<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 3)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

По инициативе В.И.Ленина в 1920 г. была сформирована большая комиссия с участием крупных учёных, составившая первый комплексный перспективный план на 10-15 лет – план ГОЭЛРО (Государственный план электрификации России) с целью создания в стране мощной промышленно-энергетической базы. При разработке этого плана за основу был взят проект электрификации всей России, разработанный ещё до октябрьского переворота 1917 г. профессором Вернадским. На основе плана ГОЭЛРО в феврале 1921 г. была образована Государственная общеплановая комиссия (Госплан), сосредоточившая в своих руках разработку народнохозяйственных планов.
Начиная с плана ГОЭЛРО стало расти число планируемых показателей, планируемых подконтрольных государству товаров и услуг. Этот процесс прекратился лишь в середине 50-х годов, когда уже стало совсем очевидно, что страна в условиях всё усиливающегося контроля и регламентации сверху больше развиваться просто не может. Темпы роста экономики стали сокращаться, рост же всех видов затрат начал опережать рост конечных результатов, возник эффект самопожирания.
Процесс расширения степени охвата планированием из одного центра всего и вся достиг необъятных размеров, стал поистине всеохватным и соединил в себе не только собственно планирование, но и управление, и контроль. Более того, централизованное планирование стало важнейшей частью не только механизма управления экономикой и обществом, но и политической системы абсолютистского государства “реального социализма”. Оно было призвано реализовывать на практике не только экономические, но и политические цели партийного и государственного руководства страны.
Следует отметить две черты этого инструмента советской власти: директивный характер плановых производственных заданий и натурально-вещественный, нерыночный, или бартерный, способ распределения и перераспределения произведённой продукции. Считалось, что государственный план в социалистической экономике – это закон. Нежелательны были не только невыполнение, но и перевыполнение плановых заданий, ибо в обоих случаях нарушалась задаваемая сверху пропорциональность в экономике.
Главная цель планирования – определение объемов выпуска продукции в натуральном выражении, валового выпуска в стоимостном выражении, а также темпов и пропорций в развитии советской экономики. Темпы должны быть максимальными, ибо лишь тогда можно было говорить не только о серьёзных успехах в развитии экономики, но и о создании нового, более прогрессивного по сравнению с капитализмом общества, а заодно и иметь основания превозносить советских руководителей и достижения нового общественного строя. Поэтому для поддержания высоких темпов роста экономики всё время акцент делался не на потребление населения, а на накопление, на повышение его доли в национальном доходе страны, на развитие производства не предметов потребления, а средств производства, тяжелой промышленности, т.е. на производство ради производства. Именно здесь советские руководители видели источник для своей славы и политического преуспевания. Но на деле всё это со временем стало приводить к перепроизводству средств производства, недопотреблению населения, форсированному приоритетному развитию военно-промышленного комплекса, к остаточному методу обеспечения жизненного уровня населения и социальных потребностей всего общества и в конечном счёте к прогрессирующему замедлению роста эффективности производства, темпов роста последнего, углублению диспропорций, к массированным внешним займам, импорту продовольствия и к развалу советской плановой экономики.
Уже в феврале 1926 г. на съезде Президиумов госпланов были определены следующие главные функции централизованного планирования: 1) разработка генерального плана реконструкции народного хозяйства на перспективу в 10-15 лет; 2) составление пятилетнего плана; 3) разработка контрольных цифр на ближайший хозяйственный год. Иными словами, речь шла о создании системы планов, состоящей из долгосрочных, среднесрочных и текущих планов. Акцент делался, естественно, на годовое и пятилетнее планирование. С течением времени эта система развивалась и дополнялась новыми элементами.
В практике централизованного планирования важную роль играла система показателей, которая охватывала все отрасли и сферы советской экономики и общества. В эту систему входили показатели различного вида: 1) натуральные, 2) стоимостные, 3) качества и ассортимента продукции, 4) издержек производства и обращения, 5) потребления населения, 6) динамики развития производства, 7) технического прогресса, 8) занятости и социальных расходов.
Натуральные показатели плана охватывали огромную часть общественного производства страны и выражались в обычных мерах веса, количества, длины, объема и т.д. Стоимостные выражались в рублях и включали в себя прежде всего совокупный общественный продукт, национальный доход, капвложения, основные фонды, фонд заработной платы, валовую и товарную продукцию, которые обычно оценивались как в текущих, так и в сопоставимых ценах.
Тем не менее главным показателем плана был показатель валовой (затем товарной) продукции, включавший в себя огромный повторный счёт материальных затрат на всех стадиях переработки сырья, от его добычи до выпуска конечной продукции. Именно “вал” был главной установкой, которую получали все предприятия сверху и по плану. “Вал” означал лишь одно: изготовление всего и вся как можно больше. Перевыполнение плана поощрялось премиями. Одновременно считалось, что с помощью именно этого показателя (он не применялся и не применяется в международной статистике и статистике западных стран) можно увязать между собой все основные пропорции общественного производства. При этом умалчивалось то обстоятельство, что показатель валовой продукции искажал реальную картину эффективности и структуры производства в пользу материалоёмких отраслей.
В процессе работы над планом ГОЭЛРО разрабатывались лишь отдельные отраслевые планы, конкретные плановые задания устанавливались по небольшому числу показателей. Этот план включал 6 разделов: 1) электрификация и единый народнохозяйственный план, 2) электрификация и топливоснабжение, 3) электрификация и водная энергия, 4) электрификация и сельское хозяйство, 5) электрификация и транспорт, 6) электрификация и промышленность.
В плане развития промышленности СССР были установлены задания по производству 20 важнейших видов продукции, в частности, чугуна, стали, железной руды, меди, алюминия, угля, нефти, торфа, цемента и кирпичей. В этом плане было выделено 8 отраслей – добыча топлива, горное дело, металлургия и металлообрабатывающая, текстильная, пищевая, стройматериалы, бумажная и химическая. По каждой из этих отраслей устанавливались задания по общему объёму производства в стоимостном выражении, численности рабочих в тысячах человек и по мощности двигателей в тысячах лошадиных сил.
По мере развития экономики и практики централизованного планирования расширялись сфера и масштабы этой деятельности, росло количество плановых заданий и соответственно число плановых показателей. В первом пятилетнем плане (1928-1932 гг.) было уже три основных раздела: 1) производственная программа по промышленности (около полусотни отраслей), сельскому хозяйству, строительству и транспорту, 2) социально-экономический блок (потребление и накопление, обобществление, труд, социально-культурное строительство, финансовый план), 3) территориальный аспект плана.
Во втором пятилетнем плане (1932-1937 гг.) было уже 13 разделов, появились задания по капвложениям и основным фондам, по себестоимости, товарообороту и т.д. План по промышленности охватил уже 120 отраслей, резко расширился его территориальный разрез, постоянно росло число планируемых показателей. Этот процесс продолжался в третьей пятилетке (1937-1941 гг.), в годы войны и в первые послевоенные годы.
В 1953 г. номенклатура промышленной продукции по плану производства и плану материально-технического снабжения более чем вдвое превышала номенклатуру на 1940 г., а число показателей по плану капитального строительства возросло в 3 раза.
После смерти И.Сталина начался процесс эрозии классической СМЭ, системы централизованного планирования, появились попытки реформ с использованием рыночных механизмов. В 1957 г. по инициативе Н.Хрущёва была проведена кардинальная реформа управления в стране, связанная с переходом на территориальный принцип управления, знаменовавший ликвидацию многих отраслевых министерств и формирование совнархозов. Это влекло за собой ослабление централизации в планировании, увеличение роли советов министерств союзных и автономных республик, а также совнархозов, которым была передана подавляющая часть показателей плана, утвердившихся прежде всего в народнохозяйственном плане. В процессе этого перераспределения в плане осталось меньшее число показателей. Так, количество показателей, задания по которым утверждены в народнохозяйственном плане на 1962 г., уменьшилось по сравнению с планом на 1953 г. в 7 раз, а по сравнению с планом на 1957 г. почти в 3 раза.
После 1964 г., когда вновь была восстановлена отраслевая система управления хозяйством, число плановых показателей и сфера централизованного планирования вновь значительно возросли и расширились. Однако наступили уже новые времена, политическая послесталинская либерализация, происходило и смягчение централизации, и жёсткости в планировании. Начались попытки реформирования советской экономики.
В начале 60-х годов возникла дискуссия по проблемам, связанным с совершенствованием системы централизованного планирования. Она выявила ряд принципиальных недостатков прежней системы. Участники дискуссии быстро разделились на “рыночников” и “нерыночников”. О некоторых из них речь уже шла в предыдущем разделе. Здесь же я хочу обратиться к критике сложившейся в начале 60-х годов системы планирования, которую дал академик В.С.Немчинов.
В своей работе, изданной в 1964 г., он указывает на следующие недостатки этой системы.
Плановые задания систематически запаздывают и предприятия в течение первого квартала каждого года “не имеют необходимой плановой ориентировки”.
Планы не носят стабильного характера, постоянно изменяются и уточняются. В результате отдельные руководители ухитряются “выбить” из центра выгодные для них корректировки плана и легко перевыполнять “уточнённые задания”, получая при этом вознаграждение за “перевыполнение” плана.
Существует разрыв между отраслевыми и территориальными планами. Крупные районы и области не имеют сводных планов, низовые, республиканские и общесоюзные планы существуют в значительной степени самостоятельно, изолированно друг от друга, они не интегрированы в систему единого народнохозяйственного плана.
Всё планирование в СССР ведётся от достигнутого уровня, что позволяет хитроумным хозяйственникам на низовом уровне не раскрывать плановым органам все производственные возможности своих предприятий и легко “перевыполнять” план. Практически предприятия не заинтересованы в напряжённом плане, всячески скрывают свой производственный потенциал.
Планирование органически связано с перманентной дефицитностью материальных ресурсов. Это отражается и на дефиците многих конечных продуктов, особенно предметов потребления, порождает очереди и спекуляцию товарами первой необходимости.
Многочисленность плановых показателей, спускаемых из центра на места, приводит к подрыву хозрасчёта, ответственности, инициативы со стороны самих предприятий.
Практика централизованного планирования не ориентирована на конечный хозяйственный результат, ибо нацелена прежде всего на валовую продукцию, в которой отражаются все промежуточные стадии производства и не отражается реальный вклад предприятий в создание того или иного продукта. Мало внимания уделяется планированию качественных показателей производства, например, рентабельности и фондоотдаче.
В общую систему планирования не включена как её органическая часть система планового ценообразования. Цены оторваны от планирования производства и снабжения. Более того, цены, деньги, кредит, страхование, прибыль – эти экономические рычаги весьма слабо и зачастую неумело используются планированием для регулирования хозяйственной жизни.
Практика централизованного планирования не удовлетворяет и требованиям научной организации управления народным хозяйством, ибо система плановых нормативов (нормы трудоёмкости, расходования сырья на единицу изделия, выхода продукции с единицы оборудования, удельных капвложений и т.д.) находится в неудовлетворительном состоянии. В распоряжении планирующих органов нет свода плановых нормативов, нет даже единой системы плановой документации, нет унифицированной системы техпромфинпланов.
Нетрудно увидеть, что академик Немчинов не был противником централизованного планирования, не выступал за переход к рынку, к рыночной экономике, как более рациональной и эффективной, а заботился о совершенствовании нерыночной системы. В те годы это была единственно возможная позиция, которая могла появиться в открытой печати или в открытой дискуссии. Вместе с тем академик Немчинов в той же работе вносит важные предложения по внедрению элементов рыночного механизма в централизованное планирование. Он пишет: “В руководстве экономическим развитием должно быть достигнуто единство планомерного управления народным хозяйством и рентабельного ведения производства на предприятии. Такое единство исключает любое противопоставление плана и рентабельности... В процессе планомерного руководства общественным производством весьма существенное значение имеет также использование материальных стимулов, позволяющих заинтересовать коллективы трудящихся в результатах хозяйственной деятельности их предприятий”. В одной из газетных статей академик Немчинов указал, что “мы имеем дело с явной недооценкой закона стоимости и стоимостных показателей... Целесообразно создать в экономических районах оптовые базы, которые будут предоставлять предприятиям необходимые им товары...”. Он с явной симпатией относился к идее “о переходе материально-технического снабжения на рельсы государственной торговли, об установлении прямых хозяйственных связей между поставщиками и потребителями” и выступал за постепенную ликвидацию системы фондированного через Госснаб СССР снабжения. Более того, акад. Немчинов выдвинул идею хозрасчётной системы планирования. По его мысли, предприятия должны подавать в плановые органы свои предложения об условиях, на которых они будут выполнять госзаказ на поставку продукции с конкретным указанием цены, ассортимента, качества и сроков поставки. В свою очередь, хозяйственные и плановые органы размещают эти госзаказы с учётом эффективности производства поставщиков, отдавая предпочтение тем, кто даёт наиболее предпочтительный вариант.
Однако в принципе, согласно марксизму-ленинизму, при социализме прежние естественные рыночные инструменты в экономике должны быть заменены искусственными нерыночными, плановыми инструментами. Как отмечалось ещё на XII съезде РКП(б) в 1923 г., “в своём окончательном развитии плановые методы должны подчинить себе рынок и тем самым упразднить его”. Эта идея развивалась в течение ряда десятилетий.
В своей последней работе “Экономические проблемы социализма в СССР” И.Сталин писал: “Мы, марксисты, исходим из известного марксистского положения о том, что переход от социализма к коммунизму и коммунистический принцип распределения продуктов по потребностям исключают всякий товарный обмен, следовательно, и превращение продуктов в товары, а вместе с тем и превращение их в стоимость”. Далее он предлагает “зачатки продуктообмена” развить в “широкую систему продуктообмена” и вводить её “неуклонно, без колебаний, шаг за шагом сокращая сферу действия товарного обращения и расширяя сферу продуктообмена”. Вместе с тем взаимоотношения между планом и рынком, планом и товарно-денежными отношениями в советской экономической истории не были стабильными и постоянно менялись.
В годы “военного коммунизма” его сторонники напрочь отвергали вообще какие-либо товарно-денежные отношения. План и рынок они считали попросту взаимоисключающими понятиями. Такой же была и позиция Ленина в то время. Считалось, что никаких объективных экономических законов не существует, а государство диктатуры пролетариата само создаёт экономические законы.
В годы НЭПа многие советские экономисты вновь пришли к признанию объективной необходимости товарно-денежных отношений, в обществе заговорили о необходимости сочетания плана и рынка. Госплан СССР начал изучать рыночную конъюнктуру и стал рассматривать рынок как важный фактор всей плановой работы, что и дало импульс для разработки концепции “рыночного социализма” в последующем.
Но с ликвидацией НЭПа в стране началось быстрое свёртывание товарно-денежных отношений, и главным показателем плана стала натура, вал. Хозрасчёт и частный сектор были ликвидированы, произведённый на государственных предприятиях продукт изымался государством в административном порядке, предметы потребления стали распределяться среди населения по карточкам, а средства производства по системе централизованного материально-технического снабжения. Родилась система фондирования – наделения предприятий государственными фондами (основными и оборотными). Последние предприятиям не принадлежали.
В экономической литературе вновь возобладала позиция полного отрицания товарно-денежных отношений при социализме. Считалось, что при социализме нет и не может быть проблемы рынка, спрос и предложение для экономики значения не имеют, нет и закона стоимости.
Более того, несмотря на наличие денег и цен, в советской экономической науке 30-х годов отрицалась стоимостная природа при социализме не только товара, но и денег, и цен. Функция денег сводилась лишь к счётной операции, хозрасчет рассматривался с точки зрения доведения планового задания до отдельного предприятия, цеха, рабочего места. И хотя учёт затрат и произведённой продукции вёлся в стоимостном выражении, он носил сугубо формальный характер и его существование объяснялось часто технической невозможностью перевода этих показателей в натуральное выражение. Роль закона стоимости выполнял и Госплан, и другие государственные учреждения.
Как и в годы “военного коммунизма”, планомерность противопоставлялась закону стоимости, план – рынку. Укреплялось мнение, что товарно-денежные отношения в принципе чужды социализму, что даже если они кое-где и существуют, то, как уже говорилось, это всего лишь пережиток капитализма, который вскоре отомрёт.
Так было до начала 50-х годов. Но затем представления стали меняться, пошёл разговор о наличии при социализме объективных экономических законов, в частности, закона стоимости (хотя и “особого рода”). С началом первых робких попыток экономических реформ в 50-х годах и особенно начиная с 60-х годов стал укрепляться взгляд на необходимость сочетания плана и рыночных механизмов. Этот процесс стимулировался опытом экономического развития других социалистических стран. Однако он не отменил планово-распределительную, командную модель экономики. И при этом не обходилось без требований “ограничить” товарно-рыночные отношения, как противостоящие планомерному развитию народного хозяйства.
Уже с начала 60-х годов, когда началось брожение умов по части фрагментарного использования рыночных механизмов в процессе централизованного планирования, антирыночники всегда предупреждали, что товарно-денежные отношения в принципе несовместимы с планом. Они подчёркивали, что эти отношения носят стихийный характер и не позволяют устанавливать необходимые пропорции в социалистической экономике, что в условиях социализма общество подчиняет производство своим потребностям лишь на основе централизованного планирования и другого способа для этого просто не существует.
Подобной же оценки придерживался и М.Горбачёв, который в одном из своих выступлений в 1985 г. говорил: “Не рынок, не стихийные силы конкуренции, а прежде всего план должен определять основные формы развития народного хозяйства... Надо чётко определить, что планировать на союзном уровне, что на уровне союзной республики, области, министерства”.
Важным вопросом в системе централизованного планирования был вопрос ценообразования. Цены устанавливались в административном порядке, как твёрдые, представляя собой норматив длительного действия. Не имело значения, каково качество одних и тех же товаров, производимых в разных районах и предприятиях страны, какова потребность в них. Такие цены не могли выполнять функцию экономического стимула, способствовать росту эффективности производства или формированию оптимальных пропорций в экономике страны. Они были тормозом в её развитии. Такие цены (как и фондирование ресурсов) не могли стать реальной базой для хозрасчёта и опосредовать прямые договорные отношения между предприятиями, о чём в те времена много говорилось.
Однако в те годы советские экономисты, как правило, поддерживали практику установления административных цен и видели в этом “преимущество” советской экономики над рыночной. Так, даже такой известный “рыночник”, как Н.Петраков, писал в 1971 г.: “...Если в капиталистическом товарном хозяйстве цена формируется автоматически, то в сознательно управляемой экономической системе оценка каждого продукта или ресурса должна либо определяться непосредственно плановыми органами, либо контролироваться ими... В социалистической экономике от планового работника требуется определить уровень цен в момент составления плана, т.е. в известной мере предвосхитить действия производственных ячеек хозяйственной системы, попытаться направить их деятельность с помощью цен в нужном обществу направлении”. Такая практика берёт своё начало из периода “военного коммунизма” и последующей дискуссии, в которой троцкисты и “телеологи” выступали за установление цен на продукцию государственной промышленности, исходя из субъективных представлений плановых и административных советских органов.
Но вернёмся к характеристике механизма и сущностных сторон системы централизованного планирования в бывшем СССР.
Практика централизованного планирования опиралась на балансовый метод, на составление целой системы стоимостных, трудовых и материальных плановых балансов, а также сводного планового баланса народного хозяйства СССР. Эти балансы были призваны заменить собой механизм товарно-денежных отношений, отношений спроса и предложения в нормальной рыночной экономике.
Стоимостные балансы впервые стали составляться для первого пятилетнего плана. Это были сводный финансовый план, или государственный бюджет страны, финансовые планы отраслей народного хозяйства, кредитные планы и баланс доходов и расходов населения. Стоимостные балансы использовались для обоснования темпов роста и структуры производства и потребления, для централизованного распределения совокупного общественного продукта и национального дохода, планирования объёма и структуры капвложений и показателей уровня жизни населения.
Балансы трудовых ресурсов берут свое начало с плана ГОЭЛРО, где впервые были сделаны оценки потребности хозяйства страны в рабочей силе. Сформировавшаяся с течением времени довольно разветвлённая система трудовых балансов имела целью увязать планы производства с ресурсами рабочей силы, включая ресурсы квалифицированных кадров. Эти балансы увязывали рассчитываемую потребность в рабочей силе с планом подготовки кадров высшей и средней квалификации, определяли распределение рабочей силы по отраслям и экономическим районам страны.
Материальные балансы также стали составляться ещё при разработке плана ГОЭЛРО и впоследствии охватили значительную часть производимой продукции в натуральном выражении. Они рассматривались как основной плановый инструмент установления правильных пропорций между отраслями народного хозяйства и промышленности взамен товарно-денежного механизма соотношения между спросом и предложением, который, как считалось, ведёт к бесхозяйственности, анархии производства, рыночной стихии.
Этот, “единственно научный подход”, как тогда многие думали, привёл к разработке ежегодно на уровне Госплана СССР около 2000 таких балансов, в том числе 1500 балансов оборудования, а на уровне отраслевых министерств 15000 материальных балансов. Главная цель, которая преследовалась во всей этой титанической работе, – выявить потребности предприятий и отраслей в той или иной продукции, наметить направления потоков межотраслевых производственных связей, что рыночный механизм определяет, можно сказать, автоматически без планов и сонма плановиков и чиновников, взявшихся руководить всей экономикой, во всех её мелочах.
На этом строительство гигантского планового монстра не заканчивается. Постоянно формировалась и к середине 60-х годов была сформирована обширная нормативная база коэффициентов материало-, фондо-, капитало-и трудоёмкости, которая использовалась при составлении планов. Как писал руководитель Отдела баланса народного хозяйства Госплана СССР М.Бор, “плановые нормы представляют собой директивные задания, определяющие максимально допустимую и объективно необходимую величину затрат живого труда (нормы рабочего времени), а равно овеществленного труда (нормы расхода материалов, энергии и топлива, использования оборудования и т.п.) на единицу продукции или выполняемых работ, либо необходимые размеры отвлечения продукции от текущего потребления для образования материальных запасов, обеспечивающих бесперебойность процесса воспроизводства”. Нормировались не только расходы произведённых ресурсов, но и складские запасы, а также отходы и потери. Все эти нормы “стали орудием действенного контроля за производством и потреблением, средством мобилизации ресурсов в интересах наиболее полного, всестороннего удовлетворения потребностей общества”. Не приходится забывать, что ни о каком “наиболее полном и всестороннем удовлетворении потребностей” в условиях “реального социализма” с его централизованно планируемой, командно-административной экономикой говорить не приходится. Мы создали экономику дефицита, и это реальный факт, который породили все те балансы и нормы, призванные заменить собой рыночные механизмы.
Система всеобщего дефицита характеризовалась ещё и тем обстоятельством, что на деле государственные предприятия были заинтересованы в том, чтобы получить как можно меньший план производства и как можно более максимальный план по обеспечению производства материальными и денежными ресурсами (по инвестициям, сырью, заработной плате, численности работников). Одновременно предприятия не были заинтересованы в отыскании путей наиболее эффективного использования ресурсов, в их сохранении, бережном расходовании, высвобождении и передаче другим предприятиям, испытывающим потребность в них. Предприятия были лишены возможности маневрировать своими ресурсами, перераспределять их между собой в интересах повышения эффективности производства. Всё это лишь усугубляло дефицит.
Помимо производственных планов существовали и финансовые планы. Практически планирование финансов осуществляло Министерство финансов СССР. Оно составляло планы союзных и республиканских министерств, других государственных ведомств. Эти планы включали в себя показатели прибылей, амортизационных отчислений, доходов и расходов бюджета, прироста оборотных средств и т.д. При этом в условиях административного ценообразования всегда существовало большое количество планово-убыточных предприятий.
Венцом балансовой работы были разработки планового баланса народного хозяйства СССР (БНХ). Первый полный БНХ был составлен лишь перед войной. Он включал в себя балансы совокупного общественного продукта, национального дохода, фондов накопления и потребления, сырья, трудовых ресурсов, основных фондов, индексов цен, бюджет и т.д. В послевоенные годы он стал реальной базой для формирования показателей плана и плановых решений, определял основные пропорции развития экономики страны, взаимоувязывал многие показатели и нормативы государственного плана. Например, плановый баланс использованного национального дохода определял соотношение между фондом накопления и фондом потребления. Фонд накопления в свою очередь служил главной ресурсной базой для капитальных вложений. Следовательно, баланс использованного национального дохода увязывался с балансом капитальных вложений. В свою очередь фонд потребления в балансе использованного национального дохода служил базой для определения объёма розничного товарооборота, который был тесно связан с балансом денежных доходов и расходов населения.
При этом балансирование и взаимоувязывание разных показателей и частей общественного продукта между собой сопровождалось учётом в практике планирования так называемого принципа ведущих звеньев. При Ленине таким звеном была электроэнергия, при Сталине – сталь и машиностроение, при Хрущёве – химия и кукуруза. Считалось, что если потянуть за главное звено, то легче вытянешь всю цепь производственных плановых заданий.
