<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

В начале эпохи Просвещения вдумчивое отношение к сновидениям сыграло важную роль в смещении средневекового геоцентризма и установлении господства принципов нового естествознания. Сон Декарта от 10 ноября 1619г. инициировал его медитации о том, что весь физический мир представляет собой не более, чем видения наших снов. Опровержение этой идеи на пути последующих размышлений привели философа к знаменитому cogito ergo sum2 - краеугольному камню рационализма, основанию четкой дистинкции между ментальным и физическим мирами, между фантазией и реальностью. Сновидение, таким образом, становится отправной точкой западной эпистемологии, высвечивающей водораздел между ирреальными формами мысли и механически управляемым реальным миром.
Поскольку антропология в XIX столетии развивалась преимущественно под влиянием эволюционизма, картезианская3 философия сновидения нашла себе новое приложение - в качестве средства различения "низших" культур и цивилизованных культур северной Европы. Как Э.Тайлор разъ-
' См.: Le Goff, J. The Medieval Imagination, Chicago: University of Chicago Press, 1988. [Подобное отношение к снам характерно и для святоотеческой традиции: “Сны лучше пропускать без внимания. Иные может быть и значат что-либо, но так как нам определить это точно не дано, а догадки можно настроить и обманчивые, и неполезные, то лучше забывать их. Они на это и приговорены естественно, ибо обыкновенно забываются. К сведению примите, что сны бывают натуральные, бывают от ангелов и святых, бывают и от бесов. Которые от ангелов и святых, - мир душевный созидают и надолго оставляют его в душе; а которые от бесов, — мир в душе разоряют; свои же сны пусто-порожни и беспорядочны. (Письма епископа Феофана. М., 1882)”. - Цит. по книге: Жития и творения русских святых. М.: Современник, 1993. С, 342. - Прим. перев.] Мыслю, следовательно, существую. - Прим. перев. 1 "Картезий" - латинизированная транскрипция имени Декарта (Renatus Cartesius). По всей видимости, автор, связывая картезианскую философию и эволюционизм, имеет в виду просвещенческую идеологию, характерную для большинства этнографических теорий XIX в., у истоков которой по общему признанию и стоял Декарт. Кратко суть ее можно выразить следующим образом: эволюция человеческого общества совпадает с эволюцией человеческого разума. Сначала человек не знал, например, дуализма субъективного и объективного, затем постепенно, в ходе своего развития он научался отличать сон от яви, воображаемое от реального. Так дуализм (противопоставление субъективного и объективного), a priori свойственный "взрослым" состояниям культуры, может стать критерием опенки и деления культур на "высшие", "развитые" и все остальные, на что и указывает автор статьи ниже. - Прим. перев.
яснял в своей “Первобытной культуре”, “дикарь или варвар никогда не опирался на жесткое противопоставление субъективного и объективного, воображаемого и реального; подобная дистинкция представляет собой главный итог научного образования”'. Ключевыми здесь были попытки объяснить и понять сновидения посредством концепции "духовных существ" (призраков, духов и пр.), которая, в свою очередь, способствовала формированию анимизма - типично "примитивного" верования в многообразие душ, безраздельно царствующих в мире природы и в человеческой жизни2. Французский философ и антрополог Л.Леви-Брюль оспаривал анимистическую теорию Тайлора. "Примитивные народы" в действительности вряд ли путают субъективные феномены с объективными; напротив, их "наивная" вера в реальное существование явленных во сне образов выступает примером "мистической партиципации" - краеугольного камня того, что Леви-Брюль называл "пра-логической ментальностью"3. Вот что он утверждал: “Вместо того, чтобы говорить, как это принято делать, что первобытные люди верят тому, что они воспринимают во сне, хотя это только сон, я скажу, что они верят сновидениям именно потому, что это сновидения” .
Монументальное “Толкование сновидений” Зигмунда Фрейда рассматривало сновидения как выражение замаскированных бессознательных же-
' Tyior, E.B. Primitive Culture, 2 vols., London: John Murray, 1871. [Частично - в отрывках - этот обширный, богатый этнографическим материалом, труд переведен на русский язык: Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 205-252. -Прим. перев.} 2 Согласно популярной в свое время анимистической теории Э.Тайлора, вера в "духовные существа" является своеобразным "минимумом религии". Зародилась эта вера, потому что "дикарь-философ" задумался о том, что происходит с ним в таких со-стояниях, как сон, обморок, галлюцинации, болезни, смерть. Из этих наблюдений первоначально возникла первобытная теория о душе как маленьком двойнике человека, способном покидать его во время сна или смерти, на время или навсегда соответственно. Постепенно представления о душе-двойнике усложнялись - души стали обнаруживаться у растений, животных, неживых предметов, заговорили о душах умерших, о переселении душ, загробном мире душ и т.п. —Прим. перев.
Леви-Брюль считал, что в процессе любой своей деятельности первобытный человек ощущал прежде всего не рациональный, а мистический смысл. Эта ориентация придавала его восприятию мира своеобразную окраску, которую французский этнолог и назвал "пра-логической ментальностью". Главными были не причинно-следственные связи, устанавливаемые строго рационально, а "партиципация" - мистическое соучастие, сопричастность между разными, порою внешне отдаленными явлениями и событиями, вещами и людьми. -Прим. перев.
4 Levy-Bruhl, L. How Natives Think, Princeton: Princeton University Press, [1910] 1985. [На русском языке выходили следующие его книги: Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937. Они переизданы в серии “Психология: классические труды”: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. - М., 1994. С. 45-49. - Прим. перев.]
58
ланий, искаженных цензурой сознания . Его позиция продолжала аристотелевскую трактовку сновидений как всецело содержания индивидуального опыта. Однако в диаметральной противоположности Артемидору и другим древним интерпретаторам, фрейдистская концепция сновидений не обращалась к будущему индивида; она срывала покровы с его потаенного прошлого. Влияние психоаналитической теории в начале XIX в. было настолько сильным, что антропологи не могли пройти мимо ее достижений, и стали широко использовать проблематику сновидений в своих исследованиях. Вместе с тем, они ограничивались преимущественно психологией сна - эмпирическим описанием сновидческого опыта в тех формах, в каких он был возможен в индивидуальном опыте представителей различных обществ, и ничего не говорили (вопреки установке на эмпиризм) об антропологии сна - своеобразии культурных форм сновидческого опыта. Фрейдисты могли исследовать древнеегипетские символы сновидений о кровосмешении, но они видели в них прежде всего универсальный, по их мнению, эдипов комплекс. Такая интерпретация может быть корректной на одном уровне, но совершенно ошибочной в отношении того значения, которое придавали сами египтяне этому сновидению, предвещавшему, согласно бытовавшему тогда мнению, улучшение взаимоотношений с родственниками.
Пока большинство антропологов занимались разработкой универсальной теории бессознательного Фрейда применительно к этнографии разных обществ, Д.С.Линкольн в своей работе “Сновидения в примитивной культуре”2 еще в середине 1930-х гг. наметил линии возможного использования социокультурного анализа сновидений. Уже в конце 1980-х гг., следуя пути, проложенному Линкольном, стали появляться многочисленные исследования, касающиеся собственно антропологии сновидений, а также тех последствий - социальных и политических - в отношении которых эта антропология может находить себе применение3.
' См.: Freud, S. The Interpretation of Dreams, Gerge Alien & Unwin Ltd., [1900] 1953. [См, также: Фрейд 3. Толкование сновидений. (Репр. изд. 1913 г.). Ереван, 1991. -Прим пе-рев.]
См.: Lincoln, J.S. The Dreams in Primitive Culture, London: Cresset Press, 1935. 3 См.: Tedlock, В. (ed.) Dreaming: Anthropological and Psychological Interpretations, Santa Fe: SAR, 1987; Jedej, C., Shaw, R. (eds.) Dreaming, Religion and Society in Africa, Leiden: Brill, 1992.
59
Джеймс Клиффорд О коллекционировании искусства и культуры'
[Эссе Джеймса Клиффорда описывает систему "искусство-культура", в рамках которой искусство, принадлежащее индивидам и коллекционируемое ими, становится точкой опоры для культуры, воспринимаемой как абстрактная общественная традиция. Он анализирует систему, используя одновременно структурные и исторические техники, и приходит к заключению, что она имела большое значение для формирования "Западной субъективности". Система, полагает он, открыта и текуча. Хотя она трансформирует в искусство, в объект приобретения и созерцания, сакральные и повседневные предметы, принадлежащие отдаленным культурам, она также делает экзотичной местную культуру. - Саймон Дьюринг, редактор сборника “Хрестоматия по культурным исследованиям”]
Как мы коллекционируем самих себя
(...) С точки зрения истории антропологии и современного искусства коллекционирование следует рассматривать одновременно как форму западной субъективности и как изменчивый набор институциональных практик, обладающих определенными властными полномочиями.
(...) Классический анализ западного собственнического индивидуализма, представленный Макферсоном, прослеживает возникновение и становление в XVII в. образа идеальной человеческой личности как личности собственника, обладателя-индивидуума, находящегося в окружении накопленных им объектов собственности. Сходный идеал характерен и для общностей, создающих и воссоздающих собственные культурные "самости". ...Идентичность - не важно, культурная или личностная - предполагает акты коллекционирования, построения из собранного произвольных систем ценностей и смыслов. Подобные системы, регламентирующие и регламентируемые, исторически изменяются. Никто не свободен от их влияния. ...Конструирование и консервация сферы аутентичной идентичности не могут быть самопроизвольными и самодетерминированными -они всегда тесно связаны с национальной политикой, законодательной сферой и соперничающими формами кодирования прошлого и будущего.
(...) Собирание чего-либо вокруг личности или группы в форме конструирования материального мира... по всей видимости отражает намерения, в целом присущие человечеству, ...коллекции воплощают системы определенных ценностей, исключений, подзаконных личности сфер. Однако вовсе не являются универсальными представления о собирании в качестве
' Перевод Л.Халиуллиной по: Clifford, J. 'On collecting art and culture', in During, S. (ed.) The Cultural Studies Reader, Routledge, 1999, pp. 59-70, 72, 74-75.
60
накопления собственности, а также идея идентичности как разновидности богатства (состоящего из предметов, знаний, воспоминаний, опыта). Меланезийский "большой человек" не является собственником в том смысле, который придает этому слову Макферсон, ибо накопление производится им не с целью частного обладания накопленным, а для раздачи, перераспределения. На Западе же коллекционирование давно уже превратилось в определенную стратегию навязывания собственной личности, аутентичности, собственной культуры.
На этот счет весьма показательны детские коллекции. ...Включаемые в них предметы отражают более широкие культурные императивы относительно рациональной упорядоченности, гендерного и эстетического начала. Здесь мы наблюдаем, как свойственная человеку жажда обладания трансформируется в многозначное и управляемое желание. Таким образом личность, потенциально способная обладать, но не обладающая, учится отбирать и классифицировать объекты в соответствии с определенной иерархией - ...то есть создавать хорошие коллекции. ...В отличие от тех, кто просто одержим собирательством, или скряг коллекционер обладает вкусом и склонен к рефлексии. Именно сама коллекция - вся ее таксономическая, эстетическая структура - наделяется ценностью; в таких условиях любая фиксированность личности на отдельных элементах коллекции выступает в качестве отношения "первобытного" или девиантного, то есть в виде идолопоклонства или эротического фетишизма.
...Исследование, осуществленное Сьюзан Стюарт, ...выявляет "структуру желания"', задача которого - вновь и вновь тщетно пытаться преодолеть пропасть, отделяющую язык от кодирующего его опыта. Стюарт исследует определенные повторяющиеся стратегии, используемые людьми на Западе примерно с XVI в. Согласно ей, любая [художественная] миниатюра ...является воплощением буржуазного желания "опыта внутреннего пользования". ...Она демонстрирует, каким образом коллекции (особо примечательны на этот счет музеи) создают иллюзию достаточной репрезентации мира, вырывая предметы из их особенных (культурных, исторических, интерсубъективных) контекстов и подменяя этими предметами абстрактные целостности (маска бамбара становится этнографическим метонимом культуры Бамбара). Другая схема классификации разрабатывается для хранения или демонстрации некоего объекта таким образом, что реальность существования самой коллекции и внутренне присущий ей порядок отодвигают на задний план конкретную историю производства и присвоения данного предмета. В полном соответствии с идеей Маркса о товарном фетишизме Стюарт утверждает, что в современном мире “иллюзия отношений между предметами занимает место социальных отноше-
См.: Stewart, S. On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, the Collection, John Hopkins University Press, 1984.
61
ний”'. Так, конструирование смысла в процессе музейного классифицирования и показа представляется публике в качестве его адекватной репрезентации. Темпоральность и внутренне присущий коллекции порядок как бы устраняют конкретный общественный труд по ее созданию этой репрезентации.
Работа С.Стюарт представляет коллекционирование и демонстрацию в качестве значимых процессов формирования западной идентичности. ...Коллекционные артефакты - независимо от того, окажутся ли они впоследствии в антикварных салонах, частных гостиных или в музеях этнографии, фольклора и изобразительного искусства - представляют собой определенную функцию в рамках капиталистической "системы объектов"2. Благодаря наличию этой системы конструируется ценностная сфера и обеспечиваются размещение и циркуляция артефактов. Объекты создают структурированную среду, подменяющую собственной темпоральностью "реальное время" исторических процессов, в том числе процессов производства. “Среда частных предметов и обладания ими, проявлением которой являются коллекции, - есть отдельное измерение нашей жизни, одновременно и необходимое, и воображаемое. Необходимое, как сны”3.
(...) История коллекций (не ограничивающаяся музеями) имеет ключевое значение для понимания того, каким образом социальные группы, которые изобрели антропологию и современное искусство, также апроприировали4 экзотические предметы, факты и значения.
(...) Примерно с начала XX в. предметы, получаемые из незападных источников, стали распределяться на две основные категории: культурных артефактов, имеющих научное значение, и предметов искусства, обладающих эстетической ценностью. Прочие же - товары массового потребления и т.д. подлежали оцениванию менее систематично: в лучшем случае они демонстрировались на выставках технологических инноваций или фольклора. Эти и прочие элементы того, что может быть названо "системой современного искусства-культуры" могут быть изображены при помощи (несколько упрощенческой) схемы.
(...) "Семиотический квадрат"5 указывает на то, что “любая бинарная оппозиция посредством операции отрицания и последующего синтеза может создавать широкое поле терминов, которые, однако, остаются замкнутыми в границах изначальной системы”6. Адаптируя эту модель к задачам
' Ibid, p. 165
2 См.: Baudrillard, J. Le systeme des objets, Gallimard, 1968.
Ibid.,p.l35
4 Присвоили, усвоили. - Прим. перев.
5 См.: Greimas, A. J., Rastier, F. The Interaction of Semiotic Constraints, Yale French Studies 4,1968.
6 Jameson, P. The Political Unconscious: Narrative As a Socially Symbolic Act. Comell University Press, 1981, p. 62
62
культурной критики, Фредерик Джеймисон использует семиотический квадрат для выявления “ограничений частного идеологического сознания”, обозначая концептуальные пункты, “за пределы которых это сознание выйти не может, и внутри которых оно вынуждено осциллировать”'. Следуя его примеру, я предлагаю следующую карту исторически специфичных полей значений и институтов.
При помощи отрицания изначальная бинарная оппозиция порождает четыре термина (отношения). Устанавливаются горизонтальные и вертикальные оси, а между ними - четыре семантические области: 1) область аутентичных шедевров; 2) область аутентичных артефактов; 3) область неаутентичных шедевров; 4) область неаутентичных артефактов. Большая часть предметов - старых и новых, редких и обыденных, знакомых и экзотических - могут быть размещены в одной из этих областей либо между двумя областями.
Система "искусство—культура" классифицирует объекты и приписывает им относительную ценность. Она предустанавливает "контексты" их существования и возможность замены одного контекста другим. В ходе регулярных позитивных перемещений отбираются артефакты, наделяясь качествами ценности или редкости, что чаще всего гарантируется культурным статусом раритета или положительной реакцией рынка культуры. При этом господствующие определения "красивого" и "интересного" зачастую меняются очень быстро.
(аутентичное)
1
знатоки, художественные музеи, художественные рынки
(шедевр)
подделки, изобретения, музеи технологии, готовая продукция, антиискусство
история и фольклор, этнографические музеи, материальная культура, ремесла
(артефакт)
искусство для туристов, товары, коллекции занимательных вещей, бытовая утварь

(неаутентичное)
Ibid., p. 47
63

(...) Достаточно регулярные перемещения в рамках системы (объекты перемещаются в обоих направлениях) соединяют области 1 и 2. Предметы, которым прежде приписывалась лишь историческая или культурная ценность (вторая область), в какой-то момент могут быть удостоены статуса искусства. ...Движение в обратном направлении наблюдается тогда, когда художественные шедевры контекстуализируются культурно и исторически.
(...) Совершаются также перемещения между верхней (первые два контекста) и нижней (третий и четвертый контексты) половинами системы, причем чаще в восходящем направлении. Товары из области 4 регулярно перекочевывают в область 2, обретая статус редких образцов чего-либо и становясь таким образом добычей коллекционеров (например, старые зеленые стеклянные бутылки из-под кока-колы).
(...) Художественные изображения гаитян - насквозь коммерчески ориентированные, далекие от аутентичности и относительно недавние - переместились в сферу "искусства-культуры" вследствие их ассоциированности с областью 2 и их оценки не просто в качестве работ неких художников, но самих гаитян. ...Прямых переходов из четвертой в первую область быть не может.
(...) Обычными стали перемещения между областями 4 и 3 - например, когда произведенный товар или технологический артефакт преподносятся в качестве образца особой технической изобретательности и мастерства, ...Иногда подобные предметы приобретают статус искусства, проникая из третьей области в первую (мебель, машины и прочее, что часто выставляется в Музее современного искусства в Нью-Йорке). Регулярны перемещения из третьей области в первую. ...Различные формы антиискусства, то есть искусства, выставляющего напоказ собственную вторичность, неаутентичность - ценятся и коллекционируются [вернее, коллекционируются и ценятся - прим. перев.]: таковы банка супа Уорхола, писсуар Дюшана и прочее. Объекты области 3 - это потенциальные составляющие художественных коллекций: они необычны, резко отличаются от привычных культурных образцов, ставят себя вне их.
