<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Даже на самой начальной стадии этот тезаурус способен принести текстам юридического характера, в том числе правовых нормативных актов, несомненную пользу. Примеров самых досадных нарушений правил юридической техники, связанных с элементарно неправильным словоупотреблением, можно привести множество. Вот только один из них: в ст.7 Закона РФ «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним» содержится требование, в соответствии с которым «Орган, осуществляющий государственную регистрацию прав, обязан предоставлять сведения, содержащиеся в Едином государственном реестре прав, о любом объекте недвижимости любому лицу, предъявившему удостоверение личности… [курсив мой – В.К.]». Совершенно очевидно, что Законодатель имел здесь в виду (и только это мог иметь в виду) не удостоверение личности, а документ, удостоверяющий личность. Второе понятие намного шире первого, включает его в себя едва ли не полностью. В языке правовых нормативных актов такая небрежность совершенно недопустима. Правовой тезаурус помог бы избежать хотя бы такого рода промахов.
Второй этап обусловлен главным образом потребностями автоматической обработки правовой информации. Для этого необходимо его кодирование. Под кодированием обычно понимают операцию замены каких-либо данных сокращенными условными обозначениями. Кодирование, с учетом рассматриваемых задач, должно отвечать следующим условиям: а) его способ должен обеспечивать применимость избранных средств и методов анализа и способствовать оптимизации поставленной задачи; б) получаемый таким образом информационный аналог объекта формализации должен содержать данные, однозначно и полно характеризующий все особенности объекта-оригинала, имеющие значение для приданных ему функций, а также индивидуализирующие его в среде однородных объектов; в) он должен позволять трансформацию получаемого кода в любой другой и, самое главное, обеспечивать возможности декодирования.
Существуют разные формы как записи информации, так и ее кодирования. Поскольку для формализации норм права изначально имеют значение возможности автоматизированной обработки информации, целесообразным представляется использовать так называемую двоичную систему счисления, используемую в вычислительной технике.
Таким образом может быть создана модель системы права, выполняющая все свойственные модели функции: замещения, информационную, гносеологическую и формализации. В системологии содержание этих функций описывается следующим образом.
Функция замещения состоит в том, что правильно построенная модель имеет те же свойства, что и объект-оригинал. Это позволяет полученные в результате исследования модели данные переносить на сам объект исследования. Такие свойства модель имеет в силу теории подобия.
Последнее обычно определяется как «... взаимно однозначное соответствие между двумя объектами, при котором известны функции перехода от параметра одного объекта к параметрам другого, а математические описания этих объектов могут быть преобразованы в тождественные». Таким образом, создаваемая на условиях подобия модель способна выступать не только как объект самостоятельного исследования, но и как средство исследования объекта-оригинала.
Обычно отмечают, что ни один способ моделирования не может обеспечить полного подобия модели объекту, т.е. не может быть их абсолютно полной адекватности. Модель, таким образом, всегда получается лишь более или менее гомоморфной.
Такие представления уже можно считать устаревшими. Достижения современной науки показывают, что абсолютно полный изоморфизм возможен даже при моделировании сложнейших по своей структуре биологических систем (например, способом клонирования). Тем более он возможен при моделировании какой-то искусственной системы, которая, как уже говорилось, сама является моделью.
Впрочем, можно возразить, что действительно полный изоморфизм модели и объекта-оригинала возможен только при условии полной адекватности их «строительного материала». То есть, в нашем случае, модель вербальной системы тоже должна быть вербальной. Кроме того, возникают сложности в плане достижения полного изоморфизма в силу динамического характера системы права: ее модель в этом плане обречена быть всегда к какой-то степени устаревшей.
Такого рода рассуждение сродни доводам о том, что химически чистых элементов в природе не бывает, они возможны только теоретически. Хорошо известно, что в практической деятельности эти рассуждения значения не имеют: железо есть железо, золото есть золото. Кроме того, есть возможность установить его пробу и оценивать его с этой точки зрения.
К тому же полученная нами модель будет отличаться от исходной системы только характером перцепций - чувственных представлений, сенсорных образов, которые хотя и являются разновидностью эмпирических объектов, и, в качестве таковых, элементами предметного содержания сознания людей, но, с учетом специфики исследуемой нами системы, должны быть если и не устранены (что невозможно), то нивелируемы.
В самом деле, каждый конкретный человек правовую норму воспринимает с учетом своих индивидуальных особенностей, которые могут быть как объективными (пол, возраст, национальность и т.д.), так и субъективными (способности, их характер, жизненный опыт, сумма и характер полученных ранее знаний, способы их получения, обстоятельства восприятия правовой нормы и т.д.). Однако это все сумма того, что в правовом сознании должно быть исключено. Таким образом, как это ни парадоксально, даже наличие в модели каких-то гомоморфных элементов не влияет на степень ее изоморфизма. Это происходит в силу того, что система права, являясь по своей природе эргатической, есть сумма сенсорных образов субъектов среды ее функционирования. Создание модели сделает ее более однородной. Что и необходимо для поставленных ей целей.
Не столь существенным является и возражение об отставании модели во времени от постоянно развивающейся динамической системы. Это чисто техническая проблема, вполне разрешимая техническими же средствами. Вынуждены же мы мириться с тем очевидным обстоятельством, что изменения в законодательстве до его субъектов доходят далеко не сразу и в разное время. Куда более серьезным является вопрос об отставании права от своего собственного объекта-оригинала - системы естественного права, которая тоже является динамической.
Практически полный изоморфизм полученной нами модели объясняется еще и тем, что эта модель будет простым переводом на язык программирования посредством кодирования всех вербальных элементов права.
Эта модель способна выполнять и свою информационную функцию, т.е. может не только отображать исходную информацию об объекте-оригинале, но и позволит получать новую, выводную информацию о нем. Исполнение этой функции моделью становится возможным в результате дополнения исходных качественных характеристик объекта-оригинала количественными характеристиками, свойственными самой модели.
Сущностные свойства модели состоят еще и в том, что она позволяет объединять в себе противоположные стороны познания: абстрактное и конкретное, логическое и чувственное, наглядное и ненаглядное. В этом состоит гносеологическая функция модели. Гносеологическое значение моделирования проявляется еще и в том, что модель, как уже говорилось, является, с одной стороны, объектом познания, с другой - средством познания объекта-оригинала и, следовательно, одним из этапов достижения более полного знания.
Свойственные ей функции модель права может выполнять с помощью некоей суммы правил, приемов, позволяющих чисто механически решать поставленные перед ней задачи. То есть должна быть разработана предельно четкая инструкция использования модели для практических целей. Такого рода инструкции в информатике и системологии именуются алгоритмами. С помощью алгоритмов достигается быстрота преобразования исходной информации, обеспечивается однозначность и достоверность получаемой информации. Кроме того, алгоритмизация процесса пользования моделью позволяет передать его машине, ЭВМ, что на несколько порядков оптимизирует этот процесс.
Алгоритмы существуют самых разных видов, рассматривать их не наша задачу. Отметим главное: применение алгоритмов в процессе познания свойств объекта-оригинала посредством получения информации от его изоморфной модели должно если не исключить, то минимизировать недостатки эвристического, интуитивного способа достижения неизвестного.
Симптоматично, что само возникновение алгоритмов связано с решением сформулированной выше задачи и именно для целей юриспруденции. Впервые в истории алгоритмы использовались узбекским ученым IX века аль-Хорезми (название термина – латинизированная форма его имени) для разрешения юридических казусов, возникающих при торговых сделках и разделе имущества.

Нетрудно заметить, что функциональные возможности модели системы права, полученной простым кодированием вербальных элементов последней явно не соответствует сформулированным выше задачам. Это очевидно из самого поверхностного знакомства с существующими моделями такого рода: «Консультант+», «Гарант», «Эталон» и др. Конечно, каждая из них на порядок облегчает процесс использования права в практической деятельности. При этом попутно проявляются возможности каких-то преобразований, более очевидными становятся изъяны законодательной техники (пробелы, противоречия, избыточность и т.д.), прозрачнее становится и структура права. И не более того. Все-таки эти модели являются информационно-поисковыми системами и, следовательно, заведомо не отвечают тем задачам, которые мы себе поставили. Значит, необходима дальнейшая формализация, на совершенно других принципах.

2.2. Логические средства формализации языка права
Обобщим сказанное выше языком логики, на который мы вынуждены перейти при дальнейшем изложении нашей темы.
Существует несколько видов формализации. Простейшим из них является дескриптивный, когда осуществляется прямое обозначение абстрактных объектов с помощью терминов. В естественных языках роль таких терминов выполняют отдельные слова и выражения, в формальных - специальные символы. В качестве денотатов (объектов обозначения термина) при дескриптивной формализации рассматриваются только абстрактные, а не эмпирические (чувственно воспринимаемые, имеющие пространственно-временные характеристики) объекты. То есть обозначаются не конкретные эмпирические объекты, а обобщенные характеристики их свойств и отношений. Использование специальных символов при этом виде формализации не дает сколь-нибудь существенных преимуществ по сравнению с вербальными, естественноязыковыми терминами. В лучшем случае при этом достигается большая точность, однозначность и компактность обозначения. В случаях кодирования фрагментов естественного языка - возможность их машинной обработки.
Дескриптивная формализация - необходимый компонент как естественноязыковой, так и научной формализации. Первая представляет собой отображение абстрактных объектов с помощью естественного языка, вторая - с помощью формального, который позволяет более точное отображение конкретных свойств и отношений, характеризующих то или иное явление и для этих целей включает в себя не только специально созданные для этого термины, но и различные другие символические средства, позволяющие путем чисто синтаксических (формальных) преобразований получать новое знание об объекте исследования.
Конечная стадия научной формализации - логическая или дедуктивная, которая представляет собой не просто произвольное символическое отображение тех или иных абстрактных объектов, но и, а это главное для целей нашего исследования, «отображение взаимосвязей между понятиями, суждениями, умозаключениями и содержательными теориями с помощью дедуктивно упорядоченных систем символов».
Такого рода формализация предполагает «введение: 1) предикатных и релятивных терминов, 2) переменных и правил построения из них пропозициональных формул, 3) общезначимых формул, рассматриваемых в качестве аксиом (исходных доказуемых формул), 4) правил логического вывода теорем (производных доказуемых формул) из аксиом».
Здесь нам придется сделать некоторое отступление и ввести, хотя бы в минимальных размерах, понятийный аппарат логики, абсолютно необходимый для дальнейшего изложения. Это тем более необходимо, что в самой логике определяемые ниже понятия обозначаются по-разному.
Неявным образом определение понятия «термин» мы уже дали. Уточним, что это символы, вербальные или невербальные, обозначающие эмпирические или абстрактные объекты. Различают термины эмпирические, теоретические и специально-научные. Теоретическими терминами называют имена абстрактных объектов: свойств (предикатные термины), отношений (релятивные термины) и суждений (пропозициональные термины). Термины следует отличать от термов, которые суть тоже символы, призванные обозначать эмпирические и абстрактные предметы, но не всегда имеющие своего денотата (объекта обозначения). Предметом безденотатного терма является, например, словосочетание «преступление, за которое не предусмотрено наказание»). Термин, таким образом, всегда терм, но обратное неверно.
В логике на понятие «термин» распространяют следующие принципы: предметности, однозначности и осмысленности. Первый обозначает требование для каждого термина иметь свой денотат. Второй требует, чтобы каждый символ, претендующий на роль термина, обозначал один объект, а не несколько. При этом следует иметь в виду, что понятия, имеющие с точки зрения естественного языка общее или собирательное значение, в логике понимаются как один-единственный абстрактный объект. Принцип осмысленности термина означает, что он обозначает какой-то объект.
Символ, допускающий подстановку вместо себя некоторый других символов (в том числе и терминов), называется переменной. Переменная, построенная из других переменных и логических операторов, называется формулой. Логическими операторами называют термины, обозначающие некоторое логическое отношение: пропозициональные связки (отрицания <символ u >, конъюнкции <&>, дизъюнкции < U >, импликации < E >, эквивалентности < EI >, логического следования < |= >, дедуктивной выводимости < |- >, предикации < U >, общности < " >, существования < $ >, дескрипции < u >и др. С помощью логических операторов формула может обозначать некое высказывание (тоже символ, обозначающий суждение), в этом случае она становится пропозициональной формулой. Формула, любая конкретизация которой является ее моделью (т.е. допускающая подстановку термов вместо всех ее свободных, не связанных кванторами, переменных), является общезначимой, имеющая хотя бы одну модель - выполнимой, не имеющая ни одной модели - невыполнимой.

Дедуктивная формализация, таким образом, представляет собой отражение абстрактных объектов с помощью специальной системы символов. Динамическая система, имеющая вербальный характер и подвергнутая научной формализации, основными компонентами имеет: а) концептуальный базис (совокупность основополагающих суждений, выраженных в форме аксиом, теорем и гипотез, в праве выражаемых обычно в основном законе), б) дедуктивные средства (правила логического вывода, отражающие отношение логического следования) и в) содержательную надстройку (совокупность производных суждений, выраженных в форме отдельных высказываний и теорем, полученных из концептуального базиса с помощью дедуктивных средств, т.е., для права, совокупность всех других, кроме конституционных, норм).
Возможно, на последнее следует обратить особое внимание: «...содержательная надстройка современных научных формальных теорий обычно строится на основе точно заданного концептуального базиса и четко определенных дедуктивных средств». То есть такого рода системы имеют более или менее ярко выраженный аксиоматический характер. Для системы позитивного права это первым обосновал австрийский правовед Г.Кельзен.
Сказанного, вероятно, достаточно, чтобы при выборе способов формализации системы права остановиться на логической, дедуктивной.
Но и последних существует множество разновидностей. Для целей формализации права, как нам представляется, более подходят язык и исчисление логики предикатов, включающие в себя, соответственно, язык и исчисление логики высказываний. Основания тому следующие.
