<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

банальные вещи преображаются, становятся "богатыми и странными",
самоговорящими. В семиотически перенасыщенных пространствах они
увеличивают свою "прибавочную стоимость".
Вторая глава "Метафоры экономики в неклассической философии"
посвящена выяснению специфики организации и функциональным
механизмам подобных знаковых пространств, исследованию онтоло-
гических, аксиологических, эпистемологических эффектов операции
погружения в них.
В §1 «"Великая экономия целого" Фридриха Ницше» предприни-
мается попытка анализа философии Ф. Ницше как наиболее влиятельной
и радикальной стратегии текстуального описания бесчеловечного
характера бытийных сил, высвобождающихся в результате распада
органически сложившихся духовных и социальных связей в процессе
модернизации. Основой ницшевской стратегии явилась необходимость
ответа на ужесточение давления со стороны "вечного становления", на
мощь и многообразие несоразмерных и неантропоморфных реальностей,
"безразличия в форме власти". Она включает в себя отказ от эгоцен-
трической модели мира и субъективности, ставку на необходимость
негативного, внесистемного внутри самой системы, диалектику
повиновения и сопротивления негативному, сообщничества как игрового
общения и разыгрывания власти отчужденных сверхчеловеческих стихий.
В неклассическую систему координат вписан экономический по своей
сути-эффект непрерывного остранения: взгляд на сознание и дух с точки
зрения тела, на науку - с точки зрения художника, на искусство - с точки
зрения жизни, на мораль - в контексте социальных отношений господства
и подчинения. Еще одна экономическая операция — бесконечное
обращение ценностей - осуществляется Ницше в русле критики им
метафизики как неадекватной, производящей подмену абсолю-
тизированными дискурсивными оппозициями (одна из сторон которых

22
методом цитирования, но отстраниться от обоих властных императивов.
По ту сторону различий художник обнажает условность и удивительное
сходство правил языковых в каждом из них и, в конечном итоге,
дистанцируется от них, занимает мета-позицию в зазоре между объектом
и изначально двойственным способом его описания. В диссертации мы
опираемся на богатый и разнообразный материал современной западной
архитектуры, живописи, кинематографа, литературных произведений и
восходящего к стратегии "рэди-мэйд" искусства объекта, на основании
которых нами предложена классификация возможных вариантов
подобного столкновения: инверсия, оспоривание, трансгрессивное снятие
различия, деконструкция или синтез. Объектом репрезентации в данном
случае служит неустранимая и позитивно оцениваемая гетерогенность
социолектов, этно- и социокультурных кодов, наслоение в субъек-
тивности разнородных эпистем, несовместимые коды которых являются
следами исторического развития. Поэтому бесконечность истории
является одним из наиболее любимых и трудно репрезентируемых
объектов постмодерной репрезентации. Влечение постмодерна к
границам и конфликтным зонам имеет прямые коннотации с экономикой
как пространством сопоставления несопоставимого, объединения
разнородного, а сами пограничные зоны культуры оказываются
стратегическим резервом неизвестного, "паралогического" (не-знания,
не-искусства), которое противостоит рассудочной рациональности и
имеет в постиндустриальной культуре экономическую ценность: является
источником динамики, способно к генерированию новых эвристических
смыслов.
Постмодерная культура по своим несущим конструкциям оказы-
вается удивительно однородной, на основании чего мы утверждаем в
диссертации, что ее нельзя сводить к стилевой эклектике. Ее философско-
мировоззренческие параметры включают в себя: признание всеобщей
знаковой опосредованности современного видения природы, экономики
или истории; повышенной информационной насыщенности социо-
культурного пространства; возрождение в искусстве интереса к
этническому и региональному своеобразию; возвращение миметической
проблематики в искусство, хотя речь идет об отражении второго порядка,
при котором объектом репрезентации является сама репрезентация
наряду с экономикой и знаковы-ми реальностями как источниками
дестабилизации субъективности и социальной среды. В отличие от
претензий модернизма на эзотерическое освоение бытийных глубин
путем трансцендирования негативной опосредованности знаковыми
системами, снятия метафизических оппозиций языка как технического
инструмента сущего, постмодернизм в искусстве осуществляет сдвиг этой
возвышенной стратегии символической сублимации в сторону широкого