(...) Система "искусство-культура" ...исключает и маргинализует различные остаточные и возникающие контексты. Упомянем лишь один из них, связанный с тем, что категории искусства и культуры, технологии и товарного мира являются строго секулярными. "Религиозный" объект может быть расценен как образец большого искусства (икона Джотто), фольклорного искусства (декорации латиноамериканского храма) или как культурный артефакт (индейская обрядовая погремушка). ...Его специфическая сила или сакральность без остатка перемещаются в сферу эстетического. Предметные системы искусства и антропологические предметные системы институционализированы и наделены властными полномочиями, однако они отнюдь не являются неизменными. Категории красивого, куль-
64
турного и аутентичного подвержены изменениям. Необходимо лишь сопротивляться тенденции к самодостаточности коллекций, к затемнению конкретных исторических, экономических и политических процессов их производства. В идеале история создания и демонстрации самой коллекции должна быть неотъемлемым аспектом любой выставки.
(...) В том, что касается демонстрации и восприятия незападных предметов, историческое самосознание может приоткрыть механизм функционирования тех средств, при помощи которых антропологи, художники и посетители выставок конструируют себя и мир вокруг себя. На более глубоком, личностном уровне, в отсутствие стремления постигать объекты в качестве культурных знаков или художественных образов, мы вновь можем вернуть им ...их утерянный статус фетишей - не чужих фетишей (непременных индикаторов девиации), но фетишей своих собственных. ...Тогда артефакты Африки и Океании снова станут предметами пленительными, способными трогать и волновать нас. И когда мы являемся свидетелями их сопротивления классифицированию, они напоминают нам о нашей собственной несобранности, отсутствии самообладания, о хитростях и уловках, которые мы используем, конструируя мир.
Коллекционирование культуры
"Культуры" являются этнографическими коллекциями. Термин "культура" употребляется для обозначения довольно большой "сложной целостности", включающей любое опосредованное групповое поведение: от телесных техник до символических порядков. Впервые подобным образом этот термин определил Э.Тайлор в 1871 г. ...Однако конкретная деятельность репрезентации культуры, субкультуры, любой сферы коллективной деятельности всегда стратегична и селективна.
Восприятие этнографии как формы коллекционирования культуры (чем она исключительно и является) высвечивает способы, посредством которых отбираются разнообразные опыты и факты. При этом теряется связь с оригинальными временными условиями данной культуры, и в новой обстановке обретается ценность иного рода, нежели изначальная. Коллекционирование - по крайней мере на Западе, где время воспринимается как бесповоротно линейное - предполагает спасение феномена от неизбежного исторического разложения или полной утраты. Коллекция содержит предметы, которые полагаются в качестве достойных сохранения и памяти. ...Антропологи обычно отбирают то, что им кажется традиционным, что по определению противоречит современному.
(...) Спасению и сохранению подлежит то, что придает миру форму, структуру и последовательность. Гибридное или "историческое" в смысле становления, незавершенности, гораздо реже собирается и преподносится как аутентичное.
63
(...) Любое присвоение культуры, осуществляется ли оно изнутри или извне, предполагает специфическую позицию во времени и определенную форму исторического нарратива. ...Практика западного коллекционирования культуры имеет собственную генеалогию, таящуюся в европейских понятиях времени и порядка.
(...) Значимым аспектом недавней истории концепции "культуры" стал ее союз (и функциональное разделение) с концепцией "искусства". Культура, даже без заглавной "К", всегда тяготеет к эстетической форме и автономии. ...Идеи современной культуры и искусства совместно и связанно функционируют в "системе искусства-культуры". Появление в XX в. категории культуры, не отдающей предпочтения культуре "высокой" или "низкой", стало возможным только в рамках этой системы.
(...) Версия "культуры" с маленькой буквы упорядочивает феномены таким образом, что предпочтение отдается сбалансированным и "аутентичным" аспектам коллективной жизни. Под общим заголовком собираются элементы, придающие непрерывность и глубину коллективному существованию, которое воспринимается скорее целостным, нежели проблемным, фрагментированным, интертекстуальным или синкретичным. (...) Предположения о целостности, непрерывности, глубокой внутренней сути долгое время связывали воедино западные идеи культуры и искусства. (...) История данных понятий заводит нас в поисках истоков чуть ли не к древним грекам. Раймонд Уильяме намечает исходным пунктом теоретизирования начало XIX в. (момент беспрецедентного исторического и социального раскола). ...Изменения [в употреблении понятий] - комплексные ответы на индустриализм, на призрак массового общества, на социальные конфликты и'изменения.
Согласно Уильямсу, в XVIII в. "искусство" обозначало по преимуществу мастерство, а "культура" - тенденцию естественного развития.
(...) "Искусство и культура", появившиеся после 1800 г., предназначались для демаркации сфер человеческих ценностей и полагались в качестве собрания лучших и наиболее достойных творений Человека. В XX в. эти понятия претерпели серию дальнейших изменений. ...Культура, ...первоначально приберегаемая для лучших творений современной Европы, была расширена на все население мира. .. .В ситуации этой новой плюралистичности определения XIX в. не были, однако, трансформированы полностью. Джордж Стокинг демонстрирует сложные взаимоотношения между гуманистической мыслью XIX в. и новыми антропологическими определениями культуры. Антропология, считает он, обязана Мэтью Арнольду в не меньшей степени, чем ее официальному отцу-основателю Тайлору. ..."Культура" по-прежнему статична, традиционна, структурна (а не эфемерна, синкретична и исторична).
(...) В самом начале XX в. - параллельно соотнесению "культуры" со всем множеством и разнообразием существующих сообществ - за изряд-
66
ным количеством экзотических, первобытных или древних объектов был закреплен статус "искусства". ...Реализовано это было посредством двух стратегий. Во-первых, предметы, реклассифицированные как примитивное искусство, были размещены в воображаемом музее человеческих творений, а затем, чуть позже, и в реально существующих художественных музеях Запада. ...Возникла категория примитивного искусства со своим рынком, своими ценителями и тесными связями с модернистской эстетикой.
(...) Во-вторых, дискурс и институты современной антропологии сконструировали сравнительно-синтетический образ человека, элементы которого были беспристрастно заимствованы из множества аутентичных мировых культур.
(...) Ностальгические воспоминания Леви-Строса о Нью-Йорке времен Второй мировой войны [своеобразном складе мировой культуры и истории, где соседствуют предметы искусства всех времен и континентов, а под отделанными дубом аркадами публичной библиотеки временами попадаются "оперенные" индейцы, делающие записи при помощи ручки “Паркер”] представляют хронотоп' современного искусства и культуры наилучшим образом.
Современные практики коллекционирования искусства и культуры -научные и авангардные — поместили себя в конец всеобщей истории. Они заняли место - апокалиптическое, прогрессивное, революционное или трагическое - с которого обозревают и перерабатывают обширное наследство человечества. ...Нью-Йорк Леви-Строса предвосхищает всеобщее энтропическое будущее человечества и подбирает разрозненные элементы его прошлого, переводя их в деконтекстуализированные, коллекционные формы.
(...) Современная [западная] генеалогия культуры и искусства ...является локальной историей. ...Существуют другие контексты, дискурсы и истории, которым могут принадлежать предметы незападного происхождения и культурные памятники. ...То, что западное сознание полагает в качестве "культуры" и "искусства" более не может быть просто экстраполировано на незападных людей и предметы. Они могут быть в худшем варианте наложены, в лучшем - переведены с помощью возможных исторических и политических операций.
(...) На карту ставится нечто большее, нежели конвенциональные образовательные программы музеев. Современные тенденции развития ставят под сомнение сам статус музеев как историко-культурных театров памяти.
(...) Чтобы стать восприимчивыми к историям иного рода, другим локальным историям культурного выживания и становления, необходимо сопротивляться устойчивым, глубоко укоренившимся привычкам мышления и претензиям предписывающих систем аутентичности, относиться подоз-
Термин М.М.Бахтина, употребляемый для обозначения определенной пространственно-временной конфигурации, в рамках которой имеют место определенные деятельности и истории. - Прим. перев.
рительно к почти автоматической тенденции относить незападных людей и объекты к прошлому времени все более гомогенного человечества.
(...) Доминирующие, замыкающиеся друг на друге контексты искусства и антропологии более не могут быть самоочевидными и неоспоримыми.
Брайан С. Тернер Медицинская власть и социальное знание'
(С. 2) Ныне представляется уже само собой разумеющимся, что социальные и психологические факторы являются решающими в этиологии болезни.
Некоторые учебники по медицинской социологии сегодня предлагают достаточно четкое деление проблем с человеческим здоровьем на три различных категории, а именно: недомогание (sickness), недуг (illness) и болезнь (disease). Болезнь - это понятие, которое описывает дисфункции физиологического и биологического характера, тогда как недуг относится к субъективному восприятию индивидом расстройства, а недомогание обозначает соответствующую социальную роль. Можно утверждать, что это тройственное деление соответствует профессиональному разделению труда и уровню престижности медицинской деятельности. Например, врач профессионально обучен лечить болезнь, клинический психиатр должен иметь дело с недугом, а клинические социологи ориентированы на недомогание...
Болезнь видится как нейтральная естественная сущность, свойственная природе, а именно телу пациента. Разделение физического и психического недугов соответствует разделению на душу и тело в культуре, которое фактически в философском и социологическом планах весьма проблематично. ...Адекватная медицинская социология потребует социологии тела, так как только развивая понятия социального воплощения мы можем адекватно критиковать общепринятое разделение души и тела, индивида и общества. Социология тела, таким образом, становится важным теоретическим базисом для медицинской социологии. (...)
(С. 4-5) Рассмотрим три уровня анализа в рамках общей теории здоровья и болезни. Во-первых, социология может обеспечить описание опыта недуга с точки зрения индивида. ...Ряд социологических подходов - феноменология (анализ повседневной жизни с целью выяснения лежащих в ее основе предположений) и символический интеракционизм (изучение соци-
Перевод С.Нагумановой по: Turner, B.C. Medical Power and Social Knowledge, London: Thousand Oaks, New Delhi: Sage Publications, 1978, pp. 1-17.
68
альной жизни как системы коммуникации через символы) - служат этой цели. На втором уровне медицинская социология обычно фокусируется на социальном конструировании категорий болезни ("недуга", "греха" и "отклонения") посредством которых профессиональные группы классифицируют и регулируют индивидов. На этом уровне мы пытаемся исследовать возникновение специальных институтов, опекающих больных и деви-антов (госпиталей, клиник и психиатрических больниц) Понятие "роль больного" является решающим для этого уровня исследований. Третий уровень исследований касается социетальной ориентации систем здравоохранения, их отношения к государству и экономике, он затрагивает проблемы социального неравенства как внутри одного общества, так и между обществами. К вопросам макросоциального анализа обычно обращались политическая экономия и марксистская социология...
Связь между макроанализом социальных систем и феноменологией индивидуального недомогания обеспечивается понятием социальной роли и в особенности идеей роли больного... (...)
(С. 8) Представление об усиливающемся взаимовлиянии медицины и социологии является результатом изменения природы болезни и недуга в современных индустриальных обществах. Например, в XIX в. врачи в США в основном сталкивались с реальной болезнью и острыми недугами, угрожавшими жизни (часто заразными). Основными причинами смерти в 1900 г. в США были грипп, пневмония, туберкулез и гастроэнтерит, тогда как 1980-е гг. главными причинами смерти являются болезни сердца, злокачественные новообразования (рак), поражения сосудов центральной нервной системы и несчастные случаи. Прочие причины болезней в XX в, связаны со старением населения и изменениями в образе жизни... Поэтому во второй половине XX в. врачи сталкиваются в основном с длительными хроническими расстройствами, препятствующими социальному функционированию пациента. В какой-то степени микробов в качестве главного объяснения современной болезни заменил стресс, а понятие лечения все больше заменяется понятиями реабилитации и попечения. В результате врачи общей практики все больше зависят от социологических знаний, поскольку их компетентность в сфере физиологических, химических и биологических аспектов болезни и недуга становится все более относительной. Эпоху героической медицины сменило земное медицинское ведение хронических недугов как противостоящих острым болезням...
Изменение характера болезни и недуга породило в социологии и клинической медицине новое понятие - холистической медицины. Предполагается, что социологию интересует целостная личность в контексте социального окружения, и поэтому социология может внести прямой и важный вклад в медицинское восприятие и понимание недуга в современном обществе...
69
(С. 9-10) ...Медицинская модель объяснения болезни имеет ряд важных черт. Болезнь рассматривается как следствие серьезных дисфункций человеческого тела, которое интерпретируется как биохимическая машина. Во-вторых, медицинская модель предполагает, что все человеческие дисфункции могли бы быть прослежены до соответствующих причинных механизмов внутри организма; в конечном счете, различные формы психических недугов объясняются в терминах биохимических изменений. Медицинская модель является редукционистской в том смысле, что всякое нездоровое поведение каузально редуцируется к некоторым специфическим биохимическим механизмам. Далее, медицинская модель является исключающей, поскольку альтернативные точки зрения отвергаются как несостоятельные. Наконец, медицинская модель, проводя жесткую границу между душой и телом, полагает, что причина болезни может находиться только в теле.
Социологическая модель недуга занимает критическую, противоположную позицию по отношению к биохимической модели болезни. Она рассматривает понятия медицинской науки как продукты культурных изменений, отрицая дуализм души и плоти через развитие понятия воплощения, оспаривая редукционизм и исключающие схемы, утверждая, что болезнь, как и вина, не может иметь единственной причинной схемы, и, наконец, что болезнь и пациент не могут быть поняты вне исторического, социального и культурного контекста личности...
...Французский философ Фуко ...поднял проблемы, которые я считаю центральными для медицинской социологии. Фуко был занят изучением отношений между определенными медицинскими дискурсами и осуществлением функций власти в обществе. (...)
(С. 10-11) ...По мнению Фуко, мы знаем или видим то, что допускает наш язык, так как мы не способны стихийно постигать [реальность] вне языка. Как и все другие формы человеческого знания, научный дискурс -это просто коллекция метафор. Научное знание о мире - это форма нарратива, и как всякий нарратив, наука зависит от различных конвенций в языке (например, стиль письма). Нарратив есть набор событий в языке, а язык есть самореферентная система. Ничто не происходит вне языка. Поэтому то, что мы знаем о "мире" есть просто результат произвольных конвенций, которые мы принимаем в целях описания мира. Различные общества в различные исторические периоды имеют различные конвенции и поэтому -разные реальности,
Эта эпистемология, связанная с работами Фуко, представляется исключительно важной для социологии медицины. Мы более не можем рассматривать "болезни" как природные события в мире, случающиеся вне языка, с помощью которого они описаны. Болезнь как реальность есть продукт медицинских дискурсов, которые в свою очередь отражают господствующую в обществе форму мышления (эпистему - в терминах Фуко). Напри-
70
мер, гомосексуальность в христианской терапии рассматривалась как грех, в ранней психологии - как поведенческое расстройство, а в современной медицине - просто как сексуальное предпочтение. Так же точно, безумие подавлялось как капризное поведение вплоть до возникновения морального лечения Тьюка, что демонстрирует Фуко в “Безумии и цивилизации”...
...Он хотел проследить весьма тесную связь между властью и знанием. Например, доступ к корпусу "научного" знания давал врачам в конце XIX в. огромный социальный престиж и влияние. Клинический взгляд (как назвал медицинскую власть Фуко в работе “Рождение клиники”) позволил медикам узурпировать значительную социальную власть в определении реальности и, следовательно, в определении отклонения и социального расстройства. Согласно Фуко, в истории западной рациональности медики и полиция заменили священников как блюстителей социальной реальности..,
(С. 12) Фуко был одержим исследованием того парадокса, что в современных обществах человек является одновременно и субъектом истории (как ее активный агент) и ее объектом (как тема дискурса). Наше понимание "Человека" - это результат отношений "знание-власть", в которых медицина и социальная наука сыграли важную роль в качестве агентов контроля. Современная пенитенциарная система, больница, тюрьма и школа являются элементами расширяющегося аппарата контроля, дисциплины и регламентирования. Эта "паноптическая" система надзора обеспечила порядок не через открытое насилие, но через микрополитику дисциплины, с помощью которой организовано моральное подчинение людей...
(С. 13) ...По мнению Фуко, западное общество все больше регулируется государством, полицией, профессиональными ассоциациями и социальными работниками; в нем все более доминируют стандарты рассудка (через применение науки в повседневной жизни). В результате оно становится все более однообразным и стандартизованным, потому что мы не можем или не сможем быть терпимыми к идеям и образу жизни, которые слишком сильно отличаются от "нормальных" (как их первоначально определяет медицина). По крайней мере, часть этой стандартизации обеспечивается государственным аппаратом и местными органами. Этот принцип регуляции Фуко назвал паноптицизмом: общество, которое он формирует, он назвал карцерным. Короче говоря, медицина является частью широкой системы морального регулирования населения посредством медицинского режима. ...Мы можем рассматривать философию и историю Фуко как вклад в социологию тела. Такую социологию интересует, как человеческие отношения и эмоции подчиняются нормализации через медицину, которая устанавливает приемлемые критерии "нормальной эмоции". Социология исследует, каким образом сексуальность становится объектом медицинской технологии, благодаря чему самовоспроизводство рода попадает в руки медиков. По мнению Фуко, медицина теперь завладела самой жизнью. Результатом этого процесса является новая стадия политической ис-
71
тории общества, а именно "политическая анатомия человеческого тела" и "биополитика населения" (как он описывает этот процесс в “Истории сексуальности”). Современные порядки, система надзора и контроля и современные формы знания о человеке концентрируются на теле и его воспроизводстве. Именно по этой причине социологи особенно заинтересовались медициной и медикализацией общественных отношений как аспектом морального регулирования; по этой причине мы также должны принимать работу Фуко всерьез. (...)
(С.222) Тем не менее, у теории Фуко есть свои слабые места. Во-первых, он стремится создать то, что мы могли бы назвать структуралистской теорией тела; он рассматривает тело как результат или следствие изменений социальной организации, и поэтому не дает феноменологию живого тела. Фуко склонен отрицать важность сознания на феноменологическом уровне, его больше интересуют следствия медицинских дискурсов. ...Фуко не анализирует феномены оппозиции и сопротивления медицинской власти, поскольку в нарисованной им картине общества бюрократия и государственные структуры находятся на первом месте. Совершенно очевидно, что люди, не имеющие профессиональных знаний, сопротивляются медицинскому контролю, образуют потребительские группы, чтобы противостоять профессиональной медицине и бросать вызов медицинскому авторитету посредством альтернативных подходов. Действительно, в современных индустриальных обществах альтернативная медицина расцвела в противоположность медицинской модели и медицинской профессионализации...