Логика высказываний изучает функционально-истинностные взаимосвязи между высказываниями (т.е. символами, обозначающими суждения) и имеет два аспекта: семантический (здесь исследуются логические отношения между суждениями, или денотатами высказываний) и синтаксический (в нем формализуются взаимоотношения между высказываниями). В этом разделе логики имеющие простую структуру высказывания рассматриваются только с позиции их истинности или ложности, безотносительно к их внутренней логической структуре. Совокупность пропозициональных формул здесь задаются следующими определениями:
1) пропозициональные переменные суть пропозициональные формулы;
2) если символы А и В пропозициональные формулы, то символы А&В, АUВ, АEВ, uА тоже суть пропозициональные формулы;
3) пропозициональными формулами являются лишь символы, построенные в соответствии с пунктами 1 и 2.
Всякая пропозициональная формула сама по себе не истинна и не ложна. Однако если ее пропозициональные переменные заменить конкретными высказываниями, то полученное высказывание будет либо истинно, либо ложно.
Важное значение в логике высказываний имеют общезначимые формулы, которые играют роль исходных аксиом и, по существу, выражают соответствующие логические законы. Эти законы находятся во взаимной связи, т.е. одни из них можно выражать через другие, а также позволяют вывести путем их преобразования новые, столь же общезначимые. Преобразование одних формул в другие (исходных аксиом в производные от них теоремы) производятся с помощью особых правил вывода. Если исчисление высказываний строится в виде какой-то одной системы аксиом, то в качестве правил вывода используются два: модус поненс (из принимаемого в качестве посылки антецедента некоторой пропозициональной формулы в качестве заключения получается консеквент этой формулы: «- Если А, то В. - А. - Следовательно, В») и правило подстановки (оно позволяет вместо любых пропозициональных переменных, входящих с данную пропозициональную формулу, подстановку любых других пропозициональных формул).
Более компактная формализация в логике высказываний возможна в виде исчислений, строящихся на основе системы схем аксиом.
Видов исчислений высказываний (т.е. совокупностей исходных аксиом, логических операторов и правил вывода) множество. Наиболее известно классическое исчисление высказываний, где в качестве исходных используются операторы отрицания («не»), конъюнкции («и»), дизъюнкции («или») и импликации («если, то»), а аксиомы получаются подстановкой формул в десяти схемах аксиом. Единственным правилом вывода в классическом исчислении высказываний является модус поненс: «Если Иванов действительно совершил такое-то преступление, то он должен понести такое-то наказание. Иванов действительно совершил такое-то преступление, следовательно, он должен понести именно это наказание».

Конечно, логика высказываний позволяет делать не только банальные выводы, подобные вышеприведенному. Она дает возможность выявить противоречивые правовые нормы в рамках одного правового института, избыточные нормы, а также пробелы в системе права. Это очень немало. И все же возможности логики высказываний ограничены, в ее рамках невозможно формализовать многие суждения, для которых необходимо знать не только функционально-истинностные взаимосвязи, но и внутреннюю логическую структуру самих высказываний. Формализация такого рода умозаключений осуществляется логикой предикатов, которая является расширением логики высказываний.
С семантической точки зрения логика предикатов исследует наиболее общие, универсальные взаимосвязи между абстрактными объектами, с синтаксической - является логическим исчислением, формализующим внутреннюю структуру высказываний и взаимосвязи между ними. Всякое высказывание в логике предикатов рассматривается как сложный символ, состоящий из субъекта и предиката. Субъект высказывания указывает на объект, о котором идет речь, предикат - на присущность этому объекту какого-то свойства.
Понятие предиката в логике предикатов представляет собой формулу (пропозициональную функцию), допускающую замену предикатных переменных предикатными терминами. Это позволяет путем интерпретации индивидных переменных получать конкретные атомарные высказывания: деяние х является преступлением, х возможно при условии у, существенными условиями договора х являются у и z. Если предикатная переменная допускает только одну подстановку (х - односторонняя сделка), этот предикат обозначает некое свойство, при возможности двух, трех или неопределенного множества подстановок - отношение.
В логике предикатов любое высказывание либо истинно, либо ложно. Однако, в отличие от логики высказываний, здесь используются еще два оператора - квантор общности " и квантор существования $. С их помощью формализуются высказывания о некоторой совокупности объектов или о той или иной предметной области. Введение новых операторов отражается на форме и структуре пропозициональной формулы, требует новых исходных аксиом и правил вывода.
Квантификация (операция применения кванторов) может производиться как предметных переменных, так и предикатных. В некоторых видах исчисления предикатов возможна квантификация только предметных переменных. Такой вид исчисления называют исчислением первого порядка. Когда же система исходных аксиом и правила вывода сформулированы таким образом, что возможной становится квантификация как предметных, так и предикатных переменных, возникают исчисления предикатов второго и следующего порядков.

2.3. Операции с элементами модели системы права
Для целей нашей работы этих сведений, самых общих и поверхностных, видимо, достаточно. Демонстрация возможностей исчисления логик высказывания и предикатов неизбежно повлечет привлечение всего аппарата современной логики и превратит нашу работу в ее популяризацию. Представляется более продуктивным обобщить эти возможности, строго доказанные в соответствующих исследованиях, и соотнести их с потребностями права.
Как логика высказываний, так и логика предикатов дают возможность каждое высказывание из области права, в том числе и сами правовые нормы, представить в виде формул. При этом с предельной, математической точностью обнажится логическая структура этих высказываний, связи и отношения между элементами высказываний, между высказываниями, имеющими однородные термины (внутри института права, между локальными, правоприменительными и правовыми нормативными актами). Особенно велики эти возможности у логики предикатов.
Возьмем для примера ст.164 ГК РФ: «Сделки с землей и другим недвижимым имуществом подлежат государственной регистрации». Если субъект этого высказывания обозначить через х, с учетом того, что это имя собирательное, нам следует применить к нему оператор общности ". Предикатом Р1 этого высказывания будет свойство необходимости государственной регистрации. В логике предикатов формулой этого высказывания будет "хР1(х). Для более полного выражения смысла этого высказывания можно взять в качестве индивидного концепта более общее понятие «сделки», а общее имя «сделки с землей и другим недвижимым имуществом» представить как предикатор S1. С учетом этого уточнения наша формула примет несколько иной вид: "х(S1(х) EР1(х). Интерпретацией этой формулы будет выражение: «Для каждой сделки х верно, что если она является сделкой с землей и другим недвижимым имуществом, то она подлежит государственной регистрации».
Возьмем высказывание "Юридическое лицо имеет орган, через который осуществляет свою правоспособность". Это упрощенная (и не вполне адекватная - в целях наглядности) интерпретация п.1 ст.53 ГК РФ: "Юридическое лицо приобретает гражданские права и принимает на себя гражданские обязанности через свои органы, действующие в соответствии с законом, иными правовыми актами и учредительными документами" . Пытаясь построить формулу по правилам логики предикатов, мы не можем не определить в том числе общую область значений "юридическое лицо" и "орган юридического лица", а также не отразить эту область в формуле. Очевидно, что и то, и другое - признаки понятия "организация". Формула же у нас будет иметь следующий вид: "х(Р(х)E($у(Q(у)&R(у,х)&S(у,х))). Буквальное ее произнесение будет таково: "Для всякой организации х верно, что если х есть юридическое лицо, то существует его признак у, такой, что у - орган и у является органом юридического лица х, и через у осуществляется правоспособность х".
Уже из этих двух, самых непритязательных, примеров видно, что высказывания естественного языка при переводе на язык логики предикатов в обязательном порядке стандартизируются, четко выделяются их структурные единицы. Становится различимо, классы это или единичные предметы. Если это классы, то мы четче представляем, ко всем предметам этого класса или лишь к части их относится утверждение или отрицание. Наконец, совершенно недвусмысленно определяется, что именно в высказывании утверждается или отрицается.
Нетрудно заметить, что указанными выше способами реализуется одна из стадий познавательной деятельности человека - описание, которое в формализованном виде является фиксированием результатов наблюдения тех или иных объектов с помощью терминов.
Вторая стадия познавательной деятельности - объяснение, т.е. раскрытие сущности познаваемого объекта, что становится возможным в результате выявления тех дедуктивных взаимосвязей, которые имеются между познаваемым объектом и другими эмпирическими и абстрактными (в формализованной системе - только между абстрактными) объектами. Таким образом появляется какое-то новое знание о познаваемом объекте.
Эта стадия по своему содержанию совпадает с одним из этапов в процессе правоприменения: мотивировочная часть, например, судебного решения - это и есть объяснение как стадия познавательной деятельности. Основные ошибки правоприменения связаны именно с этим этапом. Дело в том, что дедуктивные взаимосвязи между абстрактными объектами весьма разнообразны и далеко не всегда очевидны, одним лишь естественным языком выразить их адекватно достаточно сложно, еще труднее - распознать их в описании объекта на естественном языке. Язык права, как уже говорилось, является специальным, формальным языком, который призван преодолеть эти трудности. Однако снять их способен только адекватный логический язык. По нашим представлениям - язык логики предикатов.
Объяснение предполагает описание какого-то исходного знания о рассматриваемом объекте. Совокупность высказываний, выражающих это знание, есть экспланандум. В объяснение входит и описание какого-то дополнительного знания более общего характера. Совокупность высказываний, выражающих это знание называется экспланансом. Всякое конкретное объяснение (скажем, мотивировочная часть судебного решения) в конечном счете есть явный или неявный логический вывод некоторого экспланандума из того или иного эксплананса. Конечно, лучше, чтобы этот вывод был именно явным. Что возможно путем представления как эксплананса, так и экспланандума в виде формул. Точнее, если эксплананс (совокупность правовых норм) будет выражен в виде формул, а экспланандум, характеризующий правовую природу рассматриваемого правоотношения - в виде формул, выведенных из формул эксплананса по правилам логического вывода, используемого в логике исчисления предикатов. Правилам логического вывода должна следовать и резолютивная часть судебного решения, как, впрочем, и любого правоприменительного акта.
Такой порядок может быть проиллюстрирован, например, Постановлением Конституционного Суда РФ от 15 января 1998 г. N 2-П "По делу о проверке конституционности положений частей первой и третьей статьи 8 Федерального закона от 15 августа 1996 года "О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию".
В соответствии с ч.2 ст.27 Конституции РФ "Каждый может свободно выезжать за пределы Российской Федерации". Формулой этого высказывания является ""Р(х). В соответствии же с названным законом реализовать это свое право могут лишь люди, имеющие специальные документы, удостоверяющие личность гражданина Российской Федерации за пределами территории Российской Федерации, т.е. так называемы заграничный паспорт. Получить же его в соответствии со ст.8 закона мог гражданин "Российской Федерации по его письменному заявлению, поданному лично или через его законного представителя, органом внутренних дел по месту жительства". Перевод этой нормы на язык логики предикатов позволяет выявить несоответствие этой нормы ч.1 ст.27 Конституции, т.е. квантор общности в нем должен быть заменен квантором существования: отнюдь не все граждане РФ имеют жилые помещения, в котором они постоянно или преимущественно проживают в качестве собственника, по договору либо на иных основаниях, предусмотренных российским законодательством, что и входит в понятие "место жительства" и подтверждается фактом регистрации гражданина органами внутренних дел. Формула примет уже другой вид - $Р(х). Простое их сличение позволяет выявить несоответствие нормы федерального закона Основному закону государства.
В целях наглядности этот пример огрублен и не в полной мере отражает рассмотренную в решении Конституционного Суда ситуацию. В решении суда норма, выраженная ст.8 Закона, в действительности соотносилась с другими нормами этого закона, с другими законодательными и подзаконными актами, а также с другими нормами Конституции. Однако все эти отношения вполне могли быть изображены соответствующими, но более сложными формулами.
По правилам логики предикатов может быть исчислены и следствия, возможные из законодательных актов. Например:
В соответствии с п.1 ст.10 Налогового кодекса РФ "Порядок привлечения к ответственности и производство по делам о налоговых правонарушениях осуществляются в порядке [и только в порядке – В.К.], установленном главами 14, 15 настоящего Кодекса". Следовательно, только правонарушения, указанные в главах 14 и 15 НК РФ, и только они, являются налоговыми. Доказательство следствия будет иметь следующую последовательность формул:
1. "х(S(х) EМР(х) - посылка; 2. S(а) EМР(а); 3. S(а) EР(а); 4. Р(а) ES(а); 5. "х(Р(х) EМS(х) - заключение
С помощью других формул из этой же посылки могут быть исчислены и другие следствия.
Кстати сказать, именно логическая формализация позволила бы чисто механически выявить несообразности как раз этой нормы: гл.14 НК устанавливает порядок проведения налогового контроля, а не привлечения к ответственности, а порядок привлечения к ответственности одного из субъектов налоговых отношений, банков, предусмотрена в том числе гл.18 НК.

Наконец, средствами логики предикатов, как утверждают некоторые авторы, можно доказать или опровергнуть и сами принципы права. Так, либеральный принцип "все, что не запрещено - разрешено" выглядит следующим образом: Ор\/Ip\/Fp.
Нелишним представляется и вопрос об отношениях, возможных между элементами системы права: правовыми нормами, институтами права, подотраслями и отраслями права.
Отношение в современной логике понимается как «процессо-ментальное кодопсихическое отражение-кодопсихоинтерпретация когеренций-агломераций-копуляций между объектами-вещами-моделями-субмоделями конкретно-наличной реальности-социума-природы антуража-экзистенции». Можно сказать намного проще: отношение - это абстрактная взаимосвязь между различными объектами (понятиями, суждениями и умозаключениями). Отличительная особенность отношения состоит в том, что между ним и эмпирическими объектами нет отношений предикации. Это позволяет отграничить понятие-отношение от понятия-свойства (мысленной характеристики объекта): отношения характеризуют объекты в их взаимосвязи, а свойство - конкретный объект независимо от других объектов познания. Так, в ст.185 ГК РФ названы такие свойства доверенности как абстрактного объекта: "письменное уполномочие, выдаваемое одним лицом другому лицу для представительства перед третьими лицами". В пункте же 3 этой статьи устанавливаются некоторые отношения (тождества) между нотариально удостоверенными и некоторыми другими доверенностями.
