеком таким образом, чтобы представитель действовал в интересах того, кого он представляет. Отсюда следует полная необоснованность утверждения о том, что партии "представляют" классы. В действительности мы можем только подвергать социологической проверке вопрос о том, "отражают" ли партии классовые интересы. Поэтому как в отношении "класса", так и "интереса" для большей ясности не стоит вообще затрагивать понятие репрезентации.
Теоретический уровень классовой социологии партий неудовлетворителен и с учетом понятия "конфликт". Здесь проблема состоит в отношено
нии классов друг к другу. Большинство из нас склонны придерживаться "конфликтной модели". Однако классовая теория конфликта в корне отличается от плюралистической теории конфликта. (...) Марксисты и плюралисты, рассматривая конфликт, имеют в виду различные явления, Описательное и оценочное значения этого слова в двух подходах очень сильно отличаются Друг от друга, социология же политики в ее сегодняшнем состоянии смешивает их. (...)
Наконец, теоретическая нищета классовой социологии партий (и социологии политики) особенно бросается в глаза при рассмотрении самого понятия "класс", которое непозволительно смешивают ...с понятием "статус".
РАЗДЕЛ II КОММУНИКАЦИЯ, ЗНАНИЕ, ВЛАСТЬ
Кит Тестер Медиа и мораль'
(С. 82-83) ...Зачастую именно посредством медиа индивиды узнают о некоторых своих нравственных обязательствах перед другими людьми. Более того, можно утверждать, что в современной социокультурной ситуации именно посредством медиа формулируются нравственные проблемы и выражается обеспокоенность состоянием морали в обществе. .. .В данном случае термин "моральный" я использую в его философском значении. С его помощью я обращаюсь тем к способам, с помощью которых мы различаем правильное или неправильное поведение.,.
(С. 83—84) ...Несколько странным может показаться суждение о том, что в исследовании сложной проблемы взаимосвязи медиа и морали социологами и даже философами сделано не так уж много. ...Одно из предложенных социологами выражений, проникших в повседневный язык - это "моральная паника". Оно стало популярным благодаря книге Стенли Коэна, которая была впервые опубликована в 1972 г. Согласно Коэну, “общества то и дело подвергаются моральной панике”2. С тем, чтобы несколько усилить это положение, ...Коэн утверждает, что моральная паника может считаться имеющей место, когда “условие, событие, человек или определенные группы людей начинают характеризоваться в качестве угрозы социетальным ценностям и интересам; ее природа представлена в стилизованной и стереотипной манере посредством масс-медиа”3.
(С. 84-85) ...Указывая на роль медиа в создании моральной паники, в более общем плане Коэн ...говорит о том, ...что ярлык девиантности на одни поступки наклеивается, а на другие - нет. ...При этом Коэн ...почти полностью игнорирует то, что моральная паника может иметь некоторое
' Перевод С.Маковой по: Tester, К. Media, Culture and Morality, Routledge, 1994, Chapter 4, pp. 82-105.
2 См.: Cohen, S. Folk Devils and Moral Panics, London: Paladin, 1972, p. 9.
3 Ibid.
51
отношение не только к природе и смыслу девиации, ...но и к более широким социальным, политическим и экономическим факторам.
В некоторых работах представителей Бирмингемского Центра современных культурных исследований была сделана попытка соединить изучение моральной паники с исследованием политических и экономических проблем. Признание Бирмингемской школой выражения "моральная паника" в частности ознаменовалось выходом в свет книги “Как справиться с кризисом” . Несмотря на то, что излагаемая в книге аргументация довольно сложна, а эмпирические данные довольно скоро переводятся на уровень теоретических утверждений, что типично для работ Бирмингемского Центра, ...основную идею книги можно сформулировать довольно просто: Стюарт Холл и его коллеги попытались объяснить, почему и каким образом такое преступление, как хулиганство, считалось в Великобритании серьезной проблемой в течение 1970-х гг.
(С. 85) ...Обратившись к проблеме моральной паники, Бирмингемский центр современных культурных исследований в значительной степени возвратил к жизни некоторые из тем Коэна с добавлением политического анализа и более утонченного теоретизирования.