(С. 224) ...Социологам часто не хватало понимания тех дилемм, с которыми сталкиваются врачи общей практики в условиях ограниченных ресурсов и растущих ожиданий в отношении здоровья. В условиях экономической скованности системы здравоохранения комментарии медицинских социологов в области структурных ограничений современной практики здравоохранения часто были наивными. Слишком часто социологи по существу не осознавали парадоксальности собственной позиции. С одной стороны, они критикуют медикализацию общества как форму медицинского господства, а с другой - они рекомендуют более интенсивную и интервенционистскую медицину в отношении управления образом жизни и повседневным взаимодействием, приводя при этом доводы в пользу экстенсивных профилактических подходов. Профилактическая медицина - явно гораздо более интервенционистская, чем обычная лечебная медицина, однако социологи оказались в целом защитниками профилактической медицины в ответ на ситуацию социальной детерминации хронических заболеваний в современных обществах. Медицинская социология несомненно должна сделать большой вклад в медицинскую практику, но этот вклад должен быть сдержанным, благоразумным и осмотрительным. (...)
(С. 225) ...По мере роста социальных ожиданий в отношении здравоохранения, росло и настойчивое требование равного доступа к медицинскому обслуживанию. ...Современные правительства вынуждены серьезно относиться к региональному неравенству показателей детской смертности как проявлению социального неравенства, лежащего в основе демократической капиталистической системы. ...Хотя демократическая система и могла бы обеспечить равенство возможностей, тем не менее очень трудно обеспечить равенство результата в отношении здоровья без серьезного посягательства на права и свободы личности. ...В современных обществах существует противоречие: чем настойчивее требование равенства людей, тем больше необходимость в надзоре и регулировании общества. Таким образом, обеспечение гражданства ведет к регулированию, контролю и надзору со стороны государства. Мы могли бы назвать это "парадоксом Фуко", а именно, противоречием между правами индивида и социальным надзором: медикализация общества включает детальное и мелочное бюрократическое регулирование в интересах абстрактного понятия здоровья как элемента гражданства.
Джанет Вулф Невидимая flaneuse': женщины и литература современности2
Опыт современности (С. 34-35)
Литература современности [modernity] описывает опыт мужчин. Это, по существу, литература о трансформациях публичного мира и связанного с ним сознания. Точная дата прихода "современного" [the modem] определяется по-разному, то же самое происходит и в том случае, когда различные авторы пытаются выявить характерные черты "современности". Однако общей чертой всех этих оценок является их интерес к публичному миру - миру работы, политики и городской жизни, а это области, из которых женщины были исключены или в которых они были практически невидимы. Например, если важнейшей характеристикой современности является
' Flaneuse - существительное женского рода, образованное от фр. глагола flaner - прогуливатся. Бродить, зря тратить время, бездельничать. Существительное 'flaneuse' является изобретенным автором статьи неологизмом, представляющим собой пару женского рода к французскому существительному "flaneur" - неработающий, праздный, бродяга. - Прим. перев.
2 Перевод Л.Низамовой по: Wolff, J. 'The Invisible Flaneuse: Women and the Literature of Modernity', in Theory, Culture and Society 2:3,1985, pp. 34-^7.
74
веберовская идея об усилении процесса рационализации, то главными институтами, испытавшими влияние этого процесса, были фабрика, офис и государственный департамент. Безусловно, всегда были женщины, работавшие на фабриках; рост бюрократий также в определенной степени зависел от становления новой женской рабочей силы - клерков и секретарей. Однако уместно говорить об этом мире как о мире "мужском" по двум причинам. Во-первых, руководство социальными институтами осуществлялось мужчинами и для мужчин; точно так же мужское господство проявлялось в иерархической структуре этих институтов и в управлении ими. Во-вторых, расширение фабричного производства и начавшийся несколько позже рост бюрократического аппарата совпадают по времени с достаточно подробно освещенным и хорошо документированным процессом "разделения сфер", а также усиливающейся тенденцией ограничения женщин одной из них - "частной" сферой дома и пригорода. Несмотря на то, что представительницы рабочего класса и низов среднего класса на протяжении всего XIX в. продолжали работать вне дома, идеология, определяющая местом женщины домашнюю сферу, получила распространение (по крайней мере в Англии) во всех слоях общества, доказательством чего служит требование "семейной зарплаты" для мужчин представителями рабочего класса. Публичная сфера, в таком случае, несмотря на некоторое присутствие женщин в определенных ее областях, была мужским царством. И поскольку опыт "современного" имел место главным образом в публичной сфере, то он был прежде всего опытом мужчин.
В этом эссе, однако, я не буду следовать общепринятому социологическому анализу современности, который рассматривает этот феномен с точки зрения процесса рационализации и в силу этого относит приход современности к достаточно раннему времени. Я хочу рассмотреть более импрессионистские и эссеистские по своему характеру исследования тех авторов, которые определяют место специфически "модерного" в городской жизни: в скоротечной, недолговечной, обезличенной природе встреч в городской среде и в особом мировидении, выработанном городским жителем. Концентрация на такого рода предметах не чужда социологии: сразу же вспоминаются эссе Георга Зиммеля, посвященные исследованию социальной психологии городской жизни, равно как и более современная социология Ричарда Сеннета [Sennett], возродившая интерес к диагностике современной городской личности. Однако литературная критика отличалась особым вниманием к опыту современности, ранним провозвестником которого стал Шарль Бодлер - поэт Парижа середины XIX в.
(С. 38) ...Фланер - "гуляка праздный" - центральный образ эссе Беньямина о Бодлере и Париже XIX в. Улицы и магазины-пассажи города являются домом фланера, который, по выражению Беньямина, “идет, ботанизируя [botanizing], по асфальту”.
74
Женщины и публичная жизнь (с. 39—40)
...Название книга Ричарда Сеннета о современности “Закат человека общественного” [The Fall of Public Man] свидетельствует отнюдь не о патриархальной небрежности словоупотребления и представляется не случайным'. Публичной личностью XVIII в., равно как и предшествующих ему столетий, человеком общественным, который прогуливался по улицам, посещал театры, свободно общался с незнакомыми людьми, тем человеком общественным, чья "кончина" и предсказывается в книге, был, несомненно, мужчина. (Несмотря на замечание Сеннета о том, что обращение мужчины к незнакомой женщине в парке или на улице считалось вполне пристойным, поскольку ответ женщины отнюдь не предполагал возможности для мужчины навестить незнакомку, в его работе нет и намека на то, что к незнакомому мужчине может обратиться женщина.)
В городе XIX в., уже более не являющимся прежней ареной публичной жизни, фланер показывается лишь затем, чтобы быть увиденным, однако это не предполагает, что к нему можно обратиться. Как мужчины, так и женщины могли участвовать в этой приватизации индивидуальности, в культивировании заботливой анонимности, в этом уходе из публичной жизни, однако все более отчетливо проводившаяся граница между общественным и частным была средством, приковывавшим к частному женщин, тогда как мужчины сохранили свободу пребывания в толпе, бистро, пивных. Мужские клубы заменили кафе прежних лет.
Ни один из рассматриваемых мною авторов не упускает из виду того, что женский опыт жизни в современном городе отличается от мужского. Сеннет, например, признает, что “правом ускользнуть в публичную уединенность [public privacy] представители разных полов обладали в неравной степени”, поскольку даже в конце XIX в. женщина не могла появиться одна в парижском кафе или лондонском ресторане. (...)
(С. 40-41) Зиммель, эссеистской социологией которого я пользовалась весьма избирательно, также уделял большое внимание, ...общественному положению женщин. Ему принадлежит ряд очерков о положении женщин, психологии женщин, женской культуре, женском движении и социальной демократии. Он был одним из первых, кто позволил женщинам посещать свои частные семинары, задолго до того, как они были допущены в качестве полноправных студентов Берлинского университета. Берман [Berman] также принимает во внимание тот факт, ...что женщины имели совершенно отличный от мужского опыт города. Он отмечает, что “Смерть и жизнь великих американских городов” Джейн Джэкоб [Jane Jacob, The Death and Life of Great American Cities} представляет собой ясно выраженный женский взгляд на город. Опубликованная в 1961 г. книга Джэкоб описывает ее собственную будничную жизнь в городе - жизнь соседей, владельцев
Слово "man" может быть переведено двояко: как человек и как мужчина. -Прим. перев. 75
магазинов, маленьких детей, а также ее работу. Значение книги, говорит Берман, - в обнаружении того, что женщинам есть что сказать нам о городе и жизни, которую мы с ними разделяем, и что мы обеднили нашу собственную жизнь, равно как и жизнь женщин, до сих пор не прислушавшись к их голосам. Проблема состоит, однако, и в том, что литература современности также обеднила себя, игнорируя жизнь женщины. Денди, фланер, герой, незнакомец - все эти образы, ставшие концентрированным выражением образа современности, - неизменно образы мужские. Когда в 1831 г. Жорж Санд захотела приобрести опыт парижской жизни, проникнуться идеями своего времени и познакомиться с миром искусства, она переоделась в платье молодого человека, чтобы получить ту свободу, которую (как ей было хорошо известно), женщина не имела.
(С. 41) ...Переодевание сделало для нее доступной жизнь фланера, поскольку она прекрасно понимала, что не может принять не существовавшей роли фланирующей [flaneuse]: в одиночку женщины в городе прогуливаться не могли.
(С. 43—44) ...Для того, чтобы объяснить, почему женщина оказалась невидимой для литературы о современности, необходимо отказаться от некоторых предвзятых мнений. Имеются три причины этой невидимости, которые заключаются, во-первых, в природе социологического исследования; во-вторых, в последовательной в своей неполноте и пристрастности концепции "современности" и, в-третьих, в действительном положении женщины в обществе. Многие из этих проблем стали предметом обсуждения в недавних работах феминистских социологов и историков, но это стоит повторить в специфическом контексте проблемы современности.
Невидимость женщин в литературе современности
Зарождение и развитие социологии в XIX в. было тесно связано с постоянно усиливающимся разделением "публичной" и "частной" сфер деятельности в западных индустриальных обществах. Причиной этого послужило отделение работы от домашнего хозяйства, которое произошло вследствие развития фабрик и контор. К середине XIX в. это дало возможность населению ряда больших городов (например, таких, как Манчестер и Бирмингем в Англии) переселиться в пригороды. Несмотря на то, что женщин никогда не нанимали на равных с мужчинами условиях (финансовых, юридических или каких-либо других), это физическое разделение положило конец их тесному и значимому соучастию в том, что часто было семейным делом - будь то торговля, производство или даже профессиональная деятельность. Последовательное ограничение женщины миром дома и пригорода было во многом закреплено идеологией самостоятельных сфер. Именно на это время приходится процесс формирования нового публичного мира деловых организаций, политических и финансовых учреждений, а также социальных и культурных институтов. Все они, как
76
правило, являлись институтами мужскими, хотя изредка женщинам и могло быть предоставлено своего рода почетное представительство или же - в особых случаях - минимальное участие в качестве гостей. Во второй половине столетия увеличение удельного веса профессиональной деятельности сделало последнюю недоступной для женщин, и это касается и тех профессиональных сфер, в которых они были традиционно заняты (в частности, медицина), и профессий, из которых женщины были к тому времени уже исключены (право и академические виды деятельности), и наконец, тех, что явились новыми для женщин (например, обучение художественной деятельности). Для социологии как новой дисциплины значимость этого проявилась двояко: во-первых, в социологии доминировали мужчины и, во-вторых, сама социология интересовалась главным образом "публичными" сферами работы, политики и рынка. Действительно, женщина появляется в классических социологических текстах лишь в тех случаях, когда она имеет отношение к мужчине, семье или каким-либо второстепенным ролям публичной сферы.
(С. 46-47) ...Мы начинаем узнавать больше о жизни женщин, которые были ограничены домашним существованием в пригородах, о женщинах, многие из которых поступали на работу в качестве домашней прислуги и о жизни женщин из рабочего класса. Наступление современной [modem] эры повлияло на всех этих женщин, трансформируя их домашний и трудовой опыт. Восстановление женского опыта - это часть проекта по возвращению того, что ранее было сокрыто, и попытка заполнения лакун классических трудов. Феминистская ревизия социологии и социальной истории означает, что постепенно открываются те области социальной жизни и опыта, которые до сих пор были незаметны из-за неполноты теоретической перспективы и особого рода предвзятости основного направления социологии.
В отношении того, как будет выглядеть феминистская социология современности, ясности пока еще нет. Не ставится вопрос об изобретении фланирующей [flaneuse]: существенным представляется тот факт, что в силу существовавших в XIX в. полоролевых различий такой образ был бы невозможным. Так же точно было бы неуместным полностью отвергать существующую литературу о современности на том лишь основании, что описываемый ею опыт несомненно в большей степени определяется жизнью мужчин, и в значительно в меньшей - жизненным опытом женщин. Если этой литературе чего-то и не достает, то это касается описания жизни вне публичной сферы, опыта "современности" в ее частных проявлениях, а также весьма различной природы опыта тех женщин, которые все же появлялись на публичной арене: быть может стихотворения, написанного "незнакомкой" о ее встрече с Бодлером.
77
Уильям Меррин
Телевидение убивает искусство символического
обмена: теория коммуникации Жана Бодрийара'
В своих ранних работах Ж.Бодрийар делает на первый взгляд абсурдные заявления о том, что современные масс-медиа формируют некую "некоммуникацию" (non-communication)2. Чтобы разобраться, что он имеет в виду, надо обратиться к его понятию "символический обмен" и к истокам термина "символическое" в традиции Э.Дюркгейма.
Коммуникация и конфронтация
Источник французской социальной антропологии - труд Дюркгейма “Элементарные формы религиозной жизни”3. Одной из важных идей во французской анотропологии, как и социологии религии, было различие между сакральным и профанным. Под первым подразумевается состояние или опыт святости и причастности божественному, ко второму относят повседневную жизнь и производственную деятельность. В религии Дюркгейм видел символическое выражение общества: в результате причастности священным ритуалам происходит сближение сознания отдельных людей, и таким образом возникает реальная общность. Тогда коллективная сила уже формирует нас изнутри, становясь частью нашего естества. Согласно Дюркгейму, цель религии - возвысить нас над самими собой. Понять же, насколько это реализовалось, можно лишь снова погрузившись в повседневность.
Позднее М.Мосс исследовал системы договора и обмена в примитивных обществах, базирующейся на отдаче собственности, на даре. Капиталистическая экономическая система, согласно М.Моссу, “не является ни естественной, ни неизбежной, но она предопределена системой противоположных практик; система же дара базируется на группе, а не на индивиде, на цикле, а не на рынке, на принуждении, а не на договоре, на потере, а не на выгоде, на обмене не только товарами, но и услугами и любезностями, наконец, на разрушении собственности” (с. 122). Материальное богатство в таком обществе вторично; в нем необходимо соблюдать три правила
' Реферативное изложение Л.Вершининой по: Merrin W. 'Television is Killing the Art of
Symbolic Exchange: Baudrillard's Theory of Communication' in Theory, Culture & Society,
SAGE 1999, Vol. 16(3), pp. 119-140.
2 См.: Baudrillard, J. For a Critique of the Political Economy of the Sign, St. Louis: Telos,
1981.
3 См.: Durkheim, E. The Elementary Forms of the Religious Life, London: Alien and Unwin.
1915.
78
- раздавать свое, получать взамен предлагаемый дар, а затем возвращать дар, но уже большей ценности. Выгода в таких отношениях может быть только временной. Дарение приносит почет и уважение, оно сплачивает, более того, оно является основанием коллективной жизни:, дружбы, отчуждения, иерархии. Дар приносит социальную власть через чувство долга перед дарителем.
Составляющими современных социальных и экономических отношений являются собственность, товар, деньги с их атрибутами выгоды и пользы. Дарение же требует отдачи всего дарителя, оно имеет двойственный характер коммуникации и конфронтации. Идеи Мосса распространяются и на современность, ибо они возвращаются как "давно забытый мотив"'.
Члены французского социологического Коллежа (Ж.Батай, Р.Кайюа - и др.) трактовали сакральное в духе Дюркгейма как “опыт по ту сторону повседневной действительности, как коммуникацию за рамками личной жизни, коммуникацию через коллектив и с коллективом” (с. 124). Кайюа и Батай обратили внимание на характер конфронтации и избыточности в таких отношениях. Кайюа характеризует коллективные празднества как момент перевоплощения всей человеческой сущности2, момент жертвования, обменов дарами, обновления, ритмы которого не совпадают с ритмами жизни профанной. Это время "торжества коллектива". Однако современную жизнь такие неистовые празднества больше не нарушают, они сменяются мероприятиями индивидуального характера - отпусками, что знаменует собой упадок коллективной жизни.
Основная идея социологической школы Дюркгейма - движение мира в направлении профанного, утрата его интимности, когда мир все более становится объектом научного анализа. Но в современном мире должны быть и островки сакрального, поскольку человек пытается найти утраченную интимность, уйти от обедненности повседневной жизни3. Однако интимность мифа и религии двойственна: мы в ней нуждаемся, но она сводит интимную жизнь на нет.
Панорама символического
Социологическая школа Дюркгейма оказала влияние и на послевоенную французскую социологию, в частности на Ж.Бодрийара. Для него символическое - это область активных, присутствующих во всей полноте отношений, что свойственно примитивным обществам. Утрата сакрального для Бодрийара означает утрату символического, утрату возможности дара. При этом символические отношения разрушаются или вытесняются отношениями семиологическими, или знаковыми, что обедняет нашу
' См.: Moss, M. The Gift: Forms and Functions of Exchange in Primitive Societies, London: Cohen and West Ltd., 1966.
2 См.: Caillois, R. Man and the Sacred, Westport, CT: Greenwood Press, 1980.
3 См.: Bataille, G. The Accursed Share, Vol. One, New York: Zone Books, 1991.
жизнь. Говоря о том, что “исчезновение человеческих отношений (спонтанных, взаимных, символических) - это основная характеристика наших обществ”', Бодрийар обращает внимание на господствующую роль "знака-формы" или "знака-ценности" в условиях капитализма. Утверждая собственные законы, означающие коды опосредуют все в нашей жизни - поведение, идентичность, отношения, мораль. Для современных людей характерно одностороннее потребление знаков в целях удовлетворения собственных нужд. “Мы больше не являемся продуктом наших собственных отношений; все, чем мы сейчас являемся, - это комбинация знаков, используемая в их относительной значимости” (с. 128). Однако замещение былых символических практик современными практиками потребления знаков не устраняет нашей потребности в двусторонних символических отношениях. Телевидение же пытается заместить двусторонние человеческие отношения, предлагая в свою очередь односторонние, где нет возможности ответной реакции на сообщение.