20
фронта обыденной реальности, осуществляет инвестирование всего
запредельного в повседневном. Данное обстоятельство позволяет
считать постмодернизм экзотерической (погруженной в быт) формой
эзотерического в свое время модернизма, обытовлением эзоте-
рических реальностей, открытых в самом начале рассматриваемого
нами большого исторического цикла. Вследствие всего сказанного
происходит смена основного приема художественного метода: место
категории "остраяения" в модернизме и авангарде в постмодернизме
занимает " банализаци^'', что отнюдь не означает апологии пошлости и
бездуховности в человеческой субъективности. В современном мире
модернистские оппозиции бытия и сущего, подлинного и неподлинного,
глубинного и поверхностного снимаются. Бытийными становятся вещи
ближнего радиуса действия, а потому странности нашего мира получают
другую прописку. Всепроникающая экзотика "иного", необходимая для
рефлексии, обретается теперь в сфере экзотерического, обыденного, "того
же самого".
Увлечение постмодерна внешностью и поверхностностью во всех
смыслах этого слова может быть адекватно понято лишь в контексте
постановки проблемы бессознательного как в неклассической фило-
софии, так и ее последующего развития в пост-неклассической
рациональности, включая неклассический психоанализ. В данном
тематическом поле бессознательное трактуется как относительная
противоположность традиционно "внутренним", идеальным изме-
рениям глубин человеческой субъективности, таким как сознание и дух.
В рамках неклассической стратегии мышления этот феномен исследу-
ется как внешняя детерминанта сознания, его оборотная сторона,
находящаяся одновременно вовне сознания, но при этом объективно
действующая изнутри сознания как бы "внутри внутреннего" в качестве
"оживляющей и движущей силы мысли", не подвергаясь искажающему
действию цензуры сознания. Именно материальная поверхность вещи,
прочитанная в духе неклассического психоанализа, становится знаковым
выражением периферийного, вытесненного в пространстве культуры или
выброшенного как символического аналога данной операции в сфере
повседневно-бытовой (откуда и возник "мусорный дизайн"). Вот почему
в искусстве постмодернизма инверсия внешнего и внутреннего, взятая в
качестве основного объекта отображения и обнажающая скрытую
механику разума, выступает свидетельством работы разнообразных
модусов "либидинальной экономики"
(Ж.-Ф.Лиотар), инвестирующей свою энергию в кажущиеся не сов-
местимыми на логическом уровне знаки. "Руинная эстетика" в
архитектуре, так же как и "мусорный дизайн" в искусстве постмодер-
низма, не являются лишь символами полной пространственной

21
относительности внешнего и внутреннего, природного и социального,
неценного и сверхценного. Они обнаруживают самое сокровенное и
интериоризируют внешнее в пространстве души, подтверждая тем самым
тезис о том, что само снятие противоположностей есть верный признак
работы подсознания, динамики желания, логики сна.
Таким образом, в диссертации мы показываем, что посредством
подчеркнуто внеэстетических, банальных вещей, постмодерное искусство
способно репрезентировать далеко не банальные, экономически
властные, онтологически весомые, абстрактно мыслимые, но чувственно
непредставимые знаковые реальности: антиномичную схематику
движения, потребительский характер визуального созерцания,
идеальность процесса сигнификации. Однако проблема состоит в том,
что, попадая в суверенные экономически функционирующие поля,
банальные вещи преображаются, становятся "богатыми и странными",
самоговорящими. В семиотически перенасыщенных пространствах они
увеличивают свою "прибавочную стоимость".
Вторая глава "Метафоры экономики в неклассической философии"
посвящена выяснению специфики организации и функциональным
механизмам подобных знаковых пространств, исследованию онтоло-
гических, аксиологических, эпистемологических эффектов операции
погружения в них.
В §1 «"Великая экономия целого" Фридриха Ницше» предприни-
мается попытка анализа философии Ф. Ницше как наиболее влиятельной
и радикальной стратегии текстуального описания бесчеловечного
характера бытийных сил, высвобождающихся в результате распада
органически сложившихся духовных и социальных связей в процессе
модернизации. Основой ницшевской стратегии явилась необходимость
ответа на ужесточение давления со стороны "вечного становления", на
мощь и многообразие несоразмерных и неантропоморфных реальностей,
"безразличия в форме власти". Она включает в себя отказ от эгоцен-
трической модели мира и субъективности, ставку на необходимость
негативного, внесистемного внутри самой системы, диалектику
повиновения и сопротивления негативному, сообщничества как игрового
общения и разыгрывания власти отчужденных сверхчеловеческих стихий.
В неклассическую систему координат вписан экономический по своей
сути-эффект непрерывного остранения: взгляд на сознание и дух с точки
зрения тела, на науку - с точки зрения художника, на искусство - с точки
зрения жизни, на мораль - в контексте социальных отношений господства
и подчинения. Еще одна экономическая операция — бесконечное
обращение ценностей - осуществляется Ницше в русле критики им
метафизики как неадекватной, производящей подмену абсолю-
тизированными дискурсивными оппозициями (одна из сторон которых