Каждые пять лет к началу очередной пятилетки Госплан СССР выпускал толстенный том “Методических указаний к составлению народнохозяйственных планов”, в котором содержалось описание факторов и нормативов, лежащих в основе расчётов тех или иных плановых показателей. Этот сухой бюрократический талмуд вряд ли могли прочесть целиком даже работники плановых органов. Научные же работники практически извлечь из него ничего не могли.
С другой стороны, по мере расширения масштабов производства, увеличения номенклатуры создаваемых товаров и услуг становилась всё более абсурдной сама система централизованного планирования, ориентированная на то, чтобы всё учесть и запланировать. В 1990 г., например, в СССР номенклатура производимой продукции достигала 24 млн. наименований, и никакой план, естественно, не мог всё это охватить. Многие уже стали понимать, что без рынка, рыночных механизмов обойтись уже просто нельзя. Никакой план не заменит рынок с его бесконечномерным механизмом соизмерения потребностей и производства, затрат и результатов. Как пишет Я.Певзнер, “марксизм, осуждая институт рыночных отношений, уводил в сторону от науки и складывался как один из вариантов утопического социализма”. Не план, а именно рынок “выступает как постоянно самосовершенствующийся самый мощный двигатель прогресса”. План, как и всякое принуждение, рано или поздно теряет свою конструктивную функцию и превращается в её противоположность.
В послевоенный период уже сложившаяся система составления планов и вся система централизованного планирования в целом стали обрастать дополнительными элементами, которые в ряде случаев вступали в противоречие с исходными принципами планирования, установившимися в 30-е годы. Так, всё больше стали говорить о включении в жёсткую директивную плановую систему элементов хозяйственного механизма, т.е. учёта эффекта, во-первых, от хозяйственной самостоятельности предприятий (хозрасчёт) и, во-вторых, от рыночных механизмов и стимулов (прибыль, рентабельность, премии). Заговорили о необходимости расширения хозяйственной самостоятельности предприятий в рамках централизованного планирования.
Далее развитие шло в направлении всё большего учёта в государственных планах основных направлений научно-технического прогресса. Стали говорить и писать о том, что план научно-технического прогресса должен стать сердцевиной плана развития производства и предшествовать последнему. Стали составляться долгосрочные научно-технические прогнозы, отраслевые перспективные планы технического развития, текущие годовые планы внедрения новой техники. К этой работе всё больше стала привлекаться Академия наук СССР.
Одновременно заговорили о прогнозировании как о важной стадии предплановой работы, которая в то же время тесно взаимодействует с планом и в чём-то дополняет его. Как писал известный советский экономист, академик А.Анчишкин, “прогнозирование создаёт одну из обязательных предпосылок научно обоснованного планирования. Прогноз и план – это не два альтернативных подхода к определению перспектив социально-экономического и научно-технического развития, а последовательные, органически связанные ступени разработки народнохозяйственных планов как главного инструмента управления социалистической экономики”.
В сложный и весьма разветвлённый процесс централизованного планирования стала включаться и разработка комплексных народнохозяйственных программ. Известны программы строительства Байкало-Амурской магистрали, создания мощного нефтегазового комплекса в Западной Сибири, провалившиеся продовольственная, жилищно-строительная программы, программа развития сельского хозяйства Нечерноземья и т.д. Нельзя не сказать и о расширявшемся применении в системе централизованного планирования математических методов, в частности, моделей перспективного планирования.
В конечном счёте в 70-е годы в СССР была сформирована следующая иерархическая система планов.
Исходным звеном этой системы стала Комплексная программа научно-технического прогресса на 20 лет (с разбивкой по пятилетиям), которая разрабатывалась Академией наук СССР, Государственным комитетом СССР по науке и технике и Госстроем СССР. Эта программа должна была представляться в Совет Министров СССР и Госплан СССР не позднее, чем за два года до начала очередной пятилетки.
Далее, Госплан СССР совместно с министерствами и ведомствами СССР и Советами министров союзных республик разрабатывал, исходя из социально-экономических задач, определяемых КПСС на длительную перспективу, и Комплексной программы научно-технического прогресса, проект Основных направлений экономического и социального развития СССР на 10 лет с разбивкой на две пятилетки. При этом через каждые пять лет в Основные направления вносились необходимые изменения.
В свою очередь на базе Основных направлений Госплан СССР разрабатывал контрольные цифры по основным показателям и экономическим нормативам на предстоящую пятилетку, которые доводились до министерств и ведомств и брались в качестве основы отраслевых и региональных проектов пятилетних планов. С учётом этих проектов Госплан СССР составлял проект Государственного пятилетнего плана экономического и социального развития СССР с распределением по годам. Основные направления пятилетнего плана выносились, как тогда говорилось, на всенародное обсуждение, они рассматривались и утверждались на очередном съезде КПСС, а затем сам план после рассмотрения его в высших партийных и государственных органах обсуждался и утверждался парламентом – Верховным Советом СССР.
Годовые планы составлялись на основе погодовых заданий и экономических нормативов пятилетнего плана на данный год. Разработка годового плана шла одновременно сверху и снизу. Последнее означало лишь то, что низовые предприятия, организации и республики составляли свои встречные планы, которые по идее должны были учитываться соответствующими министерствами и Госпланом СССР. На основе заданий пятилетнего плана на очередной год и с учётом указанной процедуры Госплан СССР подготавливал проект годового плана, который после предварительного рассмотрения на пленуме ЦК КПСС и обсуждения в комиссиях Верховного Совета СССР рассматривался и утверждался на сессии Верховного Совета СССР и приобретал тем самым статус закона.
Вся эта безумно искусственная и чрезвычайно детализированная система, однако, легко развалилась в годы горбачёвской перестройки после принятия летом 1987 г. Закона о государственном предприятии, давшего последним значительную хозрасчётную самостоятельность. План был заменён госзаказом, предприятия получили право самостоятельно заключать договора с потребителями и поставщиками и даже устанавливать “договорные цены”. В 1989 г. Госплан СССР прекратил своё существование.
Отпущенные на свободу государственные предприятия стали практиковать коллективный эгоизм, который выражался в повышении цен на свою продукцию, беспардонном повышении зарплаты. Всё это привело к инфляции, расшатыванию ранее имевшихся производственных связей, что сопровождалось нежеланием модернизировать производство, обновлять производственный аппарат. Наряду с развитием кооперативного сектора начался стихийный процесс фактической приватизации и бурного роста теневой экономики. Одновременно шёл стихийный процесс распада командно-административной системы. Перед Горбачёвым встал вопрос: либо идти дальше к настоящему рынку, либо возвращаться назад. Известно, что в экономике он не пошёл ни туда, ни сюда. Однако создать настоящий рынок нам не удаётся и до сих пор.
Таким образом, историческим фактом является длительный процесс настойчивого формирования в СССР искусственной централизованной плановой системы, призванной по первоначальному замыслу заменить собой живой рыночный механизм спроса и предложения, горизонтальные хозяйственные связи вертикальными командными ремнями. Это и была практическая реализация идеи Ленина о социалистической экономике как о единой фабрике, где отдельные отрасли и предприятия – цеха и производственные участки, а весь народ – послушные винтики-исполнители “научно-обоснованных” планов. На этом пути Ленин рассчитывал не только поднять экономику страны, осуществить её модернизацию на социалистической основе, но догнать и перегнать наиболее развитые страны капитализма в экономическом отношении. “Я уверен, — говорил он, — что Советская власть догонит и обгонит капиталистов, и что выигрыш скажется у нас не только чисто экономический”.
Главным воплотителем в жизнь антирыночных марксистских идей стал И.Сталин. Под его руководством, начиная с 1928-1929 гг. стала осуществляться стратегия мобилизации трудового потенциала и всех ресурсов страны во имя осуществления заранее задаваемых прежде всего политических целей. Задача ставилась предельно просто: создать в стране общественный строй, который намного лучше капитализма, в котором функционирует мощная и эффективная экономика и люди живут счастливой жизнью. Кто мог быть против всего этого? Страна дружно голосовала “за”, не очень-то задумываясь об идущих повсюду репрессиях.
Ведущим элементом этой стратегии стало форсированное накопление, наращивание в плановом порядке капитальных вложений, огромное по своим масштабам производственное строительство, всемерное подстёгивание темпов экономического роста любой ценой. Фетишизация темпов стала имманентно присущей частью централизованного планирования. Экстенсивное наращивание производства, количественных масштабов “вала” стало самой любимой работой советской номенклатуры. Главным подстёгивателем и механизмом этой работы был Госплан СССР.
Плановики координировали производство во всех отраслях, давали конкретные задания отраслям и отдельным заводам, что производить, распределяли сырье, материалы и полуфабрикаты между ними, формировали пропорции общественного производства прежде всего в интересах поддержания высоких темпов экономического роста. Всё это задавалось “сверху”, проходило через механизм командно-административной системы и имело силу закона. А закон надо было исполнять. Каждое невыполнение плана производства и распределения продукции каралось серьёзным наказанием и служило реальным поводом для страха у исполнителей. При этом можно было систематически не выполнять план по внедрению новой техники, по строительству заводского жилья или детских садов. Но невыполнение плана производства, определявшего темпы экономического роста, каралось самым жестоким образом. Целевые плановые установки были принудительными, обязательными к исполнению и носили мобилизационный, командный характер.
Среднегодовые темпы роста ВНП СССР по альтернативным, более реальным оценкам в 1928-1940 гг. составили 5,1%, промышленного производства – 9,9%. В послевоенный период после смерти И.Сталина темпы экономического роста страны стали снижаться. За период 1951-1965 гг. в среднегодовом исчислении они составили по тем же показателям соответственно 5,1 и 7,9%, а в 1976-1980 гг. – 1,9 и 2,4, в 1981-1985 гг. – 1,8 и 2,0%. Но при этом рост капитальных вложений опережал рост ВНП в 1928-1940 гг. в 1,5 раза, в 1951-1965 гг. в 1,9, в 1976-1980 гг. в 1,1 и в 1981-1985 гг. в 1,4 раза. Это значит, что эффективность накопления всё время снижалась.
Жизнь показала, что СМЭ могла давать значительный эффект и обеспечивать высокие по любым меркам темпы экономического роста лишь в условиях жёсткой авторитарной власти (при Сталине), суровой дисциплине, централизованного принуждения и командования “сверху”. Как только власть стала смягчаться, централизованное планирование стало приспосабливаться к рыночным механизмам, как только начались даже фрагментарные попытки либеральных реформ в сторону “рыночного социализма”, темпы роста стали замедляться, и в конечном счёте сменились на падение производства. В годы же горбачёвской перестройки развалилась не только система централизованного планирования, но и партийная вертикаль управления страной, что и привело к развалу самой СМЭ.
Так неверный, ошибочный исторический выбор большевиками новой общественной и социально-экономической системы, особой СМЭ, оторванных от магистральной дороги развития человечества, привёл к естественному концу.
Однако движение в этом направлении оказалось небыстрым. Система централизованного планирования и СМЭ просуществовали вместе с бывшим СССР до начала 90-х годов, хотя в последние десятилетия подверглись серьёзной эрозии и коррозии в рамках экспериментирования с “рыночным социализмом” и попытками реформирования старой советской экономической системы.
Старая советская экономическая система и присущие ей централизованное планирование и СМЭ порождали не только замедляющийся рост исключительно неэффективной экономики, лишённой органической внутренней мотивации к труду и научно-техническому прогрессу, но, как уже говорилось, и постоянно воспроизводимый дефицит. Такая экономика справедливо получила название “экономики дефицита”. Как убедительно доказал Я.Корнаи, этот почти всеохватывающий дефицит был не результатом тех или иных ошибок в планировании, а органическим свойством самой экономической системы, которая базируется на государственной собственности, на бюджетном финансировании и в которой производитель работает не по законам рынка, спроса, предложения, конкуренции, самоокупаемости, экономической ответственности, а по законам административно-командного режима. Режим централизованного планирования, директивного управления и внеэкономического принуждения был направлен по существу против потребителя, заинтересованного в изобилии предложения товаров и услуг, в свободе их выбора. Потребитель здесь вынужден брать лишь то, что ему дают, и многие свои потребности он удовлетворить не может, государство для этого ничего не предлагает, оно выполняет свой собственный план. Зато производитель чувствует себя комфортно, поскольку ему не надо бороться за потребителя, повышать качество своих изделий, расширять номенклатуру производимой продукции. К тому же государство страхует его от разорения, покрывая все его расходы из своего бюджета. От него требуется лишь выполнять план, быть лояльным существующему строю и послушным своему начальству.
В послевоенный период советская экономическая система, её централизованное планирование и СМЭ испытали на себе давление ряда страшных прессов, в результате которых они и развалились.
Первый пресс – это смерть И.Сталина, после которой начался медленный отход от классической СМЭ, от сложившейся системы жёсткого централизованного планирования.
Второй пресс – это хроническая неэффективность советского сельского хозяйства, которое поглощало до 1/3 капиталовложений, но органически было не в состоянии прокормить население огромной страны.
Третий пресс – это постоянная помощь Советского Союза другим социалистическим странам, образовавшим так называемую мировую социалистическую систему хозяйства. СССР был поставщиком прежде всего сырья в эти страны, что вынуждало его тратить огромные средства на добычу сырья, вести крупные геологоразведочные работы, осваивать труднодоступные и отдалённые районы с суровыми климатическими условиями.
Четвёртый пресс – это развитие и поддержание огромного ВПК, по своим масштабам и производимой продукции не уступающего американскому (при значительно меньшем ВНП). Централизованное планирование давало этому сектору советской экономики бесспорный приоритет и практически безграничную ресурсную базу как в материальном, так и в финансовом отношении.
Пятый пресс – это горбачёвская перестройка, которая подорвала систему централизованного планирования, расширила степень экономической самостоятельности государственных предприятий, породила всплеск инфляции и на путях “рыночного социализма” поставила страну перед жёстким выбором: либо осуществлять системную и реальную рыночную трансформацию, либо восстанавливать прежнюю экономическую систему. Выбор был сделан по первому варианту, при прохождении которого возникли свои проблемы.
В конце концов, страна вырвалась из своего прошлого. Но это прошлое оставило серьёзное наследство. Так, за годы советского строительства, создания СМЭ, за всю долголетнюю практику централизованного планирования страна и её экономика серьёзно изменились. Произошёл глубокий сдвиг в структуре экономики и общества. Страна из аграрной превратилась в индустриальную, была создана мощная промышленная и научно-техническая база. В советские времена под надзором и по предписанию плановых органов была создана сеть огромных по своим размерам предприятий. Резко возрос уровень урбанизации, серьёзное изменение претерпело и сельское хозяйство.
К сожалению, все эти изменения были порождены нерыночной, неэффективной СМЭ с помощью системы централизованного планирования, и теперь полученное наследство трансформировать в новое рыночное русло оказалось очень непростым делом. Но ещё большая трудность связана с психологией людей, с их отученностью брать ответственность на себя, проявлять инициативу, идти на предпринимательский риск, вписываться в новые правила игры и заниматься нововведениями в производстве.
В Советском Союзе была предпринята широкомасштабная попытка решить проблемы экономического развития и модернизации хозяйственных отношений в сравнительно отсталой, аграрной стране не на путях развития рыночных отношений и внутренне присущих мотивационных механизмов, а на путях мобилизации всех ресурсов, централизации управления и планирования, создания командно-административной общественной системы. Подобная стратегия проводилась и в других социалистических странах. И в СССР, и в других социалистических странах она провалилась. Однако нечто подобное имело и имеет место в ряде развивающихся, в частности азиатских, странах. Но последние не ликвидировали рынок, не изолировали себя от остальной мировой экономики, а стремятся решить проблемы выхода из исторической отсталости на путях конвергенции с развитыми капиталистическими странами.
В то же время система централизованного планирования постоянно формировала хозяйственные диспропорции. Это диспропорции между потреблением и накоплением, промышленностью и сельским хозяйством, группами А и Б промышленности, I и II подразделениями общественного производства, материальным производством и сферой услуг, производственной и непроизводственной инфраструктурой, производством и потреблением, числом рабочих мест и занятостью и т.д. Всегда был дефицит той или иной продукции, почти всегда рост производительности труда отставал от роста заработной платы, почти всегда был бюджетный дефицит. И вообще всегда количественный рост экономики происходил за счёт снижения её качественного уровня, низких темпов роста её эффективности.
Многие из этих диспропорций имели хронический характер, т.к. не было экономического механизма установления равновесия между отраслями, факторами производства, спросом и предложением, т.е. рыночного механизма, а централизованное планирование, будучи к тому же всегда политизированным и идеологизированным, специально создавало диспропорции в экономике.
А теперь посмотрим, чего достигла советская экономика, СМЭ в сравнении с Западом за период после 1913 года.
В 1913 году общий размер национального дохода царской России по отношению к уровню США составлял 25%, что в расчёте на душу населения давало примерно 17%. Объем промышленного производства был равен 16% от уровня США, или примерно 11% в расчёте на душу населения. Реальное соотношение ВНП СССР и США в годы расцвета “реального социализма” при Брежневе, по наиболее достоверной оценке, не превышало 35%, что давало порядка 30% в расчёте на душу населения. Реальное соотношение объёма промышленного производства в эти годы не превышало 43%, что в расчёте на душу населения давало порядка 37%.
Да, эти показатели в 80-х годах для нашей страны были заметно выше, чем в 1913 г. Это был результат искусственного стимулирования темпов экономического роста, всемерного наращивания капиталовложений и производства средств производства.
Но жизненный уровень населения и производительность труда в народном хозяйстве СССР в 80-е годы по отношению к уровню США были практически такими же, как и у России в 1913 г. (в 5-6 раз ниже). Не следует забывать, что в СССР была намного ниже, чем в США, доля потребления населения и фонда заработной платы в ВНП. В СССР была бoльшая численность занятых в народном хозяйстве, в промышленности и особенно в сельском хозяйстве.
Благодаря централизованному планированию нам удалось провести широкомасштабную индустриализацию, создать мощную тяжёлую промышленность, военно-промышленный комплекс. Пожалуй, самым главным нашим достижением в “соревновании двух систем” было обеспечение паритета с США по выпуску военной продукции и достигнутой военной мощи (что признавали и США). Это привело к тому, что по производству ряда важных продуктов СССР стал превосходить уровень США. В качестве примера можно привести выпуск чёрных металлов, металлорежущих станков, добычу угля и нефти, производство цемента, обуви, сливочного масла и т.д. Однако благополучия и счастья народ за годы советской власти не получил, как, впрочем, и после её ухода в небытие.
Особенно это касается уровня и качества жизни. Запад в этих отношениях скорее увеличил свой отрыв от России по сравнению с 1913 г. По свидетельству академика и президента ВАСХНИЛ А.Никонова, по обеспеченности зерном и картофелем Россия в начале ХХ в. занимала третье место в Европе, уступая лишь Дании и Швеции. Россия занимала первое место в мире по производству и экспорту зерна, беря на себя четверть всего сбора зерна в мире. Урожайность зерновых в России была в 1909-1913 гг. 7-9 центнеров с гектара, в США – 10, Германии – 19-23. В 1985 г. урожайность зерновых в СССР составила 15 центнеров с га, в США – 47, в Германии – 53.
Производительность труда в сельском хозяйстве царской России была не намного меньше, чем в США, СССР же отставал от США по этому показателю практически в 10 раз. СССР в 80-х годах ввозил огромное количество зерна из-за границы (напомню, что в 1984 г. импорт зерна составил 44 млн.т., почти столько же, каким был урожай зерновых в России в 1998 г.), имея более половины мировых площадей чернозёма.
Обеспеченность жильём в СССР в 1985 г. составляла всего 12 м2 на душу населения, в США – 55, т.е. в 4,6 раза больше. Обеспеченность легковыми автомобилями, телефонными аппаратами, домашними товарами длительного пользования (холодильники, стиральные машины, аудио- и видеотехника и т.д.) у нас в советские времена катастрофически отставала от уровня стран Запада. Так, в 1985 г. в расчёте на 1 тыс.жителей в СССР приходилось всего 55 легковых автомобилей, в США – 550, в Германии 429, телефонных аппаратов в СССР на 1 тыс. жителей приходилось всего 75, в США – 759, в Германии – 598. Кстати, мы победили Германию в 1945 г., и практически сразу же после войны СССР и Германия оказались примерно на одном стартовом уровне в результате военных разрушений. Скорее, наш стартовый уровень был выше, ибо мы были победителями и сохранили на востоке страны всю промышленность, усиленную за счёт перемещения заводов из зон немецкой оккупации, не говоря уже о репарациях Германии. И каков же оказался результат к середине 80-х годов? СССР безбожно отставал от Германии по уровню экономического развития, производительности труда и особенно по уровню и качеству жизни населения.
Аналогичные международные сопоставления полезно сделать по странам, которые были разделены по разным причинам на социалистическую и капиталистическую части. Вспомним Финляндию, входившую когда-то в состав Российской империи и мало чем отличавшуюся от остальной России. Где оказались Финляндия и Советский Союз в 80-е годы? Разрыв огромен.
Как развивались Западная и Восточная Германия, Северная и Южная Корея, коммунистический Китай и капиталистический Тайвань или Гонконг? Там, где функционировали социалистическая экономика, СМЭ, централизованное планирование, результаты везде и без исключений оказались на порядок хуже, чем в странах с рыночной экономикой, без СМЭ и централизованного планирования. Но при этом военная мощь СССР и всего лагеря социализма не уступала ни США, ни НАТО, и мы гордились тем, что производим больше всех в мире танков и ракет. Такому выбору способствовали в огромной степени наша марксистско-ленинская идеология и всесильная партийная пропаганда.
И тем не менее в нашей стране был создан огромный промышленный потенциал. Можно сказать, что на базе СМЭ и централизованного планирования мы создали гигантского экономического динозавра, который отличался большими размерами, но весьма низкой эффективностью и неконкурентоспособностью. По данным, приводимым известным советским экономистом С.А.Хейнманом, отсидевшим в ГУЛАГе 18 лет, парк металлообрабатывающего оборудования в СССР в 1983 г. составлял свыше 9 млн. единиц, т.е. превышал аналогичный парк таких стран, как США, Япония, Англия, Франция и Германия, вместе взятых. Однако 43% этого парка, или около 4 млн. единиц, использовалось за пределами машиностроения и металлообработки в механических цехах немашиностроительных отраслей. Это было больше, чем во всём машиностроении США. Но использовалось это оборудование всего 2,4-4,0 часа в сутки (коэффициент сменности составлял 0,3-0,5). При этом в машиностроении СССР 30% парка металлообрабатывающего оборудования было установлено за пределами основных цехов, а именно в ремонтных и инструментальных цехах самого машиностроения, т.е. в сфере “натурального хозяйства”. Таким образом, 5,5 млн. единиц этого оборудования, или 60% его парка, были отвлечены от машиностроительного производства.
Другой пример неэффективности советской экономики связан с проблемами чёрной металлургии, с отраслью, которая занимала первое место в мире по выплавке стали и чугуна. В 1988 г. выплавка стали в СССР достигла 163 млн.т., в США – почти вдвое меньше, или 87 млн.т. Но объём машиностроительного производства в СССР был по реальному счёту наверняка вдвое меньше, чем в США. Следовательно, в расчёте на единицу машиностроительной продукции мы производили в 4 раза больше стали, чем США. Главная причина этого – неэффективная структура проката, низкая доля его тонких профилей, преобладание утяжелённых профилей.
На 100 т. чугуна в СССР в 1990 г. выплавлялось 140 т. стали, в США – 182 т. В то время как в США и Японии на долю конвертерного и электросталеплавильного методов приходилось соответственно 95 и 100% всей выплавляемой стали, в нашей стране лишь 48%. Общеизвестно, что метод непрерывной разливки стали был изобретен в СССР и продан за рубеж, однако к концу 80-х годов на этот метод в СССР приходилось 18% всей разливки стали, в то время как в США – 59, в Японии – 93%.
В стране накапливались гигантские запасы товарно-материальных ценностей, огромные размеры незавершённого строительства и неиспользуемого в производстве оборудования. Размеры этого омертвлённого капитала намного превышали все даже самые вольготные нормативы. По запасам товарно-материальных ценностей эти размеры составляли в 1990 г. 570 млрд.руб., по незавершённому строительству – 309 и по неиспользуемому оборудованию – 110 млрд.руб. Всего 989 млрд.руб. Это страшная цена за несрабатываемость СМЭ.
Тяжёлым грузом, лежавшим на плечах советской экономики, была огромная добывающая промышленность. Её удельный вес в основных фондах всей промышленности в 1988 г. составлял 30,9%, а машиностроение и металлообработка – всего 25,2%. Добывающая промышленность поглощала огромные трудовые ресурсы. Достаточно сказать, что при соотношении добычи угля в СССР и США в 1988 г. как 80:100, численность занятых в угольной промышленности СССР превышала 1 млн.человек, а в США была на уровне 130 тыс.человек, т.е. соотношение было равно 854:100. На лесозаготовках при том, что объёмы заготовленной древесины составляли в СССР 370 млн.м3, а в США – 506 млн.м3, численность занятых была равна соответственно 1 млн. и 100 тыс. человек.
Но, пожалуй, самое тяжёлое положение традиционно имело место в сельском хозяйстве СССР, где обилие природных и трудовых ресурсов напрямую сочеталось с крайне низким уровнем эффективности их использования и непомерно большими потерями. Так, посевные площади для зерновых культур в СССР были вдвое больше, чем в США (211,5 и 123 млн.га), поголовье крупного рогатого скота в СССР было равно 119% от уровня США (121 и 102 млн. голов), поголовье свиней – 144% (77,4 и 53,8 млн.голов), домашней птицы примерно поровну (1175 и 1200 млн.). Между тем производство и зерновых, и мяса (говядины, свинины, баранины) в США в 1,5 раза превышало отечественное производство. Сравнительную продуктивность животноводства характеризуют также и сопоставимые данные об удоях молока: в США 6169 кг, в бывшем СССР – 2508 кг в год.
Неэффективность советской экономики проявлялась и во внешней торговле. СССР имел хронический пассив торгового баланса по машиностроительной продукции. В 1970 г. этот пассив составил 1,0, в 1980 г. — 7,2 млрд., в 1986 г. – 16,2 млрд.руб.). Доля машин и оборудования в советском экспорте была низка, а главное, сокращалась, а общий объём экспорта машиностроительной продукции к концу 80-х годов уже находился на более низком уровне, чем в Гонконге, избравшем стратегию наращивания экспорта новейших видов электронной бытовой техники. Мы же гордились своим экспортом продукции ВПК.