Сегодня исследования моральной паники дают многое для понимания [процесса] отбора и конструирования новостей с помощью медиа. И все же этого не достаточно, ...потому что оба [упомянутых] исследования концентрируются исключительно на производственной стороне ...медиа-процесса. Они фактически очень мало говорят, или вовсе ничего не говорят о взаимоотношении между текстами медиа, создающими моральную панику, и аудиториями, которым, по-видимому, предназначено паниковать. Другими словами, исключив из своего анализа изучение аудиторий, и Коэн, и Бирмингемский Центр способствовали развитию несколько одностороннего представления о текстах медиа. Оба эти исследования ...предполагают, что наличие информации о моральной панике в текстах медиа автоматически приводит к ней среди зрителей и читателей.
(С. 86) ...Я не хочу говорить об относительно незначительных по масштабу моральных паниках... Было бы более интересно обсудить крупные проблемы: например, каким образом медиа создают глобальные проблемы, безусловно требующие от нас некоторого морального отклика; или - каким образом медиа передают нравственные ценности и в действительности влияют на само их содержание.
(С. 89) ...Все это далеко выходит за пределы обсуждения моральной паники. Это скорее вопрос о том, как медиа способны повлиять на наше нравственное сознание. Это вопрос о том, как медиа способны передавать и создавать проблемы, ...связанные с нравственными обязательствами со стороны аудиторий. Как сказал Майкл Игнатьев [Michael Ignatieff]2: “По-
См.: Hall, S. et al. Policing the Crisis, London: Macmillan, 1978. 2 Известный британский тележурналист. - Прим. ред.
52
должна создаваться так же, как строится дом. . . Эквиваленты строительного оборудования нужно искать в таких вещах как романы, кинофильмы, газеты и телевидение. ...Именно благодаря этим разнообразным средствам коммуникации можно видеть, что люди, которые кажутся другими, фактически похожи на нас. Как таковые, медиа главным образом понимаются как каналы морального дискурса и вообще - как коммуникаторы, презентирующие ведущие моральные ценности в целях создания солидарности. По мнению Рорти, “процесс, благодаря которому другие люди начинают рассматриваться скорее как "одни из нас", а не как "они", - требует детального описания того, каковы бывают чужие, и пере-описания того, каковы бываем мы сами. ...Это задача не теории, но таких жанров как этнография, журналистский репортаж, комикс, художественный и документальный фильм и, в особенности, роман”3.
См.: Rorty, R. Contingency, Irony, and Solidarity, Cambridge University Press, 1989. 2 Ibid., p. 192 ' Ibid., p. xvi
53
средством передачи новостей и представлений с участием "звезд", таких как “Живая помощь”, телевидение стало привилегированным медиатором, через него в современном мире опосредуются нравственные отношения между посторонними людьми”.
(С. 90) ...Сильной стороной позиции Игнатьева является то, что он признает значимость вовлеченности медиа-текстов в диалог с медиа-аудиториями. ...Существует связь между его позицией и утверждениями некоторых представителей моральной философии. Я имею в виду, в частности, исследования Ричарда Рорти и его книгу “Случайность, ирония и солидарность” .
(С. 91-92) ...Основной тезис Рорти заключается в том, что попытки найти главную причину, объединяющую в единое целое всех членов группы, являются бесплодными, поскольку ...солидарность должна быть создана. Солидарность индивидов, указывает Рорти, складывается тогда, когда один индивид способен увидеть в других индивидах подобных самому себе. Другими словами, солидарность имеет место, когда я считаю тебя похожим на меня во всем, что может иметь важное значение. Отказываясь от того, к чему традиционно склонялись представители моральной философии, Рорти говорит, что в его работе “солидарность не понимается как признание глубинного Я, человеческой сущности во всех людях”. .. .Он последовательно проводит мысль о том, что солидарность между индивидами - это “способность рассматривать традиционные различия (клан, религия, раса, обычаи и т.д.) как все более и более незначительные в сравнении с похожестью в отношении боли и унижения”. Под этим подразумевается “способность думать о совершенно отличных от нас людях как о включенных в пространство "мы"”2.