Возможные отношения между объектами практически бесчисленны. В логике же, и, соответственно, в праве основополагающими являются отношения отрицания (Срок действия доверенности не может превышать трех лет), конъюнкции (Доверенность на получение представителем гражданина его вклада в банке, денежных средств с его банковского счета, адресованной ему корреспонденции в организациях связи, а также на совершение от имени гражданина иных сделок, указанных в абзаце первом настоящего пункта, может быть удостоверена соответствующими банком или организацией связи"), дизъюнкции (Доверенность от имени юридического лица выдается за подписью его руководителя или иного лица, уполномоченного на это его учредительными документами), импликации (Доверенность, в которой не указана дата ее совершения, ничтожна), дедуктивного следования, дедуктивной выводимости и другие.
Изучению отношений между объектами посвящен специальный раздел логики - логики отношений. В зависимости от числа объектов, которые связаны тем или иным отношением, различают двухместные отношения ("Лицо, которому выдана доверенность, должно лично совершать те действия, на которые оно уполномочено"), трехместные отношения ("Передавший полномочия другому лицу должен известить об этом выдавшего доверенность и сообщить ему необходимые сведения о лице, которому переданы полномочия") или вообще n-местные отношения.
Лучше всего в логике изучены бинарные (двухместные) отношения, посредством которых определяются такие необходимые, для логики предикатов, например, понятия, как операция или функция. Так, отношения эквивалентности, широко используемые в логике предикатов, получаются в результате введения для бинарных отношений операция объединения, пересечения и дополнения. Эти отношения обладают свойствами: рефлексивности (хkх:), симметричности (из хkу следует уkх) и транзитивности (из хkу и уkz следует хkz). Свойства отношений позволяют из одних высказываний об отношениях выводить другие высказывания.
Для исследуемой нами системы права свойственны все известные в логике отношения, но есть одно из них, которое является определяющим, системообразующим ее признаком. Это отношение иерархии. В самом деле, этими отношениями связаны все элементы системы права. Каждая правовая норма находится в отношениях подчинения со множеством других норм, вплоть до конституционных. Которые, кстати сказать, тоже находятся в отношениях подчинения с нормами естественного права (если угодно - общепринятыми международными принципами права). Отношения иерархии означают как юридическую, так и логическую субординацию между правоприменительными и подзаконными нормативными актами и соответствующими законодательными актами, между законами субъектов федерации и федеральными законами, между последними и конституцией. Правовая норма вне отношений субординации просто невозможна.
В этом плане невозможно не вспомнить лестницу норм Г.Кельзена. На наш взгляд, графическое изображение системы права с учетом присущих ей отношений иерархии может быть именно в виде лестницы норм. С учетом же множества горизонтальных связей между всеми правовыми институтами и отраслями права это графическое изображение примет вид пирамиды. Место же Grundnormы Г.Кельзена вполне приемлемо отвести основополагающим принципам международного права, закрепленным в Конституции. Именно такое правопонимание, на наш взгляд, отвечает регулятивным целям права. При таком построении системы права буквально каждую норму, кроме нескольких общепризнанных норм-принципов, составляющих естественное право, можно проверить на соответствие нормам вышестоящего уровня.
Такое правопонимание нельзя назвать новым. В теории права уже несколько десятилетий существуют две прямо противоположные концепции: юриспруденция понятий и юриспруденция интересов. Школа юриспруденции понятий мир права представляет как строго иерархическую систему правовых понятий разного уровня, причём, понятия низшего уровня дедуцируются из понятий высшего уровня. Системе права потенциально присуще свойство логической полноты, таким образом, "... неясности и проблемы, возникающие на отдельных ступенях правовой иерархии, восполняются посредством выведения недостающих понятий из формулы закона". Право по своей сути способно дать ответ на любой вопрос, если позитивно-правовой материал подвергнуть логической обработке. Смысл, заложенный в правовой норме, объективно содержится в самом нормативном правовом акте и имманентно присущ ему. Воля законодателя при этом решающего значения не имеет.
Юриспруденция же интересов ориентирует правоприменение прежде всего на толкование воли законодателя. "Представители юриспруденции интересов тяготеют не к логической интерпретации понятий законов, а к социологическому анализу целей, потребностей и задач законодательной деятельности, исторической и социальной динамики интересов, вызвавших к жизни тот или иной закон". Таким образом, по представлениям адептов этой школы, обеспечивается социальная справедливость в правоприменительной деятельности.
Нетрудно увидеть слабые места обеих школ. Юриспруденция понятий может очень легко скатиться к этатическому позитивизму, а в конечном счёте к правовому догматизму и схоластике. В "пассиве" этой школы право фашистских и социалистических тоталитарных режимов ХХ века. Слабым местом юриспруденции интересов является объективное ослабление регулятивной функции права, которое перечёркивает все её достоинства. Сильной стороной юриспруденции понятий является обеспечение надёжности правоприменения, юриспруденции интересов - обострённое стремление к обеспечению социальной справедливости.
Понятно, что идеальным вариантом было бы совмещение сильных сторон обеих школ и исключение их слабых мест. Нам представляется это возможным, если богатую и действительно ценную методологию юриспруденции интересов использовать не в практической правовой деятельности, а в теоретических, главным образом социологических, исследованиях современного состояния естественного права, в идеологии, пропаганде естественного права. Для системы же позитивного права нормативизм "чистой теории права" Г.Кельзена, вероятно, не только приемлем, но и необходим, если только мы хотим придать позитивному праву системный характер. Чтобы снять с него навешанные на него негативные ярлыки, можно назвать его здоровым, или рациональным нормативизмом.
Разумеется, при этом следует решительно отречься от крайностей законнического позитивизма. То есть нет никакой нужды приписывать закону высшее бытие, находящееся по ту сторону явлений и событий, происходящих в обществе. Бытие правовой формы вовсе не обладает приоритетом ко всему сущему. Как уже говорилось, система позитивного права - лишь модель существующего объективно естественного права и обязано повторять всю динамику изменений последнего.
Нет необходимости и изобретать каких-то гипотетические Grundnormы. Любые их формулировки обречена на комическое впечатление и совершенно бесполезны для практической деятельности. В том числе и новейшие, типа: "Следует выбирать наилучшую из всех достижимых целей" или "Следует делать добро и избегать зла".
2.4. Специфика элементов модели системы права
Элементы модели системы права обнаруживают многие качества, определяющие в совокупности ее специфику. Рассмотрим те из них, которые имеют особое значение для целей нашей работы.
2.4.1. Проблема истинности нормативного высказывания
Одна из основных задач логических исчислений - установление истинности тех или иных высказываний. В рамках настоящей работы представляется необходимым определиться, насколько приложимы к правовым нормам истинностно-функциональные понятия.
Этот вопрос, об истинности правовых норм, один из самых больных в проблеме логических основ права. Ему посвящено множество исследований, есть многостраничные монографии, один обзор этих работ в книге В.М.Баранова занимает более семидесяти страниц текста. Проблема, по мнению авторов, заключается в разных ответах на такие вопросы: являются ли нормы права суждениями или велениями; если нормы права считать суждениями, то можно ли прилагать к ним категорию "истины-лжи"; если можно, то чем обосновать такое решение.
Не столь трудно обнаружить такую закономерность - адептами истинности правовых норм являются в основном отечественные правоведы и философы и в основном советского периода. Наши же логики и их коллеги из бывших соцстран этой проблемы или не касаются, или высказываются крайне осторожно. Зарубежные авторы, те, кого до недавнего времени называли "буржуазными", истинность норм права, как правило, отрицают.
Впрочем, нетрудно обнаружить и другую тенденцию: в самые последние годы российские правоведы стали выражаться на этот счёт без обычной для них категоричности, зато более твердо истинность правовых норм стали отвергать отечественные логики. Хотя бы один пример такого рода, пожалуй, не будет лишним.
А.А.Ивин в своей работе 1973 года писал: "По меньшей мере некоторые нормы стоят вне категории истины". Он же в учебнике логики, вышедшем в 1996 году, высказывается уже так:"...нормы не являются ни истинными, ни ложными, они находятся ... "вне царства истины". ... нормы могут характеризоваться как целесообразные, эффективные, разумные, обоснованные и т.п., но не как истинные или ложные".
Впрочем, можно привести пример и промежуточного решения. Автор современного учебного пособия по логике для юристов В.П.Малахов, соглашаясь, что для нормативных высказываний категория истинности неприложима, тем не менее считает, что они "отражают определенные общественные отношения адекватно, или неадекватно, и с этой точки зрения статус истинных или неистинных ... имеют". Оценку, выполняющую в нормативных выводах роль, аналогичную роли истинности высказываний, он предложил называть нормативной истиной, а соответствующую норму нормативно-истинной. "Норма, не соответствующая запросам необходимости общественного развития, является нормативно-ложной, а оценка ее - нормативной ложью. Проверкой истинности таких норм является практика".
Приверженность правоведов категории истинности, упорные попытки распространить её на нормы права, вполне объяснимы и понятны. Ни один современный химик не откажется от философского камня, ни один физик - от вечного двигателя. Если их, несмотря на очевидную для всех невозможность, откроют и изобретут.
В самом деле, не соблазнительно ли иметь в руках инструмент, которым можно проверить, как та или иная правовая норма соответствует окружающей действительности, то есть взвесить её на весах истинности. Истинные правовые нормы - идеальные правовые нормы. С их помощью не столь трудно построить и идеальное общество.
Однако где этот инструмент? Правоведы говорят: он в руках у логиков. Последние до недавнего времени отмалчивались, сейчас, как мы видим, стали категорически отнекиваться. Как бы то ни было, во всём этом следует основательно разобраться.
Отношения двух анализируемых нами понятий, правовой нормы и суждения, не столь просты. Достаточно большая часть теоретиков права не находит между ними ничего общего и норму права именуют велением. Критерием разграничения суждений и велений они считают отсутствие у последних свойства истинности, непременного, по их мнению, атрибута суждения. Представление об этой точке зрения можно получить из следующего текста, принадлежащего А.Ф.Черданцеву: "В ходе правовых исследований нормы права, как высказывания о должном или возможном поведении, не следует смешивать с суждениями как формой мысли, в которой что-либо утверждается или отрицается относительно тех или иных предметов, явлений. Рассмотрение нормы права в качестве суждения автоматически лишает её собственных характеристик". Другие правоведы, различая в норме права волевое начало, относят её всё-таки к суждениям и приписывают ей все обычные свойства последнего: "... каждая правовая норма - это цельное, логически законченное нормативное суждение, специфика которого заключается в том, что оно по природе своей является велением". Волевое начало у очень многочисленных сторонников такого толкования лишь дополнительное, специфичное, свойство правовой нормы как суждения. Эта точка зрения представлена в основном апологетами свойства правовой нормы быть истинной или ложной.
Есть и несколько промежуточных позиций. Так, В.К.Самигуллин находит, что "... норма права - это сплав веления и суждения", причём, "... одни нормы права больше суждения, чем веления, а другие - больше веления, чем суждения". Конечным выводом и этого автора является признание за нормой права свойств истинности.
Другая промежуточная позиция представлена А.В.Наумовым и А.С.Новиченко, которые выделяют у правовой нормы три функции: "... а) как предписание она выступает регулятором общественных отношений; б) как предписание и описание является средством оценки; в) как описание используется для познания действий и фактов, подлежащих юридической квалификации". Как и предыдущая конструкция, все эти теоретические построения нужны авторам только для того, чтобы обосновать истинностное свойство нормы права: "...в первой функции правовая норма не обладает характеристикой истинности и ложности, во второй и третьей - обладает, так как в этом смысле норма права имеет теоретико-познавательное значение".
Наконец, есть правоведы, которые норму права именуют суждением, но суждением деонтическим и на этом основании отказывают ей в наличии свойства быть истинной или ложной. Так, Н.Г.Романенко полагает, что правовая норма "...не отражает непосредственно существующих отношений, хотя ими и обусловлена, а выражает требование отношений, которые должны быть установлены субъектами, деятельность которых регулируется".
Надо сказать, что деонтическую модальность у правовой нормы различают и некоторые авторы, последовательно отстаивающие категорию истинности, напр., В.М.Баранов. Однако, признавая у нормы права наличие деонтической, эпистемической и алетической модальностей, даже называя её деонтическим суждением, В.М.Баранов выделяет в норме права интеллектуальное начало и по этим основаниям приписывает ей свойство быть истинной или ложной.
Обращает на себя ещё одно обстоятельство. Те авторы по собственно логике, которые выходят за рамки логики классической и характеризуют модальные операторы, нормы права без всяких оговорок относят к деонтическим суждениям. Различаются эти работы между собой главным образом степенью категоричности при формулировании наличия-отсутствия категории истинности у модальных суждений.
Рассмотрим аргументы pro et contra в отношении категории истинности правовых норм.
Апологетов её прежде всего заботит потребность увязать норму права с объективной действительностью и смущает невозможность такой привязки в случае непризнания за правовой нормой свойства истинности:
"Если к нормативным суждениям неприменимы критерии истинности, - отмечает В.П.Казимирчук, - то, следовательно, они могут находиться вне связи с отражением объективной действительности и необходимо отказаться от успешного решения практических задач на основе теоретического знания о природе права и его роли в регулировании общественных отношений".