5. Советская модель
экономики и советская
экономическая наука

В прошлые, ещё не столь отдалённые времена принято было говорить, что советская наука прошла чуть ли не героический путь и достигла небывалых высот. О науках технических или науках о природе я не говорю. Пусть скажут специалисты. Но о советском обществоведении, и особенно о советской экономической науке, сказать могу с полным правом.
Научная деятельность – тоже интеллигентское занятие и поэтому отношение большевиков к интеллигенции во многом определяло и отношение к науке, к учёным. Ленин, как известно, не уважал и не любил интеллигенцию. В сентябре 1919 года в своём письме к М.Горькому он охарактеризовал российских интеллигентов, «как интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно». Он инициировал жестокие репрессии против бывших дворян, помещиков, офицеров, адвокатов, учёных, служителей культа, врагами были объявлены практически все основные круги интеллигенции, против них строились первые концентрационные лагеря.
В статье «Как организовать соревнование», опубликованной ещё в 1918 г., В.Ленин выдвинул цель «очистки земли российской от всяких вредных насекомых». Многие учёные рассматривались в числе последних. В 1922 г. страну покинуло около 2 млн. человек, среди них было много видных, талантливых учёных, в том числе и экономистов. То были первые поистине окаянные дни для русской интеллигенции и науки.
Особенно не любил Ильич экономистов и философов. Ещё до октябрьского переворота он безапелляционно заявлял, что «в общем и целом профессора-экономисты не что иное, как учёные – приказчики класса капиталистов, и профессора философии – учёные приказчики теологов».
В годы НЭПа и до 1927 г. наступил перерыв в репрессиях и за короткое время в экономической науке произошёл взлёт творческого духа. Появились оригинальные исследования таких экономистов, как Н.Кондратьев, В.Новожилов, Л.Юровский, А.Вайнштейн и др. Однако уже осенью 1927 г. все они стали рассматриваться как вредители и враги советской власти.
Но в 1924-1928 гг. в стране шла дискуссия о дальнейших путях развития экономики СССР. В ней приняли участие как учёные-экономисты, так и практики-плановики и финансисты, представители партийной номенклатуры. Спор шёл о накоплении и стратегии индустриализации страны. За дискуссией внимательно следил И.Сталин, готовившийся стать полновластным хозяином страны.
В этой экономической дискуссии советские экономисты разделились на два лагеря – генетиков и телеологов. Генетики выступали за последовательное развитие экономики страны в соответствии с имеющимся мировым опытом, а именно: начать с сельского хозяйства и добывающей промышленности, накопить капитал, затем перейти к приоритетному развитию группы Б промышленности, особенно промтоваров народного потребления, и лишь потом, опять накопив соответствующие ресурсы, приняться за ускоренное развитие тяжёлой промышленности, или группы А промышленности. Они считали, что генетически только на такой здоровой основе промышленность может эффективно и сбалансированно развиваться. Подобной позиции придерживались Н.Бухарин, Л.Шанин, В.Базаров, В.Громан, Н.Кондратьев, А.Чаянов, П.Попов и др.
Эта группа экономистов исходила из условий свободного рынка, умеренных темпов роста промышленности, поддержки сельского хозяйства, функционирующего на основе частной собственности, необходимости всемерного развития экспорта сельскохозяйственной продукции. Всё это должно было создать накопление для последующего развития тяжёлой промышленности. По существу такая позиция логично вытекала из продолжения НЭПа и строилась на идее сбалансированного роста разных отраслей народного хозяйства и, прежде всего, промышленности и сельского хозяйства. По мнению сторонников такого подхода, планирование должно было учитывать все эти врождённые (генетические) черты экономики.
«Неортодоксальные генетики» не отбрасывали идею планирования и выступали за «сочетание товарного рынка и планового хозяйства» (В.Базаров). Только на этом пути, считал В.Базаров, можно достичь «законченного планового хозяйства», которое продолжает «непосредственное общественное управление всеми сторонами общественного производства и распределения». Генетики полагали, что, хотя социализм и «несовместим с товарным рынком», реальный путь к нему немыслим вне рыночных отношений в экономике.
Телеологи же, наоборот, исходили не из врождённых, или внутренних черт экономики, а делали упор на внешне задаваемый субъективный фактор, на руководящую волю верхов, исходящую из желания создать новое, якобы справедливое, общество путём искусственного обеспечения сверхвысоких темпов экономического роста, решительной ломки ранее сложившихся пропорций, а главное, из всемерного развития тяжёлой промышленности за счёт сельского хозяйства и крестьянства.
Такой позиции придерживались Л.Троцкий, Е.Преображенский, Н.Вознесенский, С.Струмилин. Они рассчитывали на мощное государственное вмешательство в экономику, всячески критиковали мировой опыт и генетиков, и в своих оценках отличались чрезмерным оптимизмом. Их критика часто носила весьма резкий характер и содержала политические обвинения в адрес своих оппонентов, якобы недооценивающих преимущество централизованного планирования и вообще нового общественного строя, создаваемого в стране. Они считали (как Маркс и Ленин), что сельское хозяйство – это мелкобуржуазная среда, которая рождает только капитализм, и поэтому должно быть кардинально преобразовано в интересах строительства социализма и индустриализации страны. Промышленность же сама создаёт себе рынок, а рост тяжёлой промышленности влечёт за собой рост лёгкой промышленности и сельского хозяйства. И Советскому Союзу совсем не обязательно повторять все фазы последовательной индустриализации, которые проходили в разное время разные капиталистические страны.
Борьба между генетиками и телеологами резко обострилась в процессе подготовки первого пятилетнего плана (1926-1927 гг.) Второй промежуточный вариант этого плана в 1927 г. вызвал бурную дискуссию. Представители Наркомфина СССР и Наркомзема РСФСР, где были представлены генетики, выступили против сверхиндустриализации, не подкреплённой реальными ресурсами, и, наоборот, предлагали увеличить капвложения в сельское хозяйство. В.Базаров указывал на заложенную в плане диспропорцию между городом и деревней в пользу города. Анализируя план, Н.Д.Кондратьев подчёркивал, что за «балансной внешностью» в нём скрывается внутренняя несбалансированность и несоответствие выдвинутым критериям бескризисного развития, максимального удовлетворения текущих потребностей трудящихся и т.д. Он писал: «Между проектируемой динамикой продукции, потребления, накопления, экспорта и т.д., нет необходимой согласованности... рост одних из перечисленных элементов делает невозможным принятый рост других». Так, предполагаемые размеры накопления не стыкуются с приводимыми данными о росте национального дохода и потребления, балансы производства, потребления и экспорта сельскохозяйственных продуктов не сходятся между собой.
Попытка осуществления подобной программы, не подкреплённой необходимыми накоплениями, в том числе и за счёт доходов от экспорта сельскохозяйственной продукции, считал Н.Кондратьев, приведёт к серьёзным хозяйственным затруднениям, срыву запланированной реконструкции народного хозяйства. В качестве одной из важнейших причин внутренней несбалансированности плана, его нереальности он выделил диспропорцию между запланированным темпом роста промышленности и сельского хозяйства при недооценке роли последнего. По его мнению, лишь ускорение развития сельского хозяйства посредством его механизации и интенсификации при соответствующем увеличении финансирования этой отрасли и правильной политике цен может дать реальную основу для индустриализации и дальнейшего экономического роста страны.
Резко отрицательная оценка проекта первой пятилетки была дана и в официальном заключении Наркомата Земледелия РСФСР. В нём обращалось внимание на необходимость учёта возможностей стихийного развития народного хозяйства. В отношении сельскохозяйственного раздела плана Наркомзем подчеркнул, что «считает совершенно недопустимым... составление (перспективного плана – В.К.) в виде простых табличных расчётов (то есть числовых предсказаний), не вытекающих из соответствующего экономического обоснования...» (ЦГАНХ СССР. Ф.4372. Оп.10. Ед.хр.449, Л.155). Указав на ошибки в расчётах перспектив развития сельского хозяйства и на необходимость усиления финансирования этой отрасли, он констатировал, что «не может согласиться ... с принятием этого проекта как директивы».
В постановлении съезда плановых органов (март 1927 г.) было указано, что проект первого пятилетнего плана требует доработки. Предполагалось, в частности, обратить внимание на обеспечение более высоких темпов роста сельского хозяйства, повышение эффективности капитальных затрат, а также дополнить план новым разделом по социально-культурным вопросам. Ясно, что ничего этого сделано не было. Руководство страны и партия принимали политическое решение о форсированной индустриализации за счёт сельского хозяйства и об уничтожении последних остатков буржуазии для построения счастливого социалистического завтра для замордованного и жестоко сортируемого советского народа.
Как уже говорилось, Сталин внимательно следил за всеми этими дискуссиями и их идейный ресурс использовал для окончательного выбора своей линии. Ясно, что выбор этот находился в русле теологов, что отвечало интересам укрепления его личной власти, а также политическим амбициям по скорейшему созданию мощного (самого прогрессивного в мире, как тогда считалось) общественного строя и адекватной ему нерыночной СМЭ. В отличие от теологов, линия Сталина была, конечно, намного грубее, экстремальнее, так сказать р-р-революционнее.
Конец 20-х – начало 30-х годов связаны с громкими специально организованными процессами, направленными на разгром потенциальной оппозиции, малейшего инакомыслия в среде старой интеллигенции. Вслед за печально известным Шахтинским делом (1928 г.) и процессом Промпартии (1930 г.), когда были осуждены многие инженеры, руководители производства, как якобы вредители, возникли «дела» и процессы, затронувшие напрямую научную жизнь страны. В 1931 году состоялся «Процесс контрреволюционной организации меньшевиков», который прекратил научную деятельность таких крупных учёных-экономистов, как В.Громан и А.Финн-Енотаевский. В 1930 г. возникло «дело Трудовой крестьянской партии» – четвёртая на рубеже 20-30-х годов сталинская провокация в целях дискредитации и уничтожения критически настроенных к режиму и поэтому неугодных специалистов. На этот раз речь пошла об учёных-экономистах. Эти экономисты выступали за всемерное развитие индивидуальных крестьянских хозяйств, против насильственной коллективизации. И ещё одно: ведь, как и многим крупным инженерам («буржуазным спецам»), многим учёным-экономистам не нравились ни РСДРП(б), ни ВКП(б), ни созданный ими тоталитарный режим как при Ленине, так и при Сталине. К тому же вскоре, а именно в 1932 г. наступил голод как прямой результат коллективизации, так и не менее преступной политики, направленной на ограничение снабжения сельского населения продовольствием.
По этому поводу А.Солженицын пишет: «Вслед за процессом Промышленной партии готовился в 1931 г. грандиозный процесс Трудовой Крестьянской партии – якобы (никогда не!) существовавшей огромной подпольной организационной силы из сельской интеллигенции, из деятелей потребительской и сельскохозяйственной кооперации и развитой верхушки крестьянства, готовившей свержение диктатуры пролетариата. На процессе Промпартии эту ТКП уже поминали как прихваченную, как хорошо известную. Следственный аппарат ГПУ работал безотказно: уже тысячи обвиняемых полностью согласились в принадлежности к ТКП и в своих преступных целях. А всего было обещано «членов» – двести тысяч. «Во главе» партии значились экономист-аграрник Александр Васильевич Чаянов, будущий «премьер-министр» Н.Д.Кондратьев; Л.Н.Юровский; Макаров; Алексей Дояренко, профессор из Тимирязевки, — будущий «министр сельского хозяйства» ... И вдруг в одну прекрасную ночь Сталин передумал – почему, мы этого, может быть, никогда не узнаем. Захотел он душеньку отмаливать? – Так рано... А вот что скорей: прикинул он, что скоро вся деревня и так будет от голода вымирать, и не двести тысяч, так нечего и трудиться. И вот была отменена вся ТКП».
Однако многих ведущих учёных-экономистов в результате разгромного процесса по «делу ТКП» приговорили к разным мерам наказания (отсидка в тюрьмах и лагерях), а пять человек из «руководящего ядра» в 1937 г. были расстреляны (Н.Д.Кондратьев, Л.Н.Литошенко, А.В.Тейтель, А.В.Чаянов и Л.Н.Юровский).
Здесь важно отметить, что процесс по «делу ТКП» помимо прочего стал ещё и сигналом для дикой политической травли настоящих учёных-экономистов, в которой приняли участие и их коллеги. Формировались новые советские мораль и этика, ставшие потом типичными для всей советской науки. Одним из первых сигналов к этой травле стала статья в журнале «Большевик», опубликованная в конце 1930 г. В ней радостно сообщалось, что «группа буржуазных и мелкобуржуазных учёных в СССР типа Кондратьева, Юровского, Дояренко, Огановского, Макарова, Чаянова, Челинцева и др., с которыми блокировались Громан, Суханов, Базаров и др., олицетворяла собой антимарксистское направление в области сельскохозяйственной экономии. Это «последние могикане» буржуазной, мелкобуржуазной, всевозможных оттенков народнической идеологии в области аграрного вопроса. В настоящее время вся эта группа разоблачена как руководящая верхушка контрреволюционной, вредительской организации, прямой своей задачей поставившей свержение советской власти, восстановление буржуазно-помещичьего строя».
Некто И.Верминичев дает даже «научное» определение «кондратьевщины». Вот оно: «Кондратьевщина» – это вылупившееся из народничества, объединившееся затем со всеми буржуазными экономистами учение о капиталистически-фермерском развитии нашего сельского хозяйства. Это учение, базирующееся на мелкобуржуазном строе нашего сельского хозяйства, рождающем капитализм непрерывно, имеет объективные корни для своего существования, и в этом опасность его, ибо оно непосредственно вступает в борьбу с пролетарским марксистско-ленинским учением об иной генеральной линии развития сельского хозяйства СССР – линии на социалистическое его переустройство и уничтожение в конечном счёте классов».
С восторгом людоеда при виде своей слабой жертвы другой некто, В.Милютин, в «труде» под названием «Буржуазные последыши» в те же годы писал следующее: «На самом деле это были провокаторы и агенты капитализма, которые в своей работе начисто срывали, дезорганизовывали, портили и губили работу, которую вели советская власть и вся страна. Подтасовывались цифровые данные, составлялись неверные планы с неверными техническими расчётами, организовывался срыв этих планов. Так делал Громан, сидя в Госплане и ЦСУ, так делали Чаянов и Макаров, сидя в Наркомземе, так делал Юровский, сидя в Наркомфине, так делал Кондратьев, работая в ряде учреждений, и т.д. и т.п.». Ему вторил М.Карев в «труде» «Теория и практика вредительства в перспективном планировании сельского хозяйства»: Кондратьев в своём иезуитстве дошёл до того, что «пытался использовать чуждую ему теорию пролетариата, чтобы замаскировать свои планы и протащить идеи неизбежности капиталистической реставрации в СССР». Добавлю, что антисоветчиками и вредителями потом в течение долгого времени при советской власти считались не только многие учёные и политические деятели, но и выдающиеся писатели, деятели культуры и искусства и даже барды (А.Галич, Б.Окуджава, например).
«Кондратьевщину» критиковал и С.Г.Струмилин, работавший в те годы в Госплане СССР. В 1930 г. он упрекал гениального экономиста Н.Кондратьева за то, что в качестве «высшего критерия рациональности хозяйства» он принимал абсолютно чуждую истинно пролетарской политэкономии «конкурентоспособность на свободном рынке». Струмилин был за план и против рынка. Он писал, что «принимая рынок за необходимую предпосылку всякого возможного планирования, мы должны бы заплатить за эту предпосылку слишком дорогою ценою, ценою отказа от социализма, как заведомо несовместимого с этой предпосылкой хозяйственного строя». Он утверждал также, что «идеологи буржуазии, нашедшие себе приют в плановых органах, в своей ориентировке на могущественную роль рынка имели в виду реставрационное воздействие на советский строй через рынок не только русского, но и более мощного международного капитала».
Однако не приходится забывать, что травля настоящих учёных инициировалась и поддерживалась сверху руководителями партии и правительства. Так, травлю Н.Кондратьева, А.Чаянова и их единомышленников начал ещё в 1927 г. Г.Зиновьев в статье, опубликованной в журн. «Большевик». Там он охарактеризовал идеи этих учёных как «идеологию новой буржуазии», «манифест кулацкой партии» и т.д. А 27 июля 1930 г. в Политическом отчёте ЦК XVI съезду ВКП(б) устами самого Сталина прозвучали следующие слова: «Репрессии в социалистическом строительстве являются необходимым элементом наступления».
Вот в такой обстановке оказались истинные российские учёные и нарождалась новая советская (а точнее, сталинская) экономическая наука. Это обстановка идеологического террора, научного и человеческого предательства, классовой кровожадности и беспощадности. Верноподданническое усердие новых партийных советских экономистов превзошло все нормальные человеческие недостатки и стало со временем их неотъемлемой чертой и новой советской экономической «наукой».
Советские экономисты вели борьбу за идеологическую чистоту в своих рядах не только в довоенный период, но и после войны. Именно тогда развернулась кампания против так называемых космополитов, т.е. людей, ценивших достижения западной цивилизации, знавших иностранные языки или просто когда-либо побывавших за границей, как это было со многими солдатами и офицерами в конце войны.
Согласно установкам сверху, в каждом научном коллективе надо было выявить космополитов, «пресмыкающихся перед Западом». Чаще всего ими оказывались евреи. На собраниях их всячески ругали и поносили, приклеивая соответствующие ярлыки. Часто это кончалось изгнанием из науки, а то и арестом с последующим заключением. Среди советских учёных и в этот период находилось, увы, много желающих поглумиться над своими коллегами. Увы, надо честно признать, что руки многих советских экономистов были в крови, доносы, проявления человеческой подлости и предательства по отношению к своим коллегам во имя так называемой «великой партийной правды», стали в советские времена обычным, чуть ли не нормальным явлением.
В СССР общественные науки в целом и экономическая наука, в частности, особенно политэкономия социализма, как уже говорилось, официально считались партийными науками. На деле это означало, что партия ждала от обществоведов не оригинальных исследований и неожиданных выводов, а очень ожидаемой поддержки и пропаганды своих решений и своей политики. Многие партийные решения, в частности, и те, которые принесли много горя стране, готовились при непосредственном участии советских обществоведов.
Однако среди советских экономистов всё же не было таких одиозных и мрачных фигур, какими, например, были в биологии академик Лысенко, а в философии академики Л.Минц и П.Федосеев, которые, как мы помним, принесли огромные беды стране, формируя лженауки, боролись с генетикой, кибернетикой и пр. Но эффект квазинауки, т.е. эффект ненауки, как и эффект неэкономики, неплана и нестатистики в советские времена всё же, безусловно, имел место. В этом выражалась и широко прокламируемая «партийность» советской экономической науки, от которой не мог отказаться ни один экономист.
В советской науке апогеем научного предательства, безграмотности и цинизма по праву считается «лысенковщина» в биологии. Тем не менее подобное явление появилось в советской экономической науке намного раньше. Оно было представлено целой плеядой экономистов-марксистов-нерыночников, которые сначала сожрали своих коллег – настоящих учёных, нормальных экономистов-рыночников, а затем консолидировались в виде новой и непременно «самой передовой в мире» СОВЕТСКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ. Последняя в лице многих своих видных представителей верой и правдой служила лично правителям страны, марксизму-ленинизму, созданному партией новому общественному строю, командно-административной, нерыночной экономике. «Научное обоснование» получали не только бесчисленные «преимущества» социализма, но и многие явные ошибки правителей страны. Многие советские экономисты охотно и даже воодушевлённо приспосабливались не только к конкретным и порой противоречивым положениям марксизма-ленинизма, но и ко всем изменениям политической конъюнктуры внутри страны, к меняющимся формулировкам в решениях партийных съездов и пленумов.
Для правильного понимания вопроса надо разделить советскую экономическую науку на прикладную и теоретическую. Истинно научный элемент был присущ, естественно, первой. При анализе конкретных прикладных вопросов, скажем, оценки эффективности тех или иных затрат на единицу выпуска продукции, производительности тех или иных машин или новой техники, сопоставлении технико-экономических показателей СССР и других стран, многие советские экономисты проявляли вполне трезвый профессионализм. И их сила была не столько в этом, сколько в том, что они не претендовали на опасные обобщения, способные посеять сомнения в эффективности функционирования советской экономики в целом. Примеров можно привести множество.
Так, академик Л.Канторович проводил ценные исследования в области оптимизации производства и программирования с использованием математических методов, профессор В.Новожилов много сделал по измерению затрат и результатов производства. Высоким уровнем научного анализа отличались работы академика В.Трапезникова в области экономики научно-технического прогресса.
Не менее интересными были и работы Т.Хачатурова, В.Красовского и В.Фальцмана по капитальным вложениям, С.А.Хеймана и Я.Б.Кваши по проблемам НТП и статистики. Но особо хотелось бы отметить подвижническую деятельность академиков Е.Варги и В.Немчинова. Е.Варга выступал с идеями об усиливающейся роли государственного регулирования при капитализме, за что вызвал гнев самого Сталина. Впоследствии Е.Варга высказался против партийной версии о неизбежности войны между империалистическими странами и подверг критике ряд ошибочных антинаучных положений последней «теоретической» работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». В.Немчинов выступал за внедрение рыночных элементов в плановую систему (конкуренция за госзаказы, оптовая торговля средствами производства), хотя и предлагал создать «теорию плановых цен». Он прекрасно проявил себя также и как принципиальный противник Т.Лысенко.
Можно привести и другие примеры достойного поведения и добросовестного отстаивания вполне разумных научных позиций, не умещавшихся в рамки привычных догматических представлений политэкономии социализма.
Так, вполне скромный экономист из Института экономики АН СССР Д.Палтерович писал в 1985 г.: «Не слишком ли богаты сейчас предприятия оборудованием, если на многих из них, заходя в цеха даже в первую смену, можно увидеть половину, а то и больше бездействующих машин? И не лучше ли уменьшить ресурсы, выделяемые на производство, скажем, традиционных станков в 1,5-2 раза, высвободив тем самым мощности машиностроения для освоения новой, высокопроизводительной или более дефицитной техники». Другой экономист-прикладник, Ю.Субоцкий, писал о тенденциях нерационального самообеспечения, создания предприятий неоптимальных размеров, растущей несостыковки предложения товаров с реальным спросом на них, несопряженности выпуска оборудования с приростом занятости и даже деспециализации производства.
В научно-исследовательском экономическом Институте при Госплане СССР проводились важные прикладные исследования в области межотраслевого баланса, повышения эффективности производства, использования в планировании рыночных инструментов, сопоставления экономических показателей СССР и США.
Свой путь совершенствования социализма и СМЭ предлагали такие «рыночники» (как тогда их называли), как Е.Либерман, Г.Лисичкин и А.Бирман. Е.Либерман не предлагал ввести в стране рыночные отношения или сделать прибыль главным показателем плана. Он предлагал повысить роль прибыли, рентабельности и премий в системе централизованного планирования. Его статья «План, прибыль и премия», опубликованная в «Правде» в 1962 г., вызвала не только широкую и открытую дискуссию, но и во многом определила первую косыгинскую реформу 1965 г.
Конечно, эти прикладные исследования проводились не в русле отрицания социализма и присущей ему СМЭ и системы централизованного планирования, а в русле их совершенствования. Никто из рыночников ни слова не сказал о принципиальной порочности планового ведения хозяйства во всех мелочах из одного всевидящего центра, о необходимости восстановления института частной собственности, товарно-денежных отношений и органически присущего им механизма конкуренции.
Эта группа советских экономистов видела задачу «не в том, чтобы дать неограниченный простор закону стоимости и превратить его в регулятор социалистического производства, а в том, чтобы использовать закон стоимости как один из важнейших экономических рычагов планового руководства нашим народным хозяйством». Она не предлагала предоставить рынку регулирующие функции и выступала за использование рыночного механизма лишь как вспомогательного, т.е. в помощь плану, утверждая, что закон стоимости «как регулятор не самостоятелен, выполняет подсобные функции». В результате пытались соединить план и рынок. Ключевым словом стало слово «хозрасчет».
Другой срез частично плодотворных научных идей – это закрытые докладные записки «наверх», которые в 60-80-х годах готовили практически все исследовательские институты, и дело это было довольно престижным. В записках можно было сказать значительно больше правды, чем в открытой печати. Но это не значило, что высказанная правда будет учтена в руководящих инстанциях, если она не очень соответствует принятым там взглядам или принятым направлениям развития экономики страны. Но те экономисты, которые регулярно писали такие записки в своих институтах, котировались довольно высоко. Они порой считались прогрессистами, сторонниками давно назревших реформ, которые консервативные руководители не желают проводить, поскольку они не отвечают их политическим интересам сохранения своей авторитарной власти. Многие из них были невыездными, их на всякий случай не выпускали за границу. Вместо них с подготовленными ими материалами (результатами их исследований!) ездили директора и замдиректоров их исследовательских институтов.
Среди таких «запискописателей» было много экономистов-международников, международников-политологов и историков, работавших в институтах Отделения мировой экономики и международных отношений АН СССР. При этом иной раз ставились острые по тем временам вопросы об отставании СССР от Запада по эффективности производства, научно-техническому прогрессу, давались предложения по военным вопросам, по отношениям со странами СЭВ и с коммунистическими партиями других стран. Особенно остро стоял вопрос о войне в Афганистане, размещении советских ракет СС-20 в странах Восточной Европы, о поддержке Кубы. Не все «запискописатели» защищали при этом интересы своей страны, многие из них подлаживались под уже намечающиеся к принятию «наверху», ставшие потом роковыми, решения. Так, ученые академики – члены ЦК и просто к нему приближенные заранее знали о таких наметках и, скорее всего, выполняли поручения их обосновывать и поддерживать.
Одной из самых известных впоследствии таких докладных записок стала записка известного советского социолога Т.И.Заславской, ставшей потом академиком. Т.Заславская работала в Сибирском отделении АН СССР и в 1983 г. направила в центр докладную записку с предложениями о совершенствовании социалистических производственных отношений. В ней прямо был поставлен вопрос о расширении элементов рыночного механизма в централизованном планировании СССР. Однако текст записки каким-то образом попал на Запад и вызвал в ЦК и КГБ бурю негодования, как антисоветский, вредительский и т.д. документ. К счастью, для автора все обошлось.
Но совсем иной характер носили в большинстве своем так называемые исследования многих советских экономистов-теоретиков, экономистов, занимавшихся макроэкономическими проблемами СССР. Их «исследования» напрямую подпирали СМЭ, стратегическую линию партии на укрепление существующего строя, своей власти, марксистско-ленинской идеологии. В этом качестве они были не только оружием партии, но и питательной средой, обслуживающей интересы реального социализма, его претензии на высшую эффективность и даже на мировое господство.
Советские экономисты вплоть до конца 80-х годов не хотели задумываться и пересматривать свои оценки так называемого развёрнутого строительства социализма в нашей стране, ознаменовавшего формирование тупиковой СМЭ. Это социалистическое строительство, считалось, было направлено на якобы всестороннее и свободное развитие народа, являлось концентрированным выражением сознательного и планомерно организованного использования основного экономического закона социализма (якобы всемерного удовлетворения постоянно растущих материальных и духовных потребностей населения), когда достигалось якобы гармоничное, пропорциональное развитие производства, постоянно росла его эффективность и т.д. А для всего этого надо было обеспечить преимущественное, опережающее развитие тяжелой промышленности и, прежде всего, машиностроения и энергетики. Даже академик Н.Федоренко, который часто справедливо критиковал догматиков-политэкономов, в 1968 г. писал: «Полувековая история развития СССР – первого в мире социалистического государства – на огромном историческом опыте продемонстрировала силу и неисчерпаемость творческих возможностей нового строя, основанного на общественной собственности на средства производства. Социализм проявил себя как самая прогрессивная организация общественной жизни, он невиданно ускорил темпы социально-экономического и культурного развития нашей страны, использовал результаты прогресса на благо всего общества».
Во всей этой утопии совсем не просматривалось реалистическое понимание действительности. Лишь постепенно под напором всё накапливающихся фактов и неизменного провала всех попыток частичных реформ с фрагментарным применением некоторых элементов рыночного механизма отдельные советские экономисты стали более или менее адекватно рассматривать отдельные негативные процессы и явления в развитии советской экономики. Но до понимания сути СМЭ дело никогда не доходило.
Здесь прежде всего придется вспомнить преподавателей-экономистов, работавших в партийных вузах (Академия общественных наук и Высшая партийная школа при ЦК КПСС, партийные школы в союзных республиках) и на экономическом факультете МГУ. Все они готовили (а точнее, портили мозги) руководящие кадры и партийных идеологов. Чего, например, стоит такая «наука», как политическая экономия социализма, которая была обязательным предметом для изучения во всех вузах страны? Бессодержательные банальности и выдумки о развитии производительных сил и производственных отношений, о строительстве материально-технической базы коммунизма, непосредственно общественном труде или об экономических законах социализма были обычной темой «исследований» таких экономистов.
Известным учебником по политэкономии социализма был учебник под редакцией проф. Н.Цаголова, подготовленный на экономическом факультете МГУ и претендовавший на своего рода теоретический монумент типа «Капитала» Маркса, но применительно к социализму. В одном из ранних изданий этого учебника прямо говорилось, что «товарно-денежные отношения не порождены самими основами социализма». Провозглашая коренные преимущества социализма над капитализмом, авторы последующего издания этого фундаментального по своему предназначению труда пишут: «При планомерной организации производства в масштабе всего народного хозяйства на основе единого централизованного плана в интересах всех членов общества, т.е. при социализме, общественный процесс производства выступает как процесс функционирования единого общественного хозяйства, процесс хозяйствования общества в целом… Непосредственно общественные, на основе и в рамках единого общественного плана, а не рыночные, стихийно формирующиеся отношения, связывают отдельные производственные звенья в единый процесс социалистического производства».