Дар речи
Марксистский подход к масс-медиа не устраивает Бодрийара. Он скорее следует М.Маклюэну, считавшему, что форма коммуникации важнее ее содержания, и что современные медиа, став продолжением человеческого тела и органов чувств, радикально изменили структуру человеческих отношений. По мнению Маклюэна, “сами медиа являются сообщением, поскольку именно они формируют и контролируют .. .форму человеческих сообществ и действий” . Для Бодрийара также важно не содержание медиа, но скорее вносимые ими в человеческие отношения изменения, заключающиеся в утрате символических отношений, в упразднении обмена. Современная "симуляционная" модель медиа исключает полноту коммуникации, проявляющуюся во взаимодействии собеседников, в двусторонних отношениях. Символические же отношения - это отношения именно двусторонние: это речь и ответ на нее, это дар и дар ответный. Современные медиа - это речь без ответа. Но, как отмечал Мосс, односторонний дар всегда формирует определенные властные отношения. Нам предлагается дар, речь, но не дается возможность ответа не него, обратного дара. В результате мы оказываемся во власти медиа. Представляя собой одностороннюю передачу или, как говорит Бодрийар, не-коммуникацию, медиа превращают современную эпоху в “эпоху безответности”3. Телевидение подрывает искусство символического обмена, и с дальнейшим развитием современных технологий ситуация усугубляется. Бодрийар выступает не за свободу от медиа, а скорее за трансформацию их структур, за разрушение
' Цит. по: Gane, M. Baudruttard's Bestiary: Baudrillard and Culture, London: Routledge, 1991, p.55.
2 McLuhan, M. Understanding Media, London: MIT Press, 1994, p. 9
3 Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign, St. Louis: Telos, 1981, p. 170
80
их монополии. По его выражению, “люди больше не общаются друг с другом, ...будучи изолированными речью без ответа”'. Ограниченный, симулированный ответ на эту ситуацию - звонки на телевидение и радио, опросы общественного мнения - не могут заменить реального ответа.
Бодрийар различает "человеческие отношения" и "коммуникацию". Коммуникация есть явление современное - это “новый вид производства и функционирования речи, связанный с медиа и их технологиями”2. Для него коммуникация скорее технология, некий доминирующий способ производства. В прошлом люди не нуждались в коммуникации - они просто общались. Однако общество, сталкивающееся с отсутствием символических отношений, вынуждено имитировать их существование для того, чтобы как-то объединить изолированных индивидов. Для этого был создан целый аппарат технологии, науки и теории коммуникации. Сводя наши отношения к электронной связи, медиа не просто трансформируют человеческие отношения, они уничтожают их. В электронном коммуникационном пространстве мы утрачиваем свою самость, свое отношение к окружающему, к собственному отражению.
Односторонность, отличительная черта современного общества, ведет к потери идентичности, к односторонней презентации мира в нашей "порнографической" гиперреальности, не оставляющей места для обмена и превращающей как реальное, так и воображаемое в единственно возможное, к чему мы ничего не можем добавить3. Так, в частности, Бодрийар расценивает "не-войну в Заливе", когда ответ Ирака был заведомо исключен "мгновенным технологическим наложением войны"4.
Вместе с тем для Бодрийара символическое "неминуемо"5. Символический обмен связан с властными отношениями. Создавая реальное пространство коммуникации, где имеет место двусторонность, речь и ответ на нее, где вызову противопоставляется ответный вызов, символическое преобразует тот цикл отношений, в которых доминирует односторонность. Только таким образом можно противостоять власти. Основной характеристикой символического является его обратимость. В двусторонних отношениях, особенно в отношениях дара, контакт бесконечно цикличен (как дар и ответный дар), он развивается по спирали, не останавливаясь, постоянно обновляясь, доходя, наконец, до критической точки, когда ответный дар уже не возможен. Невозможность ответа на ответный дар - именно
' Ibid., p. 172
2 См.: Baudrillard, J. 'The Vanishing Point of Communication', lecture, 18, November, Loughborough University of Technology (text unpublished, provided by M.Gane and J.Baudrillard).
3 См.: Baudrillard, J. Symbolic Exchange and Death, London: Sage Publications, 1993, p. 70-76; Fatal Strategies, London: Pluto, 1990, p. 50-70; Seduction, London: Macmillan, 1990, p.28-36.
См.: Baudrillard, J. The Gulf War Did Not Take Place, Sydney: Power Publications, 1995. 5 Baudrillard, J. Symbolic Exchange and Death, p. 2
81
этого боятся власть имущие. Символические отношения - это единственно возможное оружие против власти. Символическое, по мнению Бодрийара, “будет воскрешено как единственная радикальная возможность, как неизбежный ответный дар, как неизбежный ответ на давление” (с. 134).
Причастие отлученных
Бодрийар указывает на "фатальную символическую дезинтеграцию" капитализма и связанную с этим проблему создания видимости участия, иллюзии символических отношений'. Он предлагает анализ общества в духе Дюркгейма, рассматривая конфликт между семиологическим и символическим. Капитализм, согласно Бодрийару, использовал несколько тактик включения народа в свою систему. В частности это стало возможно благодаря усиленной социализации людей в качестве рабочих, когда символические отношения заменяются формальными экономическими. Кризис 1929 г. выявил необходимость мобилизации людей в качестве потребителей, чтобы обезопасить систему воспроизводства. Реализация потребностей людей через развитие системы потребления создала иллюзию символического участия, сделала возможным выживание системы и свело на нет нужду в символических отношениях. При этом развитие производительных сил и потребления вело к возникновению маргинальных групп, кто “никогда не имел возможности говорить и быть услышанным”2. Возникла опасность того, что такие группы вскоре поставят под вопрос саму систему. Теперь уже не рабочий класс являлся движущей силой истории - его заменили молодежь, студенты, этнические и другие группы.
В силу отверженности многих социальных групп Бодрийар характеризует политику 1980-х гг. как время несвободы. “Она [политика] больше не направлена на то, чтобы социализировать, интегрировать, утверждать новые права человека. Под ширмой социализации и участия мы имеем рассоциализацию, раз-освобождение и изгнание”3. Сегодняшний мятеж - это уже не мятеж "отчужденного труда", а мятеж тех, чья "причастность" полностью исключена; это бунт "молодежи" в сегодняшнем понимании этого слова. Ж.Батай отмечал, что сакральное, некогда бывшее объединяющим элементом, становится разрушительным для современного общества. Взрыв молодежной криминальности, социальных беспорядков, насилия -это высвобождение и ответ исключенных, это возвращение дара речи. Объединяющие связи заново открываются, символические отношения возрождаются - так мы сталкиваемся с метаморфозой жизни профанной. Однако это не объединение не в духе Дюркгейма. Речь скорее идет о коллективном приступе десоциализированного, маргинального, незаинтересованного, исключенного, лишенного свободы. Такого "причастие отлученных".
' См.: Baudrillard, J. The Mirror of Production, St. Louis, 1975.
2 Idit.,р. 137
3 Buadrillard, J. America, London: Verso, p. 113
82
Их социальная пустыня уже неприемлема для них самих. Не имея возможности принимать участие в дарении, они насильственно возвращают исходящий от власти "дар", который лишает их места в этой системе. Цикл дара начнется заново. Пространство речи и ответа будет восстановлено.
Стюарт Холл Заметки о деконструировании "популярного"'
Во-первых, следует сказать несколько слов о проблемах в исследованиях популярной культуры, связанных с периодизацией. Является ли характеристика основных переходов преимущественно описательной? Возникают ли они на основе собственно популярной культуры или внешних по отношению к ней факторов? С какими другими культурными движениями и периодами "популярная культура" наиболее непосредственно связана? Далее я хотел бы рассказать о некоторых проблемах, связанных с использованием терминов "популярное" и "культура", поскольку известно, что при их соединении могут возникать весьма большие трудности.
...“В течение всего исторического перехода вначале к аграрному капитализму, а затем и в ходе формирования и развития индустриального капитализма осуществлялась ...борьба за культуру рабочих людей, классов трудящихся и бедноты” (с. 442). Капитал оказался заинтересован в культуре популярных2 классов, поскольку создание совершенно нового социального порядка, основанного на самом этом капитале, требовало продолжительного, непрерывного переобучения, "пере-образования" людей. Однако, с другой стороны, этому "реформаторскому" процессу противостояла народная (popular) традиция. Характеризующие ее сопротивление и борьба, но и в то же время захват и экспроприация - в этом процессе мы постоянно наблюдаем активное разрушение определенного образа жизни и его трансформацию в нечто новое. Механизмы же этих "культурных изменений", как их вежливо принято называть, заключаются как в активном выталкивании некоторых культурных форм и практик из центра популярной, народной жизни, так и в их "реформе", осуществляемой, как всегда, "для наибольшего блага людей".
"Трансформации" - центр внимания исследований популярной культуры. “Под ними я подразумеваю активную работу над существующими тра-
' Реферативное изложение Д.Тутаевой по: Hall, S. 'Notes on Deconstructing the "Popular"', in Storey, J. (ed.) Cultural Theory and Popular Culture: A Reader, Prentice Hall, 1998, pp. 442-453. 2 Здесь: народных, низших. - Прим. ред.
дициями и видами деятельности, их переработку в нечто иное: они кажутся нам "устойчивыми", хотя в разные периоды они состоят в разных отношениях с образами жизни трудящихся людей и с тем, как они определяют отношения друг с другом, с "Другими", и с собственными условиями жизни” (с. 443). Популярная культура не сводится ни к популярным традициям сопротивления процессам трансформации, ни к установленными сверху и помимо них культурным формам. Это та почва, на которой осуществляются трансформации. “В исследованиях популярной культуры мы должны отталкиваться от двойной заинтересованности в ней", в двойном движении приятия и сопротивления, внутренне ей присущего” (там же).
При изучении истории популярной культуры XVIII в. мы представляем фактически в виде независимых культурных образований те популярные традиции рабочей бедноты, "народа", которые получили характеристики "расхлябанности и неприбранности", неуправляемости и чреватости социальным взрывом. Однако они не только постоянно оказывали давление на "высшее общество" - они были тесно связаны с ним множеством традиций и практик. Хотя культуры популярных классов являются культурами людей "по ту сторону политического общества и треугольника власти", они никогда не находятся вне более широкого поля социальных сил и культурных отношений. И даже во время социального взрыва, при всей своей удаленности от представленное™ в областях права, власти и авторитета, "народ" “никогда слишком не перегибал палку в отношении патернализма, социального различия2 и террора - тех условий, в которые он был постоянно .. .заключен” (с. 444).
Наибольшие проблемы возникают при изучении глубоких трансформаций и структурных изменений, пришедшихся на период 1880-х-1920-х гг. Я убежден, что при изучении именно этого периода можно обнаружить корни того, с чем связана наша современная история и наши специфические дилеммы. В этот период изменилось все - произошло не просто смещение в соотношении социальных сил, но передел самих оснований политической борьбы. Не случайно, что многие характерные формы, которые мы сегодня считаем "традиционной" популярной культурой, зародились или приобрели свою современную форму именно в этот период, который “...мы могли бы назвать периодом "социального империалистического” кризиса"” (там же). Как и в другие периоды, в это время также не существовало автономного, "аутентичного" слоя, представлявшего культуру рабочего класса. Например', большинство непосредственных форм популярных развлечений были насыщены "популярным империализмом". Невозможно представить людей, которые “...каким-то образом умудрились бы построить "культуру", не подвергшуюся воздействию наиболее сильной, доминирующей идеологии - популярного империализма; .. .эта идеология
' Разных групп социальных агентов. - Прим. ред. 2 Причем различия культурного, равно как морального и экономического. - Прим. ред.
Я4
...была направлена на них [популярные классы] так же, как и на всю Британию с ее изменяющимся положением в условиях мировой капиталистической экспансии” (там же).
Говоря о "популярном империализме", необходимо рассматривать взаимоотношения народа и основного средства культурного выражения -прессы. Либеральная пресса средних классов в середине XIX в. создавалась на основе активного подрыва и маргинализации радикальной и рабочей прессы. Но к концу XIX - началу XX вв. начинается качественно новый процесс: активное, массовое участие зрелой рабочей аудитории в деятельности новой прессы - коммерческой, популярной. Это имело глубокие культурные последствия, потребовав полной реорганизации капитала и структуры культурной индустрии, мобилизации новых форм технологии, внедрения новых трудовых процессов, установления новых типов распределения в условиях новых массовых культурных рынков. Все это привело к новым культурным и политическим взаимоотношениям между господствующими и подчиненными классами, каждый из которых был по своему связан с популярной демократией, и на каждом из которых прочно основывается наш сегодняшний "демократический образ жизни". Результаты этого ощутимы и сегодня в деятельности популярной прессы, все более агрессивной (по мере ее постепенного свертывания на фоне других медиа), прессы, исторически организованной капиталом для трудящихся классов и, вместе с тем, имеющей глубокие корни в психологии изгоя. Эта пресса и сегодня имеет власть репрезентировать класс "самому себе" в наиболее традиционной для него форме.
В исследованиях культуры мы часто говорим о вещах, с "культурой" как таковой не связанных. Мы говорим о перераспределении капитала, о подъеме коллективизма, о формировании "образовательного" государства столько же, сколько о популярных развлечениях, песне и танце. Изучение культуры означает исправление дисбаланса в исследованиях и определенный научный прорыв, при этом содержание культуры наиболее полно раскрывается при его рассмотрении в широком контексте общей истории. Изучение периода 1880-x - 1920-x гг. является в определенным смысле пробным камнем возрождающегося интереса к популярной культуре, поскольку оно позволяет выявить определенные исследовательские трудности - как теоретические, так и эмпирические, что связано с характером той эпохи, когда ставились интерпретативные проблемы того же порядка, что и сегодня. В связи с этим следует указать на то, что в послевоенный период в популярной культуре произошел очень серьезный разрыв, произошли важные изменения в отношениях не просто между классами, но и между людьми вообще, что сопровождалось концентрацией и экспансией "новых культурных аппаратов". В XX в. у исследователей возникает необходимость описывать историю популярной культуры, принимая во внимание монополизацию культурных индустрии на основе глубинной технологиче-
ской революции (не сводимой к просто к изменениям в "технике"), а также описывать историю популярных классов, исходя, как и применительно к другим периодам, не из самих этих классов, но из понимания способов их взаимоотношений с институтами господствующего культурного производства. (...)
Я хотел бы сказать несколько слов о "популярном" - термине, имеющем множество значений.
Наиболее обиходное из них связано с тем, что что-то называется популярным, поскольку массы людей это слушают, покупают, читают и получают от этого удовольствие. Такое определение является "рыночным", коммерческим, совершенно справедливо ассоциируемым социалистами с манипулированием и принижением культуры народа. В каком-то смысле оно противостоит описанному выше значению термина "популярное".
Во-первых, если в XX в. огромное количество трудящихся людей действительно "потребляют", будучи удовлетворенными теми культурными продуктами, которые в действительности основаны на манипулятивных и унизительных формах и отношениях, то они сами являются либо униженными, либо постоянно живущими в состоянии "ложного сознания". В этом случае популярные классы - это "культурные тупицы", не понимающие ничего в скармливаем им просроченном "опиуме для народа". В то же время, предоставляя нам известное удовлетворение от позиции отрицания массовых манипуляций и обмана со стороны капиталистических культурных индустрии, подобное понимание народа как исключительно пассивной, бездеятельной силы, представляет собой “...глубоко несоциалистический взгляд на вещи” (с. 446).
Во-вторых, хотя невозможно обойти манипулятивный аспект коммерческой популярной культуры, ряд радикальных критиков популярной культуры все же пытаются это сделать, противопоставляя ей другую, цельную "альтернативную" культуру - аутентичную "популярную культуру" и некий "подлинный" рабочий класс (в лице кого бы то ни было), остающиеся якобы не затронутыми коммерческими суррогатами. Однако такой подход, во-первых, игнорирует сущность отношений культурной власти - отношений господства и подчинения. Я утверждаю, что не может быть какой-либо аутентичной, автономной "популярной культуры" вне поля культурных сил и культурного доминирования. Во-вторых, при таком подходе недооценивается сила "культурной имплантации". Вообще культурные исследования постоянно колеблются между идеальнотипическими полюсами "чистой автономии" и "тотального инкорпорирования". В действительности же анализ на основе выделения одного из полюсов неприемлем. Люди - это не культурные тупицы, они в состоянии распознавать способы реорганизации и реконструкции условий жизни рабочего класса посредством их показа (вернее, пере-показа, ре-презентации), например, в телесериалах. Культурные индустрии действительно обладают сконцен-
86
трированной в руках немногих культурной властью, способной постоянно перерабатывать наши представления о самих себе, пере-представлять их, подгоняя под "предпочтительные" определения доминирующей культуры. Однако эти индустрии не могут полностью завладеть нашим разумом и проецировать на него свои установки. Они могут найти отклик только у тех, кто реагирует на их сообщения, учитывая при этом внутренние противоречия восприятия подчиненного класса. Они действительно находят или расчищают некое пространство в умах тех, кто на них откликается. У культурного господства есть реальные эффекты - пусть не всесильные и не всеохватывающие. Если считать, что навязываемые культурные формы не эффективны, то это означало бы способность анклавного существования культур рабочего класса, во что я не верю. Я считаю, что ведется постоянная неравная борьба за реорганизацию культуры подчиненных слоев, хотя встречаются и моменты сопротивления этому. Словом, существует диалектика культурной борьбы, диалектика сопротивления и приятия, что превращает сферу культуры в постоянное поле битвы. Здесь нет победы навсегда, есть только возможность выиграть или проиграть какую-либо стратегическую позицию.
Это первое, "рыночное" определение популярного обращает наше внимание как на реалии культурной власти - как на манипулятивный аспект коммерческой популярной культуры, так и на природу культурной имплантации, то есть элементы узнавания и идентификации, воссоздания узнаваемых опытов и установок, на которые люди готовы отвечать. Опасность возникает, если мы рассуждаем о культурных формах как о либо целиком коррумпированных, либо целиком аутентичных, в то время как они глубоко противоречивы, и кто-то играет на этих противоречиях, особенно когда они функционируют в сфере "популярного".
Со вторым определением "популярного" проще. Это - описательное определение: популярная культура есть все то, что люди делают или делали. Оно близко к антропологическому пониманию культуры как традиций, обычаев, фольклора "народа" - того, что составляет его "специфический образ жизни". Однако и с этим определением возникают определенные проблемы.
Во-первых, описательность определения оборачивается бесконечно расширяющимся инвентарем всего, что когда-либо данный народ делал, и возникает проблема, как при помощи другого, не описательного способа, отделить этот бесконечный список от того, что популярной культурой не является.
Вторая трудность вытекает из первой и связана с тем, что реальное аналитическое различие происходит не из самого описываемого списка, а из ключевой оппозиции, постоянно структурирующей поле культуры, -оппозиции между доминирующей элитарной культурой (не-народным) и культурой "периферии", популярным. Однако эта оппозиция не конструи-
87
руется чисто описательно, поскольку в разные периоды изменяется само содержание этих категорий: популярное может приобрести культурную ценность, а элитарное может быть задействовано популярным. Структурирующий принцип заключается не в содержании постоянно изменяющихся категорий, а в движущих силах и отношениях власти, постоянно проводящих различие между элитарной, предпочтительной культурной деятельностью или формой и тем, что таковой не считается. Для поддержания различий между определенными категориями требуется целый набор институтов и институциональных процессов, в том числе образовательная система, литературный и академический аппараты, отделяющие "ценные" части культурного наследия и знаний от остальных.