Другой аспект необходимости признания за нормой права свойства истинности заключается в ценностных ориентирах, которые, по мнению некоторых правоведов, невозможны у правовых норм, лишённых свойств быть истинными. Ценностные же характеристики являются психологическим компонентом регулятивной функции нормы права. Эта проблема сформулирована Е.А.Лукашевой: "...при решении вопроса о применении критерия истинности в гносеологическом аспекте надо исходить из всего комплекса характеристик нормы, которая всегда выражает оценку социальной реальности, общественных отношений и связей, подлежащих правовому воздействию, фиксирует ценностные характеристики связей и отношений, охраняемых ею, выступает как компонент психологического воздействия на поведение людей".
Существует и философское обоснование категории истинности нормы права, предпринятое В.М.Барановым:
"Юридически должное органически связано с юридически сущим, в определённых пунктах оно отражает действительность (сущее), реализуется в практике (сущем), облекается в формы (источники, знаки и практические действия), которые являются чем-то действительным (сущим). Истинной, видимо, может считаться та правовая норма, в которой к минимуму сведено противоречиво-напряжённое отношение между сущей и должной деятельностью. В процессе правотворчества необходимо добиваться, чтобы должной с юридической точки зрения становилась общепринятая, творческая, полезная, инициативная, фактическая (сущая) деятельность.
... Юридическая норма отражает стремление и официальный результат признания государством определённого фрагмента сущей деятельности в качестве должной".
Попытка обосновать истинность норм права принадлежит В.К.Самигуллину. Он предложил интеллектуальную сторону правотворчества представить в виде силлогизма, "…где известный принцип ... - большая посылка, социальная закономерность, социальный факт - малая посылка, а умозаключение - норма права. ... если познана социальная закономерность, верен исходный принцип (истинна первичная норма), то производная норма права не может быть не истинна".
В.М.Баранов является автором целой монографии об истинности норм права. Исследовав точки зрения различных авторов на этот счёт, он предложил как само определение этой категории, так и систему её основных признаков:
"1. Истинность - не функция, не цель, не признак нормы советского права. Истинность - одно из объективных свойств нормы советского права, выражающее её сущность и направление развития.
2. Это такое свойство правовой нормы, которое характеризует её содержание. Форма правовой нормы, хотя и оказывает влияние на степень её истинности, сама по себе оцениваться не может. Истинность относится к интеллектуальной, мысленной стороне содержания правовой нормы.
3. Истинность - такое свойство правовой нормы, которое выражает меру способности её содержания служить отражением общественного бытия.
4. Это отражение не всей действительности, а лишь определённой части общественного бытия - прогрессивной деятельности граждан и их объединений. Именно поэтому истинность правовой нормы - свойство, наиболее выпукло выражающее творчески организующие начала в деле построения и совершенствования социалистического общества.
5. Истинность нормы права есть свойство, выражающее соответствие её содержания отражаемому типу, виду, уровню, процессу, элементу деятельности. Речь идёт о способности содержания правовой нормы не просто отражать деятельность, а отражать её правильно, адекватно.
6. Это такое соответствие содержания правовой нормы регулируемой деятельности, которая проверяется не только системой юридической практики, но всей социальной практикой.
Суммируя эти признаки, истинность можно определить как объективное свойство нормы советского права, выражающее меру способности её содержания, проверяемую практикой, соответственно отражать в форме познавательно-оценочного образа тип, вид, уровень либо элемент развития прогрессивной человеческой деятельности".
Противники категории истинности нормы права исходят в основном из того, что правовая норма не является суждением. Впрочем, у них есть и другие аргументы.
Так, Н.Г.Романенко полагает, что право не отражает объективную реальность, а обусловливается ею.
Этой же точки зрения придерживается Б.В.Саванели: "Правовые нормы указывают лишь на то, что должно быть сделано. Поэтому норма права, как часть надстройки, имеет идеальное существование в виде долженствования"; Д.П.Горский: "Правовые ... нормы фиксируют не то, что есть, а то, что должно быть" и А.Ф.Черданцев: "В нормах права говорится (мыслится) не о том, что есть, а что должно, не должно или может быть сделано".
Другой аргумент - второстепенность познавательной, гносеологической функции нормы права. Это утверждают, например, И.Д.Левин: "Правовая норма отнесена к действительности, но это отношение не есть отношение познания, а то особое отношение, которое заключается в правовом регулировании" и В.А.Туманов: "Познание не входит в функцию права, а норма права вряд ли может быть разновидностью социального познания".
Э.В.Соколову принадлежит очень резонная фраза: "Истинность есть соответствие утверждения некоторым фактам, но каким фактам соответствует "истинная" норма и каким не соответствует "ложная"?.
Очень чётко сформулировал причины, по которым познавательная ценность норм права очень относительна, германский правовед Г.Кленнер: "Я сомневаюсь в том, что в конкретных исследованиях возможно установить, как сочетается определённая правовая норма с определёнными экономическими закономерностями и другими материальными законами. Степень абстрактности здесь так высока, что наверняка проблема квантификации или измерения с самого начала становится безнадёжной и безуспешной".
Очень убедительны аргументы А.Ф.Черданцева против концепции истинности норм права, построенные по методу "от противного": "Если признать свойство логической значимости (истинности или ложности) всех норм права, то пришлось бы согласиться с тем, что: а) истинность нормы права зависит от законодателя, а следовательно, законодательным путём можно изменить истину; б) истинность норм права зависит от состояния законности; в) нормы, почему-либо не действующие, являются ложными; г) относительно одних и тех же факторов возможна и не одна истина; д) истина может быть и не конкретной".
Логическую несостоятельность проблемы "истинности-ложности" правовых норм продемонстрировал и Г.Кельзен. Он утверждал, что правовая норма не обладает ни истинностью, ни ложностью, она лишь действительна или недействительна. "Ни один юрист не может отрицать существенного различия между опубликованным в официальном вестнике законом и научным комментарием к этому закону, между уголовным кодексом и учебником по уголовному праву. Это различие проявляется в следующем: сформулированные правоведением высказывания о долженствовании, описывающие право, никого ни к чему не обязывающие и не управомочивающие правовых субъектов, не могут быть ни истинными, ни ложными, но лишь действительными или недействительными; точно так же, как бытийные факты не могут быть ни истинными, ни ложными: они либо есть, либо их нет, и лишь высказывания о фактах могут быть истинными или ложными".
По некоторым обмолвкам, очевидно, можно понять, что автор настоящей работы придерживается второй точки зрения и не распространяет категорию истинности на нормы права.
В самом деле, основной аспект истины и производного от неё свойства истинности онтологический, бытийственный. В.С.Соловьёв в своей знаменитой докторской диссертации определял его так: "... истина заключается прежде всего в том, что она есть, т.е. что она не может быть сведена ни к факту нашего ощущения, ни к акту нашего мышления, что она есть независимо от того, ощущаем ли мы её, мыслим её или нет".
Возьмём наугад несколько правовых норм и попробуем определить их бытийственный аспект:
Участники полного товарищества солидарно несут субсидиарную ответственность своим имуществом по обязательствам товарищества (п.1 ст.75 ГК РФ).
Срок административного задержания лица исчисляется с момента доставления в соответствии со статьей 27.2 настоящего Кодекса, а лица, находящегося в состоянии опьянения, со времени его вытрезвления. (ч.4 ст. 27.5 КоАП РФ)
Похищение человека наказывается лишением свободы на срок от четырёх до восьми лет (ч.1 ст.126 УК РФ).
Мы выбрали, вероятно, самое больное место у адептов категории истинности нормы права. Ни один из известных нам авторов даже не пытался обосновать истинность конкретной нормы права. В самом деле, что в приведённых нормах существует независимо от субъектов правоохранительной деятельности, а что от усмотрения Законодателя? Даже самый беглый взгляд на эти нормы показывает, что второго, усмотрения Законодателя, много больше. Ещё точнее - практически всё в правовой норме зависит от этого усмотрения.
Можно, с большой натяжкой, утверждать, что необходимость ответственности участников товарищества по его обязательствам или ответственности за похищение человека - объективная необходимость (т.е. должное), отражающая действительность (сущее).
Однако чем, как не усмотрением законодателя, можно объяснить, что ответственность по обязательствам товарищества его участники несут именно солидарно, а не, скажем, субсидиарно с непосредственным виновником причинения ущерба? Почему они несут имущественную, а не личную ответственность (при всей "греховности" этого вопроса)? Почему эта ответственность субсидиарная, а не солидарная? Почему срок административного задержания правонарушителя исчисляется именно с момента доставления его для составления протокола, а не фактического задержания? Почему с момента вытрезвления? На каких весах взвешен промежуток от четырёх до восьми лет, лишением свободы на который наказывается похищение человека?
Совершенно очевидно, что норма права имеет лишь аксиологический и праксеологический аспекты, что лишает её свойства являться объективной истиной. Попутно отметим, что именно эти аспекты Е.А.Лукашева, едва ли основательно, считала определяющими свойство истинности правовой нормы.
Одно из основных свойств объективной истины - её конкретность. "Конкретность истины - это зависимость знания от связей и взаимодействий, присущих тем или иным явлениям, от условий, места и времени, в которых они существуют и развиваются".
Норма права как таковая едва ли обладает таким свойством, так как она лишь моделирует возможные варианты правового поведения. Конечно, сами факты правового поведения предельно конкретны, но норма права, регулирующая их, по самой своей природе конкретной быть не может.
Поборники категории истинности правовой нормы вообще как-то странно трансформируют её философский аспект. В этом плане показательно следующее утверждение В.М.Баранова: "Сущая деятельность не есть должная, но она может ей быть при соответствующей государственной оценке и нормативном оформлении. Более того, государство в состоянии через должную деятельность в нужном направлении трансформировать и сущую".
Все предыдущие толкования истинности норм права этого автора сводятся на нет цитируемым суждением. О каком отражении действительности можно говорить, если правовая норма призвана её изменить?
Совершенно парадоксально, что в своих рассуждениях о сущем, которое правовая норма с одной стороны отражает, а с другой должна изменить (т.е. сделать не-сущим, несуществующим) В.М.Баранов опирается на совершенно верную сентенцию Нено Неновски: "В любой конкретной деонтической ситуации должное означает действительность, которая ещё не осуществлена", и, добавим мы, конкретные результаты её осуществления едва ли поддаются прогнозированию.
Для обоснования своей позиции В.М.Баранов ввёл даже несколько странное понятие «юридической истины»:
"Своеобразие нормативно-правового оценочного суждения состоит не в отсутствии истинностных свойств, а в модификации самого понятия юридической истины, которая осуществляется в двух, некоторым образом противоположных гносеологических отношениях: отношением к объекту и отношением к субъекту.
Особенность нормативно-правовых оценочных суждений, рассматриваемых в отношении к объекту, заключается в том, что их истинностное значение, их соответствие объективной реальности опосредовано отношением к субъективным целям государства. Своеобразие нормативно-правовых оценочных суждений, рассматриваемых в отношении к субъекту, состоит в том, что в них сам субъект правотворчества выступает в роли объекта познания. Специфика нормативно-правового оценочного суждения содержится в том, что их структура нередко полностью не выражена, но всегда предполагается, всегда включает в себя необходимые условия для достижения цели".
Напомним, что современным последователем В.М.Баранова в этом вопросе является В.П.Малахов. Что несколько странно, потому как последний является логиком, а не правоведом, как В.М.Баранов.
Возражать против такого рода суждений как-то неловко. Истина может быть только объективной. Она не может быть ни юридической, ни теологической, ни классовой - никакой другой. Не может истина и быть опосредованной к чьим-то субъективным целям, в том числе и государства.
Впрочем, опосредованность истины к целям государства у сторонников истинности нормы права вовсе не обмолвка, а позиция. Вообще складывается впечатление об идеологической заданности такого рода позиции: "Противопоставлять должную деятельность в норме права сущей нельзя и из идейно-политических соображений. Иначе получится, что существующая социалистическая действительность не может быть взята как должное, социально оправданное".
Этот аргумент, по существу, главный в системе доказательств В.М.Баранова. Видимо, эта проблема пришла к нам из той эпохи, которая пыталась совмещать объективность и партийность научного познания. Впрочем, правильнее все-таки говорить не о самой проблеме, а о ее настойчивом муссировании и способе разрешения.
Последнее не относится к статье В.К.Самигуллина. Дело даже не в сроках опубликования, а в способах аргументации, которые уже приводились выше. Вообще попытка обосновать истинность нормы права логическим путём представляется интересной, однако она уязвима именно с логической стороны.
В соответствии с таблицей истинности импликативных суждений истинность антецедента действительно достаточна для признания истинности консеквента, однако сама импликация может быть истинной и при ложности антецедента. Более того, импликация будет истинной в логическом плане даже при условии ложности как антецедента, так и консеквента, и будет ложной только при условии истинности антецедента и ложности консеквента.
"Зависимость между антецедентом-основанием и консеквентом-следствием характеризуется свойством достаточности. Это означает, что истинность основания обусловливает истинность следствия, т.е. при истинности основания следствие всегда будет истинным. При этом основание не характеризуется свойством необходимости для следствия, ибо при его ложности следствие может быть как истинным, так и ложным".
В нашем случае дело осложняется и тем, что антецедентом является конъюнкция двух суждений, каждое из которых нечто неопределённое и трудно определимое. Практическая значимость такой формулы не представляется высокой. Впрочем, как кажется, и сам автор и не претендует на эту практическую значимость.
Едва ли нам поможет и предлагаемая В.К.Самигуллиным силлогистика. Дело в том, что из силлогизмов, с их многочисленными правилами терминов, фигур и модусов, вообще не так просто получить истинное суждение. В нашем же случае соблюсти все эти правила едва ли возможно.
Тем не менее в идее В.К.Самигуллина есть один очень плодотворный момент, который мы попытаемся развить.
Мы уже демонстрировали логические способы получения достоверного (истинного) знания, при которых совокупность высказываний, выражающих какое-то знание (экспланандум) соотносится с совокупностью высказываний более общего характера, истинность которых уже установлена (экспланансом). Достоверность экспланандума обеспечивается исчислением входящих в эксплананс высказываний по правилам логического вывода.