Когда люди так думают, то они способны загнать экономику в состояние полного паралича, ибо уже нет места никакой мотивации к труду и производству, рыночные отношения полностью исключаются, а командный механизм хозяйствования и экстенсивный характер развития чуть ли не увековечиваются. Студенты, изучавшие этот курс, всегда преодолевали внутреннее неприятие нарочитой искусственности псевдонаучных формулировок, претенциозность на открытие якобы нового, вечного.
Университетские политэкономы претендовали на открытие вечных и незыблемых истин, своего рода аксиом, обязательных для всех экономистов страны. Однако они никогда не задумывались над тем, как открываемые ими объективные экономические законы и категории социализма должны реализовывать себя на практике, каковы пути повышения эффективности производства, рационального и бережливого ведения хозяйства. Иными словами, политэкономия социализма не стала опорой практики управления и планирования. Её увлечения абстракциями, расплывчатыми формулировками делало её оторванной от реальных хозяйственных процессов и мешало конкретным и прикладным исследованиям в этой области. Что же касается ее трактовки товарного производства при социализме, то в последних изданиях учебника по политэкономии социализма под редакцией Цаголова товарно-денежные отношения стали признаваться лишь в качестве гетерогенных и незначительных элементов «досоциалистических форм экономических отношений», но в то же время органически не присущих социализму, как общественной системе. Какие-либо количественные измерения, тем более применение математики в экономике среди «чистых теоретиков» из МГУ или Института экономики были не в чести. Они аргументировали либо путём абстрактных рассуждений, либо цитатами. Самым главным способом доказательств было цитирование Маркса и Энгельса. По существу, это было паразитирование на выводах, относящихся к далёкому прошлому или на идеологических догмах. И особенно поощрялась при этом критика так называемых «буржуазных теорий». Противопоставление своих взглядов взглядам западных исследователей считалось верхом «научного» изыска.
В работах экономистов-теоретиков из Института экономики АН СССР также провозглашался панегирик по поводу успехов в строительстве социализма в нашей стране, постепенного преобразования социалистической экономики в коммунистическую. При этом, как правило, речь и не шла о противоречиях, проблемах или недостатках в хозяйственной практике, в просчётах в экономической политике.
Всё это имело место и в те годы, когда экономический рост в СССР практически прекратился, дефицит продукции достиг непомерных размеров, социальное недовольство нарастало, страна импортировала огромное количество зерна, и настроения бесперспективности и безысходности были уже широко распространены в обществе. Более того, в те годы кое-кто из нас уже начал понимать, что советская экономическая система обречена.

И тем не менее выдающиеся представители советской экономической науки не очень-то стремились к замене плана рынком, к формированию смешанной конкурентной рыночной экономики и особенно к созданию в советской экономике мощного частнопредпринимательского сектора, без которого эффективная рыночная экономика просто не существует.
В то же время некоторые советские экономисты-теоретики в своих работах 70-80-х годов стали всё чаще говорить о необходимости более широкого включения товарно-денежных отношений в систему экономических отношений при социализме. Такую же позицию занимали такие известные теоретики социалистической экономики, как Л.И.Абалкин, Я.А.Кронрод и Л.М.Гатовский, которые считали, что товарно-денежные отношения имманентно присущи социализму, не привносятся извне и не порождаются «недоразвитостью» социализма. Они были сторонниками принципа органического единства централизованного планового руководства хозяйством с хозрасчётом и относительной экономической самостоятельностью государственных предприятий, выступали в поддержку прибыли и рентабельности, как показателей народнохозяйственного плана. И были убеждены в полной научной и исторической обоснованности и в скорой победе коммунизма в нашей стране.

Тем не менее это был реальный учёт в теории тех практических шагов, которые уже стали делаться в попытках частичного реформирования классической нерыночной СМЭ. Это был шаг в направлении «рыночного социализма», который в более развёрнутом виде в те годы был представлен в экономике Югославии, Венгрии и Польши. Консервативные университетские теоретики явно не одобряли подобной логики.
Вместе с тем реальный социализм в нашей стране имел реальные товарно-денежные отношения только на колхозных рынках и в теневом секторе экономики. В государственном секторе (а это 99% экономики) их не было и не могло быть. Советская экономика не имела не только реального рынка товаров и услуг, не было рынков труда и капитала, не было коммерческих банков и кредита, не было даже элементарной рыночной инфраструктуры и свободы выбора у потребителя.
Университетские же политэкономы были убеждены, что в конечном счёте товарно-денежные отношения по мере развития социализма со временем сами отомрут или «будут преодолены», и экономика страны окончательно войдёт в виртуальную жизнь искусственных правил, норм и указаний «сверху» в жёстких рамках централизованного планирования. Забавно сегодня читать прошлые рассуждения многих советских экономистов об их «концепциях», «теориях», «открытиях» и т.д. по вопросам, которые рождались в искусственной среде социалистической псевдоэкономики, в искусственном мире «диктатуры пролетариата» и адекватной ему «науке», оторванной от магистрального пути мирового развития. Ни СМЭ, ни советскую общественную систему ликвидировать или радикально изменить они не предлагали. Все определяли «решения партии и правительства», которым они автоматически подчинялись.
«Теоретики» политэкономии социализма любили к тому же упражняться в схоластических рассуждениях о «новом содержании» товарно-денежных отношений при социализме, об «основном» и «исходном» производственном отношении при социализме, о «производительности труда» и «производительной силе труда», о «производительности общественного труда» и «общественной производительности труда», о методологии основного экономического закона и т.д. Они раскладывали карточный пасьянс из придуманных ими якобы объективных «законов» социализма. Тузом был «основной экономический закон», королем «закон планомерного и пропорционального развития», дамой «закон неуклонного роста производительности труда» и т.д. А в целом «политэкономия социализма» в связи с прогрессирующим упадком и кризисом этой системы всё более утрачивала своё значение и уходила в небытие, не выдержав испытание временем.
Долгие годы среди советских политэкономов шли скучные дискуссии об основном экономическом законе социализма. В период «военного коммунизма» выдвигалась концепция «закона трудовых затрат», в период НЭПа – концепции «закона стоимости», «двух регуляторов Е.Преображенского и «двуединого регулятора» А.Кона. В 30-е годы в качестве основного закона чаще всего выдвигались план и диктатура пролетариата. На этом поприще особенно активно выступали К.Островитянов, Л.Гатовский и Л.Леонтьев, ставшие потом в послевоенный период высокопоставленными чиновниками в советской экономической науке и законодателями «правильных» взглядов и точек зрения.
Как пишет Н.Шухов, «К.В.Островитянов, Л.М.Гатовский, Л.А.Леонтьев и другие в угоду И.В.Сталину возвели «диктатуру пролетариата» как форму политического правления, опирающуюся на неограниченное законом насилие, в основной объективный экономический закон советского хозяйства вплоть до «окончательной победы социализма». В качестве основного экономического закона отдельные советские экономисты провозглашали юридические акты советского государства и сталинскую Конституцию 1936 г.
После войны под влиянием Сталина была принята окончательная формулировка основного экономического закона социализма, как закона максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и духовных потребностей. Цинизм этой формулировки для реальных условий «реального социализма» безмерен.
Советские экономисты многие десятилетия отрицали и не разрабатывали проблем скрытой инфляции и открытого дефицита в стране. Господствующая партийная идеология не признавала обесценения денег при социализме в принципе. Считалось, что это феномен лишь капиталистической экономики – экономики рыночного хаоса и анархии производства. В централизованно планируемой социалистической экономике, говорилось, такое невозможно в принципе, ибо цены устанавливаются государством сверху, жёстко контролируются и носят фиксированный характер.
Однако цены росли, предприятия все меньше выпускали дешёвой, низкорентабельной продукции, старались применить более дорогое сырье и полуфабрикаты, повысить материалоёмкость и цены, чтобы не снизить уровень рентабельности. Огромные очереди населения за продуктами и промтоварами первой необходимости не только способствовали росту цен, но и сами по себе были выражением скрытой инфляции. Происходило постоянное удорожание машин и оборудования на единицу их мощности. Поэтому при перевыполнении плана по стоимостным объёмам капвложений план по вводу мощностей обычно не выполнялся, при быстром нарастании объёмов капвложений шёл процесс замедления обновления основных фондов, при росте расходов на НИОКР не было адекватного увеличения, как тогда говорилось, внедрения новой техники.
То же самое можно сказать и о проблеме дефицита, органически присущей плановой, нерыночной экономике. Лишь в 80-х годах, когда процесс развала советской экономики стал приближаться к своему апогею, отдельные советские экономисты фрагментарно и без теоретических обобщений стали затрагивать эти вопросы в своих исследованиях. А к этому времени в западной советологии всё это уже получило полное научное освещение, определение и осознание.
Экономисты-математики предложили искусственный заменитель рынка – систему оптимального функционирования экономики (СОФЭ), где вместо нормальных равновесных цен предлагались искусственно рассчитанные, так сказать, математические цены, вытекавшие из оптимального плана, цены без стоимости. По существу, речь шла о математической имитации рыночных цен, всего объективного процесса ценообразования, балансирующего спрос и предложение. К тому же спор среди «софэистов» шёл не о плане и рынке или о том, как их совместить, а только о плане, о том, как заменить устаревшую госплановскую систему и сложившуюся систему административных цен на еще более жесткие, искусственные, виртуальные, но якобы «онаученные» с помощью математики цены. Как пишет Я.Корнаи, «даже самая современная компьютерная техника оказывается не в состоянии рассчитать миллион переменных величин в народном хозяйстве. Единственным «компьютером», способным сделать это, является рынок. А надежды заменить рынок математикой и компьютерами оказались на грани провала». Плановую экономику наши экономисты-математики рассматривали как «сознательно оптимизируемую» в соответствии с якобы целевой функцией роста благосостояния населения.
Экономисты-математики порой специально подчёркивали свою верность партийной идеологии, клялись, что они ни на шаг не отступают от марксизма. Так, А.Захаров писал, что «применение кибернетического анализа в экономике не означает какой-либо «ломки» марксистско-ленинской политической экономии, а представляет собой её естественное развитие, так как можно показать, что подход, применявшийся Марксом в «Капитале», был бессознательно кибернетическим». Этот удивительный вывод соседствует и с другими не менее удивительными рассуждениями учёных из этой группы советских экономистов.
Так, «софэисты», равно как и теоретики-политэкономы, претендовали на открытие новой экономической теории социализма, альтернативной рыночной, на научную трактовку экономических законов социализма (с учётом оптимального функционирования экономики), как передовой по сравнению с капитализмом общественной формации, её социально-экономического оптимума. Политическую экономию социализма они называли описательной, свою же теорию именовали конструктивной. Некоторые из них выступали против товарных отношений, которые также считали несовместимыми с централизованным планированием, за наивысшую эффективность, которая достигается якобы на основе оптимального плана, разработанного на основе соизмерения затрат и результатов, отбора его оптимального варианта. В то же время главные сторонники СОФЭ (В.Немчинов, В.Новожилов) выступали за развитие хозрасчёта и товарно-денежных отношений при искусственном формировании оптимальных цен (издержки производства плюс плата за фонды). Всё это свидетельствовало о противоречиях и несогласованности в рядах «софэистов». Никто из экономистов-математиков ни слова не сказал о преднамеренном искажении советской официальной статистики, которую они использовали в своих моделях. А в целом можно заключить, что как теоретики чистой политэкономии социализма, так и сторонники СОФЭ находились в стороне от действительно научного исследования в теоретическом смысле. И те, и другие всерьёз полагали, что социалистическая экономика обладает наивысшей эффективностью.
Резко критиковал математическую школу в советской экономике Я.Кронрод. Он обвинял её в протаскивании идей «буржуазных» теорий предельной полезности, факторов производства, за субъективно-психологический подход и т.д., приводившем к отходу от марксистской теории трудовой стоимости. Он был озабочен тем, что «происходит проникновение – и немалое – концепций (старых и архисовременных) буржуазной теоретической экономии в советскую экономическую науку». Примерно на такой же позиции стоял и известный советский экономист, академик К.Островитянов.
Характеризуя капиталистическую экономику, Кронрод упирал на то, что она отличается гигантским расточительством, паразитизмом, анархией производства, цикличностью, кризисностью, монополистическим загниванием, эксплуатацией городом деревни, метрополиями колоний и т.д. А социалистическая экономика, в противоположность этому, полностью исключает все антагонистические капиталистические деформации, создаёт наиболее рациональную, прогрессивную и эффективную структуру производительных сил и производимого общественного продукта.