22
непременно господствует над другой) бытийных реалий. Пере-
ворачивание различий позволяет философу превратить инверсию
ценностей в "конверсию" властных отношений внутри них, не только
показать их релятивный, исторически-преходящий характер, но и
вскрыть фатальное родство позитивного и негативного полюса,
"условность безусловных авторитетов" теорий, концептов и дискурсов
путем инсценировки их "погружения в бездну"внесистемного или мета-
системного - "в гущу событий вечного становления". Таким образом,
модернизация предстает потоком психосоматических событий, который
не контролируется, не регулируется сознанием, неполно и с опозданием
схватывается обычными языковыми средствами.
В диссертации формулируется представление об особом характере
мимезиса в ницшевском многоликом стиле письма: его объектом является
одержимость субъективности властью внешних факторов ("ярмом"
системы дискурсивных правил языка, программирующей сознание
матрицы), захваченность игрой безмерно-расточительной бытийных сил,
действующих внутри души и тела человека. Текст должен быть носителем
заразительной энергии бытия, с неотвратимостью действующей моделью
психосоматического опыта душевных состояний, дестабилизированных
погружением в поток вечного становления, непознаваемого обычным
дискурсивным путем и невыразимого языковыми средствами нор-
мальной коммуникации. Заслуга Ницше в том, что он наделил
неклассический объект мимезиса возвышенным, дифирамбическим
языком, не категориальным, но все же весьма концептуальным способом
описания. Благодаря своему чувственно-телесному характеру, этот
способ описания передает ценный опыт причастности игре сверх-
человеческих стихий не методом дискурсивного доказательства, но
психомоторной индукции-художественного уподобления неотвратимой
логике самодвижения текста. Многоликий, превышающий жанровые
правила и дисциплинарные границы философского или художественного
письма, стиль Ницше столь же расточителен (в аспекте расходования
новых выразительных средств языка) как и объект мимезиса. Для того
чтобы сделать окружающие человека бездны самоговорящими,
необходима идентификация самого художника с бездной, утрирование
ее силы ради ее истощения, удвоение в письме экономических эффектов
бытия в ней, испытания на прочность банальных вещей и концептов,
стертых имен и ценностей с целью приращения в итоге их "богатства и
странности".
Ницше применяет концепт "великой экономии целого" для
утверждения необходимости внесистемного в дискурсе, продуктивной
роли негативного в вечном переплетения "добра" и "зла", со-
причастности ее высшему творческому благу, поскольку негативность

23
является источником дестабилизации и динамики. Анализ роли
внесистемного, периферийного у Ницше, осуществленный при-
менительно к философии и искусству, получил в дальнейшем под-
тверждение в современной экономической теории. "Теневые" и
служебные компоненты становятся основным результатом эко-
номического развития, попытки же контроля терпят крах (П.Ф.Друкер).
Усложнившуюся экономическую реальность невозможно представить в
виде целостной и единой теории, потому что в каждом из нескольких
уровней экономики, как и в каждой эпистеме современной субъек-
тивности, действует своя логика экономически мотивированного
рационального поведения, не являющегося таковым с точки зрения
соседствующих укладов. В силу общей концептуальной заряженности,
экономические исследования в рамках пост-неклассической парадигмы
знания столкнулись с феноменом непредставимого, неразрешимого,
непознаваемого, также как искусство и философия. Ницшевская
стратегия многоликого стиля письма оказалась в этом контексте
эффективным выходом из неразрешимых ситуаций: суверенную
экономическую реальность можно описать лишь через множество
взаимодополнительных моделей. В заключение параграфа делается
вывод о том, что эпистемологический аспект экономического измере-
ния неклассической рациональности состоит в легитимации прог-
рессирующей странности и сложности теоретических описаний,
появления в рамках матрицы расширенного текстуального производ-
ства дополнительных эвристических возможностей представления новых
реальностей и, одновременно, наложения ограничений применимости
классических теорий и прежних художественных практик в изме-
нившихся социокультурных обстоятельствах.
В §2 "Философия необарокко Жоржа Батая в контексте пос-
тиндустриальной революции" анализируется развитие ницшевской
концептуальной матрицы в гуманитарной теории и художественной
практике эпохи перехода от индустриальной к постиндустриальной
цивилизации, а также соответствующий сдвиг в структуре эпистемы
неклассической рациональности. Возникающая в этот период пост-
неклассическая рациональность обнаруживает множество признаков,
родственных мироощущению культуры барокко, которая традиционно
характеризуется через изобилие природных и социальных сил, динамизм,
разнообразие и изменчивость жизни, могущество смертоносного,
апофеоз экстатических практик, погружение в бесконечность, инсце-
нированную во внутренних, субъективных пространствах, признание
иллюзорности сознания. Стоящий у истоков пост-неклассической
рациональности, Ж.Батай отмечает своеобразие современных форм
богатства — изобилие языков, знаковых вещей и человеческой