В результате я обращаюсь к третьему, не самому простому определению. “"Популярное" в любой определенный период - это те [социокультурные] формы и деятельность, которые укоренены в социальных и материальных условиях определенных классов, которые воплощены в популярных традициях и практиках” (с. 449). Данное определение сохраняет ценность описательного определения, однако при этом предполагает необходимость определять популярную культуру как постоянно пребывающую в напряженных отношениях, в антагонизме по отношению к культуре доминирующей. “Это концепция культуры, поляризованной на основе культурной диалектики. Она рассматривает область культурных форм и деятельности как постоянно изменяющееся поле. Она также изучает отношения, постоянно структурирующие это поле, обусловливающие функционирование его доминирующей и подчиненной сторон. Она изучает процесс, посредством которого распространяются отношения господства и подчинения. Она, в свою очередь, рассматривает эти отношения тоже как процесс: процесс, посредством которого одно активно пропагандируется, с тем, чтобы другое могло быть низвергнуто. В центре такой концепции находятся изменяющиеся и неравные отношения сил, определяющих поле культуры, - то есть вопросы культурной борьбы и ее многочисленных форм. Основное внимание этой концепции сконцентрировано на отношениях между культурой и феноменом гегемонии” (там же).
В этом определении популярного нас интересует не "аутентичность, не органическая целостность культуры. Мы признаем противоречивость почти всех культурных форм, состоящих из антагонистических и нестабильных элементов. Значение культурной формы и ее позиция в культурном поле не являются внутренне присущими культуре, они не зафиксированы навечно. Значение культурному символу придает то социальное поле, в котором он находится, те практики, посредством которых он распространяется. То есть нас интересуют не исторически фиксированные объекты, но состояние культурных отношений - проще говоря, “классовая борьба в культуре и за культуру” (с. 449). Все, что выдающийся марксистский теоретик языка, публиковавшийся под именем Волошинова, говорил о знаке -
88
ключевом элементе всех означающих практик, - верно и по отношению к культурным формам. Он говорил, что язык - это набор знаков идеологической коммуникации, один и тот же для разных социальных классов, каждый из которых использует его, расставляя свои акценты. Эти акценты пересекаются в каждом идеологическом знаке, который становится полем борьбы. Благодаря этому знак и обретает свою жизненность и динамизм, возможность будущего развития. Правящий же класс стремится загнать внутрь борьбу между различными видами его артикуляции, придать ему вечный, надклассовый характер. Но каждый живой символ двулик. Это внутреннее диалектическое качество наиболее полно раскрывается во времена революций и социального кризиса.
Культурная борьба приобретает множество форм: инкорпорации, смещения, сопротивления, переговоров, возврата к былым формам. Однако мы должны рассматривать ее в динамическом аспекте как исторический процесс. Борьба неотвратима, но она никогда не ведется "на том же самом месте", за те же ценности и смыслы. Мы должны обратится к понятию "традиция", так как культурный процесс (то есть культурная власть) в нашем обществе зависит от процесса определения того, что войдет в "великую традицию", а что - нет, и этим занимаются институты образования и культуры. Притом, что традиция является жизненно важным элементом культуры, она не является простым продолжением старых форм. Скорее, это способы связи и распространения элементов культуры, причем в отношении национально-популярной культуры они не имеют фиксированных или предписанных позиций, имеющих неизменные во времени значения. Более того, культурная борьба возникает именно в точке пересечения различных традиций, в их стремлении вырвать данную культурную форму из одного контекста и придать ей совершенно новый культурный резонанс или акцент. Таким образом, традиции не зафиксированы навечно в какой-либо универсальной позиции, в том числе и относительно определенного класса, Культуры, понимаемые не как "образы жизни", а как "способы борьбы", постоянно пересекаются; на этих точках пересечения и возникает культурная борьба. Антонио Грамши, говоря о возникновении новой "коллективной воли" и о трансформации национально-популярной культуры, замечает: “...То, что ранее было вторичным и подчиненным, даже случайным, теперь воспринимается как главное, становясь ядром нового идеологического и теоретического комплекса. Старая коллективная воля растворяется в своих противоречивых элементах, поскольку подчиненные [элементы] развиваются социально” (с. 451). Такое определение популярного выступает против самодостаточных подходов к популярной культуре, которые ценят традицию ради нее самой, обращаясь с ней антиисторично, анализируя формы популярной культуры как "вещи в себе", с момента своего возникновения содержащие некие фиксированные и неизменные ценности или значения. Попытки создания универсальной популярной эс-
89
тетики, основанной на эклектичном и случайном соединении мертвых символов, бесполезных мелочей, обречены, поскольку эти символы и кусочки глубоко двусмысленны и могут принимать различные значения в зависимости от обстоятельств.
Термин "популярное" состоит в очень сложных отношениях с термином "класс". Все сказанное выше соотносится с понятиями классовой борьбы и классовых отношений. Тем не менее не существует прямого, непосредственного отношения класса к определенной культурной форме или практике. “Нет абсолютно отдельных "культур", в историческом отношении парадигматически закрепленных за специфическими "цельными" классами, хотя и существуют ясно определяемые и разнообразные классово-культурные формации” (с. 452), пересекающиеся в поле социальной борьбы. В термине "популярное" раскрывается это смещенное отношение культуры к классам. "Популярное" соотносится с набором социальных сил, конституирующих "популярные классы", с областью культуры приниженных, исключенных социальных слоев. Их противоположность -группы, обладающие культурной властью - также не представляют собой "целостный" класс, а просто иной союз классов, страт, социальных сил, составляющих "не-народ". Это культура "блока власти". Таким образом, центральным противоречием в области культуры является не "класс против класса", а народ, популярное, против блока власти.
Как сам термин, так и коллективный субъект, к которому он нас отсылает - "народ" - чрезвычайно проблематичны. Точно так же, как не существует фиксированного содержания категории "популярная культура", так же и нет и фиксированного субъекта, за ней закрепленного - "народа". Природа политической и культурной борьбы - это способность заново создавать классы и индивидов как определенную популярную силу, преобразовывать разделенные классы и отделенных друг от друга людей (разделенных культурой настолько же, насколько и другими факторами) в популярно-демократическую культурную силу, то есть в "народ".
“Иногда мы можем быть организованы как некая сила, направленная против блока власти: это исторический момент, когда можно создать истинно популярную, народную культуру. Но в нашем обществе, если мы так не организованы, то нас организуют в нечто противоположное: в эффективную популистскую силу, говорящую власти "да"” (с. 453). Популярная культура - это поле борьбы за культуру власть имущих и против нее; при этом одновременно борьба идет за саму популярную культуру. “Это [место], где гегемония возникает и закрепляется, Это не сфера, где социализм, социалистическая культура (уже полностью сформировавшаяся) просто находит свое "выражение". Но это одно из мест, где социализм может конституироваться. Вот почему "популярная культура" имеет такое значение. Иначе, сказать по правде, мне на нее наплевать” (там же).
90
Джеффри К. Александер Обещание культурной социологии: технологический дискурс и сакральная и профанная информационные машины*
Постепенное проникновение компьютеров в современную жизнь углубляет то, что Макс Вебер назвал рационализацией мира. Компьютеры преобразуют каждое сообщение - вне зависимости от его значения, метафизической отдаленности или эмоционального очарования - в последовательность числовых битов и байтов. Эти последовательности соединяются с другими посредством электрических импульсов. В конечном счете, эти импульсы преобразовываются обратно в сообщения медиа. Есть ли более яркий пример подчинения человеческой деятельности безличному рациональному контролю? Если да, то мы оказываемся не только в веберовской "железной клетке", но и в рамках теории обмена Маркса.
Этот вопрос о рационализации мира является теоретическим, но не только. Может ли реально существовать мир чистой технологической рациональности, ведь и действие и окружающая среда неизбежно интерпретируются нерациональным2? Усиление процесса централизации с помощью компьютеров - неоспоримый факт, и он должен быть каким-то образом интерпретирован и объяснен.
Как подойти к значению серьезно
Современная социология уже почти ушла от изучения социальных элементов, исходя из их положения в социальной системе. Поэтому то, что предлагается культурной социологией в плане более многомерной концепции общества, вполне реально. С точки зрения такой многомерное™ социальные элементы рассматриваются как опосредованные культурными кодами. События, деятели, роли, группы и институты как элементы конкретного общества есть часть социальной системы; они существуют одновременно в различных подсистемах, в частности в культурной. “Я определяю культуру как организованное множество многозначно понимаемых симво-
! Реферативное изложение А.Яцык по: Alexander, J.C. 'The Promise of a Cultural Sociology: Technological Discourse and the Sacred and Profane Information Machine', in Smelser, N, Munch, R. (eds.). Theory of Culture, Berkeley, University of California Press, 1992, pp.293-323.
1 Ссылка автора на его более ранние труды: Alexander, J.C. Theoretical Logic in Sociology, 4 vols., Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1982-1983; 'Action and Its Environments', in Alexander J.C. (ed.), Action and Its Environmems: Toward a New Synthesis, New York: Columbia University Press, 1988, pp. 301-333. - А.Я.
91
лических образцов (моделей), находящихся в рамках такой упорядоченной системы, в которой каждое социальное действие может быть понято как текст”'. Как социальные ученые мы должны прежде всего попытаться описать и проинтерпретировать внутреннюю жизнь мира в терминах его значений. Культура есть окружающая среда каждого действия, и наполнение мира значениями есть вхождение в организованную цепочку символических образцов, которые эти действующие индивиды понимают многозначно.
Культурные множества состоят из культурных кодов, образуя мощную структуру символических отношений, независимых от конкретной воли или речи социального деятеля. Культурные коды, как и живой язык, построены на знаках, содержащих и означающее и означаемое. Технология, например, является не только означаемым объектом, к которому обращаются другие, но и означающим, сигналом, внутренним ожиданием. Отношения между означающим и означаемым, как считает Соссюр, произвольны и имеют ненатуральную (привнесенную извне) природу. Значение и природа знака - его имя или внутреннее содержание не может быть понято как продиктованное природой означаемого, оно есть его внешнее, материальное измерение2. Значение знака устанавливается в отношениях с другими означающими, а системы знаков ведет к бесконечности таких отношений. Самый простой пример - бинарные отношения. В любой системе культурных множеств они представляют собой длинную вереницу, сеть аналогий и антитез, которые Эко назвал "похожими обозначающими", и которые образуют "глобальные семантические поля"3. Наиболее глубоко это рассматривается в рамках культурной антропологии, в частности, в работах Леви-Строса4 и Салинза5.
Целью культурной социологии является связь семиотических кодов с социальной и психологической средой в их действии. Одним из результатов концептуализации такого феномена можно назвать теорию дискурсов Мишеля Фуко, который представляют их как символические множества, олицетворяющие отношения в социальной системе по поводу власти, солидарности и других организационных форм6. Дискурс социализирует се-
' См.: Ricoeur, P. 'The Model of a Text: Meaningful Action Considered as a Text', in Social Research 38, 1971, pp. 529-562.
2 См.: Saussure, F. de. A Course in General Linguistics, London: Owen, 1964.
3 См.: Eco, U. 'The Semantics of Metaphor', in Eco, U. (ed.) The Role of the Reader, Bloomington: Indiana University Press, 1979.
4 См.: Levy-Strauss, С. The Savage Mind. Chicago: University of Chicago Press, 1967.
5 См.: Sahlins, M. Culture and Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1976; Historical Metaphors and Mythical Realities: Structure in the Early History of the Sandwich Islands Kingdom, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1981.
6 Сравните: Sewell, W. Jr. Work and Revolution in France, New York: Cambridge University Press, 1980; Hunt, L. Politics, Culture and Class in the French Revolution, Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1984.
92
мистические коды и проявляется как серия нарративов-мифов, определяющих и стереотипизирующих устои общества'.
В рамках своих теорий религии, говоря о домодерной культуре, классики социологии создали убедительные модели действия социальных конструкций семиотических кодов. В частности, Дюркгейм, рассматривая примитивный тотемизм, говорит о том, что каждая религия организует социальные вещи через бинарные отношения сакрального и профанного2. Сакральные объекты были определенным образом защищены, общество поддерживало дистанцию между ними и другими, рутинными или профанными объектами. Социальные деятели не только пытались защитить себя от контакта с "оскверненным"3 или профанным4, но и стремились хотя бы к опосредованному соприкосновению с сакральным.
Теория Вебера перекликается с теорией Дюркгейма, но подчеркивает то, что религия становится более формальной и рациональной, а цели веры меняются от страдания к спасению. Спасение создает теократическую проблему определения "от чего" или "для чего" кто-то должен быть спасен, и решает, привлекая фигуру Бога. Если боги или Бог имманентны, то верующие стремятся к спасению через внутренний опыт мистического контакта. Если Бог трансцендентен, то спасение приходит через следование его желаниям и указаниям.
Хотя Вебер и Дюркгейм в общем применяли такие культурные теории к домодерной религиозной жизни, существует возможность использовать их применительно к отдельным секуляризованным феноменам. Это возможно, если определять религию как семиотическую систему, как дискурс, открывающий психологическое и социальное структурирование культурных переходов.
Социологические объяснения технологии: мертвая голова социальной системы
Технология осязаема, наблюдаема, рациональна, однако она также является частью культурной системы как знак, означаемое и означающее, от которого социальные деятели не свободны в своих субъективных мнениях. Маркс видел в технологии воплощение научной рациональности, двигатель прогресса, элемент базиса5, при этом рассматривая ее лишь как материальную составляющую, а не форму знания. Функционалисты, в частности, Парсонс, критиковали Маркса за преувеличение роли технологии в базисе социальной системы, и отводили ей промежуточную роль, рассматри-
См.: Smith, H.N. Virgin Land, Cambridge MA: Harvard University Press, 1950.
2 См.: Durkheim, E. The Elementary Forms of Religions Life, New York: Free Press, 1963.
3 См.: Douglas, M. Purity and Danger. London: Penguin, 1966.
4 См.: Caillois, R. Man and the Sacred, New York: Free Press, 1959 [1939].
5 См.: Marx, К. 'Preface to a Contribution to the Critique of Political Economy', in Marx K., Engels, F. Selected Works, vol. 1., Moscow: International Publishing House, 1962, pp. 361-365.
вая ее как продукт рационального знания материального свойства'. В частности, в своей работе “Наука, технология и общество в Англии XVII в.”, Мертон пишет о непосредственной связи технологии и экономического роста2.
Критическая теория, исходящая из веберовской проблематики рационализации, расходится с ортодоксальным марксизмом в понимании взаимоотношений технологии и сознания. Но там, где Вебер видит машину как объективизацию дисциплины, учета и рациональной организации, теоретики критической школы переворачивают причинно-следственное отношение, говоря о том, что технология использует рационализированную культуру в угоду своей грубой психологической и экономической власти. “Если следовать по пути развития труда от кустарной мануфактуры к машинной индустрии”, - пишет Лукач, - “то мы увидим непрерывное стремление к великому рационализированному процессу труда, переводимому в абстрактные, рациональные, специализированные операции”3. Эта технологически управляемая рационализация проникает во все социальные сферы и ведет к объективации общества и овеществлению сознания. Понимание стержневой идеологической роли технологии находит свою кульминацию в работах Маркузе4. Рассуждая об одномерном обществе, он в большей степени сосредотачивается на технологической продукции больше, нежели на ее капиталистической форме. Чистая, всепроникающая рациональность ведет к эффективности и росту, однако этот технический прогресс вырастает в целую систему доминирования и координации. Затем происходит институционализация в обществе чисто формальных и абстрактных норм рациональности. Эта технологическая культура подавляет любую способность поиска социальных альтернатив, а технологическая рациональность становится рациональностью политической.
Новые постиндустриальные теории еще более сложны, однако и они не преодолевают фатализма в критике "антикультуры". А.Гоулднер говорит о том, что ученые, инженеры и лидеры стран видят мир с точки зрения рациональности в силу технологичности своей работы. Технократическая компетенция напрямую зависит от уровня образования, а оно, в свою очередь, зиждется на анализе последних разработок в сфере технологии. Более того, Гоулднер не считает недостатком такую замкнутую на себя технократическую компетенцию, принимая ее как парадигму универсализма, критицизма и рациональности. “Новая идеология придерживается того,
' См.: Parsons, Т. 'Some Comments on the Sociology of Karl Marx', in Parsons, T. (ed.) Sociological Theory and Modern Society, New York: Free Press, 1967.
2 См.; Merton, R.K. Science, Technology, and Society in the 17"'-Century England, New-York: Free Press, 1970.
3 Lukcacs, G. 'Reification and the Consciousness of the Proletariat', in Lukacs, G. (ed.), History and Class Consciousness, Cambridge, MA: MIT Press, 1971, p.88
4 См.: Marcuse, H. One-Dimensional Man, Boston: Beacon, 1963.
94
что общественные проблемы разрешимы на технологической основе, развивающейся в результате обучения...”'. Гоулднер также замечает, что весьма активная экспансия технической рациональности может вызвать новый вид классового конфликта и породить "рациональные" источники социальных изменений. В то же время это замечание отражает старое противоречие между технологическими силами и производственными отношениями, одетыми в постиндустриальную одежду.
Нельзя отрицать того факта, что в постиндустриальном обществе технология занимает, центральные позиции. Происходит замена физической энергии информацией, и этот переход от ручного труда к умственному влияет на трансформацию классовой структуры. Я не разделяю точку зрения ни марксистов, ни функционалистов, ни постструктуралистов. На мой взгляд, информация и в современном обществе остается непознаваемым архивом фактов, символов, опосредованных глубоко эмоциональными импульсами и ограниченных определенными моделями построения смыслов.
Технологический дискурс и спасение
Мы должны научиться понимать технологию как дискурс, как знаковую систему, откликающуюся на социальные и психологические запросы. Согласно Веберу, современное индустриальное общество строилось на основе западной пуританской капиталистической практики, "мирского аскетизма"2, предполагавшего определенные инструментальные способы достижения спасения души. В отличие от буддизма индуизма, святость у пуритан направлена скорее на освоение полноты посюстороннего мира. Такой путь спасения и предопределил развитие безличной рациональности и объективизма. Однако Вебер, во-первых, лишь односторонне проанализировал современный путь спасения, который никогда не сводился лишь к аскезе. Во-вторых, "посюсторонняя" деятельность тоже может быть проникнута стремлением убежать от мира, включая бегство через эротизм или эстетизм.