В свою очередь экономисты-математики резко критиковали теоретиков-политэкономов и вообще советскую экономическую науку. Так, академик В.Немчинов считал, что советская «экономическая наука продолжает отставать от требований практики», что существует недооценка «анализа количественной стороны экономических процессов в социалистическом народном хозяйстве», что «нельзя политическую экономию социализма ограничивать только качественным анализом». Другой видный представитель СОФЭ, А.Лурье, говорил, что «к сожалению, часть “трудов” наших политэкономов была не “описательной” (описывать – полезное дело), а “деструктивной”. Они тормозили положительную разработку проблемы эффективности, вопросов использования категорий прибыли и ренты, введения начислений на фонды» и т.п.. Трудно не согласиться с этой оценкой.
Но среди экономистов-математиков раздавались и самокритичные оценки. Так, В.Фальцман отмечает, что молодые софэисты «были чересчур далеки от практики, чтобы разработать “оптимальный план” не только для народного хозяйства, но и даже для любой отрасли. Да и сама идея оптимального функционирования социалистической экономики все более противоречила практике, становилась реакционной по мере того, как бывший СССР терял темпы своего роста, из числа догоняющих стран перемещался в отстающие».
Особо следует сказать об экономистах-международниках, в среде которых сформировались два течения: одно прогрессивное, другое – консервативное. Учёные первой группы говорили об изъянах советской экономики, не способной «догнать и перегнать» Запад по НТП и жизненному уровню населения, о новых явлениях в экономике капитализма. В ИМЭМО – это Е.Громов, Я.Певзнер и др. Учёные второй группы талдычили о проблемах и противоречиях капитализма, о его общем кризисе, загнивании и бесперспективности развития и, естественно, о преимуществах социализма. В ИМЭМО это В.Аболтин, А.Кац, И.Гурьев, генерал Горяинов и др. Директора международных институтов держали у себя тех и других, манипулируя их записками и иными трудами в зависимости от политической ориентации того или иного вышестоящего партийного босса, которым они и посылались.
Следует сказать, что в 1948 г. по указанию Сталина Институт мирового хозяйства и мировой политики АН СССР (именно так тогда назывался ИМЭМО) был закрыт, и его сотрудники влились в Институт экономики АН СССР, где был сформирован международный отдел. Поводом для гнева «вождя народов» послужили работы директора Института академика Е.Варги и ряда других учёных из этого института, где по-новому, более адекватно сложившимся послевоенным реалиям рассматривались проблемы усиления роли государства, развития демократических процессов в капиталистических странах и т.д. Всё это не состыковывалось с устаревавшими марксистско-ленинскими постулатами, сложившимися в прошлом. Поэтому они широко критиковались в партийной печати и в «научных» дискуссиях.
Для самосохранения, сохранения своих сотрудников, для того, чтобы иметь возможность работать, академик Варга вынужден был выступить с публичным, довольно унизительным, покаянием. Покаяние называлось «Против реформистского направления в работах по империализму», оно было опубликовано в журнале «Вопросы экономики».
Е.Варга писал, что критика его работ «была необходима и правильна. Моя ошибка заключается в том, что я не сразу признал правильность этой критики, как это сделали другие товарищи. Но лучше поздно, чем никогда». И далее: «Всякие ошибки реформистского направления в отношении буржуазного государства, которые, к сожалению, встречаются в моей книге (независимо от желания автора), несомненно, являются поддержкой контрреволюционного реформистского обмана рабочего класса и тем самым поддержкой буржуазии». И далее он вынужденно признал, что в его изложении часто «отсутствует необходимая марксистская ясность». Поистине горе было тем, кто публично не признавал своих «ошибок», не отрекался от истинной науки.
В то же время многие советские учёные с энтузиазмом славословили в адрес вождя и учителя, видя в этом важный фактор для своего благополучия. Вот что писали в своём обращении к Сталину участники Всесоюзного совещания химиков в 1951 г.: «Собравшись для обсуждения путем свободной широкой дискуссии основных вопросов современного состояния теории химического строения, мы, советские химики, хотим выразить Вам нашу глубочайшую благодарность за Ваше повседневное внимание к развитию советской науки и, в частности, химии, за Ваши руководящие указания работникам науки, определяющие пути её развития, за Вашу творческую деятельность по преобразованию человеческого общества на научных основах, разработанных Марксом, Энгельсом, Лениным и Вами, товарищ Сталин». И далее: «...Руководствуясь решениями Центрального Комитета ВКП(б) по идеологическим вопросам и Вашими, товарищ Сталин, указаниями, советские химики развернули борьбу против идеологических концепций буржуазной науки. Порочность так называемой «теории резонанса» ныне разоблачена, а остатки этой концепции будут выброшены из советской химической науки...». И т.д.
Теория резонанса, слава Богу, выжила. Но дело в другом. Сталин мог что-то вразумительное сказать по теме работ ИМЭМО или академика Е.Варги, но что он понимал и мог понимать в химии, генетике, языкознании, в литературе, наконец. Но многие «советские учёные» и целые их кланы старались использовать Сталина в своих личных и корпоративных интересах. И после его смерти такие же «учёные» старались использовать в своих интересах других генсеков, партаппаратчиков, начальников разного рода. Вот что ужасно. Что это за наука такая?
Западные учёные долгое время вообще не могли понять, что же творится с наукой в Советском Союзе.
Тем временем постепенно в советской общественной науке сформировалась группа партийных академиков, директоров исследовательских институтов, порою членов ЦК, обслуживающих руководство страны без особого риска для себя. Скорее, во благо самим себе. Они работали на реальный социализм и не хотели и не предвидели его развала.
Привилегии административных постов, в свою очередь, часто привлекали к себе энергичных, но далеких от научного творчества молодых людей. И прежде чем стать директором или заместителем директора НИИ, часто надо было поработать секретарем парткома института, заслужить доверие вышестоящего начальства. Административный же пост давал возможность получить не только существенно более высокую зарплату, но и квартиру, служебную машину, бесплатное лечение в лучших поликлиниках, больницах, санаториях, поездки за границу за государственный счёт и др. привилегии. Но самое главное – власть. Всё это имело место в советской экономической науке, как, впрочем, и в других сферах – для советской номенклатуры.
Что касается Академии наук СССР, то в отличие от других сфер производственной и научной деятельности, здесь особенно привлекала возможность получения звания академика или члена-корреспондента тоже с соответствующими привилегиями. Для получения этих званий никаких научных открытий сплошь и рядом вообще не требовалось. Работали иные мотивы. Вот что писал по этому поводу известный советский юрист Б.Курашвили: «Академики и члены-корреспонденты работают в институтах, но управляют ими не только в силу своих должностей в них, а главным образом как члены привилегированного слоя, клана, клуба. Состав этого руководящего клуба в последние два-три десятилетия сильно изменился. В его члены избирались не только и даже не столько по научным заслугам в зависимости от личных научных достижений, сколько по служебному положению в науке, членами-корреспондентами и академиками часто становились директора институтов. А директорами становятся не обязательно самые талантливые учёные. Здесь действуют законы формирования и самоподдержания номенклатуры. Преимущества у учёных среднего уровня, имеющих организаторские способности, ориентированных на власть, пользующихся расположением верхов. Недостаток научного авторитета они восполняют должностью и академическим званием. Девальвация этого звания стала очевидной».
Выдвижение и выборы в академики и члены-корреспонденты – это процедура реализации сговора по поводу конкретных индивидуальных или групповых интересов уже действующих начальников от науки и отдельных научных коллективов или же результат проведения в жизнь рекомендаций из вышестоящих руководящих органов страны, особенно из ЦК КПСС.
Многие директора и заместители директоров ведущих исследовательских институтов, будучи «проверенными и надёжными кадрами», в брежневский период стали регулярно ездить в загранкомандировки, знакомиться с организацией и результатами серьёзной научной работы, ведшейся на Западе. Они прекрасно видели и понимали, какую по-настоящему большую роль играл на Западе свободный учёный, каким уважением и авторитетом он пользовался. Чиновников от науки там практически не было. Но зато было много разнообразных научных школ и направлений, конкурирующих между собой. Стандартизация мышления и конформизм, столь типичные для советской науки, там проявлялись лишь в редких случаях. Однако по возвращении к себе домой и в свой институт они ничего не предпринимали, чтобы хоть как-то позаимствовать и применить у себя на Родине передовое, прогрессивное, настоящее. Похоже, их вполне устраивали наши феодальные порядки и привилегии. И они не чурались контактами с КГБ, выполняя прямые поручения его сотрудников.
Процесс вырождения науки и учёных в результате их порчи от привилегий и льгот хорошо известен с давних пор. Об этом весьма содержательно писал и М.Бакунин: «...Научная академия, облечённая, так сказать, абсолютною верховною властью, хотя бы она состояла даже из самых знаменитых людей, неизбежно и скоро кончила бы тем, что сама развратилась бы и морально, и интеллектуально. Такова уже ныне история всех академий при небольшом количестве предоставленных им привилегий. Самый крупный научный гений с того момента, как он становится академиком, официальным патентованным учёным, неизбежно регрессирует и засыпает. Он теряет свою самобытность, свою революционную смелость и эту не укладывающуюся в общие рамки дикую энергию, характеризующую самых великих гениев, призванных всегда к разрушению отживших миров и к закладке основ новых миров. Он, несомненно, выигрывает в хороших манерах, в полезной и практической мудрости, теряя в мощности мысли. Одним словом, он вырождается.
Таково уж свойство привилегии и всякого привилегированного положения – убивать ум и сердце людей. Человек, политически или экономически привилегированный, есть человек, развращённый интеллектуально и морально. Вот социальный закон, не признающий никакого исключения, приложимый одинаково к целым нациям, классам, сообществам и индивидам».
К тому же долгие годы советские учёные находились под гнётом невежественных партруководителей, идеологов, бюрократов, номенклатурщиков от науки, бдительных кадровиков-кагебистов. Ведь для того чтобы занять пост директора исследовательского института, заведующего кафедрой общественных наук в вузе, требовалось специальное решение ЦК, обкома или райкома КПСС. Поскольку значительный слой учёных был уничтожен вообще, как якобы враждебный социализму элемент, и на этой почве появились лояльные конъюнктурщики, или так называемые партийные учёные, возрос удельный вес посредственностей, массовых, средних «учёных». Неуютно было блистательным, оригинальным умам.
Лысенковщина постепенно превратилась в один из принципов научной (а лучше сказать, псевдонаучной) деятельности в СССР. Партийная идеология оседлала всё обществоведение и погоняла его как хорошую лошадь в нужном для неё направлении. Среди таких «учёных» быстро нашлись рьяные карьеристы, которые лучше любого партократа направляли и свою «науку» в нужном руководителям страны направлении. Нормальные же учёные (были и такие!) должны были следовать планам и приоритетам, задаваемым подобными руководителями, выполнение которых особенно стимулировалось. Известный биолог, проф. Эфроимсон, познавший горечь сталинизма в советской науке, писал: «Я не преувеличу, если скажу, что в нашей науке существует почти феодальная зависимость огромной армии хороших, но по титулу рядовых учёных, от возвышающихся над ними хозяев, царьков и настоящих царей. Дикость ситуации усугубляется тем, что для рядового сотрудника практически нет никаких путей освободиться от этой зависимости... Настало время понять, что лидер в той или иной области знаний – это не звание, не должность, это прежде всего нетривиально, нестандартно мыслящий учёный, способный увлечь за собой единомышленников».
Среди академиков (прежде всего по общественным наукам) преобладали не истинные учёные, а «адаптивные», лояльные и удобные люди. Они должны были быть в то же время и послушными, и управляемыми. Выбирали их в академики обычно, как уже говорилось, при отсутствии у них реальных и важных научных достижений. Задаваться вопросом об их вкладе в науку или практику было неэтично, хотя в документах, подаваемых на прохождение процедуры выборов, расписывались самые фантастические вещи: вклад в теорию международных отношений, открытие особого направления в исследованиях и т.д. А то, что на поверку никакой теории или действительно нового научного направления не было, старались не замечать.
Была в советской экономической науке и просто околонаучная шпана, как правило, выходцы из рабочих и крестьян, имевшие чисто прагматические цели. В добрые старые времена таких и близко не подпустили бы к настоящей науке или настоящим учёным. Теперь же они порой стали занимать командные и номенклатурные должности в исследовательских институтах на волне общей большевизации и пролетаризации советского общества. Их немаловажным козырем была анкета, в которой указывалось, что они вышли из среды потомственных рабочих и крестьян. К выходцам же из старых интеллигентских семей относились не только сдержанно, но и с нескрываемым недоверием.
В советские времена в области общественных наук вообще, по существу, не нужны были ищущие настоящие учёные, генераторы новых идей, особенно тех, которые были направлены против заплесневелых догм. Практически вплоть до развала СССР большинство советских экономистов говорили о пользе централизованного планирования, руководящей роли партии и её монополизма в обществе, о преимуществах социализма и, в частности, о том, что социализм имеет своей целью максимальное удовлетворение материальных и культурных потребностей народа. Даже при разработке горбачёвской «концепции ускорения» лучшие советские экономисты того времени исходили из традиционных советских постулатов об административно-командном стимулировании машиностроения и научно-технического прогресса, а не об изменении условий производства, самой модели экономического развития страны.
Именно поэтому советская экономическая наука оказалась не готовой к переходу к рынку, не смогла разработать обоснованную программу экономических реформ в нашей стране, и эта «недостроенность» сохраняется у нас до сих пор. Но принципиально речь должна идти не только об общественных, но и о технических науках. На совести советской науки в области техники много грубых и крупных ошибок. Это и загрязнение Байкала и рек, обмеление Арала, глупые идеи о повороте рек, Чернобыль, наконец. К экспертизе многих научных проектов часто привлекались не истинные учёные, а генералы от науки, онаученные бюрократы.
Уже упоминавшийся В.Селюнин свидетельствует, например, что Институт географии АН СССР разрабатывал сталинский план преобразования природы, обосновывал строительство канала от Арала до Каспия. «Такая, рад бы сказать, наука изобретена не сегодня. Посредством долгих мутаций выведена особая порода учёных. В прилично организованном обществе им не доверили бы торговать котлетами в привокзальном буфете, а у нас они предрешают судьбы обширных регионов. Не тогда ли они зачаты, когда гражданам образно объяснили: мол, интеллигенция мнит себя мозгом народа, в действительности это не мозг, а г...? Не в тот ли год появились они на свет, когда ради ослабления таинственных «околокадетских кругов» из пределов Отечества, как шелудивых псов, выгнали мыслителей, составлявших цвет нации? Не в ту ли пору они мужали, когда интеллектуальную элиту волокли на расправу под улюлюканье толпы? Не они ли, усвоившие и передавшие ученикам новую мораль, ещё вчера отыскивали умопомрачительные глубины мысли в пошлостях вроде той, что экономика должна быть экономной? Не в этой ли цепочке событий истоки, быть может, самого тяжёлого недуга страны – кризиса мысли?»
После взрыва атомного реактора на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 г., отмечает В.Селюнин, когда радиация в районе достигла 15 тыс. рентген в час, председатель Госкомгидромета, известный советский физик Ю.Израэль заявил 6 мая на официальной пресс-конференции, будто она составила лишь 0,015 рентгена в час. Это была прямая ложь учёного в интересах вышестоящего начальства. Из-за этого погибло ещё несколько тысяч ничего не подозревавших людей.
Не грех вспомнить и такие «свершения» строителей коммунизма, как прокладка 50-километрового туннеля, по которому воды реки Арпа потекли в озеро Севан, строительство Туркменского канала, который вскоре был заброшен, и возведение плотины, отделившей от Каспия залив Кара-Богаз-гол, в результате чего весь залив практически высох. Список подобного рода «героических дел» советской науки можно продолжить. Практически в каждой отрасли промышленности в советские времена были десятки НИИ и КБ с сотнями докторов и тысячами кандидатов наук, и эти отрасли производили устаревшую, неконкурентоспособную продукцию. Число учёных, специалистов и управленцев в сельском хозяйстве СССР было намного больше, чем в США, а прокормить свою страну эта отрасль никогда не могла.
В настоящее время многие машиностроительные заводы в России и их КБ стоят, не могут выпускать новую, конкурентоспособную с западной продукцию. Где же наши гении-изобретатели, где современные гении менеджмента, способные использовать рыночные стимулы для нововведений? Значит, полученное Россией наследство СССР в области технических наук не годится сплошь и рядом для новых условий. А вот Япония и затем восточные «молодые тигры» сумели в своё время наладить выпуск отечественной конкурентоспособной продукции и изрядно оттеснить Запад на мировых рынках. Но ведь их научно-технический потенциал гораздо слабее не только нашего советского, но и нынешнего российского. А отдача оказывается выше.
Хотя большинство советских экономистов и приспосабливались к обслуживанию и поддержке СМЭ, тоталитарного режима и его идеологии, это не значит, что всё было плохо.
Необходимо признать, что в целом экономико-математическое направление в советской науке принесло много пользы. Оно позволило решить ряд важных прикладных вопросов развития экономической науки и практики, повысить культуру исследований, создать задел для будущих работ уже в рыночном контексте. Не менее важны результаты исследований таких экономистов-прикладников из Института экономики АН СССР, как Т.С.Хачатуров, С.А.Хейнман, Я.Б.Кваша, В.П.Красовский, Д.М.Палтерович. В научно-исследовательском экономическом институте при Госплане СССР также проводились оригинальные и ценные исследования в сфере таких проблем, как межотраслевой баланс, эффективность капвложений, международные сопоставления. Такие известные экономисты, как А.И.Анчишкин, С.С.Шаталин, А.Н.Шохин и др., вышли именно из этого института. В Новосибирске создавалась серьезная школа исследований в области экономики промышленности и социологии, возглавляемая А.Г.Аганбегяном и Т.И.Заславской.
Вспоминая некоторых видных советских экономистов, нельзя не сказать и о том, что помимо чисто научных вопросов некоторым из них, занимавшим руководящие посты, приходилось не только формировать научный коллектив, но и умело противостоять идеологическому давлению и безграмотному вмешательству вышестоящих партократов, начиная с райкомов и кончая ЦК КПСС.
Были и почти героические эпизоды. Как свидетельствует академик Н.Федоренко, в 1967 г. в ЦЭМИ АН СССР был составлен прогноз развития народного хозяйства СССР на 70-80 годы под руководством молодого и талантливого учёного Б.Михалевского. Он принципиально расходился с официальными плановыми наметками, партийной пропагандой и утверждениями наших партийных ученых о «светлых перспективах» советской экономики и неизбежном углублении противоречий капитализма и его общего кризиса. В разработке обосновывалась бесперспективность развития ряда отраслей, предсказывался неизбежный спад промышленного производства, падение жизненного уровня населения, снижение эффективности производства и капвложений, нарастание международной изоляции СССР и т.д. (Вспомним, что такой же прогноз в 20-х годах перед началом индустриализации в СССР делал В.Базаров). Это был научный прогноз реальной ситуации, который подтвердился жизнью, а не обычный для того времени апологетический продукт послушной партийной науки. Б.Михалевский готов был говорить правду, обсуждать и защищать свои выводы в любой инстанции. Но его работа была просто сначала дезавуирована, а затем и сожжена президентом АН СССР М.Келдышем и директором ЦЭМИ Н.Федоренко, как «антипартийный и антисоветский документик» (слова председателя Госплана СССР Н.Байбакова). Возможно, что и скорая трагическая смерть Б.Михалевского во время байдарочного речного похода была не случайной.
Также заслуживает глубокого уважения позиция известного советского (ныне российского) социолога академика Т.Заславской, которая в годы брежневского и послебрежневского застоя, работая в Новосибирске, смело выступала с критикой советской экономики. Она и сейчас справедливо требует сделать намного больше, чем уже сделано российскими реформаторами по уходу от советского прошлого. Перечисляя важные, но не сделанные шаги, она пишет: «Так, КПСС не объявлена преступной организацией, не произошло ее покаяния и очищения. Не достигнут необходимый баланс прав и ответственности трех ветвей власти». Она решительно отметает какую-либо целесообразность хотя бы частичного возврата в прошлое.
Однако в целом советская экономическая наука не смогла и не захотела создать действительно научную основу для своевременного и радикального изменения СМЭ, перехода к рыночной экономике и становления на путь интенсификации производства с широким использованием имеющегося научно-технического потенциала страны. Более того, социалистические заблуждения советской экономической науки не канули в прошлое и поныне. Многие её представители и сейчас не только занимают ответственные посты в науке, госаппарате и политических движениях России, но и открыто призывают к возврату в прошлое, хотя бы в рыночный социализм, яростно критикуя не всегда удачную деятельность российских реформаторов. Достаточно определенно высказался по этому поводу, например, академик О.Богомолов. Он пишет: «… Перспективна не либеральная рыночная трансформация, порождающая законы джунглей, а социальная. Исследования показали, что в переходный период наибольший эффект способна обеспечить экономика, которую можно было бы назвать рыночным социализмом, или экономикой смешанного типа».
Тут возникает сразу вопрос: что это за исследования? Мне они не известны (если, конечно, не считать «исследования» таких марксистов, как А.Сергеев и Б.Хорев). Разве не ясно, что все попытки рыночных реформ в бывшем СССР (реформы Хрущёва, Косыгина, Горбачёва) были направлены на формирование экономики «рыночного социализма» (очередной термидор после ленинско-сталинской революции по созданию СМЭ), которые ничего не дали нашей стране? Однако О.Богомолов не одинок. Ему вторит А.Бутенко: «Рыночный социализм – это реальный путь выхода бывших стран «реального социализма» из тупика, обусловленного преждевременным упразднением рынка и возвращения их на путь естественноисторического продвижения к социализму». Поистине многие советские учёные и до сих пор не могут обойтись без социализма.
Идея полного возврата к социализму, который у нас был и от которого мы отказались, равно как и идея возврата к рыночному социализму, который был в Венгрии, Югославии и Польше, и от которого эти страны тоже отказались, — непродуктивная идея, попытка искусственно совместить несовместимое. Как справедливо отмечает Н.Плискевич, «возвращение иллюзий “рыночного социализма” сегодня представляется особо опасным, тем более, что эти иллюзии живы у достаточно массовых слоев населения. Но у страны просто нет ни времени, ни ресурса прочности для новой попытки соединения несоединимого».
Но есть и такие учёные, которые просто призывают к возврату нашего прежнего реального социализма.
А.Сергеев убеждён, что «России неизбежно предстоит ещё раз пройти через переходный период от капитализма к социализму. Этот период будет иметь ту особенность, что в стране имеются многочисленные кадры экономистов и управленцев, прошедших школы социалистического хозяйствования… Это создаст возможность его меньшей продолжительности по сравнению с первым переходным периодом…». Б.Хорев пишет, что «экономика должна быть рассчитана не на человека с деньгами, а на все более полное удовлетворение материальных и духовных потребностей всех членов общества, как это было при социализме». В одной из своих последних работ этот автор критикует правительство Е.Примакова и Федеральное собрание Российской Федерации. Он пишет: «Серьёзных крупных шагов в антирыночном направлении ни правительство, ни Федеральное собрание не предпринимают, а, по сути, продолжают «строить капитализм... Неужели не ясно, что прогресс состоит в преодолении регресса, то есть в возвращении к ценностям социалистической цивилизации?» Далее он предлагает отменить указ Ельцина о запрете парторганизаций на производстве, имея в виду КПСС, провести деприватизацию и национализацию, ввести монополию внешней торговли, воссоздать Госплан, Госкомцен и Госснаб. И заключает: «Сейчас только восстановление советской власти спасёт народы СССР».
Не менее консервативна и позиция учёных-неэкономистов из Сибирского отделения РАН: «Вместо того, чтобы повести за собой всё общество в проведении демократических реформ, наполнить реальным практическим смыслом и заставить работать демократическую формулу “Вся власть Советам!”, государство и политическое руководство стали заложниками силовой конфронтационной идеологии и отживших своё неолиберальных концепций. Разрушив старую властную вертикаль, которая пользовалась доверием широких масс, но нуждалась в демократической модернизации, реформаторы второй волны оказались неспособными заменить её новой, более эффективной».
Экономисты-математики порой также близки этой ретроградской позиции. Так, академик Ю.Ярёменко считает, что в процессе нынешнего реформирования российской экономики «надо было, конечно, отправляться от той системы, какая была, устраняя ее деформирующие элементы… А уж потом или одновременно с этим, когда мы создали бы некую рациональную плановую систему, можно было бы в этой системе развивать какие-то механизмы самодействия. Это был бы некий эволюционный путь… Необходимо рационально понять, что, не восстановив некоторых старых институтов, адекватных существенным характеристикам нашей экономики, наше хозяйство, как некий единый экономический организм, просто не выживет… В такой экономике полноценного денежного хозяйства быть не может».
Ю.В.Ярёменко говорит о прошлом (о советской экономике, её недостатках и провалах) и о настоящем (трудных проблемах трансформации, решение которых он видит на путях усиления государственного воздействия на экономику – «что-то вроде Госплана должно существовать»). Главную причину краха советской экономики он видит в непомерном бремени военных расходов и всего военно-промышленного комплекса страны. Он пишет: «Мы пытались бросить вызов всему миру и прежде всего развитым странам. Нас подвели амбиции, сформировавшиеся после второй мировой войны и в последующие два десятилетия. Атомная бомба и ракеты очень подогрели эти наши амбиции. Мы попытались бросить технологический, милитаристский вызов всему миру, и мы его проиграли. Мы проиграли холодную войну в самом буквальном смысле этого слова. Развязав гонку вооружений, мы уже не смогли из неё выйти».
Когда я работал в 1986-1990 гг. в аналитическом отделе Европейской экономической комиссии (ЕЭК) ООН в Женеве, мне приходилось часто обсуждать вопрос о влиянии ВПК на советскую экономику с моими коллегами по работе и приезжавшими в Женеву известными западными экономистами. Такую же точку зрения, помню, высказывал мне известный американский советолог Ван Брабант, затем И.Бирман и др. Уже тогда я выражал сомнение по этому поводу. И не потому, что всё это неправильно, а потому, что это всё же не главное. Главное – в неудачном выборе И.Сталиным нерыночной командно-административной экономической модели развития, не содержащей в себе мотивационного механизма к НТП (склонность к нововведениям) и опирающейся на внеэкономическое принуждение (сверхцентрализованное управление и планирование). Именно здесь, а не в ВПК, источник всего ресурсорасточительства, технократического и управленческого фанатизма, а также социальной деградации советского общества. Именно здесь источник закачки в советскую экономику таких ресурсов труда, сырья, капвложений, основных фондов, земли и т.д., которых в расчёте на единицу ВНП не знала и не знает ни одна страна с рыночной экономикой.
Военные амбиции СССР после второй мировой войны были тесно связаны и с марксистско-ленинской идеологией, теорией мировой революции, с надеждами на помощь СССР в великом деле революционного (то бишь социалистического) преобразования всего мира коммунистическому движению в развитых и национально-освободительному движению в развивающихся странах. Что же касается оценки нынешней российской экономики и предложений по её совершенствованию, то это особый вопрос, неразрывно связанный с предыдущим. Ю.Ярёменко полагает, что «прежде всего нужны были некие политические изменения, перегруппировка целевых установок, изменение в распределении ресурсов, структурная перестройка, оздоровление самого планового механизма, развитие наряду с плановым и внутри него некоторых отношений самоорганизации, самодействия, эквивалентности обмена, инициативы и т.д.».
В статье под характерным названием «Юрий Ярёменко считал, что советскую экономику спасли бы не рыночные реформы», его ближайший коллега С.Белановский утверждал, что академик считал рыночные реформы, начавшиеся в нашей стране после 1992 г., «экономическим бедствием» и призывал к «закрытию экономических границ, т.е. автаркии», к «установлению полного государственного контроля над ТЭКом и сохранению низких внутренних цен на энергоносители». По свидетельству Белановского, Ю.Ярёменко был сторонником «плановых преобразований» советской экономики и не принимал рыночного пути для неё, полагая, что последний «навязан стране мировым сообществом (бывшими противниками по холодной войне) и коррумпированной правящей верхушкой, в первую очередь – нефтегазовым лобби». К работающим в его институте «рыночникам» академик не всегда относился терпимо.
Другой наш экономист-математик, В.Волконский, видит важную особенность России в «невозможности товарного производства вообще». Такая позиция имеет свои корни в раннем российском народничестве, и она была опрокинута всей историей старой России. Ликвидировали товарное производство в России большевики, заменив его планом и решениями партии и правительства. К созданию «сильного государства» и к возврату к государственной экономике с адресным командным планированием и призывает этот автор. Он считает, что сильная государственная власть, командная система управления всего и всем, включая экономику, это не только национальная особенность, но и панацея в решении чуть ли не всех проблем российского общества. Он пишет: «Можно с уверенностью говорить, что в российской цивилизации, в отличие от западной, явно “больше социализма”»... Поразительны и следующие слова этого автора: «Несмотря на все дефекты модели реального социализма в СССР, которые привели в конце концов к его разрушению, непреходящее значение этого опыта состоит в том, что он показал принципиальную возможность подчинить экономическую деятельность контролю и руководству со стороны государства во имя раскрытия способностей большинства».
Итак, согласно мнению многих наших экономистов, России не нужна смешанная рыночная экономика с конкуренцией и развитым предпринимательством. Всё это чуждо нам и навязано извне. О частной собственности речь не идет, зато нужны Госплан и централизованное планирование. Ещё один шаг и мы вернёмся к ЦК КПСС, к ЧК, к Ф.Дзержинскому и т.д. Убежден: такая «наука» не отвечает современным представлениям и требованиям, она не может быть востребована жизнью, и обижаться на это не приходится. Но это еще не все.
Группа академиков-экономистов (Л.Абалкин, О.Богомолов, Н.Петраков, Ю.Ярёменко) ещё в 1994 году выступила против существующей ситуации на российском рынке и предложила нечто очень знакомое: чтобы государство разработало «общие правила ценообразования и утвердило соответствующие нормативные акты, касающиеся единого для всех хозяйственных субъектов порядка исчисления издержек производства, уровня рентабельности, распределения прибыли в соответствии с принятыми налоговыми правилами и ставками». И далее говорилось о необходимости «управления движением цен», государственной поддержке колхозов и совхозов, установлении государственной закупочной цены. В 1998 г. в дни тяжёлого финансового кризиса в России наши экономисты-академики выступили с популистской программой частичного восстановления «социалистических ценностей» и представили её в правительство Е.М.Примакова с явной надеждой на то, что он ее поддержит. Но не получилось...
Не следует забывать, что в недалёком прошлом советские номенклатурные обществоведы старательно прислуживали советским властям, многие институты были своего рода продолжением ЦК КПСС, т.к. постоянно выполняли идущие оттуда поручения. А теперь они присоединились к левой оппозиции.
Но наиболее яростное «обоснование» необходимости возврата к прошлому высказал недавно академик Академии экономических наук и предпринимательской деятельности России (АЭНПДР) В.Симчера. В социализме, созданном в нашей стране, он видит «орудие позитивного созидательного строительства», Сталина характеризует как деятеля, который возглавил движение по «использованию идей коммунизма (1932 г.) в интересах возрождения нашей страны, воссоздания мощного и независимого государства». В своей книге, написанной в соавторстве с В.Жириновским, он призывает «вновь вернуться к планированию», приостановить приватизацию и вернуть стратегически важные отрасли народного хозяйства в собственность государства, прекратить насильственную ломку вертикальных структур в сельском хозяйстве, ориентацию на мировые цены, изменить характер внешнеэкономических связей, опираться во внутренней политике на национализм и т.д.
Настоящему учёному, экономисту-рыночнику все это вряд ли может присниться даже в страшном сне, но приходится признать, что инерция старого мышления и советского «воспитания» живет и ещё сильна. Правда состоит в том, что не только отдельные советские экономисты, но и целые исследовательские коллективы и организации, увы, ещё и сейчас подпитывают своими идеями оппозицию нынешним реформам – КПРФ, ЛДПР и иные коммуно-националистические течения. К сожалению, ещё никто не подсчитал гигантские потери страны от оппозиции, от инерции просоветских настроений и «ценностей», от советской экономической науки, которая и до сих пор питает идеями реваншистские силы в стране.
И что же предлагают В.Жириновский и В.Симчера, чтобы остановить наше сегодняшнее «движение к пропасти», как они говорят? Возврат к казарменному режиму, к государственной плановой экономике. В частности, они предлагают командно-административным путём установить норму накопления в 30-40%, поднять нормативы амортизационных отчислений и выбытия основных фондов, повысить темпы роста прогрессивных отраслей, запретить старые технологии, создать государственные службы по внедрению новой техники, восстановить старые экономические связи, укрупнить производственные предприятия и комплексы, «повсеместно ликвидировать повременную оплату труда», принять твердые меры «по мобилизации трудовых ресурсов и их концентрации на решающих направлениях». Можно не продолжать. Ясно, куда нас зовут нынешние противники рыночных экономических реформ. Они, как не трудно увидеть, повторяют тезисы не только Сталина, но и Троцкого. Им не нужны политическая демократия, рыночный механизм, эффективная экономика. Им нужен возврат к диктатуре своей партии, к централизованному планированию, к господству государственной собственности, к старым порядкам, «сознательному применению экономических законов социализма». Ради этого они и спекулируют на реальных трудностях российской экономической трансформации.
Всё сказанное не только свидетельствует об удивительных заблуждениях многих советских экономистов, но и о полной оторванности советской экономической науки от мировой. Недаром среди советских экономистов почти нет имен, сравнимых по своим масштабам, авторитету и влиянию с известными мировыми именами, в частности, из учёных – выходцев из таких постсоциалистических стран, как Венгрия и Польша. Советские учёные, оставшиеся на своих постах после 1992 г., в большинстве своём не выдержали проверки реформами и рынком. Для многих из них реальные рыночные реформы – это беда.