Но ведь то же самое возможно и в отношении высказываний, которые являются языковой формой юридических норм, особенно если они будут представлены определенными формулами, точно отражающими их структуру. С учетом принципа иерархии, имманентно присущего системе права, установить истинность той или иной правовой нормы, правоприменительного или подзаконного акта, это значит просто-напросто определить их соответствие вышестоящей в иерархии правовой норме. То есть, соотнести их с нормой, определяющей более широкий и более значимый круг общественных отношений.
Это предложение лишь частично совпадает с выводами Ю.В.Ивлева, который все нормы делит на базисные и производные. Базисные, это нормы, включенные в нормативный кодекс. Производные же - те, которые используются в конкретном нормативном рассуждении. Они могут совпадать с базисными (и тогда они истинны) и не совпадать с ними (и тогда они ложны). Базисные же нормы не являются ни истинными, ни ложными. При этом Ю.В.Ивлев опирается на мнение Д.П.Горского, который пишет: "Если же этическую или правовую норму, сформулированную по отношению к конкретному случаю, оценку того или иного деяния соотносить с соответствующими кодексами (моральными или юридическими), действующими в том или ином обществе, то ее можно характеризовать как истинную (если она зафиксирована в кодексе) или как ложную (если ее там нет). Но по отношению к самой объективной действительности оценочные или нормативные предложения ... не являются истинными или ложными в том смысле, в каком таковыми являются, например, предложения о фактах". Мы предлагаем, таким образом, поверять истинность не только высказываний, содержащих правовой характер, но и всех правовых норм в рамках системы права.
Очень важно при этом заметить, что эта операция позволяет применение всех законов и правил, принятых в логике, в том числе и в логике предикатов. Конечно, при этом может быть поставлен вопрос об отсутствии в исследуемой нами системе эмпирических объектов, в конечном счете о том, что в операциях по исчислению отражающих юридические аспекты высказываний законы современной логики и ее правила лишь по форме совпадают с соответствующими законами и правилами. То есть что дедуктивные правила вывода, логического следования или, скажем, закон исключенного третьего призваны отражать в конечном счете свойства эмпирических, а не абстрактных объектов.
Для нас это возражение не представляется существенным. Пусть тем приемам, которые используются при исчислении нормативных высказываний будет отказано в праве называться действительными законами и правилами логики. Пусть они называются квазилогическими. Главное то, что с их помощью действительно можно получать нечто новое (и верное!) в интересующей нас области знаний.
С другой стороны, мы не видим никаких причин и отказывать этим приемам в статусе называться логическими. В конце концов микроволновую печь мы тоже называем печью, хотя приготовление пищи там происходит совершенно отличными от обычных способами.
2.4.2. Модальный характер нормативного высказывания
Для целей настоящей работы следует определиться и в характере нормативного высказывания, т.е. решить, является ли оно обычным ассерторическим (имеющим дескриптивную природу) или каким-то другим.
Первое, на наш взгляд, сомнительно. Регулятивная функция правовых норм не позволяет придавать им статус ассерторического суждения, зато удачно и очевидно сочетается со взглядом на них как на высказывания, имеющие в своей структуре тот или иной набор модальных операторов. Группа же модусов деонтической модальности придаёт нормам права прескриптивный, обязывающий характер.
Большинство логиков считают, что всякое модальное высказывание состоит из ассерторического суждения и одного или нескольких модальных понятий. Применительно к правовым нормам, как нам представляется, более правильно говорить, что в их структуру входят высказывания, лишь совпадающие по форме с ассерторическими, и некоторое количество модальных операторов. Не имеющих, как правило, языкового выражения. Модальные характеристики, заложенные в норму права Законодателем, и определяют её суть.
Современная модальная логика в последние два-три десятилетия сравнительно неплохо изучила модусы деонтических, алетических, эпистемических, аксиологических и темпоральных модальностей. Самые общие положения модальной логики стали проникать и в теорию права. Так, некоторые правоведы стали признавать, что нормам права присущи те или иные виды модальностей. Однако всё дело в том, что, как нам представляется, правовым нормам не столько свойственны те или иные модальные характеристики, сколько их сущностное содержание слагается из набора модальных понятий.
В настоящее время создалась несколько парадоксальная ситуация: логики исследуют всё новые и новые виды модальностей, уже достаточно определились основные категории деонтической логики, и в то же время подходы к логике правовых норм, во всяком случае в российской теории права, настолько малочисленны, робки и непоследовательны, что сколь-нибудь заметные работы можно пересчитать по пальцам. У нас сложилось впечатление, что логики не распространяют свои выводы на нормы права только потому, что не считают себя достаточно компетентными в теории права. Нечто подобное заявлял, в частности, виднейший специалист в области деонтической логики А.А.Ивин. С другой стороны, логики уже сами начинают терять интерес к созданным ими же модальным исчислениям, так как не могут найти им практического применения. В то же время и правоведы недостаточно уверенно чувствуют себя на территории логики. И это понятно. Современная символическая логика настолько далеко ушла от традиционной, и продолжает развиваться настолько интенсивно, что сочетать равную осведомлённость в двух сложнейших науках едва ли возможно. Пожалуй, исследования такого рода под силу только коллективам, состоящим из специалистов обеих названных дисциплин.
Можно назвать только один пример, который является исключением из этого правила - «Математическое правоведение» В.О.Лобовикова. Крупнейший специалист в области логики норм исследовал право именно с логических позиций. И пришел к очень интересным выводам. Достойно внимания обращение к философско-правовой проблематике и другого специалиста в области логики - В.П.Малахова.
Между тем, некоторые предположения самого общего характера можно и попытаться сделать.
Для этого необходимо сначала разобраться в самом понятии модальности. Общее представление о модальности было сформулировано ещё Аристотелем. По свидетельству Я.Лукасевича, исследовавшего наиболее детально эту сторону философии Аристотеля, в работах последнего "можно найти все элементы, необходимые для построения полной системы модальной логики". Однако возникновение модальной логики как системы имеет сравнительно недавнюю дату, 1918 год, когда американец Кларенс Ирвинг Льюис сформулировал модальное исчисление и создал тем самым первую модальную логику.
За истекшее время было построено ещё несколько модальных логик, введены в научный обиход понятия о нескольких видах модальностей. Тем не менее у нас сложилось впечатление, что, по крайней мере в нашей стране, этот раздел логики исследован ещё далеко не достаточно. Нет единообразия не только в терминологии, но даже в определении основных, фундаментальных понятий модальности. Рекомендации по использованию теории модальности для целей юриспруденции малочисленны и противоречивы. Об этом можно судить хотя бы по разбросу мнений среди авторов доступных нам учебников логики.
Так, Е.А.Иванов, современный автор учебника логики, предназначенного для юристов, о модальности просто умалчивает. Еще более красноречивый пример – аналогичный учебник для юристов О.А.Солодухина, который поступает так же, хотя свою научную деятельность начинал именно с модальной проблематики. Учебное пособие по логике для юристов И.В.Демидова содержит лишь начальные сведения по модальной теории общим объемом чуть более одной страницы.
Представители классической формальной логики Г.И.Челпанов и В.Ф.Асмус вслед за Аристотелем различают только эпистемические модальные операторы и с их помощью делят суждения на проблематические, ассерторические и аподиктические. Так же поступают С.Г.Избицкий и Г.П.Ников, однако в их учебном пособии есть отсылка к модальной логике как таковой, особенности которой они не рассматривают. Отсутствует теория модальности в учебных пособиях Б.В.Григорьева, В.А.Бочарова и В.И.Маркина.
Очень своеобразно определяет модальные суждения Ю.В.Ивлев, сам являющийся автором многих работ по модальной, в том числе деонтической, логике: " ... атрибутивные суждения и суждения об отношениях ... называются ассерторическими. Они являются (просто) утверждениями и отрицаниями. Наряду с этими утверждениями и отрицаниями выделяют так называемые сильные и слабые утверждения и отрицания. ... Сильные и слабые утверждения и отрицания являются модальными суждениями". Из последних он называет только алетические суждения, правда, приводит основные её теоремы.
В.И.Кириллов и А.А.Старченко усматривают в суждении двоякого рода информацию - основную и дополнительную. "Основная информация находит явное выражение в субъекте и предикате суждения, в логической связке и кванторах. Дополнительная информация относится к характеристике логического или фактического статуса суждения, к оценочным и другим его характеристикам. Такая информация называется модальностью суждения. Она может быть выражена отдельными словами, а может и не иметь явного выражения".
Модальные характеристики суждений у этих авторов выражаются парными категориями: необходимость - случайность, обязанность - запрещение, доказано - опровергнуто и т.п. Одну из таких характеристик они называют сильной (необходимость, обязанность, доказанность), другую же, определяемую через отрицание первой, слабой (случайность, запрещение, "опровергнуто"). Как сильная, так и слабая характеристика может быть положительной или отрицательной. Эти авторы различают алетическую, эпистемическую и деонтическую модальности, дают им подробную характеристику и приводят несколько основных теорем; нормы права относят к деонтическим суждениям.
Столь же противоречивы сведения по теории модальности и у других известных нам авторов. Нет единства и в тех немногочисленных исследованиях, которые адаптированы для целей применения модальных понятий в праве. Вероятно, вывод, сформулированный Н.И.Кондаковым еще в 1971 году, что "... общей теории модальных систем еще нет", сохраняет свою силу.
Для целей нашей работы вполне приемлема концепция А.А.Ивина. Не скроем, что сей выбор был обусловлен более всего тем обстоятельством, что этот автор наряду с модальной теорией активно разрабатывает еще более близкую нам деонтическую тематику. Причем, ее правовой аспект.
А.А.Ивин различает модальное понятие ("... понятие, позволяющее охарактеризовать высказывание или описываемую в нём ситуацию с той или иной точки зрения") и модальное высказывание.
Модальное высказывание он считает сложным, слагающимся из какого-то ассерторического высказывания и его модальной характеристики. "Модальное высказывание даёт оценку входящего в него более простого высказывания или описываемой в последнем ситуации с той или иной точки зрения". Для целей нашей работы вслед за В.И.Кирилловым и А.А.Старченко считаем необходимым подчеркнуть, что модальное понятие в модальном высказывании может существовать и без языкового выражения. Таким образом, действительно сложное по своей сути модальное высказывание может быть выражено простым по форме высказыванием.
"Всякое модальное высказывание содержит по меньшей мере одно модальное понятие. Никакого точного и полного перечня модальных понятий не существует. Их круг постоянно изменяется и не имеет чёткой границы. В языке эти понятия могут выражаться в разных контекстах разными словами". В высказывании они могут конкретизировать какие-то связи, уточнять их характер, давать их оценку с какой-то точки зрения.
А.А.Ивину принадлежит таблица, по-видимому, общепризнанная, систематизирующая изученные современной логикой модальности.
В каждую из перечисленных в таблице групп модальностей входят три основных понятия. Второе из них А.А. Ивин называет слабой характеристикой, первое и третье - соответственно сильной положительной и сильной отрицательной. В некоторых случаях в дополнение к трём основным модальным понятиям иногда вводится четвёртое понятие, определённым образом связанное с основными и нередко употребляемое вместо них.
Для целей нашей работы очень важно сформулированное А.А.Ивиным общее определение модальной теории. "Логическая теория, содержащая по меньшей мере три квалифицирующих понятия (оператора), является модальной, если она удовлетворяет следующим условиям:
(а) она является надстройкой над логикой ассерторических высказываний; (б) квалификации, даваемые сильными её понятиями, несовместимы с квалификацией, даваемой слабым понятием; (в) из простой истинности или ложности высказывания нельзя заключить, какую именно основную модальную характеристику должна иметь устанавливаемая в этом высказывании связь; (г) из квалификации высказывания с помощью слабого модального понятия не следует ни то, что высказывание истинно, ни то, что оно ложно; (д) если высказыванию приписывается слабая модальная характеристика, то и его отрицанию должна быть приписана эта характеристика.
Эти условия представляют собой требования, которым должна удовлетворять каждая логическая модальная теория. Первое из них вытекает из самого определения модальных понятий как средства уточнения характера связей, устанавливаемых ассерторическими высказываниями. Нарушение остальных требований делает излишней саму квалификацию с помощью модальностей и приводит к вырождению модальной теории в логику простых утверждений и отрицаний".
Анализ приведённой выше концепции модальности позволяет сделать несколько важных, на наш взгляд, выводов.
Все высказывания можно подвергнуть делению на ассерторические и модальные. По сути своей это деление дихотомическое. В полном соответствии с классической формальной логикой в ассерторических высказываниях утверждается или отрицается наличие определённых связей и признаков. Последние могут быть истинными и ложными. Модальные высказывания состоят из простого или сложного ассерторического высказывания и одного или нескольких модальных операторов, которые могут и не иметь языкового выражения. Категория истинности-ложности к модальным высказываниям неприменима, она в них просто не имеет значения, хотя в потенции и существует.
Сущность модальных высказываний составляет набор имеющихся у них модальных понятий. Потенциально в ассерторических высказываниях, тоже присутствуют те или иные модальности, но в них модальные операторы, не имеющие языкового выражения, не выявляются, потому что не имеют значения для раскрытия сущности этих высказываний.
Для вящего понимания можно предложить следующую аналогию. Понятие "дом" делится на понятия "жилой дом" и «нежилой дом» (административное здание). У них много общего, особенно снаружи. Их фундаментальные свойства тоже во многом одни и те же. Однако то сравнительно немногое, что их разделяет, и является основанием деления, которое, повторим, является дихотомическим. Тем не менее жилой дом можно даже без коренной переделки использовать в качестве административного здания. И наоборот.
Если принять предлагаемую точку зрения, то норму права следует отнести к модальным высказываниям, и определять её будет не категория истинности-ложности, а содержащиеся в ней модальные понятия. В том числе очень близкие к этой категории (но не равноценные!) операторы эпистемической модальности "достоверно", "доказуемо" и т.д.