(С. 93-94)... В большинстве своем медиа несомненно могут быть агентами морального прогресса и передачи моральных ценностей. Однако это вовсе не должно приводить к однозначному выводу о том, что медиа действительно играют эту роль,
(С. 103) ...Следует, вероятно, с большей осторожностью относиться к заявлению Ричарда Рорти о роли телевидения и медиа вообще в обсуждении нравственных проблем и вопросов человеческой солидарности. На ...несколько абстрактном уровне его позиция без сомнения является правильной и вдохновляющей. Однако ситуация вовсе не является ясной и определенной ни на обыденном уровне (что на самом деле значит смотреть телевизор), ни на уровне того, что в действительности означает сама телевизионная картинка. Изображение на телевизионных экранах и рассказы в книгах вовсе не обязательно могут предоставить хоть что-нибудь для дела морального прогресса.
(С. 104-105) ...[Изучение медиа и морали в более широком социальном и культурном смысле] должно строиться на понимании того, что медиа на в действительности не могут рассматриваться сами по себе, не могут быть отделены от более широкого социального и культурного контекста. Иначе говоря, любой анализ медиа и морали будет сводиться не только к диалогу между текстами и аудиторией (как склонны полагать Игнатьев и Йенсен), но также к сложной взаимосвязи между медиа, вопросами ценностей и приписывания ценностей. ...В этом случае вероятно станет возможным ...понимание того, что сделано медиа в отношении моральных ценностей; можно будет объяснить, почему своего рода моральная скука и апатия сохраняются в ситуации, когда технология казалось бы могла обеспечить наибольшую солидарность между людьми; ...почему аудитории медиа в конечном счете оказываются такими безучастными к тому, хорошо или плохо то, что они смотрят, делают, и что им как бы нравится.
Чарльз Стюарт
Толкование сновидений в социальной и культурной антропологии'
[От переводчика. Поскольку целью моей было ввести заинтересованного читателя в проблематику почти не разработанную в нашей академической литературе, я позволил себе при переводе ряд "вольностей", которые, надеюсь, будут мне простительны, поскольку все они призваны подчеркнуть специ-
' Перевод Г.Мелихова по: Stewart, С. 'Dreams', in Bamard, A. Spencer, J. (eds.) Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology, 2000, pp. 165- 66.
54
фичность антропологического подхода к толкованию сновидений, выделить его на фоне иных подходов, исторически и логически с ним связанных. Так, я рискнул, стараясь в целом не нарушать смысловой архитектоники статьи, ввести ряд терминов в оригинале отсутствующих, хотя соответствующее содержание автор подразумевает (очевидно, рассчитывая на подготовленного читателя). Во-первых, это термин "философия сновидения", напоминающий нам о необходимости разработки онтологии сна, и в этой связи обслуживающий потребности теоретической философии или метафизики (пример таковой можно найти в книге: Малькольм Я. Состояние сна. М., 1993); во-вторых, "психологии сна" - подход, в основе которого лежит попытка понять сновидения, исходя из личного опыта сновидца, разрабатываемого, например, в рамках психоанализа (см.: Фромм Э. Забытый язык. Введение в науку понимания снов, сказок и мифов II Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С. 179-298), и наконец, "антропология сна", - подход, в котором два предшествующих подхода преломляются в свете уникальности и многообразия самых разных культур и обществ; в своих снотолковательных опытах и в их осознании мы не можем не учитывать присутствия в символах сновидений множества контекстов, отражающих нашу социокультурную принадлежность.]
Сновидения - универсальный человеческий опыт, порождающий глубокие вопросы о сущности человека, замысле его судьбы и их познании. Сны интересуют человека с давних пор - с того самого момента, когда зародилась человеческая история. Первая дошедшая до нас книга о сновидениях - египетский папирус, датируемый примерно 2000 г. до н.э. Этот древнейший "сонник" представлял собой собрание приходящих во сне образов, сопровождаемых их толкованием. Все сны египтяне подразделяли на имеющие хорошие или плохие предзнаменования. Если, например, человек увидел себя во сне пьющим вино или вступающим в кровосмесительную связь со своей матерью, то это всегда считалось благоприятным знаком. Такой сон обычно указывал на добродетельное поведение сновидящего и предсказывал улучшение взаимоотношений с родственниками. Пить во сне теплое пиво или совокупляться с тушканчиком, напротив, -всегда плохо и свидетельствует о будущих страданиях и оговоре соответственно'.