6. Советская экономика
и ее модель глазами западной советологии

К счастью, исследованиями советской экономики занимались не только советские экономисты, но и западные советологи, создавшие целые школы и направления в своей науке, мало известные в нашей стране. Ведь советская экономика была изолирована от Запада и от мировой экономики, значительная часть нашей статистической информации была засекречена, а публиковавшаяся статистика фальсифицировалась для нужд партийной идеологии и пропаганды. Советологи поэтому вынуждены были обрабатывать горы публиковавшейся советской экономической литературы и выискивать в них зерна правды, создавать собственную статистическую базу, изучать со стороны смысл СМЭ и самой сути реалий социализма. Они старались докопаться до истины, вскрыть реальные проблемы и процессы, происходившие в экономике СССР, и поэтому все их труды у нас были запрещены, на русский язык не переводились, хотя и подвергались порой весьма разнузданной критике. Во многих советских экономических монографиях и учебниках существовал обязательный раздел «Критика буржуазных теорий». Но западные советологи старались еще и потому, что СССР бросил амбициозный вызов Западу с утверждением о превосходстве социалистического строя, выдвижением задачи «догнать и перегнать» и угрозой мировой рево-люции.
Однако сегодня надо честно признать, что в те годы не советская экономическая наука, а западная советология стояла на научных позициях и давала адекватный анализ на значительно более высоком уровне, ставив реальные, а не заидеологизированные вопросы для исследования.
Так, сам термин «командная экономика», более точно отражающий суть советской экономики, впервые появился не у нас, а в США еще в 1963 г. Он был введен в употребление Г.Гроссманом. Американский советолог Р.Кемпбелл разработал даже «общую теорию административной экономики». Р.Гринслейд пришел к выводу о том, что рост советской экономики может быть объяснён и понят лишь в рамках «теории бюрократизма». Ряд советологов рассматривали экономику СССР как одну большую корпорацию. А в 80-е годы в США развернулись дискуссии об «экономике дефицита» (Я.Корнаи) и «экономике всеобщего разбалансирования» (Р.Порте, Ван Брабант). Ничего подобного в советской экономической науке не было и не могло быть.
На Западе издано множество работ с анализом «сталинистской модели» советской экономики и предсказаниями ее неизбежного краха. Конечно, советологи не сказали, что этот крах произойдет в 1991 г., более того, они делали прогнозы ее развития до 2000 г., за что потом подверглись жесткой критике, но реалистами они были в значительно большей мере, чем советские экономисты. Ведь им нечего было бояться, они могли говорить и писать то, что думали.
Вот, например, как определяли суть СМЭ американские советологи П.Грегори и Р.Стюарт. По их мнению, эта модель включает такие компоненты, как планирование под партийный диктат; структурные изменения в пользу промышленности (за счет сельского хозяйства), особенно тяжелой промышленности; урбанизация и гигантомания; государственный контроль за финансами и новая роль госбанка; перераспределение капвложений в пользу промышленности и транспорта; монополия внешней торговли. Как видим, ни слова о преимуществах и успехах нового строя, только суть объекта исследования. А в заключение вывод об огромной цене, заплаченной страной за переход к нерыночной и неэффективной модели.
Другой американский советолог, Р.Эриксон, специально исследовал силу и слабости советской экономической системы. К ее сильным сторонам он отнес ясность и четкость целей, концентрацию ресурсов на заданном направлении, четкую управленческую иерархию. Все это давало запланированный эффект на определенном отрезке времени и в рамках заданных простых и ясных для понимания целей. Например, создание тяжелой промышленности, коллективизация, стройки коммунизма, «догнать и перегнать» США. Однако при этом обнаружились такие слабости, как неэффективность производства, отсутствие внутренних стимулов и инициатив, отторжение научно-технического прогресса. Постепенно центр терял контроль за разбухавшей экономикой, и она, в конце концов, развалилась в результате исчерпания своего ресурса, внутренней несрабатываемости.
Анализируя опыт экономического развития СССР, крупный английский советолог А.Ноув пишет, что марксов социализм на деле оказался не научным, а утопическим. Он ошибочно выдвигал идеи создания общества без товарного производства и денег, работающего на основе бюрократической иерархии плановой системы. Опыт СССР показал ее нежизнеспособность, цены выполняли лишь расчетные функции, а сама экономика стала затратной. Попытки перевести ее в русло «рыночного социализма» или соединить государственную собственность с маркетизацией оказались тщетными. «Рыночный социализм на деле оказался химерой, он не может работать в принципе». Сторонников «рыночного социализма» на Западе стали называть «наивными реформаторами».
Такого же мнения придерживается и Я.Корнаи, который в результате своих исследований пришел к выводу о том, что «социалистическая система сама воспроизводит неразрешимые внутренние противоречия и конфликты и ведет себя иррационально». Главный институт Системы, считает Корнаи, – партия и ее аппарат с бюрократическим контролем всего общества, который неэффективен уже по определению. Но эта неэффективность частично компенсировалась мессианской идеологией и пропагандой. Марксистская идеология укрепляла социализм подобно тому, как капитализм укрепляла протестантская религия. В системе централизованного планирования автор четко прослеживает следующие приоритеты: инвестиционных товаров над неинвестиционными, отечественных изделий над импортными, производственной сферы над непроизводственной, I подразделения над II подразделением, промышленности над сельским хозяйством, тяжелой промышленности над лёгкой, военного производства над невоенным, нового строительства над ремонтом, всего крупного над малым, важных продуктов над неважными, экстенсивного результата над интенсивным и т.д. Автор забыл ещё сослаться на известную «теорию» ведущих звеньев, воплощавшуюся в каждом советском плане и ставшую обоснованием для сознательного формирования диспропорций и дисбалансов в экономике, а также искусственного стимулирования темпов роста на экстенсивной основе и любой ценой. В результате в советской экономике образовалась такая уродливая структура, которая немыслима в условиях рыночной экономики.
Западные советологи давно поняли, что централизованное планирование в принципе не соответствует потребностям современного экономического роста (термин С.Кузнеца) и повышения эффективности производства. Известный американский советолог А.Гершенкрон, например, писал, что темпы и пропорции воспроизводства в социалистических странах устанавливались «не на экономической, а на плановой основе», тогда как только рыночный механизм спроса и предложения «образует эффективную систему контроля и корректировки». Без такого механизма установление реальной сбалансированности и пропорциональности в экономике попросту невозможно.
Лауреат Нобелевской премии американский экономист российского происхождения С.Кузнец рассматривал социалистическое накопление с его высокими темпами как феномен «насильственного роста на основе искусственно создаваемых диспропорций». В частности, постоянным фактором социалистического воспроизводства он считал «недопотребление населения» и предупреждал: «Политика высоких темпов роста чревата опасными последствиями, взрывом антагонистических противоречий в социалистическом обществе».
Многие западные экономисты справедливо подчёркивали, что распределение производственных ресурсов в социалистической экономике подчинено принципу «все для будущего». «Поскольку целью является максимальный рост, — писал известный американский советолог А.Бергсон, — плановики предпочитают настоящее будущему, потребление – накоплению». При этом процесс накопления в стране базируется на субъективистском произволе, а «использование ресурсов в СССР вообще не соответствует абстрактным теоретическим принципам». К тому же само накопление искусственно ориентируется на увеличение производства средств производства, или на всемерное поддержание высоких темпов экономического роста. А.Бергсон одним из первых на Западе вскрыл наличие реального, хотя и скрытого, инфляционного процесса в СССР, в частности, на примере продукции машиностроения. В это время советские экономисты не могли себе позволить не только говорить, но и думать на эту тему.
Такова была реальность советской экономики, отдельные стороны которой критиковались советскими экономистами (если вообще критиковались) лишь фрагментарно, по частям, без обобщений и выводов о несостоятельности всей Системы. Я уже не говорю о ненаучности и полной утопичности главной цели достижения коммунизма – распределения по потребностям. Этот нонсенс не опровергал ни один советский экономист. Большинство из нас хотело усовершенствовать реальный социализм, не понимая, что он не реформируем по сути. Ещё раз повторю: увы, среди нас не было своих Сахаровых.
Второе важное направление исследований западной советологии – это собственные оценки основных макроэкономических показателей и тенденций экономического развития СССР.
Уже до войны на Западе стало ясно, что бoльшая часть советской экономической статистики (за исключением, например, темпов роста сельского хозяйства и транспортных перевозок) сознательно фальсифицируется. По существу, западная советология сформировала альтернативную статистическую базу по советской экономике.
К сожалению, приходится признать, что все прежние работы советских экономистов базировались на искаженной официальной статистике и, следовательно, несут на себе печать фальсификации. Правда, даже на базе официальной статистики можно было делать достаточно убийственные для СМЭ выводы, но этого никто из советских экономистов до периода перестройки так и не сделал. Советологам в каком-то смысле было намного проще: они свободно оперировали неофициальными данными. Но чтобы их получить, пришлось потратить целые десятилетия упорного и весьма кропотливого труда.
Уже в 30-е годы точность и достоверность темпов экономического роста СССР по данным официальной статистики на Западе стала подвергаться сомнению. Похоже, что первым об этом заявил ещё в начале 30-х годов С.Прокопович, известный российский экономист, бывший министром промышленности во Временном правительстве в 1917 г. и находившийся в эмиграции в Праге. Он писал, что официальные данные о темпах роста национального дохода СССР за 20-е годы не учитывают снижения качества советских товаров по сравнению с качеством аналогичных товаров, произведённых в 1913 г., и, следовательно, являются завышенными.
Впоследствии, когда наиболее важная часть советской экономической статистики оказалась засекреченной, недоверие Запада к её качеству и надежности возросло. Это и вызвало со временем лавину альтернативных оценок, формирование ряда советологических школ на Западе.
В 1939 и 1940 гг. известный английский экономист К.Кларк опубликовал две книги, в которых привёл свои альтернативные оценки темпов роста национального дохода СССР. Они оказались в несколько раз ниже официальных (в 7,2 раза за 1928-1934 гг. и в 4,5 раза за 1934-1937 гг.). Впоследствии оказалось, что эти оценки были явно заниженными.
В 40-50-е годы на Западе стало формироваться следующее мнение о советской экономической статистике: 1) из советской экономической статистики заслуживают доверия лишь некоторые данные (например, выпуск продукции в натуральном выражении, грузооборот транспорта, индекс сельскохозяйственного производства); 2) советская официальная статистика строилась по принципу двойного стандарта – достоверные, но секретные данные предоставляются руководству страны, а недостоверные, приукрашивающие ситуацию в стране, предназначены для публики, публикации и пропаганды. Второй пункт впоследствии не подтвердился жизнью.
В конце 40-х – начале 50-х годов западные и, прежде всего, американские советологи (А.Бергсон, А.Гершенкрон, Г.Гроссман, Н.Ясный и др.) провели обширную серию исследований, результаты которых широко обсуждались на многочисленных семинарах и конференциях, вызвавших серьёзный резонанс в обществе и правительственных кругах. Всё это подогревалось разгоравшейся «холодной войной», борьбой «двух систем» и т.д.
Так, Н.Ясный, используя значительно более широкий набор товаров-представителей, чем К.Кларк, рассчитал индексы цен и выпуска продукции по многим отраслям народного хозяйства и промышленности СССР и получил темпы роста, намного ниже официальных (по его данным, национальный доход СССР за 1927-1940 гг. возрос в 2,2 раза, по официальным данным – в 5,6 раза, за 1947-1953 гг. соответственно в 1,6 и 2,4 раза).
По оценке Ясного, наиболее высокие темпы роста национального дохода и промышленного производства в СССР были не в 30-е, а в 50-е годы, что принципиально отличается от советских официальных данных. Во-вторых, в 30-е годы в СССР имели место абсолютные падения национального дохода (в 1931 и 1932 гг.), что, несомненно, было связано с издержками насильственной коллективизации. Понятно, что ничего подобного советские официальные данные не выявляли. К этому следует добавить, что организованный Сталиным голод в процессе коллективизации был вскрыт публично не в СССР, а на Западе в работах советологов. В-третьих, Н.Ясный обратил внимание на тенденцию к замедлению темпов роста как национального дохода, так и особенно промышленного производства, выявленную им в период 1937-1940 гг. Ничего подобного советские официальные оценки не обнаружили.
Нельзя не отметить и того исследовательского вклада, который внёс Н.Ясный в изучение хода выполнения довоенных пятилетних планов, когда все у нас считали, что они не только успешно выполняются, но и перевыполняются. Он сравнил натуральные показатели производства многих промышленных продуктов по плану и по факту его выполнения и пришёл к выводу о катастрофическом невыполнении принятых до войны в годы индустриализации планов. Это было сделано впервые в мире и подтверждено в нашей стране лишь в последнее перестроечное время.
Постепенно взамен старой теории «двух статистик» в СССР (для начальства и для публики) в западной советологии сформировалась новая теория – «теория айсберга», согласно которой советская официальная статистика состоит из двух частей – небольшой верхней части для публики и пропаганды и огромной нижней – засекреченной части, служащей практическим целям планирования и управления народным хозяйством СССР при единстве статистической методологии, используемой для обеих частей этого айсберга.
С позиций сегодняшнего дня можно утверждать, что эта вторая «теория» западных советологов более или менее близка к реальности, хотя можно спорить о пропорциях между нижней и верхней частями айсберга.
Западные советологи пришли в своём большинстве к выводу и о том, что, несмотря на все недостатки и фальсификации, содержащиеся в советских официальных данных, ими пренебрегать никак нельзя. Более того, без них просто не обойтись при любых альтернативных оценках более или менее реальных показателей развития экономики СССР. Наиболее надежной частью открытых советских данных было признано считать данные о производстве продукции в натуральном выражении.
Тем не менее и официальные данные о производстве продукции в натуральном выражении требовали весьма внимательного подхода. Так, в результате широко распространённой на советских предприятиях практики приписок объёмы производства в ряде случаев серьёзно искусственно завышались. Классическим примером может служить производство хлопка в Средней Азии, особенно в Узбекистане, отчётный объём которого безбожно преувеличивался (почти на 1 млн. т. в год).
В других случаях производство тех или иных продуктов в натуральном выражении в СССР завышалось по сравнению с данными западной статистики по методологическим и концептуальным причинам. Классическим примером последнего являются данные о производстве и потреблении мяса и зерна в СССР. В данные по мясу ЦСУ СССР включало вес костей и голья, чего на Западе не принято делать, а данные об урожаях зерна ЦСУ СССР в течение долгого времени исчисляло на базе так называемого сначала вида на урожай, затем бункерного веса, т.е. с учётом влаги и засоренности. На Западе принято учитывать урожай по высушенному, очищенному и готовому к употреблению зерну. В этом смысле пересчёты западными советологами советских данных в натуральном выражении были нормальным и полезным деянием, своего рода примером и для советских экономистов.
Что касается советских официальных данных в стоимостном выражении, то за редким исключением на Западе было принято единодушное мнение им не доверять по причине сознательного занижения в СССР индексов цен, неадекватности самой системы цен с точки зрения сравнения с западными стоимостными экономическими показателями, не говоря уже о концептуальных различиях в определении самих этих показателей и использовании специфической методологии для их исчисления. Поэтому все западные альтернативные оценки стоимостных экономических показателей СССР, базирующихся на данных в натуральном выражении, разительно отличаются от советских официальных данных.
Также отвергались на Западе и многие структурные показатели, принятые в советской статистике (норма накопления, доли группы А и I подразделения, доли отраслей в сводных показателях и т.д.). Но особое недоверие и даже саркастическое к себе отношение вызывали на Западе официальные оценки военных расходов в СССР. Здесь в советологии также сложилась целая школа, которая по-своему считала военные расходы, военное производство и военный потенциал бывшего СССР. Нетрудно убедиться, что и эти оценки были намного более реалистичны, чем те, которые нам навязывали официальная статистика и советская пропаганда.
Наиболее солидной и фундаментальной статистической и аналитической работой по созданию более реалистичной картины советской экономики явились работы А.Бергсона и его школы. Своё исследование проф. А.Бергсон начал ещё до войны и после её окончания он его расширил, привлёк много талантливых учёных, знавших русский язык, и при поддержке «Рэнд корпорейшн» в 50 – 60-е годы опубликовал важные результаты и выводы.
В конце 40-х годов он начал большую работу по корректировке советских данных о национальном доходе СССР. Затем эта работа перешла в широкое исследование валового национального продукта СССР, определённого по западной методологии. Число взятых им товаров-представителей для расчётов темпов роста советского ВНП достигало нескольких сотен, что было намного больше, чем у других советологов в то время. Все компоненты использованного национального дохода и ВНП СССР были пересчитаны им в цены 1937 г. (в рублях) с помощью множества специально рассчитанных индексов цен.
А.Бергсон определил, что за период 1928-1955 гг. ВНП СССР возрос в 3,5 раза, в то время, как по официальным данным национальный доход СССР возрос почти в 13 раз.
Весьма детальны и хорошо обоснованы оценки темпов роста промышленного производства СССР, произведенные американским советологом У.Наттером (его некоторые советские экономисты называли чуть ли не «эсэсовцем от статистики»). Он взял набор из более 100 продуктов для невоенных отраслей промышленности и, используя весовую базу разных лет, определил рост промышленности СССР за 1928-1955 гг. в 6 раз, в то время как по официальным данным он составил более чем в 18 раз. Разница, как видим, существенная.
Однако самые важные и значительные из всех западных оценок альтернативных темпов экономического роста СССР содержатся в работах Управления по изучению Советского Союза (Office of Soviet Analysis) американского ЦРУ.
ЦРУ не только шпионило, собирало секретную информацию, но и проводило серьезные научные исследования на базе обобщения и анализа материалов открытой, вполне доступной печати или опросов общественного мнения. В этом управлении было собрано много квалифицированных специалистов по советской экономике, статистиков-профессионалов, использовавших современную вычислительную технику, единую систему и методику расчетов, единые концепции. Управление располагало обширной библиотекой, где было собрано много советских книг, журналов и специальной информации по советской экономике. По существу, это был аналог ЦСУ в США, созданный для альтернативных расчетов показателей и изучения тенденций развития советской экономики. Общее число товаров-представителей составляло несколько сотен. Например, в набор продуктов для расчётов индексов промышленного производства СССР входило 312 наименований. Мне представляется, что, несмотря на все недостатки, работа ЦРУ дала результаты намного более близкие к реальности, чем официальные публикации ЦСУ СССР.
Если сравнить среднегодовые темпы роста ВНП СССР по расчетам ЦРУ и среднегодовые темпы роста национального дохода СССР по официальным расчетам ЦСУ СССР, то получится следующая картина (табл.1).