Такое понимание нормы соотносится с предложениями, высказанными еще Фреге и развитыми в работах Гуссерля, Шеффера, Льюиса, Хейра, Вейнбергера. Ричард Хейр, например, в содержании любого утвердительного высказывания выделяет по крайней мере две части - дескриптор и диктор. Дескриптор описывает некоторое состояние или ситуацию, а диктор указывает, имеет ли эта ситуация место, следует ли ее реализовать и др. Ассерторические и нормативные высказывания имеют разного рода дикторы, а дескриптор их может совпадать. Если буквой А обозначить общее для нормы и высказывания содержание, а буквами Д и П - дополнительные содержания нормы и высказывания соответственно, то содержание нормы можно представить, как ПUА, а содержание высказывания как ДUА. (U здесь - знак содержания предикатов "происходит", "произошло" и "произойдет", являющихся временными модальными понятиями. Таким образом, ассерторические и модальные высказывания в этом понимании различаются только характером дикторов. Мы же предполагаем несколько иное: ассерторические высказывания - это те, где наличие дикторов хотя и различается, но игнорируется, а модальные (деонтические в том числе) - те, где они для целей конкретного исследования являются главными.
Такой взгляд на правовую норму не является традиционным. Различные авторы (В.Кнапп и А.Герлох, Кириллов и Старченко, Малахов) различают в норме права как деонтическую, так и эпистемическую и алетическую модальности, но они, как правило, ставят несколько иную цель - исследуют работу различных логик (классической формальной, высказываний, предикатов, классов, отношений, модальной), логических категорий и законов в правовом сознании. Причём, исследования это остаются (т.е. предназначаются), на территории логики, а не права.
Крупнейшими авторитетами именно в области деонтической логики являются А.А.Зиновьев, А.А.Ивин, Ю.В.Ивлев, О.А.Солодухин, В.И.Курбатов, однако они исследуют собственно нормативную логику и отказываются распространить её на правовые нормы, оставляя эти исследования правоведам.
Из правоведов же модальные операторы у правовых норм называют очень немногие, причём, как-то вскользь, избегая их анализа. Характерной для теоретиков права в этом вопросе является позиция В.М.Баранова: "Проблема истинности суждений с модальностями весьма сложна. Трудность её решения заключается прежде всего в том, чтобы верно согласовать понятия "истинность в возможном и должном мире" с концепцией истинности как отражения действительности".
Поставив эту проблему, В.М.Баранов ушёл от её решения, лишь сославшись на автореферат кандидатской диссертации О.А.Солодухина, где, якобы, решается или решён вопрос о теоретической и практической достижимости такого соглашения. Далее В.М.Баранов показал значимость деонтических операторов модальности в некоторых нормах уголовного права. Симптоматично, что он даже не приводит аргументы О.А.Солодухина, хотя ранее и далее обильно цитирует и комментирует своих оппонентов. В своей монографии, опубликованной двумя годами позже, В.М.Баранов у правовой нормы различает уже три вида модальности - алетическую, эпистемическую и деонтическую. Однако дальше следует то же самое: не очень ловкий уход от решения проблемы суждений с модальностями, характеристика деонтических операторов модальности. Операторов других модальностей он не различает.
Точка зрения о нормах права как модальных высказываниях автоматически влечёт за собой интереснейший вопрос о видах присущих им модальностей. Дело в том, что норма права действительно является преимущественно деонтическим суждением, однако за признанием этого факта неизбежно следует различение у неё тех или иных модусов хорошо известных эпистемической и алетической модальностей.
И здесь у нас возникает снова очень любопытная проблема: известный нам набор модальностей установлен и исследован авторами-логиками, которые подчёркивали, что число модальностей этим набором не ограничивается. Правоведы же, как мы видели, пока только подходят к признанию за нормами права установленных логиками модальностей. Ждать от логиков, даже авторитетов в области деонтических суждений, глубокого исследования норм права, открытия в них новых видов модальностей, едва ли приходится - это дело всё-таки теоретиков права.
Между тем возможно полное установление групп модальных операторов, органически присущих тем или иным нормам права, позволило бы правоведам по-новому взглянуть на структуру правовой нормы, сформулировать более чёткие и логичные основания для их деления по отраслям, наконец-то построить действительную систему правовых норм, формализовать их взаимодействие в рамках этой системы.
Прежде всего необходимо выявить те группы модальных операторов, которые взаимодействуют или могут взаимодействовать с деонтической модальностью. Некоторые соображения этого плана уже высказывались. Так, А.А.Ивин в рамках разработанной им логической теории человеческого взаимодействия предложил расширение деонтической логики (правильно говорить - деонтических логик, ибо их сейчас уже несколько десятков) с помощью модальных операторов требование, предоставление, причинение и принятие. В.М.Баранов в рамках "разрешённой действительности" выделил «два относительно самобытных типа социальной активности - поощряемая и рекомендуемая государством деятельность» и тем самым предложил два новых модальных оператора.
Действующие правовые нормы характеризуются с самых разных сторон, в том числе с точки зрения соответствия субстанциональным свойствам права (принципу формального равенства), существующим правовой системе и системе права, социальной справедливости, эффективности, обоснованности, целесообразности, разумности, практической ценности и т.д. Такого рода подход уже содержит в себе возможность рассматривать нормы права как модальные высказывания, что позволит установить наличие и других модальных операторов, заложенных в них Законодателем. Совокупность этих модальностей и будет составлять содержание правовой нормы.
2.4.3. Деонтический оператор в нормативном высказывании
Впрочем, к этому мы вернемся несколько позже, сейчас же представляется необходимым перейти к выяснению значения деонтического - главного, определяющего оператора в нормативном высказывании, имеющем, как мы выяснили, модальный характер.
Логика нормативных высказываний имеет пока очень короткую историю, так как зародилась только в середине двадцатых годов нашего века. Тем не менее сейчас существует уже несколько десятков деонтических логик, и число их пополняется достаточно интенсивно. Мы не ставим для себя задачи выяснить различия между разными деонтическими логиками и будем использовать только то общее, что их объединяет.
В нашей стране логика норм представлена в основном работами Д.П.Горского, А.А.Старченко, А.А.Зиновьева, В.Н.Костюка, А.А.Ивина, Ю.В.Ивлева, О.А.Солодухина, В.И.Курбатова и др., которые, как представляется, имеют весьма солидную репутацию. Из зарубежных исследователей классикой деонтической логики являются работы Г. фон Райта, Й.Йоргансена, Р.Хейра, А.Андерсона, Т.Смайли, Э.Леммона, Э.Стенниуса, А.Прайора, Я.Хинтикки, Т.Котарбиньского, Р.Чисхольма, Г.Х. фон Вригта.
Попытки адаптации основных выводов деонтической логики к теории права, к сожалению, очень редки. Из известных нам можно назвать работы А.А.Ивина, М.И.Земляного, В.П.Малахова, В.Кнаппа и А.Герлоха. Самые общие представления о практических возможностях деонтической логики для целей теории права лучше сформировать из этих работ.
Изложение любой модальной логики невозможно без использования символов. Единого их алфавита пока ещё не выработано, поэтому при первом использовании какого-то символа нам придётся оговаривать его значение. С другой стороны, есть широко распространённые символы, которые технически трудно выполнить. Их нам придётся заменять собственными, что не может не вызвать раздражение. Нам придётся пойти и на замену некоторых авторских символов собственными при цитировании, хотя это и методологически недопустимо.
Итак, деонтическая модальность характеризует поведение человека с точки зрения какой-либо нормы. Обычно различают четыре деонтических оператора: обязательно (О), нормативно безразлично (I), запрещено (F) и разрешено (D). В правовой деонтической логике В.Кнапп и А.Герлох предлагают оператор I (нормативно безразлично) не использовать: "С точки зрения права никакое поведение не является безразличным, так как всякое поведение, которое непосредственно не регулируется правом, тем самым является разрешённым". Тот же вывод сформулировал и В.П.Малахов.
Таким образом, в правовой деонтической логике О является сильным положительным модальным оператором (модусом, характеристикой, квалификацией), F - сильным отрицательным и D - слабым. В отличие от общей теории норм, где "квалификации, даваемые сильными её понятиями, несовместимы с квалификацией, даваемой слабым понятием", в правовой деонтической логике действует импликация ОрEDp, то есть " ... слабый модус не является несовместимым с сильным положительным модусом".
В.Кнапп и А.Герлох в своей работе делают очень важное, концептуальное наблюдение о том, что любое нормативное высказывание "можно понимать как норму, и как высказывание о норме". Это наблюдение позволяет сформулировать выводы о том, что а) нормативные высказывания не могут истинными или ложными; б) высказывания о нормах могут быть истинными или ложными; в) в деонтической логике не действуют законы исключённого третьего и противоречия. Вместо последнего действует "...правило несовместимости противоречивых нормативных предложений, что в области права означает несовместимость противоречивых юридических норм". Основной модальностью деонтической правовой логики, по В.Кнаппу и А.Герлоху, является модальность "должно быть", в которой они объединяют оба сильных оператора и обозначают её символом М. Формула Мр, таким образом, обозначает "должно быть (поведение) р", Мuр - обязывание воздержаться от поведения р и читается: "должно быть (поведение) не-р".
Определение оператора Мр исходит из различной оценки поведения р, т.е. из различной степени интереса Законодателя к различному поведению людей. Так, особенно значимое поведение (желательное и нежелательное), Законодатель не может оставлять на усмотрение своих адресатов и обязывает их или запрещает им поступать определённым образом.
Операторы Ор и Fр взаимно переводимы друг в друга при помощи отрицания, то есть действует эквивалентность ОрEIFuр и FрEIОuр, которая читается так: обязывание поведения р равняется запрету поведения не-р; запрет поведения р равняется обязыванию поведения не-р, обязыванию воздержаться от поведения р.
Указанная эквивалентность активно используется Законодателем, который даже в гражданском праве далеко не всегда использует эксплицитный (дословный) способ понуждения к желательному поведению и запрещения нежелательного поведения. Достаточно часто он запрещает совершать прямо противоположное тому, к чему он обязывает, и предписывает воздерживаться от нежелательного поведения. Иногда же Законодатель одну и ту же норму выражает двумя указанными способами:
Соглашение о неустойке должно быть совершено в письменной форме независимо от формы основного обязательства.
Несоблюдение письменной формы влечёт недействительность соглашения о неустойке (ст.331 ГК РФ).
В уголовном же праве Законодатель вообще запрещает нежелательное поведение только имплицитно, путём установления санкции. Содержание же запрета можно вывести только путём редукции из санкции нормы.
Таким образом, воля Законодателя по обязыванию или запрещению может быть выражена не только с помощью модальных операторов, но и другими способами. Содержание запрета или обязывания устанавливается толкованием нормы, которое возможно путём а) констатации эквивалентности модальных операторов, б) редукции из санкции нормы.
Мы уже отмечали ранее, что разрешение связано с обязыванием импликацией ОрEDр. "При эквивалентности ОрEIFup действует также имплицитное разрешение FupEDр". Возможна и импликация uFpEDр. Следует отметить, что в этом последнем случае имплицитное разрешение uFр имеет три разных значения: а) р разрешено; б) р обязательно; в) р правом не урегулировано. Несколько сложнее (и интереснее) импликация разрешения с запрещением. "…разрешение поведения р имплицирует всегда с запрещением поведения, которым нарушалось бы р. Если мы обозначим последнее символом r, имеет место импликация $x(D(x,p)E(y)F(y,rр,x)), которая читается: "Всегда, когда некоторому субъекту х разрешено р, всем субъектам у (разумеется, отличающимся от х) в отношении к х запрещено rр".
Некоторые авторы слабый деонтический модус раскладывают на две разновидности. Так, Е.В.Ермолаева различает сильное и слабое разрешение: «Первое является разрешением, зафиксированным специальной нормой кодекса; второе означает простое отсутствие запрещения». В.Кнапп и А.Герлох различают модусы "разрешено" и "буквально разрешено". Последний оператор они обозначают символами Рр, при этом действует импликация РрEDр. На первый взгляд такое различение избыточно и даже может служить индикатором тоталитарного характера конкретного позитивного права (если импликацию заместить эквивалентностью: разрешено только то, что прямо указано в законе), однако это различение позволяет сделать некоторые любопытные наблюдения над законодательной техникой. Например, этот модус действительно допускает несколько различных толкований: "буквальное разрешение реально является условным обязыванием и одновременно имплицитным запрещением; - разрешение является исключением из запрета; разрешение определённого поведения одного субъекта, при наличии конкретного условия, соединено с обязыванием определённого взаимодействия с другим субъектом".
Пример первого вида толкования - ст.111 Конституции РБ:
Органы местного самоуправления в соответствии с законом самостоятельно управляют муниципальной собственностью, формируют, утверждают и исполняют местный бюджет, устанавливают местные налоги и сборы, осуществляют охрану общественного порядка, а также решают иные вопросы местного значения.
Очевидно, что разрешение органам местного самоуправления поступать определённым образом в этой норме фактически является их обязанностью, определением их компетенции. С другой стороны, эта норма имплицитно запрещает всем другим органам выполнять эти функции.
Примером второго вида толкования может служить п.2 ст.246 ГК РФ:
1. Распоряжение имуществом, находящимся в долевой собственности, осуществляется по соглашению всех её участников.
2. Участник долевой собственности вправе по своему усмотрению продать, подарить, завещать, отдать в залог свою долю либо распорядиться ею иным образом с соблюдением при её возмездном отчуждении правил, предусмотренных статьёй 250 настоящего Кодекса.
Как видим, из общего правила, представляющего имплицитно установленный запрет участникам долевой собственности распоряжаться своей долей без согласия других сособственников, Законодатель сделал исключение и разрешил самостоятельно распоряжаться этой долей в случаях безвозмездного отчуждения: при дарении, завещании и т.д.