Вебер считает, что понятие спасения будет существовать лишь до тех пор, пока наука допускает возможность внеземного вмешательства в процесс развития на земле. Дюркгейм же полагает, что люди всегда будут разделять мир на сакральное и профанное, и что каждый современный человек нуждается в мистическом опыте посредством ритуального соприкосновения с сакральным. Веберовская теория спасения может быть по справедливости оценена лишь в совокупности с дюркгеймовской, что наряду с сакральным и профанным, может способствовать осмыслению третьего
' См.: Oouldner, A. The Future of Intellectuals and the Rise of New Class, New York: Seabury, 1979.
2 См.: Weber, M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, New York; Scribners,
1958; The Sociology of Religion, Boston: Beacon Press, 1963.
95
феномена "рутинного"1. Рутинная жизнь находится в стороне от ритуального опыта, тогда как сакральная же и профанная - глубоко исполнены его.
Сакральная ч профанная информационные машины
Ожидание спасения было неотделимо от технологических инноваций индустриального капитализма. Изобретение парового двигателя, железной дороги, телеграфа и телефона, новые скорости и новые источники энергии подрывали былые представления об ограниченности времени и пространства, а сообщества технических специалистов, инженеров выделилось в особую касту типа священников. Машина в рамках этого технологического дискурса стала не только Богом, но и дьяволом. В этом смысле показательны действия луддитов или всем известное произведение Мери Шелли “Франкенштейн или современный Прометей”, когда технология ассоциируется с темными силами.
Компьютеры легко вписались в существовавший дискурс. С самого их появления в 1944 г. и в течение последующих тридцати лет они виделись сакральными, мистическими объектами, обладающими невероятными способностями и олицетворяющими одновременно и сверхчеловеческое зло и сверхчеловеческое добро (интенсивное обозначение думающих машин в бинарных терминах, описанных Дюркгеймом и Леви-Стросом). Риторика спасения преодолевала этот дуализм в одном направлении, а апокалиптическая риторика - в другом. При этом укоренились более эмоциональные и метафизические представления.
Дискурс компьютеризации можно назвать эсхатологическим, так как в итоге он затрагивает вопросы жизни и смерти. Во-первых, спасение определялось в узко математических терминах. Считалось, что новый компьютерный мир в мгновение ока решит все проблемы, которые накапливались годами. К 1950 г. спасение определялось уже более широко: “Думающие машины делают нашу цивилизацию более здоровой и счастливой”; теперь люди будут способны “решать свои проблемы безболезненно - с помощью электроники” (N7/54)2. Но, как и в любой эсхатологической риторике, временные границы спасения были неопределенны. “Это пока еще не наступило, но уже началось. В течение 5-10 лет мы должны почувствовать трансформацию. Вне зависимости от сроков результат определен. Это будет социальное действие невероятных масштабов” (RD3/60). “Большинство видов человеческого труда исчезнет, люди наконец смогут стать сво-
См.: Caillois, R, Op. cit.
1 Эта и последующие кодированные цитаты взяты из статей о компьютерах, опубликованных в период с 1944 по 1984 гг. Для анализа были отобраны 98 статей из популярных американских массовых журналов: “Time” (Т), “Newsweek”(N), “Business Week” (BW), “Fortune” (F), “The Saturday Evening Post” (SEP), “Popular Science” (PS), “Reader's Digest” (RD), “US News and World Report” (USN), “McCall's” (Mc), “Esquire” (E). В ссылках буква обозначает название журнала, цифры - месяц и год выхода статьи.
96
бедными в выборе деятельности и займутся совершенствованием себя, созданием красоты и развитием понимания других”. (Мс5/65)
К началу 1970-х гг. стало ясно, что компьютерная эпоха наступила. В то время как контакт с сакральной стороной компьютера олицетворял спасение, его профанная сторона грозила разрушением. И от этого человечество теперь также должно было быть спасено. Во-первых, компьютеры внушали страх деградации, того что люди будут ими поглощены. Во-вторых, появилась фобия механического человека, который вытеснит "живое" человечество. Но более характерная фобия связана не с мутацией, а с манипуляцией: с помощью компьютеров “оценки могут быть подстроены ...с такой эффективностью, которая заставить диктаторов покраснеть” (SEP2/50). И, наконец, страх перед компьютерами связан с образом Антихриста, способного разрушить все общество, с образом "конца света".
Заключение
Обществоведы рассматривают компьютеризацию сквозь призму рационализированного дискурса современности: ее прогресс, который кажется безграничным, поскольку он “состоит прежде всего в эффективной систематизации общества” '. “В обыденном сознании”, - пишет Лиотар, -“через миниатюризацию и коммерциализацию машин ...знание окультуривается, классифицируется, ...и эксплуатируется”2, при этом изучение того, что "невозможно перевести в числовую информацию" как бы исключается. Компьютеризация есть “проводник идеологии коммуникационной "прозрачности"3, она ведет к снижению значимости "больших нарративов" и к кризису легитимации”4 в том смысле, что она от еще дальше уводит нас от непрозрачности традиционной культуры.
Я пытаюсь опровергнуть такого рода рационалистическое теоретизирование, во-первых, опираясь на общие принципы культурной социологии и, во-вторых, применяя ее методы в исследовании развития технологии. Я считаю, что технология в рамках социальной системы не может функционировать сама по себе. Ее проявления представляют собой для людей нечто значимое, нечто имеющее под собой человеческие мотивы. Циркулирующая в социуме популярной литература о компьютерах свидетельствует о том, что идеология компьютеризации редко бывает основанной только на фактах, рациональности или абстракции. Она выступает во всей своей конкретике, образности, утопичности и даже дьяволизме, будучи вписанной в дискурсе, который можно назвать большим нарративом жизни.
' Ellul, J. The Technological Society, New York: Vintage, 1964, p. 89
2 Lyotard, J.-F. The Postmodern Condition: A Report on Knowledge, Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984,p.4
3 Ibid., p,5
4 Ibid, pp.66-67
97
Однако то, что гипотеза рационализации ошибочна, вовсе не делает технологию привлекательной. Роль технологии в современной жизни заключается ни в освобождении человеческого сознания, ни в его порабощении силой экономической или политической реальности. Технология основывается на фантазиях, связанных с идеей спасения и апокалипсиса и на осознании того, что угрожающая обществу опасность реальна. Для того, чтобы обрести контроль над технологией в ее материальной форме, мы должны понять то, каким образом формируется дискурс спасения и проклятия, чтобы наконец отойти от него.
РАЗДЕЛ III
ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА
Дэвид Крото и Уильям Хойнс Медиа и идеология'
В западной социальной теории период 1960-70-х гг. XX в. характеризовался господством "тезиса конца идеологии". Однако уже к середине 1980-х появляется ряд работ, авторы которых не стеснялись использовать давно "умерший" термин (Х.Ларрейн, Р.Будон, Дж.Б.Томпсон). Особую популярность использование понятия "идеология" приобрело среди специалистов в области социологии средств массовой коммуникации, где широко стали обсуждаться проблемы гегемонии и доминирования в информационном пространстве2. Сегодня рассуждения относительно проявлений идеологии в различных видах масс-медиа можно встретить во многих западных работах (Дж.Б.Томпсон, Т. Ван Дайк, Дж.Лалл и др.). Одно из самых интересных исследований на данную тему среди опубликованных в последнее время - книга Дэвида Крото и Уильяма Хойнса “Медиа/общество: индустрия, имиджи и аудитория”, где авторы подробно анализируют роль средств массовой коммуникации в современном обществе. Крото и Хойнс не обходят стороной и идеологические проблемы масс-медиа. Прежде всего, они выделяют три главные, по их мнению, области массовой коммуникации, где идеология проявляется наиболее заметно. Это - программы новостей, кинопродукция и популярная музыка, которая сегодня неразрывно связана с телеиндустрией (MTV).
Программы новостей
Многие исследователи интересуются тем, каким образом идеология проявляется в информационных блоках новостей, на страницах печатных органов, на радио и на телеканалах, концентрируясь на социо-
' Реферативное изложение А.Туэикова по: Croteau, D., Hoynes, W. 'Media and Ideology', in Croteau, D. (ed.) Media/Society: Industries, Images, and Audience, Pine Press, 2000, Pp.157-191. См. например, работы британского социолога Стюарта Холла. - А. Т.
99
семантической стороне проблемы (Дж.Б.Томпсон, Кресс и Ходжесс). В отличие от них Крото и Хойнс подчеркивают аспект конструирования социальной позиции журналистов. В США, например, большинство средств массовой информации декларируют свою идеологическую нейтральность. Главный их аргумент - тот факт, что их критикуют и с правых позиций (за излишний либерализм), и с левых (за излишний консерватизм). Журналисты же настаивают на своей равноудаленной позиции от обоих флангов и поэтому свою позицию "центра" рассматривают как неидеологическую. Атаки с двух сторон делают "нейтрально-центристскую" позицию довольно удобной для защиты. Это также связано и с тем, что идеология часто ассоциируется с некой радикальностью в оценках и целях. "Центристская позиция" в оценках происходящих в обществе событий претендует на сугубую прагматичность. Поскольку в современной политической культуре США идеология трактуется как нечто, чего надо избегать в пользу общественного консенсуса, то обозначенная позиция большинства журналистов выглядит легитимной, полезной и единственно возможной для демократии в глазах многочисленных зрителей и читателей. Последние как бы идентифицируют себя в той или иной степени с аналогичной позицией. Однако, как справедливо считают Д.Крото и В. Хойнс “...понимание интерпретации ежедневных новостей как простого отражения общественного консенсуса носит идеологический характер, так как программы новостей играют активную роль в формировании самого консенсуса”'. Автор убедительно показывает, как журналисты и ведущие программы новостей не столько обозначают "нейтрально-центристскую" позицию, сколько формулируют представления о том, что это значит в данный момент и в данном обществе. Таким образом, делают вывод Крото и Хойнс, нейтральный "центризм" вполне идеологичен и представляет собой культурное пространство, где производятся, воспроизводятся и циркулируют схемы интерпретации событий в духе доминирующих представлений о "здравом смысле"2.
Еще один важный момент - это повышенное внимание программ новостей к власть имущим, институтам и интересам истеблишмента, что делает медиа "либеральными" и "консервативными" в зависимости от трактовки существующего истеблишмента; таким образом, блоки новостей воспроизводят сложившийся социальный порядок и ценности, на которых он базируется. В социологии массовой коммуникации довольно распространена идея о том, что существует две наиболее часто проявляющие себя в программах новостей ценности - это "социальный порядок" и "национальное лидерство". Определенный фокус в изложении и интерпретации событий задает "умеренный" взгляд на общество, что особенно проявляется в требованиях перемен, которые в целом поддерживают сложившуюся систему социальной иерархии. Наверное, поэтому, когда отсутствуют явно сенса-
' Ibid., р. 167 2 Common sense, что в английском также понимается, как обыденное знание. -Прим. перев.
100
ционные события, новости больше внимания уделяют действиям представителей элиты и ее институтов. Концентрируясь на власть имущих и иных представителях "верхов" медиа конструируют образ общества, лишенного видимого социального разнообразия. В результате этого политика предстает в виде некоего внутреннего дела властвующей элиты при участии незначительного числа привилегированных членов общества "извне".
Данный фокус информационных выпусков связан также и с подбором кадров обозревателей-аналитиков. Чаще всего это те, кто имеет доступ к узкому "внутреннему кругу" политиков и кто, таким образом, получает статус экспертов. Поэтому и содержание дебатов в прессе и на телеканалах не выходит за пределы определенного дискурса, ведь дискуссии ведутся фактически между представителями одних и тех же кругов, разделяющих одни и те же ценности традиционной политики и верных традициям исключения из нее "чужих", не принадлежащих к сконструированному консенсусу. Крото и Хойнс показывают, что в 1999 г. дебаты в масс-медиа относительно применения вооруженных сил США в Югославии развернулись преимущественно вокруг вопроса о том, использовать ли наземные силы, или ограничиться воздушными операциями. Практически не обсуждался вопрос о самой целесообразности военных действий в той ситуации. Чаще всего точки зрения, которые предлагаются общественности как соперничающие, имеют незначительные различия и находятся так сказать "внутри" истеблишмента. Публика крайне редко имеет возможность узнать из выпусков новостей об альтернативных мнениях и оценках событий, выходящих за пределы ограниченного рамками "общепринятого" спектра. Получается, что некто или нечто решает, что является допустимым для публичного обсуждения и заслуживающим общественного внимания, а что нет.
Помимо политических аспектов повестки дня, которые выступают как идеологические по своей сути, не меньшее значение имеют и экономические новости. Несмотря на кажущуюся "объективность" экономических проблем, их интерпретация в средствах массовой информации также носит идеологический характер. Как отмечают исследователи, большинство экономических новостей касается в той или иной форме подробностей из жизни бизнес-сообщества. В то время, как члены общества участвуют в экономической жизни в различных ролях - работников, потребителей, инвесторов и предпринимателей, - экономические новости концентрируются, прежде всего, на действиях и интересах инвесторов и предпринимателей. Наверное, не случайно, что практически каждая американская газета имеет раздел, посвященный бизнесу, но редко имеет раздел, посвященный потребителям или проблемам труда. В результате экономические новости - это в основном бизнес-новости, ориентированные на интересы корпораций и инвесторов. В центре внимания находятся котировки акций на фондовых биржах, которые служат индикаторами экономического "здоровья" стра-
101
ны. Подобный подход фактически отождествляет экономическое благополучие страны с судьбами слоя инвесторов и демонстрирует идеологическую окраску. Например, рост курса акций известной кампании AT&T в 1996 г. сопровождался ликвидацией 40 000 рабочих мест. Довольно трудно оценивать данный факт как однозначно позитивный для экономики страны, особенно с точки зрения тех, кто потерял работу (с. 168-169.). В своем исследовании авторы описывают мысленный эксперимент относительно того, как бы выглядели новости экономики, оценивающие ее состояние с точки зрения интересов наемных работников и профсоюзов, а также прогнозируют реакцию возможных критиков таких односторонних интерпретаций. “Скорее всего такой тип подачи новостей получил бы ярлык "антибизнес-новостей" или "профсоюзные новости" и критиковался бы за ...идеологичность в оценке фактов экономической деятельности” (с. 169). Однако существующий ныне подход никого не удивляет и считается как бы естественным. Крото и Хойнс отвергают мысль, что “сложившаяся практика является результатом прямого и непосредственного сговора медиа-магнатов, журналистов и бизнес элиты. Скорее это пример того, насколько сама практика, принятая в сфере продукции масс-медиа, подвластна идеологическому влиянию, воспроизводя преобладающие дискурсы, ориентированные на интересы "верхов" общества” (там же).
Идеология в продукции Голливуда (два примера)
Крото и Хойнс отмечают, что художественные фильмы представляют собой идеальное средство распростанения идеологии в силу самой специфики жанра, позволяющего визуально демонстрировать желаемые формы социальных взаимодействий, а также возможностей эмоционально вовлекать зрителя в процесс самоидентификации относительно смыслов поступков экранных героев. Весьма наглядно это проявляется в смысловой нагрузке приключенческих боевиков и так называемых пост-вьетнамских фильмов, ставших чрезвычайно популярными в США в 1980-е гг. Проблему можно сформулировать следующим образом: "Какова идеология фильмов данных жанров? Как она соотносилась с общей идеологической ситуацией в стране того периода?" В рассматриваемой работе авторы анализируют самые нашумевшие в жанре приключений в 1980-е - начале 1990-х гг. фильмы с участием актера Гаррисона Форда об Индиане Джонсе. Главной сюжетной и смысловой линией в них выступали подвиги мужественного героя ("нашего" парня), который в течение 90 минут триумфально расправляется со всевозможными злодеями ("чужими" парнями) и в конце завоевывает сердце прекрасной дамы. Один из фильмов перемещает героя в экзотические страны и держит зрителя в постоянном напряжении за счет того, что зло и пути победы над ним выглядят трудно предсказуемыми. Практически та же сюжетная линия выдерживается и в таких известных американских фильмах, как “Крепкий орешек” и “Скорость”. Если коп-
102
нуть глубже, то можно увидеть, как подобные сюжеты резонируют с реальными социальными проблемами. Идеологически ключевым для подобных фильмов является конструирование главных образов положительного героя (нашего, "хорошего" парня) и злодея (чужого, "плохого" парня). Сам сюжет просто демонстрирует, как в условиях данного социального консенсуса понимается природа зла и добра, силы и слабости, мужества и трусости. “Основная идеологическая функция фильмов приключенческого жанра в стиле боевика - обозначить четкий и однозначно трактуемый для большинства водораздел и конфликт между нами и ими, символизирующими зло и опасности исходящие со стороны не наших [выделено А.Т.]” (с,172).
Существует, конечно, множество разновидностей сюжетного оформления данного основного конфликта между "нашими" и "чужими" парнями. Крото и Хойнс показывают, как для этого используются образы "своих" (чаще белых американских парней), которые противостоят и побеждают "плохих" иностранцев (Брюс Уиллис против иностранных террористов в “Крепком орешке”). Другая распространенная линия - противостояние представителей "цивилизованного" и "нецивилизованного" миров (Харрисон Форд в фильме “Индиана Джонс и Храм Судного Дня”). Наконец, третьей типичной линией конфликта является борьба представителя закона и порядка против тех, кто олицетворяет преступность и социальный хаос (фильм “Скорость”). В любом случае "наш" парень одолевает зло, представленное в образе "чужака", убивая его в эффектном и напряженном финальном поединке. Данная метафоричность призвана символизировать восстановление определенного социального порядка и демонстрировать границы между тем, что считается социально приемлемым и тем, что не считается таковым. Отметим, что зло физически ликвидируется к большому удовольствию зрителей и таким образом пропагандируется именно насильственный метод борьбы с ним. Однако фильмы данного типа имеют более глубокую идеологическую нагрузку. “Они не просто склонны демонизировать "чужих" в стиле ксенофобии, но и показывают, при каких условиях некоторые "чужие" могут быть интегрированы в западное общество (например, мальчик Шорт Раунд, приятель Индианы Джонса в фильме “Храм Судного Дня”). "Чужие" социальные характеристики могут либо быть уничтожены вместе с их носителями, либо адаптированы и "укрощены" путем интеграции в иерархическую структуру современного западного общества, где теперь уже "нашим чужим" уготовано место у подножия социальной пирамиды. В целом данный жанр кинематографии олицетворяет собой версию великой американской мечты, где суровый и мужественный герой добивается успеха, преодолевая трудности и покоряя "чужой" мир во всех его проявлениях”, (с. 172).