Таблица 1

Сравнение среднегодовых темпов роста национального дохода и ВНП СССР по расчётам ЦСУ СССР и ЦРУ США (%)*


Годы

Официальные данные СССР (произведенный национальный доход)

Данные ЦРУ (ВНП)

1951-1960

10,2

5,1
1961-1965
6,5
4,8
1966-1970
7,8
5,0
1971-1975
5,7
3,1
1976-1980
4,3
2,2
1981-1985
3,2
1,8

И с т о ч н и к: Economic Statistics for Economics in Transition: Eastern Europe in 1990s, p. 108.
* ВНП США отличается от национального дохода на величину стоимости услуг и амортизации основного капитала. В те годы это были наиболее близкие друг другу макроэкономические показатели в СССР и США.

Эти данные показывают, что альтернативные оценки среднегодовых темпов экономического роста СССР, произведенные ЦРУ, существенно ниже официальных данных СССР (в 1951-1960 гг. в 2 раза, в 1976-1985 гг. почти в 2 раза).
Альтернативные оценки ЦРУ не только подробно изложены и объяснены в методических комментариях, но и содержат дробную структуру сводных макропоказателей почти за 40-летний период времени, чего, естественно, нет в публикациях ЦСУ СССР. Все данные ЦРУ достаточно прозрачны, т.е. при желании или необходимости их можно проверить и исправить.
Оценки ЦРУ отражают заметное замедление темпов роста не только ВНП и промышленности СССР в целом, но и отраслей тяжелой промышленности СССР (черная металлургия, топливная и химическая промышленность, машиностроение и даже производство электроэнергии). Среднегодовые темпы роста машиностроения с 1951-1965 гг. по 1981-1985 гг. снизились более чем в 3,6 раза – с 7,3 до 2,0%. В легкой и пищевой промышленности замедление темпов роста также было весьма существенным (соответственно с 6,2 до 1,6% и с 8,4 до 1,8% за те же годы).
Как обычно, низкие темпы роста были зафиксированы в сельском хозяйстве СССР. Здесь выделяется лишь урожайный 1986 г. (прирост более чем на 10%), в остальное время темпы были значительно ниже: в 1951-1965 гг. – 3%, а в последующие годы совсем плохо (рост всего лишь менее 1% в год). В 1987 г. был спад производства в отрасли на 4%. Что касается сферы услуг и связи, то здесь не было столь серьезного замедления темпов, за исключением, пожалуй, науки, где произошел резкий спад темпов роста (более чем в 6 раз). Это значит, что не только для нынешнего российского, но и для прежнего советского руководства уже давно развитие науки перестало быть приоритетным и важным делом.
Однако помимо темпов экономического роста особое внимание западных советологов привлекали альтернативные сопоставления объёмов производимой продукции в СССР и США, будь то ВНП, национальный доход, промышленное или сельскохозяйственное производство, а также таких макроэкономических показателей, как основной капитал, занятость и т.д. Не в последнюю очередь это связано с тем, что как реалистичное представление о темпах экономического роста, так и реалистичное представление о соотношении объёмов производимой продукции было необходимо для выработки соответствующих направлений и шагов во внешней политике США. Ведь система главных макроэкономических показателей, по существу, определяет экономическую мощь, а взятая в расчёте на душу населения – уровень экономического развития страны. Для таких сопоставлений нужно иметь паритеты реальной покупательной способности рубля и доллара применительно к разным стоимостным показателям.
Как и в случае c альтернативными расчетами темпов роста экономики СССР, расчеты западных советологов соотношений между СССР и США по ВНП и другим важным макроэкономическим показателям имеют давнюю историю. Еще в 1956 г. бывший директор ЦРУ А.Даллес сообщил, что советский ВНП в 1955 г. составил 1/3 от уровня США. В это время уже вовсю работала исследовательская команда в рамках проекта А.Бергсона и Рэнд Корпорейшн, которые имели целью сопоставить не только темпы экономического роста СССР и США (и других стран Запада), но и абсолютные объемы производимой продукции в двух странах.
Известный американский советолог М.Борнстейн обобщил результаты работы группы Бергсона и Рэнд и сообщил, что советский ВНП в 1955 г. составил 27% от уровня США при расчетах в рублях и 53% при расчетах в долларах. Средняя геометрическая этих двух соотношений была равна 37,5% (в расчете на душу населения – 32%). Военные расходы составили 84% от уровня США (средняя), капвложения 58%, а потребление населения всего 28% (24% в расчете на душу населения).
Здесь нельзя не сказать и о том, что в некоторых высокопоставленных кругах США уже тогда кое-кто считал эти соотношения завышенными. Поэтому вслед за запуском в 1957 г. советского спутника президент Эйзенхауэр назначил специальную комиссию во главе с президентом «Форд фаундейшн» Гейзером. В своем докладе комиссия Гейзера заключила, что размер советского ВНП превышает 1/3 американского уровня, повторив тем самым оценку А.Даллеса. Но более реалистичную оценку в то время сделал вице-президент «Чейз Манхэттен Бэнк» У.Батлер, который заявил, что советское производство достигает лишь не более 20-25% от уровня США, а не 40%, как это стало широко признаваться в 60-х годах.
В начале 60-х годов в США было опубликовано много детальных сравнений объемов капитальных вложений, потребления населения, строительства, выпуска машин и оборудования, основного капитала в СССР и США. Продолжались и сравнения ВНП обеих стран. Так, А.Бергсон опубликовал статью, в которой соотношение ВНП за 1955 г. определено в размере 26% при расчете в рублях и 45% при расчете в долларах, что дает среднегеометрическую величину, равную 35%. В 1972 г. он опубликовал сравнения за 1965 г. Теперь оказалось, что при расчете в рублях соотношение ВНП двух стран составило 35%, при расчёте в долларах – 57,5%, а средняя – 45,0%. Как пишет известный советолог Г.Шрудер, по разным причинам сам автор считал эти соотношения завышенными. У разных западных авторов эти завышенные оценки стали повторяться.
Тем не менее не приходится отвергать того очевидного факта, что на Западе, и особенно в США, в целом сложилась весьма активная и профессионально хорошо подобранная и подготовленная школа советологов-компаративистов, которая снабжала общественность и государственные органы США более или менее реалистичной информацией о советской экономике, да ещё сравнимой с соответствующей информацией по экономике США. В запасе у нее имелся обширный набор паритетов реальной покупательной способности рубля и доллара, который можно было использовать для сравнения практически любых стоимостных экономических показателей СССР и США. В таких масштабах, деталях и таком качестве ничего подобного в СССР не было.
Представители советологической школы работали в ведущих университетах, в государственных органах, специальных исследовательских центрах, проводили конференции, симпозиумы, консультировали правительственные инстанции, широко публиковались. Были, конечно, в США и непрофессионалы среди советологов, пропагандисты, которые легковесно рассуждали на тему «соревнования двух систем» в духе советской пропаганды. Только, наоборот, в духе непримиримого отрицания тех реальных производственных достижений, которые безусловно были в бывшем СССР. Но главное – это создание прочной профессиональной базы для советологических исследований.
Именно эти исследования были положены в США в основу известной на весь мир деятельности Объединенного экономического комитета Конгресса, проводившего начиная с 1959 г. регулярные слушания докладов и дискуссий советологов о развитии советской экономики, включая сравнения объемов производства, или экономической мощи СССР и США. Затем к слушаниям по СССР добавились слушания по странам Восточной Европы и по Китаю. Эти доклады (так называемые зеленые и белые книги) какое-то время публиковались даже после развала Советского Союза.
Порою сравнительные исследования западных советологов уходили далеко в глубь истории. Так, согласно оценкам американского советолога Г.Блока, в 1860 г. ВНП России и США был практически одинаков. Но поскольку численность населения России тогда была в 2,3 раза больше, чем в США, ВНП в расчете на душу населения в России составлял чуть более 40% американского уровня.
В 1913 г. ВНП России был уже намного меньше американского и достигал, по оценке Блока, 39% от него в результате отставания России от США по темпам экономического роста. Однако, поскольку численность населения России в этом году лишь на 62% превышала численность населения в США, душевой ВНП России был равен всего 24% от уровня США.
В годы первой мировой войны и особенно в годы «военного коммунизма» и гражданской войны в России соотношение экономической мощи России к уровню этой мощи в США значительно уменьшилось. Однако уже в 1928 г., по оценке Блока, ВНП СССР достиг 27% американского уровня. Перед войной, в 1940 г., это соотношение уже составляло 42%, т.е. превышало уровень 1913 г. в результате превосходства СССР над США по темпам экономического роста. В годы Великой Отечественной войны, когда ВНП СССР сократился, а ВНП США резко возрос, рассматриваемое соотношение, естественно, снизилось и в 1948 г. составило не более 29%, что было чуть выше соотношения 1928 г. Однако в 1948 г. численность населения СССР была лишь на 19% выше, чем в США, и поэтому ВНП на душу населения в СССР составил всего 24% от уровня США, т.е. как и в 1913 г.
В послевоенные годы, по оценкам Блока, соотношение между ВНП СССР и США постепенно увеличивалось в пользу СССР в результате нашего превосходства по темпам экономического роста. Этот процесс он проследил до 1975 г., т.е. до резкого снижения темпов экономического роста в СССР. Так, в 1950 г. указанное соотношение составило 33%, в 1960 г. – 40, в 1970 – 49 и в 1975 г. – 53%.
Начиная с 60-х гг. западные советологи все возрастающее внимание стали уделять не только сравнению объемных макроэкономических показателей СССР и США, но и сравнению показателей эффективности производства (производительности труда, фондоотдачи, факторной производительности и т.д.), что в СССР делалось лишь частично (как правило, только производительности труда). Главный источник неэффективности советской экономики проф. Бергсон, например, видел в отсутствии трудовой мотивации. Он писал, что исторически одна из причин превосходства США над Западной Европой по эффективности производства заключалась в более высокой мотивации к производительному труду, заставляющей американского рабочего более прилежно и заинтересованно трудиться. А в СССР общественная собственность на деле не привела к увеличению степени заинтересованности работника в своем труде. Он считал, что социализм не создал собственных рычагов повышения эффективности труда и производства. И все попытки ослабить уравниловку в области оплаты труда, увеличить ее дифференциацию, повысить долю сдельной оплаты в противовес повременной и т.д. не дали, да и не могли дать результатов. В свою очередь советское государство не заботилось о психологии, культуре труда, оно заботилось прежде всего о контроле над рабочей силой, ее образовании, лояльности и т.д. Практически, писал проф. Бергсон, советские рабочие, как рабочие не ориентируемые свободно, не были заинтересованы ни в зарплате, ни в научно-техническом прогрессе. Директора же советских предприятий стремились лишь к выполнению и перевыполнению планов и к удачному рапортованию.
Сейчас делать такие выводы стало обычным делом в России. А в 60-е годы советские экономисты в своем большинстве так не думали, да и не могли думать (тем более публиковать). Советологи же пришли к этим выводам сами, и, надо сказать, своевременно, не в последнюю очередь на базе изучения фактов, черпаемых из советской экономической литературы и своих статистических сопоставлений.
В 1981 г. ЦРУ провело фундаментальный анализ и сравнение потребления населения в СССР и США и пришло к выводу, что в расчете на душу населения потребление населения в СССР в 1976 г. составило 34,4% от уровня США. Эта цифра стала объектом детальной проверки и острой критики со стороны И.Бирмана (американский советолог, эмигрант из СССР, позже вернувшийся на родину). Хотя последний сам и не проводил собственных прямых сопоставлений потребления населения в СССР и США, он весьма тщательно прошёлся по расчётам ЦРУ и сделал ряд поправок на различия в качестве товаров и услуг, их доступность для потребителя, на различия в товарном ассортименте в обеих странах и т.д. В результате этих поправок, соотношение, полученное ЦРУ по душевому потреблению мяса и рыбы в СССР и США, было уменьшено, например, вдвое (!), соотношение по потреблению молока на 7%, овощей и фруктов на 20%, безалкогольных напитков, табака и обуви тоже вдвое и т.д. В целом Бирман уменьшил общее соотношение душевого потребления в СССР и США с 34,4 до 22,4%. Это послужило началом политических обвинений в адрес ЦРУ по вопросам международных экономических сопоставлений прежде всего со стороны Минобороны США и ряда конгрессменов.
Как уже говорилось, начиная с 70-х годов главную роль в области сопоставлений экономики СССР и США стало играть ЦРУ, в оценках которого постепенно тоже стали складываться соответствующие стереотипы. ЦРУ регулярно давало свои оценки соотношения ВНП СССР и США. Минимальное соотношение (40%) было определено им за 1955 г., максимальное (62%) – за 1975 г. За 1989 г. это соотношение было равно 51%. С 1975 по 1989 гг. (за 14 лет) оно было снижено на 11 процентных пунктов. Тем не менее обращает на себя внимание определенный стереотип в цифрах: за 1965 г. оценки, произведенные в разные годы, давали соотношения в рамках 44-50%, за 1975 г. – в рамках 56-62%, за 1985 г. – 52-55%. Нечто подобное было и в расчетах ЦСУ СССР.
В 80-е годы параллельно с работой ЦРУ стала разворачиваться Программа международных сопоставлений ВНП разных стран под эгидой ООН. И хотя СССР не участвовал в этом проекте вплоть до 1990 г., ООН оценила объем ВНП СССР за 1965 г. в размере 41,5% от уровня США. За 1973 г. ООН получила соотношение этого показателя уже в 45%.
В 1994 г. Европейская экономическая комиссия ООН опубликовала результаты сравнения ВНП СССР и США за 1990 г., в котором СССР уже официально принял участие. Все расчеты проводились не напрямую с США, а через Австрию. Методология расчётов, проводимых в рамках Программы международных сопоставлений ООН, основывалась на репрезентативной выборке товаров-представителей с корректировкой цен на различия в качестве сравниваемых товаров. Оптимальным считался набор из 600-800 потребительских товаров и услуг, 200-300 видов машин и оборудования и 10-20 строительных объектов-представителей.
В результате этих сопоставлений оказалось, что душевой ВНП СССР составил в 1990 г. 34% от уровня США. Учитывая, что население СССР в то время составляло 289 млн. человек против 250 млн. человек в США, можно заключить, что по общему объему ВНП уровень СССР составлял около 40% от уровня США. Это соотношение оказалось значительно меньше прежних оценок ООН и ЦРУ, хотя и оно, несомненно, завышено.
ЦРУ тоже стало пересматривать свои прежние оценки, и на слушания в Конгрессе в 1990 г. представило новую оценку – 35%, заметив при этом, что и она может быть завышена на 10%. Известный шведский советолог А.Ослунд считал, что душевой ВНП СССР в 1986 г. равнялся 33% от уровня США, что означает, что соотношение двух стран по ВНП в целом составляло 38%. Исследование, проведенное Мировым банком, определило душевой ВНП СССР за 1980г. в размере 37% от американского уровня. Это значит, что соотношение ВНП в целом составило 43%. По мнению американского советолога Р.Эриксона, ВНП СССР в 1989 и 1990 гг. был равен 1/3 от ВНП США.
Таковы общая хронология и масштаб статистических оценок стоимостных макроэкономических показателей СССР и США, проведенных западными советологами. Из рассмотренного нами советологического опыта можно сделать вывод о том, что наиболее добротная и тщательная работа по сопоставлению ВНП СССР и США, проведенная ЦРУ и ООН, как правило, давала по сравнению с реалиями результат, завышенный на 10-30 процентных пунктов. Отдельные исследователи получали более низкий, т.е. более правдоподобный результат. Были и такие, которые, наоборот, давали еще более завышенные оценки.
Однако в целом надо признать, что западная советология внесла свой ценный вклад в формирование более реалистичного понимания сути и конкретных процессов развития советской экономики и СМЭ. Поэтому именно она, а не советская экономическая наука, заслуживает награды за проделанную работу.
Исследования западных советологов велись на фоне явной фальсификации, которую упорно и настойчиво проводила советская официальная статистика. Напор победных реляций и шапкозакидательских выводов в отношении якобы победного хода экономического соревнования двух систем в СССР, по-видимому, был настолько силен, что он не мог не сказаться на результатах работы большинства западных советологов.
И вот только теперь пришло, по-видимому, время реального сотрудничества экономистов и статистиков обеих стран в проведении более точных и современных сравнений с США основных макроэкономических показателей бывшего СССР и новой России. Нужно совместно пересчитать все прежние прямые двусторонние сопоставления СССР с США и начать новые – для России и США.
В заключение напомню, что по советским официальным данным объем произведенного национального дохода СССР определялся в размере 2/3 от уровня США, а промышленного производства — в 80 %. Это вдвое преувеличивало реальное положение вещей.