Такой способ разрешения символически можно выразить двумя видами импликаций:
а) F(p)&P(с)EuF(с) - если поведение р запрещено и при наличии условия с разрешено, то оно при условии с не запрещено;
б) (F(p)&P(с)EF(uс)) - если поведение р запрещено и при условии с буквально разрешено, то оно запрещено тогда, когда условия с не имеется.
Пример третьего вида толкования оператора D - ст.904 ГК РФ:
Хранитель обязан по первому требованию поклажедателя возвратить принятую на хранение вещь, хотя бы предусмотренный договором срок её хранения ещё не окончился.
В этой норме имплицитно обозначенному праву поклажедателя требовать возвращения принятой на хранение вещи соответствует обязанность хранителя возвратить её.
Эта совокупность норм моделируется импликацией сE(Р(х,р,у)&O(y,q,x)), обозначающей, что при условии с субъекту х в отношении к субъекту у разрешено поведение р и одновременно субъекту у предписано вести себя по отношению к субъекту х способом q.
Наконец, разрешение может быть сопряжено и с нормативной безразличностью, т.е. Законодатель допускает возможность как поступать, так и не поступать определённым образом. Такое разрешение тоже может быть выражено тремя различными способами:
1) Р(р&uр), т.е. разрешено как р, так и uр; 2) Р(р)&uF(up), т.е. разрешено р и не запрещено uр; 3) умолчанием закона.
Первый способ крайне редок и, как правило, обусловлен не правилами законодательной техники, а идеологическими мотивами. Примером его может служить, например, ст.28 Конституции РФ:
Каждому гарантируется свобода ... вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой ...
Второй способ очень широко распространён, особенно в гражданском праве и, по существу, выражает принцип диспозитивности. В ранее действовавшем гражданском законодательстве он особенно последовательно проводился в наследственном праве. Так, каждый гражданин в соответствии со ст.534 ГК РСФСР 1964 года мог оставить завещание и, поскольку этот закон его не обязывал оставлять завещание, мог не делать этого. Завещатель в соответствии со ст.536 ГК РСФСР мог подназначать наследника, но был вправе и не делать этого. Наконец, завещатель в соответствии со ст.543 ГК РСФСР в любое время был вправе изменить или отменить сделанное завещание. Исполнитель завещания (ст.544) мог взять на себя поручаемые ему завещателем обязанности, а мог и отказаться от них. Наследники вправе принять наследство, а могут отказаться от него или просто не принять его.
Очень много норм такой конструкции в новом ГК РФ:
Лицо, выдавшее доверенность, может во всякое время отменить доверенность или передоверие (ст.188).
В договоре дарения может быть обусловлено право дарителя отменить дарение в случае, если он переживёт одаряемого (ст.578).
Договором простого товарищества может быть предусмотрено, что его существование не раскрывается для третьих лиц (ст.1054).
Очень интересен вопрос о третьем способе установления разрешения - умолчанием закона. В.Кнапп и А.Герлох считают, что "... в праве нет нормативной безразличности, нет такого поведения, которое не было бы правом ни разрешено, ни запрещено, ибо отсутствие запрета равно разрешению, данному в виде умолчания закона".
Наш отечественный классик теории права С.С.Алексеев придерживается другой точки зрения: " ... дозволения приобретают юридический характер и становятся юридическими дозволениями тогда, когда они выражены в действующем праве - в особых управомочивающих нормах или же в комплексе юридических норм". При этом С.С.Алексеев считает необходимым существование для граждан общедозволительного принципа дозволено всё, кроме прямо запрещённого законом.
Такое положение едва ли можно считать правильным. Само по себе существование управомочивающих норм с точки зрения законодательной техники весьма и весьма сомнительно. Во-первых, достижение их конечного количества принципиально невозможно. Во-вторых, их обилие невольно создаёт впечатление, что дозволение возможно только с их помощью, и отсутствие такого дозволения равнозначно запрету. На наш взгляд, управомочивающие нормы в праве должны быть крайне малочисленны, в основном тогда, когда они являются исключениями из общего запрета.
Удовлетворительное разрешение этого вопроса мы найдем у Ф.Гегеля: “По отношению к конкретному поступку, а также моральным и нравственным отношениям абстрактное право есть по сравнению с их дальнейшим содержанием лишь возможность, и определение права поэтому лишь дозволение или полномочие. На том же основании, а именно вследствие его абстрактности, необходимость этого права ограничивается негативным - не нарушать прав личности и всего вытекающего из этих прав. Поэтому существуют лишь правовые запреты, и в основании позитивной формы правовых предписаний, рассматриваемых со стороны их последнего содержания, лежит запрет”. То есть в основании абстрактного (естественного) права лежит действительно дозволение, позитивного – запрет. Наблюдение очень важное для создания модели позитивного права.
С другой стороны, при наличном уровне правового сознания общедозволительный принцип должен быть закреплён в законе. Лучше - в Основном. Сожаления достойно, что Российская Конституция не содержит нормы, аналогичной ст.5 Декларации прав человека и гражданина 1789 года: "Всё, что не запрещено законом, тому нельзя ставить препятствия; никто не может быть принуждён к исполнению того, что не предписано законом". Ст.ст.54 и 55 Конституции РФ не могут восполнить отсутствие этой нормы. Необходимость же ее следует из очевидной для правового государства задачи обеспечить полноту нормативного кодекса. В этом случае все дозволения, выраженные умолчанием закона, приобрели бы юридический статус, о котором говорит С.С.Алексеев.
Вообще вопрос о разрешительных нормах в нашем праве достаточно сложен. Их структура достаточно часто бывает чересчур избыточной, даже тавтологичной. Особенно в Конституции. Трудно сказать, с чем это связано. Может быть, остатками идеологизированности права? Или это специфика Основного закона?
О чём речь? Возьмём статью 19:
1. Все равны перед законом и судом.
2. Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности.
3. Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации.
Совершенно очевидна даже не двух-, а трехэтажная тавтология. В принципе, можно было бы ограничиться ч.1. Однако Законодатель счёл необходимым в ч.2 понятие равенства определить более подробно, причём, сразу в двух формах - принятия на себя обязательств (государство гарантирует) и запрещения. Подлинное содержание обеих этих форм - имплицитно выраженное разрешение. Ч.3 тоже тавтологична как ч.1, так и ч.2.
Такую же тавтологию мы найдём в ст.ст.23 и 24, 35 и некоторых других Основного закона.
Выше мы уже приводили пример, когда одна и та же норма формулируется двумя прямо противоположными способами. Как оказывается, такое обыкновение Законодателя достаточно распространённое:
Каждый вправе определять и указывать свою национальную принадлежность. Никто не может быть принужден к определению и указанию своей национальной принадлежности (ст.26 Конституции РФ).
Каждому гарантируется свобода мысли и слова. Никто не может быть принужден к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них (ст.29 Конституции РФ).
Труд свободен. Каждый имеет право свободно распоряжаться своими способностями к труду, выбирать род деятельности и профессию. Принудительный труд запрещен (ст.37 Конституции РФ).
Избыточными, по наблюдениям Г.Кельзена, являются нормативные кодексы и других стран.
При осмыслении этой особенности Конституции РФ наиболее вероятным представляется вывод о том, что она связана с двойственным характером ее текста: Основной закон призван сочетать в себе признаки и нормативного правового акта, и документа учредительного свойства. Однако во всех других законах и нормативных актах тавтология едва ли уместна. Еще В.Кнапп и А.Герлох указывали на одну сложность, которая возникает при интерпретации норм, в которых обязывание или запрет выражены имплицитным способом. Такого рода нормы могут спровоцировать впечатление о том, что здесь идёт речь не об обязывании или запрете, а о разрешении, выраженном умолчанием закона. Вероятно, такая опасность существует. Однако, как нам кажется, обилие управомочивающих норм её не снимают, а усугубляют.
Для иллюстрации возможностей правовой деонтической логики можно привести сформулированные А.А.Ивиным законы логики норм: "никакое действие не может быть одновременно и обязательным и запрещённым"; "никакое действие не может быть вместе и обязательным и (нормативно) безразличным"; "никакое действие не может быть вместе и запрещённым, и (нормативно) безразличным"; "действие нормативно безразлично" означает "это действие не обязательно и не запрещено"; "действие обязательно" означает "от данного действия запрещено воздерживаться"; "действие запрещено" означает "от этого действия обязательно воздерживаться"; "разрешённое не запрещено"; "действие и воздержание от него не могут быть вместе обязательными".
Даже беглый взгляд на эти законы даёт достаточно много для практических выводов, скажем, для определения правил законодательной техники. Например, у нас чересчур много нормативных актов, которые их нарушают, построенных по конструкции: нельзя, но в некоторых случаях можно; можно, но в некоторых случаях нельзя и т.д. Иллюстрацией могут служить многие нормы гражданского законодательства:
"Определённый договором банковского вклада размер процентов на вклад, внесённый гражданином на условиях его выдачи по истечении определённого срока либо по наступлении предусмотренных договором обстоятельств, не может быть односторонне уменьшен банком, если иное не предусмотрено законом" (п.3 ст.838 ГК РФ).
Трудно понять, зачем было устанавливать общее правило о том, что договор банковского вклада не может быть односторонне уменьшен банком, если фактически это правило должно быть установлено другим законодательным актом. А сей последний полномочия устанавливать это правило переадресовал самим контрагентам договора банковского вклада, то бишь банку. Речь идёт о ч.2 ст.29 Закона РФ О банках и банковской деятельности в редакции от февраля 1996 г.:
"Кредитная организация не имеет права в одностороннем порядке изменять процентные ставки по кредитам, вкладам (депозитам), комиссионное вознаграждение и сроки действия этих договоров с клиентами, за исключением случаев, предусмотренных федеральным законом или договором с клиентом".
Такого рода приёмы только кажутся продиктованными принципом диспозитивности гражданского законодательства. На самом деле это не вполне естественное сочетание императивности и диспозитивности.
2.5. Вербальный характер модели системы права
В предыдущей разделе мы выбрали способ формализации права, язык логики предикатов, установили, что норма права является модальным высказыванием с неопределенным числом модальных операторов, главным из которых является деонтический. Поставленную себе задачу мы сможем считать выполненной, если определим и наиболее оптимальный для исследуемой нами системы права способ преобразований получившихся в результате формализации выражений, т.е. вид логического исчисления. Понятно, что в основу его ляжет исчисление предикатов. Но в нашей работе речь идет о необходимости создания исчисления, имеющего прикладной характер, т.е. специально приспособленного для потребностей полученной нами модели системы права.
Представляется очевидным, что для практического использования формализованная языком логики предикатов модель права должна учитывать еще и деонтическую логику. На самом деле это далеко не столь бесспорно хотя бы потому, что в настоящее время существует уже нескольких десятков деонтических логик. Кроме этого обстоятельства есть и другие, которые дают основания для некоторых исследователей скептически относиться к возможностям деонтической логики.
Еще Г.Кельзен подробно обосновал различие между нормой как таковой, актом того или иного поведения людей и актом, предписывающим то или иное поведение. Внешнее действие, протекающее в пространстве и времени, чувственно воспринимаемое событие, по своему объективному значению к области права никакого отношения не имеет. Специфически юридический смысл это действие приобретает в силу существования некоторой нормы, которая по содержанию соотносится с этим действием. Однако норма это и не суждение, согласно которому то или иное деяние является правовым или противоправным. Не является нормой и тот акт, в котором содержится это суждение или предписание определенного поведения. «Норма - это смысл акта, который предписывает или позволяет и, в особенности, уполномочивает определенное поведение» и тем самым интенционально направлен на поведение других. То есть это не само нормативное высказывание, а его содержание, суждение, содержащееся в высказывании. При этом норма не может отождествляться и с актом воли, смысл которого она составляет, т.к. норма есть долженствование, а акт воли имеет бытийный смысл. Сущее поведение не тождественно должному даже тогда, когда полностью совпадает с ним. Различие в этом случае состоит в модусе: одно из них есть, а другое – должно быть.
Еще следует иметь в виду, что норма устанавливается далеко не каждым волевым актом, интенционально направленным на поведение других людей. Требование рэкетира поделиться частью легально полученной прибыли по своему содержанию отличается от аналогичного требования налогового инспектора только одним – обоснованием этого требования.
Что из этого следует? Прежде всего, выбор пути установления должного поведения (нормы) – непосредственно из волевого акта компетентного органа или из содержания предписываемого им деяния.
Так, В.О.Лобовиков, создавая модель естественного права, и на ее основе формальную юриспруденцию, т.е. «особое научное направление исследования оценок, норм, предпочтений и действий», специально подчеркивает отличие своего метода от формальной логики деонтических и аксиологических модальностей. Специфику своего подхода он видит в том, что «…предметом содержательного рассмотрения и математического моделирования [используемых в формальной юриспруденции – В.К.] является не логическая форма оценок и норм как суждений (мыслей), а морально-правовая форма оценок и норм как поступков. Исследовательская активность при этом заметно перемещается с анализа логической структуры мысли о морально-правовых действиях на непосредственный анализ морально-правовой структуры самих действий». При этом он исходит из того, что человеческую деятельность вполне можно представить в виде знаковой системы и, следовательно, формализовать.
Вероятно (и даже наверное), В.О.Лобовиков прав. Во всяком случае, построенная им модель естественного права представляется достаточно убедительной. Однако целью своей работы В.О.Лобовиков поставил исследование учений, согласно которым «норма поведения имеет объективные основания за пределами собственно нормативной системы” и формализацию этих оснований. Следовательно, В.О.Лобовиков находится на территории философии, а не теории права. Предметом же последней (и предметом настоящего исследования) является не естественное, а позитивное право, т.е. система не просто знаковая, а языковая, являющаяся языковой моделью естественного права.