Греко-римская цивилизация унаследовала египетскую традицию понимания снов как средства проникновения в сокровенный смысл будущего. Пожалуй, наиболее полным руководством по искусству толкования снов, своеобразным памятником той эпохи был труд профессионального оней-
' См.; Lewis, N. The Interpretation of Dreams and Portents, Toronto: Samuel Stevens, 1976 [Об отношении древних египтян к сновидениям на русском языке можно прочитать в книге: Бадж У. Египетская религия. Египетская магия. М.: Алетейя, 2000. С. 330-332. -Прим. перев.]
55
рокритика' Артемидора (II в. н.э.). Артемидор был исключительно практиком, много путешествовал, и заметил, что содержание увиденных во сне образов изменяется под влиянием разных обстоятельств. Согласно его мнению, универсального языка сновидческой грезы не существует, и потому значение традиционных снотолковательных символов необходимо варьируется от случая к случаю2. В качестве примера Артемидор предлагал три различных толкования одного и того же навязчиво повторяющегося сна, в котором некий мужчина потерял свой нос. Первый смысл сновидения — возможное крушение в будущем парфюмерного бизнеса, в который оказался вовлечен сновидец; второй - предрекает, что сновидящий будет обвинен в подлоге и сослан (физическое уродство на лице указывают на позор, бесчестие того, чье лицо видится во сне); наконец, это сновидение предсказывает скорую смерть видевшего сон мужчины, поскольку череп мертвеца - один из символов смерти - лишен носа3.
Артемидор безусловно отдавал себе отчет в том, что крупнейшие мыслители, в особенности Аристотель и его последователи, не верили в предсказательную силу сновидений. С их точки зрения сны - плод всецело индивидуальных переживаний, субстрат ключевых состояний бодрствующего сознания, беспокойств и желаний, которые во время сна начинают спонтанно проявляться. Артемидор признавал эту скептическую традицию, предоставив ей место в своей классификации типов сновидений. Данные сны порождались вполне мирскими, психологическими и физиологическими причинами, такими как опьянение, гнев или несварение желудка, и назывались enypnia. Они ничего не говорили о будущем сновидящего, отсылали, главным образом, к текущим состояниям (переживаниям) его души и тела, и потому толковать их не стоило большого труда. Другие сны, прозванные oneiroi, носили собственно профетический характер, они-то и заслуживали особого внимания (хотя Артемидор оставлял открытым вопрос о том, могут ли эти сны быть посланиями богов людям). Следующие 1500 лет западная традиция колебалась между приятием сновидений как продукта индивидуальных физических или ментальных состояний и рассмотрением их как результата сверхъестественного вмешательства.
В связи с распространением христианства в Средние века. Церковь стремилась к упрочению своего авторитета, чему, в частности, способство-
' Буквально - "толкователя сновидений". Также - “Онейрокритика” (Oneirocritica) -называется “Сонник” Артемидора. - Прим. перев.
2 Как писал много позже Э.Фромм: “Толкование сновидений может быть различным в разное время и для разных людей”. Цит. по: Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С.235. -Прим. перев.
3 Artemidorus The Interpretation of Dreams, (tran., by R.J.White), Park Ridge NJ: Noyes Press, 1973. [Обстоятельный разбор снотолковательного метода Артемидора в контексте той эпохи и в связи с понятием aphrodisia ("дела Афродиты", "любовные утехи") можно найти в книге: Фуко М. История сексуальности - III: Забота о себе. Киев, Москва: Рельф-Бук, 1998. С. 7-44. -Прим. перев.}
56
вало положение, что пророческие сны могут иметь только посвященные. К сновидениям обычных мирян относились с подозрительностью - в них видели "послания дьявола". Будущее, полностью находящееся во власти Божественного Промысла, открывало себя лишь тем, кто достиг несомненных спиритуальных успехов и к тому же развил определенного рода проницательность, позволяющую безошибочно различать, что в данном сновидении от Бога, а что имеет противоположную, демоническую направленность'.

стр. 1
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>