Практически ничем не отличаются по данному идеологическому контексту и фильмы в жанре фантастический вестерн. Вся разница заключает-
103
ся в том, что герой действует на других планетах, в космосе или в условиях будущего, в котором осязаемо присутствуют черты современного общества, как они обычно изображаются в сегодняшних масс-медиа. Несколько особняком стоят так называемые пост-вьетнамские фильмы. Их объединяет стремление заново переписать недавнюю историю и компенсировать за счет подвигов экранных героев пошатнувшуюся веру в могущество и нравственное превосходство "наших парней". Наиболее известными и культовыми в своем жанре являются такие блокбастеры, как “Рэмбо - первая кровь” и “Черные тигры”. Сюжет типичен: главный герой возвращается десятилетие спустя во Вьетнам, чтобы освободить из плена своих боевых товарищей, преданных прежним американским правительством. Образы вьетнамских военнослужащих до предела демонизированы, и их уничтожение разнообразными способами в процессе освобождения американских военнопленных выглядит как торжество справедливости. Идеологическая нагрузка выступала тут в открытой форме и знаменовала собой переоценку ценностей в духе "нового патриотизма" эры Р.Рейгана. Преодоление вьетнамского синдрома, выражалось в желании "переиграть" войну и изобразить американцев победителями, пусть и в локальном масштабе экранных сражений. Общество под воздействием "новой" идейной атмосферы в стране, созданной в том числе и усилиями масс-медиа, очень болезненно переживало поражение США во вьетнамской войне. Собственно сами исторические события десятилетней давности были реинтерпретированы в терминах "предательства армии политиками и прессой" и "необоснованных уступок Вьетнаму", поэтому общественность просто жаждала реванша и оснований для восстановления пошатнувшейся национальной гордости пусть даже и в иррациональном стиле типа "права она или нет, но это моя страна"'. Кроме этого, общественное мнение было в тот момент очень чувствительно к отсутствию уверенности в том, что США есть самая мощная в военном отношении держава на Земле, что было типично для Америки времен Эйзенхаура, Кеннеди и Джонсона. Не случайно идею преодоления вьетнамского синдрома активно использовал Р.Рейган (кстати, он очень любил героев С.Сталлоне). Фильмы жанра "назад во Вьетнам" практически выступили составной частью его идеологического проекта, связанного с отказом от разрядки в области международных отношений, на восстановление глобального военного превосходства США и силового оппонирования коммунизму с позиций морального превосходства, а 1а "защита свободы и прав человека" от "Империи зла" и "мирового терроризма". Победы над "силами зла" на экране были как нельзя кстати. Авторы цитируют мнение (S.Jeffords), высказанное в 1989 г., согласно которому подобные фильмы были не просто виртуальным восстановлением утраченной национальной гордости, а частью процесса
"Love it or leave it" (люби ее, или покинь ее). -А. Т.
104
"ремаскулинизации"' американского общества, что в целом также являлось частью идеологического проекта Рейгана. “Маскулинизация политики и всего общества мыслилась командой Рейгана как одновременный ответ на вызовы со стороны "левых" пацифистов и набирающего обороты феминизма. Фильмы упомянутого жанра по большому счету были реконструкцией слегка подзабытого за "бурные шестидесятые" образа "настоящего американского мужчины - мачо", крутого и решительного, не испытывающего интеллигентских комплексов, а также четко разделяющего мир на "наших" и "чужих". Герои С.Сталлоне и Ч.Норриса - Рэмбо и Брэддок - возвращались во Вьетнам восстановить справедливость, утраченную по вине прежнего недостаточно решительного (как бы "женственного") правительства, и доказать всем, и себе в том числе, что в Америке еще есть "настоящие мужчины". "Бренд крутизны", сконструированный в 1990-е гг., стал составной частью политической культуры и сыграл свою роль в идеологическом прикрытии уже популярных среди общественности военных акций в Панаме и Гренаде, а также в еще более популярной войне против Ирака в 1991 г. Кстати, в антииракской войне телеобразы американских военных ненамного отличались от сконструированных медиа в конце 1980-х кинообразов в фильмах типа “Топ ган”, где герой Тома Круза олицетворял собой "новую мужественность".
На первый взгляд это может показаться странным, но немалую идеологическую нагрузку несут и "мыльные" телесериалы. Данный жанр обыгрывает своеобразный эффект присутствия зрителя в жизни "типичной" (практически соседской) семьи и "отражает существующую реальность". При этом в 1960—1970-е гг. в роли "типичной семьи" в США выступали семьи белых представителей верхушки среднего класса, а "реальностью" обозначались сюжеты, сконструированные на основе именно их ценностей и взглядов на жизнь. Американские исследователи неоднократно ставили вопросы "что за истории рассказываются в телесериалах?", "каким образом в них интерпретируются проблемы, имеющие общенациональное значение?", "каким образом показываются различные социальные категории общества, и что именно в их поведении изображается как норма, а что как девиация?" Крото и Хойнс подчеркивают, что предлагаемый с телеэкрана "образ нашей жизни" страдает неоправданной генерализацией, выдавая социально-фрагментарные характеристики за социально-тотальные. Кроме того, создается иллюзия, что герои сериалов как бы реально существуют, а сюжеты взяты из настоящей жизни и образ данной "настоящей жизни" впечатывается в сознание зрителей со всеми вытекающими идеологическими последствиями. Если герои сериалов 1950-60-х г. проживали в условиях своеобразной реальности - "пригородной утопии"2, где многие со-
То есть возвращение мужчинам лидирующих, господствующих позиций. - А. Т. 2 Напомним, что в пригородах проживают большинство представителей "типичного" американского среднего класса. - А. Т.
105
циальные проблемы или легко разрешались, или просто не существовали, то реальность героев сериалов 1970-80-х гг. выглядит уже более конфликтной. Тем не менее, нарративный характер сюжетов сохранился и в наши дни. Сюжеты сериалов, не просто описывают реальность, скорее они ее конструируют и одновременно пропагандируют способы интерпретации и разрешения социальных проблем. Добавим, что и сама методология хэппи энда, типичная для сериалов, направлена на то, чтобы убедить население в том, что все в конце концов, будет "о'кей". Нельзя сказать, что это плохо в принципе, но это в любом случае выполняет идеологическую функцию, направленную на поддержание "великой американской мечты".
Такая тема, как сексуальные меньшинства, тоже нашла отражение в у авторов. “Акцентуация культурного конфликта в 1990-е гг. отразилась на имидже "типичной американской" семьи; более того, происходит идеологическая конкуренция за право определять свойства данной "типичности" между неолиберальным и радикально-либеральным дискурсом с одной стороны и с консервативным дискурсом - с другой. Например, сериалы типа “Уилл и Грейс”, в которых показывается жизнь семьи в составе гомосексуально ориентированного мужчины и гетеросексуальной женщины, отражают довольно острый конфликт вокруг интерпретации понятия личной свободы. В целом же скорее исключением, чем правилом являются сюжеты демонстрируемых на популярных общенациональных каналах сериалов, в которых события разворачиваются на фоне менее "типичном" -скажем, в рамках межрасовых семей”, (с. 178-179)
Идеологический потенциал рэп-музыки
Масс-медиа с точки зрения большинства западных социологов не представляют собой средства коммуникации, ангажированного какой-то одной политической идеологией. “В сегодняшнем американском обществе медиа суть скорее место, где высвечивается или проблематизируется та или иная грань доминирующей версии "американской мечты", неважно в какой -консервативной, демократической или даже в "зеленокоммунитариалистской" политической упаковке” (с. 179). Но возможно ли, чтобы масс-медиа бросили вызов господствующей интерпретации социального порядка? Крото и Хойнс согласны с тем, что музыка в стиле рэп представляет собой критику доминирующих в обществе идеологических схем понимания социальной реальности с позиций прежде всего черной части населения. Причем, эта "критика идеологии" обеспечивается именно средствами массовой информации, популяризирующими данный жанр. “Рэп предлагает альтернативную версию интерпретации того, как власть и господство структурированы в современной Америке. Критический пафос рэпа во многом направлен на отрицание существующих социальных институтов - таких, как полиция, судебная система, образование, - играющих основополагающую роль в поддержании нынешнего социального порядка.
106
С позиций рэпперов, именно эти социальные институты ответственны за воспроизводство расового неравенства, которое они категорически не приемлют” (с. 180). Критика возникает не обязательно в открыто лозунговом стиле - гораздо чаще сами тексты рэп-песен имманентно содержат критический и даже вызывающий контекст. Вызов обществу и есть фирменный знак субкультуры рэпа, для которой свойственны непечатные выражения, провокационные жесты и шутки в адрес истеблишмента. Крото и Хойнс согласны с тем, что рэп представляет собой критику господствующих "картинок" реальности с позиций жизненного опыта черной молодежи, занимающей низшие ступени в социальной иерархии. "Мы против них" -данный тезис неотделим от рэпа. Авторы подчеркивают, что “рэп открыто маскулинен и гомофобен. Женщины часто изображаются в открыто оскорбительной для феминистски настроенной части американского общества манере, воспевается допустимость насилия по отношению к женщинам и грубая мужская сила. Таким образом, рэп - это форма идеологической борьбы за право интерпретировать в определенной манере социальные отношения между белым большинством и черным меньшинством” (там же). Кроме этого, рэп культура - это борьба за право быть услышанным и за место в публичной сфере. Возможность собирать большие аудитории черной молодежи и публично (в том числе и в масс-медиа) излагать свое резко критическое видение социальных отношений делают рэп феноменом социально-политической жизни, или "скрытой политикой". Но масс-медиа в силу своей сегодняшней специфики помогают "приручить" и рэп. Крото и Хойнс отмечают, что, во-первых, в настоящий момент рэп-музыка очень популярна и среди белой молодежи среднего класса, которая конечно не интерпретирует содержание текстов песен аналогично своим черным сверстникам, но является массовым потребителем рэп-продукции. Во-вторых, дух коммерции, пронизывающий медийное пространство, успешно превращает рэп с его идеологической альтернативой в просто хорошо продаваемый товар под лозунгом "купи себе немножечко социального протеста -это круто!"
Как явствует из описываемой работы, термин "идеология" не потерял свой научный потенциал. Он продолжает вполне плодотворно применяться в социальной теории и служить концептуальной базой эмпирических исследований.
107
Эндрю Хейвуд Политические идеи и понятия'
В данной главе автор рассуждает о сущности языка, о том, как язык используется в политическом дискурсе, о том, что представляют собой "понятия" и "идеи", что такое политика и о месте идеологии в политической мысли.
Согласно Хейвуду, язык должен быть ясным и понятным в целях не только взаимопонимания людей, но и выражения их взглядов. С одной стороны, язык, подобно зеркалу, отражает реальность, но, с другой стороны, он есть активное средство определения позиции человека по отношению к окружающему миру. Роль языка в политике связана с тем, что политика - это всегда социальная деятельность, а язык определяет ее содержание и направление, с точностью выражая политические намерения. Однако, в действительности это не всегда так. Один и тот же термин может наделяться различными смыслами: например, вторжение армии одной страны на территорию другой может быть рассмотрено либо как нарушение суверенитета последней, либо как освобождение ее народа.
В конце XX в. под давлением феминизма и движений за гражданские права, были предприняты попытки "очищения" языка от сексистских, расистских и других подтекстов. Впрочем со временем, как это уже бывало, значения слов притираются, приводя к упрощению и даже искажению реальной сложности мира. Опираясь на историю политико-философских учений, автор рассматривает сущность того, что представляют собой "идеи" и "понятия". Само по себе понятие - это абстрактная идея чего-либо: например, понятие "президентство" отсылает нас не к определенному президенту, а объединяет в себе ряд идей об организации исполнительной власти. Понятия - это своеобразные блоки человеческого знания. Что касается политических идей и понятий, то следует иметь в виду, что большинство из них многолики. Например, такие понятия как "власть", "справедливость" и "свобода" простираются очень далеко, у них нет постоянного и точного определения.
Многие политические понятия несут определенную ценностную нагрузку. Ценностные или нормативные понятия, такие, как "свобода", "право", "равенство" и так далее, скорее предписывают определенные формы поведения, нежели описывают события и факты. Иногда достаточно сложно отделить политические ценности от моральных, философских и идеологических убеждений. А такие понятия, как "власть", "авторитет",
' Реферативное изложение Н.Пестряковой по: Heywood, A. Political Ideas and Concepts: An Introduction, New York: Saint Martin's Press, 1994, глава 1.
108
"порядок" и "закон" обращаются к тому, что уже существует, таким образом, они имеют описательный характер, являясь ценностно нейтральными. Однако факты и ценности тесно взаимосвязаны, поэтому даже описательные понятия имеют моральный и идеологический подтекст. Это видно на примере использования такого понятия, как "авторитет": консерваторы, которые стремятся навязать порядок в обществе сверху, защищают авторитет как законный и нравственный; анархисты, которые считают, что правительство и закон - это зло, представляют авторитет как силу подавления свободы и достоинства человека.
В анализе политических идей и понятий следует учитывать роль идеологии, в том числе трех основных идеологических перспектив - либерализма, социализма и консерватизма. Каждая из них породила целый ряд традиций и течений, и порой конфликты в пределах одной идеологии бывают более ожесточенными, чем между разными идеологическими направлениями. "Идеологию" автор рассматривает как более или менее систематизированную направленность идей, обеспечивающих основание для определенных видов организованного социального действия. Идеология может быть направлена как на поддержание существующего в обществе порядка или на его улучшение, так и на его устранение.
"Политическая наука" по существу является эмпирической; она претендует на описание, анализ и объяснение актуальных форм правления в непредвзятой манере. Другое дело - "политическая теория", которая включает анализ идей и доктрин, являющихся центральными по отношению к реальной политической культуре. Традиционно политическая теория имеет форму истории политической мысли. Она также изучает способы и результаты политического действия, имея дело с такими этическими вопросами, как "почему я должен подчиняться государственной власти?", "как должны быть распределены общественные вознаграждения?" и т.д. Существует и так называемая официальная политическая теория, строящая модели политики, основанные на определенных процедурных правилах, и предполагающие рациональное, эгоистическое поведение личностей. Например, официальная политическая теория пытается лучше понять поведение таких социальных деятелей, как избиратели, политики, лоббисты и бюрократы.
Что касается "политической философии", то за данным термином кроется любая абстрактная мысль о политике, законе или обществе. Политическая философия стремится к решению двух задач: во-первых, она должна критически оценивать состояние политического доверия и, во-вторых, она должна пытаться прояснять и совершенствовать понятия, используемые в рамках политического дискурса.
109
Джон Хатчинсон и Энтони Смит Национализм'
Из введения
Национализм является одной из наиболее мощных сил в современном мире, однако его изучению до недавнего времени уделялось сравнительно мало внимания. Как идеология и движение, национализм сыграл большую роль во времена Американской и Французской революций, но, несмотря на это, он не был предметом исторического исследования до середины XIX в., равно как и социального научного анализа - до начала XX века. Последовательное изучение национализма началось лишь после Первой мировой войны, и только начиная с шестидесятых, после расцвета антиколониальных и этнических национальных движений, он стал предметом надлежащего изучения нескольких дисциплин. (...)
Основные понятия
Вероятно, основной трудностью при изучении наций и национализма является проблема выведения адекватных и согласованных определений ключевых понятий - нации и национализма.
Понятие "нация" рассматривали в двух аспектах: в аспекте определения самого понятия, получающего различное смысловое наполнение у представителей различных школ; кроме того, нация рассматривалась как форма идентичности, противостоящая другим типами коллективной идентичности. Несмотря на единодушное признание того, что понятие нации следует отличать от других понятий коллективной идентичности, таких, как класс, религия, род, раса, религиозное сообщество, существует множество разногласий относительно роли этнических составляющих нации (в противоположность составляющим политическим) или же относительно баланса между "субъективными" (воля, память) и более "объективными" (территория и язык) элементами нации. К числу дискуссионных относится вопрос о природе этничности и ее роли в национальной идентичности. Часто признается влияние и даже господство национальных привязанностей и национальных идентичностей над привязанностями и идентичностями класса, рода и расы. Вероятно, лишь религиозные привязанности могут соперничать с национальными по своему масштабу и силе. В то же время, национальные привязанности могут переплетаться с другими формами коллективной идентичности и даже перерастать в них...
' Перевод М.Руденко по: Hutehinson, J., Smith, A.D. (eds.) Nationalism, Oxford: Oxford University Press, 1994.
110
При переходе к рассмотрению к другого ключевого понятия - национализма - ситуация проясняется лишь незначительно. Здесь также существуют различные пути определения понятия: одни приравнивают национализм к "национальному чувству", другие - к националистической идеологии и языку, третьи - опять же к националистическим движениям. Кто-то подчеркивает культурные аспекты национализма, а кто-то - политические В последнем случае, похоже, возможен синтез в том смысле, что идеология и политическое движение включают как политическое, так и культурное измерения. Так, ...Руссо, Гердер, Фихте, Корэ и Маццини видели в национализме идеологическое движение. По их мнению, которое совпадает с мнением большинства последовательных националистов, националистическое движение вобрало в себя жизненные устремления современных людей к автономии и самоуправлению, единству и абсолютному суверенитету, к аутентичной идентичности.
Руссо, Гердер, Фихте, Корэ и Маццини понимали национализм прежде всего как доктрину народной свободы и суверенитета. Народ должен быть освобожден, то есть свободен от каких-либо внешних ограничений, волен определять свою собственную судьбу и быть хозяином в своем собственном доме, распоряжаться своими собственными ресурсами, слушаться только своего собственного "внутреннего" голоса. Но это означает братство. Люди должны объединиться, уничтожить все внутренние разделения; они должны собраться вместе на единой исторической территории - Родине; они должны обладать равенством перед законом и разделять единую общую культуру. Но - какую культуру и какую территорию? Только Родину, которая является "их" по праву исторического владения, землю их предков; только культуру, которая была "их" по праву наследования, которая передавалась из поколения в поколение, и, следовательно, является выражением их аутентичной идентичности.
Автономия, единство, идентичность
После того, как эти идеалы были популяризированы Руссо, Гердером, Фихте, Корэ и Маццини, они повсеместно стали лозунгами националистов. Эти идеалы сделали более конкретными цели националистических движений, большинство из которых основывалось и вдохновлялось интеллектуалами. Большинство этих движений обнаружило сходство с моделью, описанной Мирославом Хрочем на материале Восточной Европы. Начатое интеллектуальной элитой, движение затем разрастается и охватывает классы профессионалов, которые часто действуют как политические агитаторы, оно в конце концов распространяется на другие части общества - на массы служащих, ремесленников, рабочих и даже крестьян. Безусловно, не все движения достигают такой конечной фазы, следовательно, мы не можем согласиться с Томом Нейрном [Nairn] в том, что национализм всегда есть
11
межклассовое и популистское движение, хотя он обычно и стремится представить себя именно таким.