Отсюда, как нам представляется, исходит и обоснованность нормативистского подхода к праву как специфическому методу обоснования формально-юридической общеобязательности норм позитивного права. Для этих целей анализу подлежат не собственно акты человеческой деятельности (поступки), а их языковые модели (описания) в соотношении с действующими нормами права. В конце концов, система позитивного права по своей форме является вербальной. Вербальный характер носят и акты применения права. Следовательно, вербальной (в конечном счете) должна быть и модель права. То есть эта модель должна допускать чисто механический перевод полученных выражений на естественный язык и наоборот – любое рассуждение правового характера на естественном языке при его формализации должно давать возможность соотнести его с моделью права. Такой выбор обусловлен прежде всего практической направленностью нормативистского подхода, тогда как метода В.О.Лобовикова имеет общетеоретическое (и, добавим, немалое) значение. Возможность формализации естественноязыковых рассуждений установлена во многих исследованиях.
Нам этот путь представляется наиболее приемлемым, но при этом придется специально озаботиться устранением из модели, которую предстоит получить, тех связей и отношений, которые обусловлены естественноязыковым происхождением права, и выявлением тех связей и отношений, которые имманентно свойственны этой системе, но затемнены ее естественноязыковыми формулировками.
Поскольку целью нашей работы является исследование возможностей формализации не форм поведения в их чистом виде (как у В.О.Лобовикова), а содержание конкретных поступков, нам, вероятно, следует выбрать и иную форму исчисления полученных в результате этой формализации выражений. Такой формой мы считаем исчисление предикатов, расширенное присоединением к нему аксиом, правил построения формул и правил вывода деонтической логики.
Современную логику норм обычно делят на две части: логику императивную (команд, предписаний) и деонтическую. Высказывания императивной логики кажутся по строению намного проще, а высказывания деонтической логики могут быть сведены к первым: следует делать так-то, не следует делать то-то. Исследования нормативной логики начались именно с анализа императивов. Однако, как оказалось, высказывания императивной логики содержат не только предписания, да и сами ее предписания имеют достаточно сложную структуру. Поэтому все существующие нормативные кодексы (правовые, моральные и им подобные) исследуются обычно в рамках логики деонтической, а не императивов.
Различия между ветвями нормативной логики станут очевидными, если отметить, что в деонтической логике различают не только содержание нормы (действие, которое может, должно или не должно быть выполнено), но и условия ее приложения (указания на ситуации, с наступлением которых следует или допустимо реализовать предусмотренное данной нормой действие), ее субъект (лицо или группа лиц, которым адресована норма ) и ее характер (указание на то, обязывает она, разрешает или запрещает выполнить некоторое действие).
Логика императивов исследует только содержание предписания. Деонтическая логика тоже игнорирует некоторые элементы нормативных высказываний, чаще всего указания на свой субъект и условия своего приложения, но зато в обязательном порядке содержит в себе указания как на содержание, так и на характер нормы. Этот минимум, характерный для деонтической логики, конечно же, превосходит возможности логики императивов, но, как нетрудно заметить, такого рода логическая теория устанавливает логические связи только между нормами, относящимися к одному и тому же субъекту и, сверх того, такими его нормами, которые совпадают по условиями своего приложения, т.е. она совершенно неприменима для исследования и описания логических связей тех норм, которые касаются разных субъектов или имеют разные условия приложения.
Такого рода деонтическая логика именуется абсолютной или монадической. Она может быть приемлемой для каких-то целей исследования, или для начального его этапа. Менее абстрактная деонтическая логика содержат символические средства, дающие возможность выражать не только различия предметов норм и их характеров, но и различия условий приложения норм. Обычно ее называют относительной или дуадической.
Понятно, что логика права (или, если угодно, правовая логика) не может ограничиться рамками только своих предписаний. То есть она не может остаться только в рамках императивной логики, она может быть только деонтической. Причем, ей явно узки рамки и монадической деонтической логики: правовая логика может быть только дуадической, относительной, причем, должна позволять операции со всеми элементами своей структуры. Однако, повторим, в определенных условиях могут быть полезными и выводы, получаемые из абсолютной деонтической логики.
Однако абсолютные и относительные деонтические логики, при всех их достоинствах, в силу чрезмерной их абстрактности все-таки мало приспособлены к практическому использованию. Для последнего необходимо намного больше факторов, определяющих структуру нормативного (правового) рассуждения. Вероятно, прав один из основоположников деонтической логики Э.Леммон, когда писал: "Я думаю, что для того, чтобы деонтическая логика стала полезной, в нее надо ввести по меньшей мере переменные, представляющие субъектов норм, переменные, представляющие действия этих субъектов, временные переменные и кванторы, связывающие переменные каждого из этих типов".
Попытки решения этой задачи содержатся в теории человеческого взаимодействия А.А.Ивина, алгебре деяний Ю.В.Ивлева, логической теории гипотетических норм В.Е.Ермолаевой, логической системе Н.Х.Зенковой, модели нормативной системы права М.И.Земляного, работах В.И.Курбатова, В.О.Лобовикова, некоторых других исследователей.
Наиболее основательной нам представляется теория человеческого взаимодействия А.А.Ивина. Его идеи, являющиеся развитием теории фон Вригта, содержали в себе претензию на практическое воплощение, но не получили такового, как нам кажется, по двум главным причинам: 1) из-за невозможности распространить принципы деонтической полноты и непротиворечивости на действующую систему советского права и 2) из-за весьма скромных в то время (начало 70-х годов) результатов компьютерных технологий. Возможно, не все разработанные А.Ивиным слагаемые символического аппарата деонтической логики пригодятся для адекватной реконструкции актуальных в наше время нормативных рассуждений, однако игнорировать их при формализации правовых норм, особенно на начальном этапе осмысления этой проблемы, едва ли разумно.
Автор диссертации не ставит задачу разрешить все обозначенные в ней проблемы. Одному человеку это, вероятно, невозможно. Характер их таков, что решать их можно только силами коллектива, состоящего из специалистов в области многих научных дисциплин: права, системологии, логики, математики, информатики, кибернетики, некоторых других. Причем, и этот коллектив должен иметь системный характер: т.е. сумма потенциальных возможностей этого коллектива должна быть заведомо больше суммы потенциалов его членов. Дальнейшее осмысление свойств этого творческого коллектива приводит к выводу о том, что это должен быть научный институт, выполняющий государственный заказ.
Ожидаемый результат деятельности этого творческого коллектива лучше проиллюстрировать аналогией. Автор диссертации, к сожалению, не знает ни английского, ни французского языков. До самого последнего времени из этой ситуации мог быть один выход: обращение к профессиональным переводчикам. Сейчас, с развитием компьютерных технологий, есть возможность сканировать какой-то текст на любом языке и с помощью специальных программ (напр., Promt, Lingvo, Socrat, Stylus и др.) в считанные секунды перевести его на русский язык. Конечно, этот перевод будет очень корявым, однако общий смысл содержания уловить можно. Разумеется, эта возможность не отменяет работу профессиональных переводчиков: тексты Дж.Джойса, М.Пруста или М.Хайдеггера едва ли можно перевести таким вот образом, но текст научной статьи, работы юридического характера – достаточно адекватно. Кроме того, эти программы год от года совершенствуются, и переводы становятся все лучше. Точно таким же образом можно будет получить информацию о юридических последствиях того или иного деяния, о соответствии действующему законодательству того или иного текста (искового заявления, договора, приказа, документа делового характера). Государство, претендующее на роль правового, как представляется, обязано обеспечить для своих граждан такую возможность.
Во многих отношениях выиграют и юристы-профессионалы. У них появятся дополнительные источники информации для адекватного осмысления регулируемых правом ситуаций. Конечно, это не значит, что вся работа по принятию решений будет автоматизирована, но поиск основанных на праве аргументов, полного перечня правовых норм, регулирующих то или иное правоотношение вполне возможен. Возможной (и полезной) станет и «болванка» акта правоприменения, как возможен и полезен подстрочник для профессионального переводчика.








Заключение
Диссертанту представляется, что сформулированные во введении и вынесенные на защиту положения нашли достаточное обоснование. Обобщим сказанное.
1. Совокупность норм российского права, сложившаяся за последние 10-12 лет, по самым разным причинам, а более всего – из-за очевидного стремления достичь наибольшей степени полноты нормативного кодекса, не приобрела характера правильно организованной системы. Причина этого видится не только в низкой культуре Законодателя, но и в наличном состоянии правовой науки. Традиционное аналитическое правоведение если еще не исчерпало себя, то очень близко подходит к этому состоянию. С учетом системного характера совокупности норм права радикальное обновление познавательного аппарата правоведения представляется возможным путем адаптации специфического методологического инструментария, используемого в системном анализе (применение системного подхода). Именно этот инструментарий, как представляется, позволит придать праву характер правильно организованной системы.
2. Наиболее оптимальным способом придания совокупности правовых норм системных свойств является создание ее формализованной модели. С помощью логических исчислений этой модели можно придать изоморфный характер, т.е. эта модель будет иметь взаимнооднозначное соответствие с объектом-оригиналом (системой права), в результате чего предельно ясно будут выявлены достоинства и недостатки этого объекта-оригинала.
3. Больше всего возможностей в этом плане у языка логики предикатов, в наибольшей степени по сравнению с другими учитывающего субъектно-предикатную структуру высказываний и взаимосвязи между ними. Разумеется, избранный вид исчислений высказываний нормативного характера должен допускать квантификацию формул как по предметным, так и по предикатным переменным. Значит, это будет не классическое исчисление предикатов, а исчисление второго, третьего или каких-то других порядков. Это исчисление должно учитывать все имеющиеся у нормативных высказываний модальные операторы. Следовательно, избираемый язык формализации будет представлять собой соответствующее модальное расширение исчисления предикатов. Предварительно эту работу, как представляется, надо начинать, используя деонтический вариант логики человеческого взаимодействия А.А.Ивина.
Этот язык может быть расширен и с учетом возможностей релевантной логики, устраняющей парадоксы материальной импликации заменой классического логического следования релевантным, более соответствующим практике естественноязыковых рассуждений. Возможны расширения исчисления предикатов и за счет логики изменений, отношений и некоторых других неклассических логик. Таким образом мы сможем получить уже правовую логику, которая, как представляется, может стать одним из главных инструментов исследования определенных правовых явлений, в основном в области законотворчества и правоприменения.
4. Формальный язык исчисления нормативных высказываний должен учитывать всю совокупность специфики системы права. Однако эта задача может оказаться, особенно на первых порах, и недостижимой. В этом случае возможны несколько такого рода языков, отражающих разные особенности правовой действительности. Естественноязыковая интерпретация формул этих языков может быть как единой, учитывающей с помощью специально разработанных алгоритмов всю совокупность имеющих смысл значений, так и, по запросу пользователя, раздельной.
Полученный(е) нами язык(и), вернее, формулы конкретных нормативных высказываний, должны быть жестко привязаны к соответствующим формулам, полученным с помощью простого кодирования, и через них - к их соответствующим естественноязыковым формулировкам. Это позволит производить адекватный перевод как полученных с помощью исчисления формул на естественный язык, так и обратный перевод естественноязыковых выражений правового характера на язык формул.
5. Формула конкретного высказывания, выражающего правовую норму, должна, как минимум, отражать:
- структуру правовой нормы, содержащуюся в данном нормативном акте (есть ли экспозиция, диспозиция, санкция, или только часть элементов этой структуры);
- место в иерархии правовых норм;
- отрасль законодательства, к которой она принадлежит, и место в структуре этой отрасли;
- ее характер (дефинитивная, декларативная, оперативная или коллизионная);
- какой вышестоящей норме в иерархии норм она подчиняется;
- наличие других возможных отношений с другими нормами и их характер (рефлексивности, симметричности, транзитивности и т.д.)
- является ли она бланкетной или модельной, т.е. может ли она быть наполнена или дополнена другой правовой нормой и какого уровня;
- является ли она наполнением какой-то бланкетной или модельной нормы;
- действие правовой нормы во времени (возможность её обратного действия, его вид);
- действие правовой нормы в пространстве;
- действие правовой нормы по кругу лиц;
- характеристика по признаку правового оператора (императивная или диспозитивная; абсолютно-определённая или относительно-определённая, ситуационная, альтернативная или факультативная);
- оператор деонтической модальности, имеющийся у этой нормы;
- операторы других видов модальностей.
Ту же структуру должны иметь формулы, соответствующие высказываниям, выражающим любое суждение правового характера, в том смысле, что эти суждения должны жестко привязывать к тем или иным действующим правовым нормам. Кроме того, каждый элемент формулы должен быть столь же жестко привязан к соответствующему ему фрагменту высказывания в естественноязыковом его выражении.
6. Таким образом появятся возможности придать действующему праву свойства хорошо организованной системы. Все противоречивые и лишние нормы, пробелы в праве будут выявлены достаточно легко, едва ли не автоматически. Совокупность правовых норм примет вид правильной пирамиды, а это позволит придать системе устойчивость. Процессы самостабилизации, саморегуляции, морфогенеза системы права будут обеспечены максимально эффективно.
7. Предельно упростятся механизмы законотворчества: безболезненное введение новой правовой нормы или изменение уже существующей будет обеспечиваться тоже почти автоматически, т.к. с помощью алгоритмов можно будет проверить, как эти изменения затронут другие правовые нормы, какие из них потребуют соответствующих коррективов.
8. Значительно упростится и правоприменительный процесс. Мотивировочная часть любого правоприменительного акта может быть проверена на соответствие правовым нормам путем перевода его текста на формальный язык права и обратного перевода на естественный язык. С учетом этого будет максимально обеспечена законность и резолютивной части правоприменительного акта. Сама стадия применения права, таким образом, будет заключаться главным образом в проверке фактических обстоятельств дела, определяющих существо правоотношения, и адекватности его описания.
Еще раз подчеркнем, что наши выводы и предложения имеют преимущественно концептуальный характер. Их осмысление с прикладными целями, а тем более практическое воплощение, может породить такие проблемы, которые в силу специфики квалификационной работы в ней даже не ставились.
Сноски и примечания:

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