7. Советская модель
экономики в других
социалистических странах

Анализ СМЭ был бы неполным без рассмотрения её функционирования в других социалистических странах после второй мировой войны. Ряду стран эта модель была, по существу, навязана Советским Союзом, войска которого находились на их территории. Но огромную роль сыграл и внутренний фактор: оживление и укрепление оппозиционных коммунистических сил в годы войны и в первые послевоенные годы, когда международный авторитет Советского Союза – главного победителя в войне – был велик как никогда.
Рассмотрю этот вопрос на примере стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), имевших в прошлом основательные демократические традиции.
По решению Ялтинской конференции в феврале 1945 г. все эти страны попали в орбиту СССР и в большинстве из них «новый прогрессивный общественный строй» устанавливался с помощью Советской Армии. Можно утверждать, что социализм в этих странах не имел внутренних корней, был привнесён извне, став поистине привнесённой концепцией и режимом. Этот социализм был замешан на антидемократизме и командно-административной практике, уже десятилетия процветавшими в СССР.
На прошедших после войны выборах коммунистические партии в странах ЦВЕ, бывшие важным фактором борьбы против фашистской оккупации в годы войны, как правило, получали первое место по числу собранных голосов по сравнению с любой другой партией, взятой в отдельности. Но они не имели абсолютного большинства голосов. Тем не менее они сумели оттеснить, а позднее и распустить другие партии, провести чистку государственного аппарата и утвердиться в своём всевластии по примеру однопартийной системы в Советском Союзе. Позже других стран ЦВЕ на путь однопартийного коммунистического правления встала Чехословакия (февраль 1948 г.).
Как пишет российский историк В.Алексеев, «отсутствие легальной избирательной борьбы и соперничества партий и их кандидатов, невозможность безнаказанно вести открытую агитацию против выдвинутых кандидатов и тем более против программы «народной демократии», пропагандировать контрпредложения и выдвигать контркандидатов сводили для противников всё более утверждавшегося строя возможности воздействовать на колеблющуюся или аполитичную часть избирателей, сплачивать и воодушевлять тайных приверженцев оппозиции к минимуму. Даже у заядлых врагов социализма, по-видимому, не было охоты рисковать в таком заведомо безнадёжном деле, как подача перечёркнутого бюллетеня... Лишив оппозицию – далёко не парламентскими методами – возможности легально действовать, правящая партия стала представлять (не только в публичной пропаганде, но и для себя самой) ситуацию, вытекающую из серьёзного ослабления противника, результатом всенародной поддержки линии партии и новой власти». Это написано о Венгрии, но справедливо в отношении всех социалистических стран ЦВЕ.
Как и в Советском Союзе, на руководящую работу в этих странах стали выдвигаться коммунисты, представители рабочих и крестьян, старые кадры специалистов уходили на другую работу. Люстрация, или чистка кадров, стала нормой. Присутствие советских войск помогало коммунистам захватить власть сверху донизу. Во всех странах ЦВЕ были созданы карательные органы для тотального контроля за людьми. Впоследствии эти органы с подачи из Москвы стали проводить шумные процессы над инакомыслящими и несогласными (процесс Р.Сланского в Чехословакии, Л.Райка в Венгрии, Т.Костова в Болгарии, Кочи Дзодзе в Албании). Многие представители буржуазных классов и интеллигенции оказались за решёткой.
Всё это также повторяло вехи процесса укрепления большевистского правления в СССР. Работала известная сталинская «теория» обострения классовой борьбы в условиях диктатуры пролетариата, обосновывающая террор. И хотя террор в этих странах никогда не достигал тех параметров, которые были в СССР, тем не менее опыт «старшего брата», передаваемый, в частности, через многочисленных советских дипломатов, советников и агентов в этих странах, был использован в огромной мере. Напомню, что говорил И.Сталин по этому поводу в 1937 году:
«...Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным.
Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу даёт возможность оправиться для борьбы с Советской властью.
Наоборот, чем больше мы будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы, как последние средства обречённых».
Обращение к силе или угроза силой стала для коммунистических правителей социалистических стран ЦВЕ простой, понятной, а главное, проверенной на примере «старшего брата» внутренней политикой. Это вопиющим образом отличалось от того, что было во многих этих странах до войны, когда уже фактически были заложены основы демократии, законности и рыночной системы.
В спорах и дискуссиях по вопросам внутренней политики или развития экономики верх одерживали не доказательность или авторитет специалистов и их аргументов, а номенклатурность, социальное и политическое положение, элитность нового нарождающегося эксплуататорского класса. В полемике часто звучали прямые и скрытые угрозы и обиды, выставлялись счёты, накопившиеся за время прохождения во власть новых правителей разных уровней. И всё прикрывалось или «обосновывалось» марксизмом-ленинизмом, опытом «большого брата», который радовался, видя формирование значительного слоя чиновничества, подобного тому, который уже был создан в СССР. Узкие группы лиц, часто с невысокой общей культурой и низким профессионализмом утверждались в монопольной и чуть ли не пожизненной власти, они не брезговали ничем во имя её укрепления и достижения своих, часто просто корыстных целей. Ведь неограниченная власть – это тоже корысть и даже сладость. А поиски «врагов» и борьба с ними стали нормой такой системы авторитарного управления.
«Жертвами произвольных репрессий, — пишет В.Алексеев, — были, разумеется, отнюдь не только партийно-государственные руководители высокого ранга. Их характерной чертой было огульное смешение в одну общую кучу обвинений и наказаний за самые разнообразные действительные и мнимые провинности и преступления: за шпионаж и за невыполнение сельскохозяйственных поставок, за попытку диверсии и за производственный брак. В местах заключения вперемежку сидели нацисты и коммунисты, социал-демократы и военные преступники, помещики и крестьяне, рабочие и монахи, югославы – сторонники Тито и югославы – противники Тито». Наряду с борьбой против «чуждых элементов» во всех социалистических странах ЦВЕ велась оголтелая пропаганда социализма, как высшего общественного строя, шло широкомасштабное «воспитание» народа в духе любви и преданности к своим руководителям, к своим компартиям и, конечно, к Советскому Союзу, «великому Сталину» и последующим советским вождям, к ВКП(б), советскому народу, советским учёным и т.д. Города, улицы и площади переименовывались в честь Ленина, Сталина, Ворошилова, Калинина, советских маршалов, генералов и пр.
Всячески подчёркивалась мысль, что социалистические страны развиваются быстрее и эффективнее капиталистических, что на путь социализма вскоре вступят многие другие страны, более того, образуется единое всемирное социалистическое братство. И в то же время стали проявляться тенденции высокомерия, чванства и поучительства в отношении стран ЦВЕ со стороны руководителей Советского Союза, что вызвало, в частности, резкое обострение отношений между СССР и Югославией, отход последней от «лагеря социализма» в 1948 г.
В сфере управления экономикой в социалистических странах ЦВЕ насаждались централизм, командно-административные методы, внедрялась советская модель экономики. Во всех социалистических странах ЦВЕ был учреждён прежде всего тотальный партконтроль над экономикой и обществом. Огромную роль играла партийная идеология (марксизм-ленинизм) и быстро сформировавшаяся правящая номенклатура – новый эксплуататорский класс со всеми своими привилегиями, иерархией руководящих или управленческих органов. Везде были созданы экономические отделы в ЦК правящей коммунистической (она могла называться и иначе) партии, Госплан, Госснаб и т.д.
Всё это называлось установлением диктатуры пролетариата, получившей в этих странах лицемерное название народной демократии. Как писал в 1948 г. генеральный секретарь Болгарской коммунистической партии Г.Димитров, «переход к социализму не может произойти без диктатуры пролетариата для подавления капиталистических элементов и для организации социалистического хозяйства. В то время как буржуазная демократия является диктатурой капиталистов, народная демократия выполняет функции диктатуры пролетариата в интересах огромного большинства трудящихся и является самой широкой и полной демократией – социалистической демократией. Сходство народной демократии и советской власти в том, что они являются властью рабочего класса в союзе с трудящимися при руководящей роли рабочего класса».
Советский Союз оказывал масштабную помощь всем новым социалистическим странам, странам «народной демократии» в виде специального финансирования, списания долгов, поставок сельхозтехники, удобрений, технической и научно-технической помощи в деле формирования социалистической системы, социалистической экономики с присущей ей СМЭ.
Везде, кроме Югославии, в процессе национализации была создана государственная собственность, которую было принято считать и общественной. Проводилась широкомасштабная конфискация имущества состоятельных слоёв населения. Государственная собственность стала основой экономической системы, её модели, всего централизованного управления и планирования. Доля её в экономике была преобладающей. Правда, в отличие от СССР, ни в одной из этих стран не было сплошной государственной собственности на землю. В результате экспроприации крупных помещичьих хозяйств земля либо была отдана крестьянам-единоличникам, либо затем перешла во владение сельскохозяйственных кооперативов – прообразов советских колхозов. Государственные сельские хозяйства, или совхозы, в этих странах развития не получили. При этом ни в Югославии, ни в Польше коллективизации вообще не было. Но, как и в СССР, были колхозные рынки, теневая экономика и, конечно, коррупция.
Во всех социалистических странах ЦВЕ по примеру Советского Союза была создана система централизованного планирования, рассчитывались тысячи материальных, стоимостных и трудовых балансов. Применялись изящные математические методы (линейное программирование, искусственное формирование оптимальных планов и цен и т.д.), фальсифицировалась статистическая база. Всё это противопоставлялось рынку и его механизмам, точнее, было призвано их заменить. Однако, в отличие от СССР, в этих странах довольно быстро стало ясно, что делать это надо не тотально, а в меру. Поэтому в таких странах ЦВЕ, как Венгрия, Югославия и Польша, конкретные рыночные инструменты, как, например, цены, прибыль, кредит и даже конкуренция на деле использовались намного шире, чем в СССР. А попытки их искоренить, равно как и отбросить старые демократические традиции, приводили к серьёзным внутриполитическим коллизиям, вооружённому народному сопротивлению насильственной социализации. Речь идёт о событиях 1953 года в ГДР, 1956 года в Венгрии, 1968 года в Чехословакии и о многочисленных акциях гражданского неповиновения в Польше.
Система «одна партия – одна собственность – одна идеология – один план» лучше всего могла существовать в условиях изоляции от несоциалистического мира, т.е. в условиях «капиталистического окружения», в условиях постоянной подготовки к возможной войне. В СССР всё это могло существовать в течение нескольких десятилетий диктаторского правления Сталина, в социалистических странах ЦВЕ, за исключением Албании и Румынии, такая система просуществовала лишь несколько лет и сразу же после смерти Сталина там появились мощные движения за реформирование командно-административной системы.
Реформирование СМЭ в социалистических странах ЦВЕ, как, кстати, и в СССР, оказывалось невозможным, если в обществе оппозиционные силы открыто ставили вопрос о ликвидации ведущей роли, точнее, абсолютной власти компартии или советского влияния. Когда в Чехословакии вопрос встал в такой плоскости, немедленно были введены войска «братских стран», применена «доктрина Брежнева», согласно которой мировая социалистическая система обязана использовать любые средства, чтобы предотвратить отрыв от неё любой её части, не считаясь с волей народа. На Западе такая позиция получила название доктрины ограниченного суверенитета. Но частичное реформирование на путях «рыночного социализма» оказалось вполне возможным, если не ставить под сомнение монопольную коммунистическую власть и роль СССР. Недаром именно в этих странах (Венгрия после 1956 г. прежде всего) частичные, фрагментарные реформы стали более активной практикой и продвигались значительно дальше, чем в СССР.
Экономическое развитие социалистических стран ЦВЕ в послевоенный период прошло четыре этапа. Первый этап (50-60-е годы), когда происходил быстрый экстенсивный рост, искусственно подстегиваемый централизованным планированием за счёт закачивания в экономику ресурсов и политикой ускоренной индустриализации в пользу, прежде всего, тяжёлой промышленности. Второй этап (70-е годы), когда появились признаки исчерпания факторов экстенсивного развития, а темпы роста экономики резко замедлились. Третий этап (80-е годы), когда экономический рост практически уже прекратился, началась стагнация, появились признаки агонии отживающей общественной системы. Четвёртый этап (90-е годы) – начало революционных преобразований, связанных с переходом от реального социализма к демократии, становлением рыночной системы с эффективной экономикой.
На первом этапе среднегодовые темпы роста основных макроэкономических показателей были весьма высокие: от 6 до 11% для национального дохода и 9-16% для капитальных вложений по разным странам. Создавалась мировая социалистическая система как альтернатива мировой капиталистической системе, новый плацдарм для реализации старых марксистских идей мировой революции.
Экономическое развитие стран носило исключительно экстенсивный характер, постоянно росла норма накопления. Как писали чехословацкие экономисты В.Комарек и Л.Ржига, такой «тип экономического развития ведёт к гигантскому увеличению роста материального производства в общественном труде и частично к омертвлению этого труда в средствах производства в I подразделении. С точки зрения фактора времени это представляет большую опасность и может привести к непредвиденным народнохозяйственным потерям, неэффективно поглощающим существенную часть фонда накопления». И далее: Такой тип экономического развития «консервирует технический уровень, т.е. вынуждает общество продолжать эксплуатировать неэффективные участки, воспроизводя, таким образом, неэффективное развитие, и тем самым замедлять рост эффективности общественного производства».
Сразу же после смерти Сталина в июне 1953 г. в Берлине недовольные рабочие вышли на улицы города с требованием улучшения их социального положения. Против демонстрантов были применены советские вооруженные силы, размещенные в ГДР. Погибло не менее 25 человек, но политические гайки закручивались потом многие годы.
Летом 1956 г. произошли волнения в Польше в Познани, которые также были подавлены с помощью военной силы. Но самое страшное – это кровавые события в октябре-ноябре 1956 г. в Венгрии, где советские войска вместе с венгерскими прокоммунистическими силами жестоко подавили широкомасштабное народное восстание, когда число жертв исчислялось тысячами.
В августе 1968 г. произошли известные события в Чехословакии. В этой стране давно зрели силы во главе с О.Шиком, ориентированные на «обновление социализма», на построение «социализма с человеческим лицом» на базе развития товарно-рыночных отношений. Они критиковали СМЭ, утвердившуюся в СССР, призывали к более широким экономическим связям с Западом. В СССР подобные внутренние тенденции вылились наружу в период горбачевской перестройки. Но в Чехословакии в 1968 г. всё это закончилось оккупацией страны войсками Варшавского договора и утверждением ультраконсервативной линии в руководстве страной. Отзвуки этих событий слышны и до сих пор.
В СССР подобных масштабных протестов, социальных взрывов не было, хотя более мелкие и жестоко подавленные, конечно, были. О многих мы не знаем, но знаем о Новочеркасске, где погибло также более двух десятков человек, о Темиртау и т.д.
Все рассмотренные акции протеста относятся к периоду становления и в общем-то достаточно успешного и быстрого развития социализма в странах ЦВЕ. В этот период Советский Союз оказывал огромную экономическую помощь этим странам, которая составляла порядка 5-10 млрд. долл. в год.
На втором этапе произошло значительное замедление темпов экономического роста стран ЦВЕ. Например, среднегодовой прирост национального дохода в 1976-1980 гг. составил 1,2-6,0 %, это, как минимум, вдвое ниже, чем на первом этапе. Типичными стали призывы к интенсификации производства, ускорению НТП, но дело не шло. Особенно плохо экономика развивалась в Польше, где за все 70-е годы национальный доход возрос, по официальным данным, в 1,7 раза, что меньше, чем в 50-е годы (в 2,1 раза) и в 60-е годы (в 1,8 раза). К концу 70-х годов экономический рост здесь практически вообще прекратился.
На третьем этапе произошло дальнейшее замедление темпов роста экономики и эффективности производства в странах ЦВЕ, а в Польше и некоторых других странах производство попросту стало снижаться. По расчётам, проведённым в Институте экономики Болгарской академии наук, среднегодовые темпы роста факторной производительности в экономике Болгарии в 1966-1975 гг. составили 4,1%, в 1976-1980 гг. они снизились до 2,0%. Доля интенсивных факторов в приросте национального дохода в 1971-1975 гг. была равна 52,5%, в 1976-1980 гг. – 33,6%. И никакие меры, предпринимаемые сверху, ни нарастающая помощь со стороны Советского Союза не смогли преодолеть эту неблагоприятную тенденцию.
Для многих экономистов этих стран стало ясно, что не работает сама система реального социализма. Эта тоталитарная система партийного государства экономически держится на государственной собственности, на принуждении, т.е. на командах сверху. Политически эта система держится на всевластии партийных органов, чиновничьего аппарата министерств и ведомств, органов внутреннего сыска. Организационно она строится на жёсткой партийной дисциплине, культивации страха наказаний, натуральном распределении производимой продукции. Идеологически – на марксизме-ленинизме, влияние и роль которого в соседней Западной Европе повсеместно к этому времени уже шли на убыль. Большинство экономистов в таких странах, как Венгрия и Польша, пришли к выводу, что системный кризис может быть преодолен только на путях к реальной рыночной экономике.
Правящие компартии стран ЦВЕ по примеру КПСС соорудили миллионы памятников своим руководителям, развесили миллионы их портретов, переименовали многие города, улицы и целые территории в угоду этим руководителям, всячески изображали себя борцами за народное благо и народные интересы. На деле же они творили зло, загоняли общество и экономику в тупик, угнетали свой народ. Коммунистическая идеология, преданность Советскому Союзу и экономическая зависимость от него насаждались искусственно. «Трудовой энтузиазм» и одобрение народом всех решений партии и правительства пропагандировались и превозносились официальной пропагандой широко, назойливо и повсеместно.
Всё это не могло не вызывать нового сопротивления, которое, однако, после печального опыта 50-60-х годов со временем уже не выливалось в вооружённые столкновения, а принимало более цивилизованную форму давления на руководящую элиту, которая вынуждалась таким образом к проведению частичных реформ сверху. Сказанное особенно характерно для Польши, где летом 1980 г. возник независимый профсоюз «Солидарность», который путём гласности, завоевания общественного доверия и политического давления на власть сумел добиться перехода власти в свои руки, подвиг прежнее коммунистическое руководство Польши на ускорение проведения экономических реформ в 1982-1989 гг.
В целом можно выделить два типа экономических реформ в рассматриваемых странах.
Первый тип – либеральные реформы в Венгрии и Польше, связанные со значительной экономической либерализацией и децентрализацией управления. Экономическая либерализация выражалась в постепенном увеличении роли рыночных инструментов и механизмов (процент, прибыль, налоги и пр.), в частичном переходе к более гибкому ценообразованию и даже разрешению мелкой частной собственности, поддержке мелкого предпринимательства. Децентрализация управления выражалась в ослаблении жёсткости, директивности централизованного планирования, сокращении числа планируемых показателей, предоставлении нижестоящим звеньям больше прав и т.д. Однако в любом случае сохранялась абсолютная власть партийно-хозяйственной номенклатуры.
С января 1968 г. под руководством Я.Кадара в Венгрии стала проводиться политика по созданию нового экономического механизма (НЭМ). Этому предшествовала большая дискуссия среди венгерских учёных, управленцев, плановиков и других специалистов. В результате введения НЭМ предприятия получили довольно большую экономическую самостоятельность, получили право во многом самим решать, что и как производить, где и кому продавать свою продукцию, у кого покупать сырье и полуфабрикаты. Появились элементы конкуренции между предприятиями, которые стимулировали рост эффективности производства, степень удовлетворения спроса. Стал расширяться частный сектор в экономике, особенно в сфере услуг. Цены стали играть более активную роль, балансируя спрос и предложение. Норма прибыли и рентабельность постепенно завоевали свою естественную роль важного критерия эффективности производства и деловой активности. Нераспределенная прибыль предприятий стала использоваться для инвестиций и дополнительного материального поощрения работников. Предприятия получили более широкие возможности брать кредит в банке, нанимать работников, но если рост средней заработной платы начинал превышать установленный норматив, то фонд зарплаты облагался налогом в 3% в год. Стала возрастать роль внешней торговли, в частности, торговли с Западом, международный туризм.
Были отменены многие обязательные плановые показатели по производству той или иной продукции, административное распределение материальных ресурсов. Экономика перешла на оптовую торговлю материальными ресурсами. Но директора заводов по-прежнему находились в подчинении своих министерств и могли быть уволенными по их приказу, а центр (Госплан) оставлял за собой главный рычаг – основную часть капиталовложений, которые направлялись по плану в соответствующие отрасли и производства.
В сельском хозяйстве Венгрии были отменены обязательные поставки продукции государству, колхозам предоставлено право самим определять, что производить и продавать. Отменены ограничения на численность скота в частной собственности, на продажу продукции в городах, крестьяне получили право на несельскохозяйственную деятельность (строительство, промышленная переработка, ремонт техники, предприятия общественного питания и т.д.).
Заметные перемены произошли в ценообразовании. Административный контроль над ценами был ослаблен. Появились цены 4-х видов: фиксированные, максимальные, лимитные и свободные. Фиксированные цены устанавливались на основные продовольственные товары, на сырьё и топливо. Был либерализован импорт, появилось много иностранных товаров, часто довольно дорогих. Постепенно фактически была отменена и монополия внешней торговли.
Тем не менее сохранялось централизованное стратегическое управление и планирование экономики, монополия крупных предприятий, не было практически банкротств, многие государственные предприятия получали субсидии за счёт бюджета, и их размеры нарастали, рабочие получали заработную плату, даже если предприятие плохо работало и выпускало не то, что нужно. Уравниловка в оплате труда сохранялась, как один из принципов социализма. Но уже появлялись предприниматели и бизнесмены. И этим правящая партийная номенклатура была недовольна.
В целом Венгрия на путях формирования «рыночного социализма» создавала своеобразную смесь из централизованного управления и планирования экономики с квазирыночной децентрализацией и расширением хозяйственных прав предприятий.
В том же направлении шло реформирование и экономики Польши. Дискуссии о реформе здесь начались, пожалуй, раньше, чем в других странах ЦВЕ. В них участвовали такие видные польские экономисты, как О.Ланге, М.Калецкий, В.Брус, К.Ласки. Постепенно предприятия получали всё большую хозрасчётную самостоятельность, но общественное мнение страны было настроено критически по отношению к социализму и однопартийному правлению. Из-за этого с самого начала в Польше не проводилась коллективизация в сельском хозяйстве. Крестьянство её попросту бы не приняло.
В 1969 г. была объявлена экономическая реформа, включая реформу цен, цены значительно выросли. В декабре 1970 г. польское руководство было шокировано волнениями среди населения, и новый генеральный секретарь партии Э.Герек ввёл амбициозную программу повышения жизненного уровня. Это привело к серьёзному наращиванию внешнего долга и инфляции в стране. Страна стала вводить по примеру Югославии рабочее самоуправление, которое не принесло положительных результатов. Одновременно строились крупные предприятия и формировались по примеру ГДР и СССР крупные промышленные объединения (реформа планирования в промышленности в 1974-1975 гг.). В целях противостояния набиравшей силу инфляции была проведена увязка роста фонда заработной платы с ростом чистой продукции (установлен коэффициент 0,6). Но тем не менее это не стимулировало повышение эффективности производства, в частности, нормы рентабельности, из-за расточительного использования ресурсов.
Более решительный характер попытки экономических реформ в Польше приобрели лишь в 80-х гг., когда стало набирать силу и крепнуть массовое политическое движение «Солидарность». В 1982 и 1987 гг. были приняты решения о расширении хозрасчётных прав предприятий. Однако в стране всё более укреплялось убеждение в том, что «трансплантация» элементов рынка в социалистическую экономику, в СМЭ не работает, не принимается последней. Начались ещё более бурные дискуссии, приведшие к радикальной смене экономической модели в 1989 г.
Второй тип – неопределённые экономические эксперименты в Болгарии, проводившиеся под советским контролем и весьма напоминавшие несостоявшиеся косыгинские реформы в СССР в 1965 и 1979 гг. Эти эксперименты лишь с большой натяжкой можно назвать реформами, они не меняли сути сложившейся экономической модели.
Тем не менее в качестве альтернативы СМЭ в ряде стран ЦВЕ уже на этом этапе, как мы уже видели, стали проводиться практические эксперименты в духе «рыночного социализма». Это были вначале робкие и даже наивные попытки реформировать укрепляющуюся социалистическую систему. Смысл этих попыток сводился к частичному внедрению в социалистическую экономику элементов рынка под видом хозрасчёта, увеличения хозяйственной самостоятельности предприятий. Эти эксперименты затем были подхвачены либеральными кругами и в Советском Союзе. Теперь уж прямо можно сказать, что всё это были псевдореформы, иллюзорные и даже фальшивые перестроечные процессы.
Что же касается таких социалистических стран, как Чехословакия (после 1968 г.), Румыния, ГДР и Албания, то никаких экономических, или рыночных, реформ в период до 90-х годов здесь попросту не было. В Чехословакии, и особенно в Албании, осуществлялся консервативный тип экономического развития, основанный на классической СМЭ, что не помешало, кстати, Албании в конце 50-х годов выйти из орбиты Советского Союза. О рынке или рыночных механизмах в Албании, например, говорить было не принято. В Чехословакии осталась лишь рыночная риторика. В Румынии выделялся тоталитарный характер экономического и всего общественного развития, основанный на предельно абсолютной власти одного диктатора. Эта страна могла себе позволить, находясь в советской орбите, критические замечания в адрес Советского Союза и довольно острые элементы независимой внутренней и внешней политики, что вызывало явное недовольство в Советском Союзе (например, отказ от участия в Варшавском договоре, от ввода войск в Чехословакию в 1968 г. и т.д.). Я помню, у нас ходила такая шутка: румыны – это не национальность, это – профессия.
Никаких реформ в Румынии, как в Албании, не проводилось. В стране существовал жёсткий репрессивный режим.
По-другому развивалась ГДР. Здесь были созданы «социалистические картели» – крупные объединения промышленных предприятий (всего более 70) по продуктовым группам – комбинаты. Эти монополистические объединения были противниками конкуренции и рынка. В 1963 г. был объявлен лозунг ориентации на экономические рычаги и стимулы, но вскоре всё вернулось к количественным показателям централизованного планирования. Комбинаты имели право самостоятельного выхода на внешние рынки. И самое главное: ГДР имела особые отношения с ФРГ, получая от последней негласно существенную экономическую поддержку. Что, впрочем, не мешало руководителям ГДР обвинять ФРГ во всех смертных грехах и критиковать её экономику, как хаотичную, неэффективную, расточительную и т.д.
Экономисты ГДР оказались наиболее догматичными и по марксистско-ленински ориентированными среди всех учёных-экономистов стран ЦВЕ. Они категорически выступали против экспериментов с «рыночным социализмом» в Югославии, Венгрии и Польше, косо смотрели на частичные рыночные эксперименты в СССР и стояли на страже «чистоты» марксистско-ленинской экономической теории. Правящие круги ГДР выступали против каких-либо рыночных реформ в своей стране.
Совсем особняком из социалистических стран ЦВЕ стоит Югославия, которая в 1948 г. покинула «лагерь социализма» из-за неожиданно возникшей ссоры между Сталиным и Тито в Москве. Югославия стала строить свой югославский реальный социализм, основанный на коллективной собственности, рабочем самоуправлении, широком использовании рыночных механизмов, но при сохранении авторитаризма, монополии коммунистической партии и марксистско-ленинской идеологии. Это была попытка сформировать альтернативу советской практике строительства «реального социализма», советской модели экономики. Это был широкомасштабный и долгий эксперимент с «рыночным социализмом», который не только провалился концептуально и экономически, но и привёл к известным кровавым событиям и распаду страны.
Последние события в Югославии заставляют более подробно остановиться на опыте социалистического строительства в этой стране.
Югославская модель экономики существенно отличалась от советской и её вариантов в таких странах, как Польша и Венгрия. Во-первых, роль рыночных сил в экономике этой страны была много больше, а роль централизованного планирования соответственно меньше. Во-вторых, в многонациональной Югославии была велика роль территориальных образований – республик, краёв и коммун. В-третьих, большое развитие в стране получило рабочее самоуправление на предприятиях. В-четвёртых, доходы работников предприятий в большей степени зависели от результатов их хозяйственной деятельности. В-пятых, в Югославии доля свободных цен была выше, чем в других странах ЦВЕ. И, наконец, в-шестых, в отличие от большинства других стран ЦВЕ, в Югославии, как уже говорилось, не было коллективизации сельского хозяйства, производство в этой отрасли осталось в руках мелких земельных собственников, которые работали на рынок, производя то, что им подсказывали спрос и конъюнктура.
В Югославии практиковалась самая децентрализованная и рыночная форма социализма из всех стран «мировой социалистической системы». Атмосфера в экономике и обществе была наиболее либеральной из всех этих стран, несмотря на однопартийную систему. Государственному социализму в других странах ЦВЕ Югославия противопоставила самоуправляющийся, или «прямой» социализм.
Это была уникальная балканская страна, 80% населения которой составляли славяне. В неё входили 6 республик и две провинции. Сербия освободилась от турецкого ига с помощью России в 1878 г., Македония – в 1912 г. Велики были религиозные и культурные различия населения, живущего в разных республиках.
В годы второй мировой войны Югославия оказала героическое сопротивление немецким оккупантам, и сразу же после войны коммунисты, пришедшие к власти, провели национализацию промышленности, установили централизованное управление экономикой. Первый пятилетний план на 1947-1951 гг. предусматривал рост промышленного производства в 5 раз по сравнению с довоенным уровнем, высокие темпы роста капиталовложений. На селе стала проводиться коллективизация, крестьяне должны были выполнять обязательные поставки своей продукции государству, как и в СССР.
Однако после разрыва отношений с СССР страна оказалась не только в изоляции, но и в экономической блокаде. Если в первые послевоенные годы около 50% югославской внешней торговли приходилось на СССР и страны ЦВЕ, то уже к 1948 г. намного меньше, а в 1950 г. – 0. И так продолжалось до 1955 г., когда Н.Хрущёв нанёс свой первый визит в Югославию после смерти Сталина.
В годы изоляции Югославия стала искать собственную модель строительства социализма, весной 1950 г. идея самоуправления получила поддержку, и 26 июня того же года был принят закон о рабочем самоуправлении. Главными идеологами реформ были Э.Кардель и Б.Кидрич. В апреле 1951 г. был упразднён Госплан, в декабре того же года централизованное планирование утратило свой директивный характер, формировались рынки, цены на большинство товаров стали свободными, предприятия стали сами решать, что им производить, что покупать, кому и по какой цене продавать.

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 3)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>