Корни национализма
Многие историки согласятся с тем, что как идеология и дискурс национализм восторжествовал в Северной Америке и Западной Европе во второй половине XVIII в., а вскоре после этого утвердился и в Латинской Америке. Среди дат, часто выделяемых для обозначения времени пришествия национализма, называют 1775 г. (первый раздел Польши), 1776 г. (Американская Декларация независимости), 1789 и 1792 гг. (начало и второй этап Французской революции), а также 1807 г. (“Обращение к немецкой нации” Фихте). Этот ранний идеологический этап был пропитан неоклассицизмом, сознательным возвратом в литературе, политике и искусстве к классической древности и, прежде всего, к патриотизму и солидарности Спарты, Афин и республиканского Рима. ...Довольно быстро ему на смену пришли более разнообразные течения, которые в своей совокупности попадали под общее определение романтизма. ...Действительно, в неоклассицизме мы можем усмотреть раннюю, преромантическую фазу: .. .как для Руссо, так и для Гердера было характерно смешение восхищения классической добродетелью с любовью к природе и простой жизнью, протекающей в согласии опыта и чувства.
Национализм как идеологическое течение возник не на пустом месте. По мнению ряда ученых, его появление было подготовлено тысячелетней историей христианства, другие связывают его начало с изобретением печатного станка и в особенности с появлением газет. Представляется возможным также выявить ключевые националистические мотивы, восходящие к эпохе классического гуманизма городов Северной Италии, в особенности Флоренции XV - начала XVI вв. (от Бруно Латини до Макиавели). Безусловно, сильный и осознанно классицистский акцент на гражданской добродетели и солидарности стал важным компонентом позднего гражданского национализма. ...Это в свою очередь приблизило появление греческой и римской моделей ...патриотизма полиса с его идеологическим противопоставлением греческих свобод варварскому рабству. Вероятно, еще более значимым было наследие Древнего Израиля, развитое пуританами вослед Реформации. Параллели, которые они проводили между избранничеством и преследованием сынов Израилевых и своей собственной участью, их ветхозаветная интерпретация собственных страданий от рук враждебных им государственных властей придали сильный импульс росту национального чувства среди средних слоев английского и голландского общества в XVI - XVII вв. По этим идеологическим каналам в современный национализм перешла доктрина этнической избранности, которая, по всей вероятности восходя к древним евреям, получила широкое распространение на Ближнем Востоке, в Европе и Восточной Африке; кроме то-
112
го, аналоги этого чувства можно обнаружить и в таких удаленных частях света, как Япония.
События в социальной и политической сферах, имевшие место в этот период, все более способствовали подъему наций, национальных государств и национализма. ... Новое явление XVIII в. - широкомасштабное отчуждение интеллектуалов от общества и политики, ...что было следствием разочарования как в гражданской жизни, так и в политике абсолютизма. (...)
(...) Неудача с воссоединением Европы по образцу Римской империи и усиление соперничавших между собой абсолютистских государств указывают на то, что территориальная и экономическая основа национальных государств была хорошо подготовлена еще в конце XV в., если не раньше. (...) Торговая конкуренция и войны, ...равно как и возникшие позднее абсолютистские режимы Пруссии, Австрии и России привели к усилению связей между городским капитализмом и монархиями и подтолкнули монархов к тому, чтобы мобилизовать и стандартизировать подвластные им народы при помощи религии, образования и даже языка. Верность государю все чаще ассоциировалась с патриотизмом, чувством самоотождествления с определенной страной, ее территорией и народом. (...)
Разновидности национализма
Во времена Американской и Французской революций эти различные социальные, политические и интеллектуальные процессы нашли свое воплощение в радикальной политике. Причин возникновения революционных движений в Америке и Европе было множество, однако эмоционально и интеллектуально они все сильнее пронизывались националистическим началом, следствием чего явилась радикальная трансформация абсолютизма в массовое национальное государство. (...)
Период роялистской реакции (1815-1848 гг.) более четко обозначил этнический характер ряда таких национальных движений, а также выявил то, что Ганс Кон [Kohn] определил как органичные "восточные" формы национализма в качестве противоположных его "западным" разновидностям - гражданским и более рационалистическим, типичным для Франции, Соединенных Штатов и Англии (исключая, однако, Ирландию). Вероятно, наиболее ярким, хотя и безусловно не однозначным примером может служить Греция, (...) где имело место одновременно "рационалистическое" и "прозападное" движение купцов и интеллигенции за возрожденную Элладу ...и ностальгия духовенства и крестьянских общин по этнорелигиозному возрождению православной Византийской империи с центром в Константинополе. (...)
Все это были движения интеллигенции и оппозиционных групп, призывавших к ...мобилизации "народа" против различных зол - самодержавия, бюрократии, капитализма и западничества. Однако в силу хамелеон-
113
ского характера национализма его могли ставить себе на службу и сторонники самодержавия, и бюрократы, и капиталисты. (...)
В Японии (...) в результате Реставрации 1868 г. произошла институционализация современного бюрократического государства под эгидой возрожденной императорской власти. Реформаторы быстро поняли важность массового общественного образования как ключа к формированию гражданского национализма по французской модели и затем перешли к тому, что начали прививать добродетели специфически японской культуры в комплексе с западными искусствами и технологией. (...) На Западе также имел место непринужденный переход государственного национализма в империализм и колониализм, (...)
Государственные национализмы не сводились к "официальным" имперским идеологиям. Они были также характерны и для "антиколониальных" движений XX в., ставивших своей целью изгнание имперских чиновников и создание новых государств на территориях бывших колоний. (...)
По мнению некоторых историков и политологов, в середине XX в. национализм достиг своего апогея с привнесением в него расизма. Сторонники данной точки зрения усматривают в [итальянском] фашизме и особенно в [германском] нацизме логическую кульминацию националистических идей и практик. (...) По мнению других ученых, фашизм и нацизм явились продуктами специфического этапа современной европейской истории: они представляли собой тоталитарные движения, связанные с особым периодом индустриализации и демократизации. (...)
На более общем уровне в начале XX в. для многих стала очевидной тесная связь между национализмом и войной, ...которая в достаточной степени подчеркивалась его центральной ролью в двух мировых войнах. (...)
Возрождение национализма
Казалось бы, ужасов нацизма и мировых войн было достаточно для того, чтобы ассоциирующиеся с дискредитировавшими себя расистскими идеями этнические связи и национальные идеи потеряли свою актуальность. Неожиданно для многих в 1940-1950 гг., в начале расцвета антиколониальных движений в Африке и Азии и движения чернокожих в Америке богатые, стабильные, демократические западные государства вступили в период, который можно было бы назвать чем-то вроде "этнического возрождения". (...)
(...) Хотя этнические национализмы возможно и не были причиной распада Югославии и Советской империи, народы, объединившиеся по принципу национальной принадлежности, безусловно, стали их наследниками. (...)
Возможно ли прогнозировать ослабление национализма, или даже его полное исчезновение? По мнению некоторых ученых, налицо признаки то-
114
го, что мы стоим на пороге "постнациональной" эры, в которой доминирующими окажутся глобализирующие силы международного разделения труда, транснациональные компании, крупные силовые блоки, идеология массового потребления и рост разветвленных коммуникационных сетей. Перед лицом этих мощных "исторических тенденций" этнические конфликты и национализм отходят на второй план. ...В качестве опровержения данной гипотезы можно сослаться на увеличение числа и интенсивности межнациональных конфликтов. ...По-прежнему сильным остается влияние националистических идей, которые могут использоваться (и используются к каждой конкретной ситуации) большим числом политически непризнанных или неудовлетворенных этнических сообществ с использованием новых каналов массовой коммуникации и тех возможностей, которые могут предоставить массовой националистической легитимизации затяжные межгосударственные конфликты.
Все эти проблемы отражены в дискуссиях по вопросам этнической иммиграции в государства Запада. .. .Включение вопроса об объединении Европы в политическую повестку дня привело только к еще большему обострению проблемы национальной идентичности...
бэлл хукс1 Революция ценностей: обещание мультикультурных перемен2
[Эссе начинается с воспоминания автора об учебе в школе в 1960-е гг., в период обострения борьбы за права темнокожих. Тогда она была молодой темнокожей женщиной, каждодневно сталкивавшейся с патриархатом и расизмом, их приятием со стороны бесхребетных белых либералов. Сегодня она уже является преподавателем, автором работ по исследованию поведения в ситуации культурного разнообразия. Исследуемая ею ситуация характеризуется не только наличием известного равенства в условиях культурных различий. Мы продолжаем наблюдать не только плюрализм, но и эксплуатацию и конфликт].
Два года назад я была на встрече, посвященной двадцатой годовщине моего школьного выпуска. На этот раз встреча должна быть особенной -
' Автор намеренно использует только строчные буквы в написании своего имени, -Прим. перев.
2 Реферативное изложение Ж.Кузнецовой по: Hooks, В. 'A Revolution of Values. The Promise of Multicultural Change', in During, S. (ed.) The Cultural Studies Reader, second ed. 1993,pp.233-239.
115
до сих пор все встречи проходили отдельно: белые и черные отмечали это событие порознь в разных частях города. Никто из нас не был уверен, что встреча удастся. Считая себя "артистами", мы верили, что нам предстояло построить некую культуру вне рамок закона, где мы жили бы свободными. За день до встречи я поняла, что наши жесты неповиновения не были столь смелы: они были актами сопротивления, на деле не бросающими вызов существующему порядку вещей.
Один из моих друзей юности был белым. У него тогда был старый серый “Вольво”, на котором он подвозил меня домой, когда я опаздывала на автобус. Это вызывало гнев и беспокойство окружающих. Однако родители Кена были религиозны, и их вера предполагала веру в расовую справедливость. Они были первыми среди белых, кто пригласил черных к себе в гости, кто ел вместе с ними за одним столом. Я чувствовала тогда себя так, будто мы творим историю, осуществляя мечту о демократии.
Вспоминая прошлое, я более всего поражена страстностью нашей веры в социальную трансформацию, в радикальную демократическую идею свободы и справедливости для всех. Тогда еще не было тщательно разработанной постмодерной политической теории, учитывающей форму наших действий. Мы просто пытались изменить наше существование, и наши ценности и привычки были отражением наших представлений о свободе. Наши основные интересы в то время сводились к проблемам расизма. Сегодня, наблюдая усиление белого расового превосходства, рост социального и расового апартеида, который разделяет белых и черных, имущих и неимущих, мужчин и женщин, я ставлю рядом борьбу за конец расизма со сражением за конец сексизма и классовой эксплуатации. Зная, что мы живем в условиях культуры господства, я спрашиваю себя, способна ли я на большее, чем двадцать лет назад, какие ценности отразили мое стремление к свободе? В последние годы я сталкиваюсь с множеством людей, заявляющих, что они борются за свободу и справедливость для всех, хотя способ их жизни, институционализированные ценности, их участие в публичных и личных ритуалах закрепляют культуру господства и помогают строить несвободный мир.
В своей книге “Куда мы пойдем отсюда: хаос или сообщество?” Мартин Лютер Кинг, обращаясь к своим согражданам, предрекал, что общество не будет идти вперед, радикально не пересмотрев господствующие в современном обществе ценности вещизма, стремление к наживе, расизм, милитаризм и т.д. И сегодня все еще сильны системы господства - расизм, сексизм, классовая эксплуатация и империализм. Они содействуют превратному видению свободы как синонима материализма. Они учат нас вере в то, что господство естественно, что оно необходимо, чтобы управлять слабыми. Кинг учил нас пониманию того, что если мы хотим мира на земле, то мы должны быть выше расовых, племенных, классовых и национальных разграничении. Еще до того, как слово "мультикультурализм"
116
стало популярным, Кинг призывал нас "развивать мировую перспективу". Однако сегодня мы наблюдаем возврат к узкому национализму, изоляционизму и ксенофобии. Конечно, это можно как-то объяснить неоконсервативными попытками привнесения порядка в хаос, вернуться в идеализированное прошлое. Понятие семьи в дискуссии о мультикультурализме играет сексистскую роль - семья призвана поддерживать стабильность традиций. Это видение семьи тесно связано с представлениями о большей безопасности, когда мы находимся в своей группе, среди представителей своей расы, класса, религии. Существуют консервативные мифы, что насилие по отношению к членам какой-либо группы совершается чужаками. Патриархальная семья, таким образом, представляется в качестве некоего "островка безопасности". Однако статистика свидетельствует о противном: люди чаще виктимизируются именно себе подобными.
Одна из лживых идей многих белых (да и черных) состоит в том, что расизма больше не существует, и гарантированное социальное равенство предоставляет возможность любому усердно работающему черному достичь экономической самодостаточности. Однако не следует забывать и о реалиях капитализма, фактически требующего существования андеркласса. Средства массовой информации также создали миф о том, что феминистское движение полностью изменило общество, полностью изменив политику патриархальной власти, и что мужчины стали жертвами доминирования женщин. Бытует широко поддерживаемое мнение, что черные, этнические меньшинства и белые женщины отнимают работу у белых мужчин. К тому же говорится о том, что бедняки и безработные сами выбирают свою судьбу. Все это можно объяснить недостатком доступа к информации, необходимой для эффективной коммуникации между людьми.
Критически анализируя традиционную роль университетов в преследовании истины и сокрытии знаний и информации, следует указать на их поддержку властного превосходства белых, империализма, сексизма и расизма, на насыщенность учебного процесса предрассудками. Призыв к культурному разнообразию, к переосмыслению путей познания, к деконструкции старой эпистемологии должны, прежде всего, изменить реальность университетской системы.
Я была поражена, когда все как один стали говорить о культурном разнообразии. Тех из нас, кто был на краю общества (цветные, выходцы из низов рабочего класса, геи, лесбиянки и т.п.), кто всегда чувствовал двусмысленность своего пребывания в рамках институтов знания, пользовавшихся терминологией колониализма и господства, волновало то, что новое видение справедливости и демократии, составляющих сердцевину гражданского движения, должно было быть реализовано в учебных заведениях. В конце концов, именно здесь есть возможность развития "обучаемого" сообщества, именно здесь разнообразие должно быть признано, и именно
117
здесь мы все должны окончательно понять, признать и подтвердить, что наш способ познания погряз в пережитках истории и во властных отношениях.
Многие коллеги не участвовали в этих изменениях, опасаясь, что развитие культурного разнообразия преуменьшит значение их знаний и умений, приведет к потере их авторитета. Действительно, попытки подвергнуть сомнению некоторые общепринятые устои могут вызвать хаос и беспорядок. Тем, кто признавал идею разнообразия, было тяжело признать и необходимость перемен во взаимоотношениях между студентами. На их глазах происходило то, что не соответствовало комфортной идее о культурном разнообразии как о "плавильном котле".
Критикуя это, Питер Макларен в своей статье “Критический мультикультурализм и демократическое учение” утверждает следующее: “Идея о том, что разнообразие конституирует себя как некий гармоничный ...ансамбль культурных сфер есть консервативная и либеральная модель мультикультурализма, которая должна быть отвергнута. Когда мы представляем культуру как непоколебимое пространство гармонии и согласия, где социальные отношения устойчиво существуют в рамках определенных культурных форм, то мы забываем, что все знания фабрикуются в поле социального антагонизма”'.
Некоторые считают, что все, кто поддерживает культурное разнообразие, хотят заменить одну диктатуру в области познания другой, введя иную форму мышления. Это неверное понимание. Замена одного содержания на другое внутри одной формы не может привести к конструктивной трансформации учебных заведений, академии. Во всех культурных революциях есть моменты, когда совершаются ошибки. Если мы боимся ошибок, мы никогда не получим "новой академии", где есть место культурному разнообразию, где учеба и учебные программы учитывают каждую сторону культурных различий. Да, нельзя подвергать опасности открытый климат учебных заведений во имя создания культурного разнообразия. Но мы и не должны бояться принять бой, не должны бояться жертвовать собой. Мы должны перенять опыт у других движений за социальное изменение. Мартин Лютер Кинг приветствовал необходимость разногласий, вызова и изменений, говоря: “Не соглашайся с этим миром, но будь готов изменить его в своем сознании”. Для всех нас как в рамках академии, так и в культуре в целом, значимы призывы изменить наше сознание в стремлении к справедливости и из любви к свободе.
' Цит. по: International Journal of Educational Reform (автор не приводит полных библиографических данных). -Ж..К.
118
Марк Постер Кибердемократия: Интернет и публичная сфера'
Я-реклама версии себя. (Дэвид Берн)
Децентрализованная технология
Особенности постмодерной ситуации в политике легче поддаются объяснению, если обратиться к старой проблеме технологического детерминизма. В этой связи примечательна роль Интернета, который, являясь прежде всего в корне децентрализованной системой коммуникации, действуя как сеть сетей, подрывает наши представления о характере политики и о роли технологии в целом. Появлению на свет этой уникальной структуры способствовало слияние интересов социокультурных агентов, имеющих между собой так мало общего: министерства обороны США периода холодной войны, целью которого было обеспечение выживания в результате ядерной атаки путем децентрализации военного управления, этоса сообщества инженеров-компьютерщиков, не приемлющих любые формы цензуры, и университетских исследовательских практик. Если информация в "сети" неограниченно воспроизводится, немедленно распространяется и радикально децентрализуется, то как это может повлиять на общество, культуру и политические институты?
Существует только один ответ на данный вопрос и он заключается в том, что сама его постановка неверна. В общем смысле технологическая сторона жизни общества определяется как конфигурация одних материалов, воздействующих на другие материалы. При этом технология оказывается чем-то внешним по отношению к человеку, а роль человека заключается в том, чтобы манипулировать материалами, исходя из своих собственных предзаданных и субъективных целей. Однако Интернет устанавливает новый режим отношений между человеческим и вещным миром, а также между материальным и нематериальным, перестраивая отношение технологии и культуры. "Сеть" влияет на дематериализацию коммуникации и, что важно, трансформирует субъективную позицию индивидов, вовлеченных в нее.
Сводить Интернет лишь к эффективному "инструменту" коммуникации ошибочно. "Сеть" порождает новые формы взаимодействия людей, в результате чего возникают и новые проблемы относительно распределения
' Реферативное изложение А.Яцык по: Poster, M. "CyberDemocracy: Internet and the Public Sphere', in Hartley, J., Pearson, R.E. (eds.) American Cultural Studies: A Reader, Oxford University Press, 2000, pp. 402-413.
119
власти между ее участниками. А это в свою очередь приводит к переосмыслению понятий публичной сферы и демократии.
Если Интернет представляет собой некую публичную сферу, то кто и как взаимодействует в ней? Какой предстает политика в этом пространстве, в отсутствие взаимодействия "лицом к лицу"? Вообще, насколько применим в данном случае термин "сообщество" и что есть феномен кибердемократии?

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>