24
негативности. Однако принятие философом ницшевского тезиса —
"много мудрости есть в том, что много грязи есть в мире" — не означает
опору лишь на темный характер человеческой натуры. Негативное
наделяется сверхценным статусом потому, что в современной культуре
оно оказывается внутренней пружиной развития, основным "вторичным
сырьем" для катарсически очищающей переработки. С его помощью
"разорванная" человеческая субъективность строит себя как конфликт,
непрерывно теряет фиктивное единство, становится утверждением пафоса
принципиальной открытости, неокончености любого продукта
человеческой деятельности, снимающим претензии системы классичес-
кого дискурса на завершенность, убивающие творческое беспокойство
и неудовлетворенность. Бездна негативного не лишает силы знание и
рассудок, но предоставляет познающей мысли новое мета-пространство,
иронически остраняет мысль не-мыслью (квази-мистическим опытом),
позволяет обнажить в знании вырастающее внутри него не-знание. Батай
осуществил проекцию положения Гегеля об опосредовании негатив-
ностью всякой рефлексии и самодвижения духа на катастрофический
характер модернизации, убийственную силу времени и расчленяющего
свой объект аналитического рассудка.
Таким образом, пост-неклассическая философия Ж.Батая отмечена
чертами как сходства, так и различия с мировоззрением барокко. Ее
отличие от барокко - в том, что исчезает позитивный центр субъек-
тивности, Бог, вместе с такими его заместителями в философском и
художественном дискурсе как Смысл, Дух, Горизонт, Автор, Субъект.
Барочные черты утрируются, у беспредельного отнимается предельный
концепт внутри субъективности, легитимизирующий все остальные
ценности, а все природное изобилие и драматизм внешнего мира
интериоризуются, превращаются во "внутренний опыт" особых
душевных состояний, в которых человек остро ощущает свою
ограниченность и конечность.
Главной категорией, применяемой Ж.Батаем при осмыслении
неподвластных сознанию бытийных реальностей экономики, бес-
сознательного, языка, служит понятие "суверенности", "самовласт-
ности". Действия бытийных сил отличает безотлагательность страсти,
самоценность жертвы, самодостаточность сверхчеловеческой стихии —
способность идти "так далеко, как только они могут". Отсюда следует
признание излишества, одержимости, всякого рода экстазов, практики
жертвоприношения и переворачивающего иерархию ценностей кос-
мического, безудержного смеха основными проявлениями игрового
характера суверенных сил. Именно они образуют источник энергии
всякой мысли, растрачиваемой и сковываемой по мере ее логического
доказательства, дискурсивного развертывания. Для философии и

25
искусства все сказанное означает, что пишущий субъект не является
больше абсолютным владельцем языка, который сам приобретает ста-
тус самовластной силы в отношении авторской субъективности.
Стратегический поворот мысли Батая состоял в необходимости
высвобождения энергии из оков дискурсивной системы, смиряющей силу
языка, убивающей творческое беспокойство и неудовлетворенность.
Избыточному действию суверенных сил должна соответствовать
адекватная текстовая стратегия - самому пишущему следует стать столь
же суверенно щедрым, одержимым, выходящим из берегов дисци-
плинарной матрицы интеллектуального разделения труда. Художник
расточает утилитарно-знаковые, прагматические слои языка в "жертво-
приношении слов" как основного богатства информационного общества
ради создания в своих текстах - философских поэмах в прозе -
действующих моделей "предельного опыта" субъективности, заставляя
традиционные ценности, концепты, образы вибрировать, испытывая их
на прочность в игре более могучих сил, чем любая дискурсивная система.
Тотальной искусственности современного мира Батай противо-
поставляет удвоение языка, концентрацию фикций дискурса: если в
нашем трагическом мире и возможен экстаз, то он движим фикциями,
объектами страсти, аналогичными интуициям искусства. В силу
сказанного, наука и искусство оказываются неравноценными в
способности отражать суверенные моменты бытия. Основным пороком
классического знания является редукционизм в отношении к иному.
Институциализированная наука стремится заставить внедискурсивное
работать на дискурс. Все неизвестное наука сводит к известному, другое
к тому же самому, неосмысленное к смыслу, что делает ее слепой к
вечному становлению бытия как лежащему по ту сторону достигнутых
пределов незнаемому, к самим инструментальным средствам, инфра-
структуре познания - собственной парадигме и условности дискурса.
Логика искусства идет в другом направлении, подобно карнавальному
смеху и жертвоприношению, - от известного к неизвестному. Искусство,
в понимании Ж.Батая, причастно гетерогенным практикам, "не
допускающим самой возможности покоя", осуществляющим постановку
устоев под вопрос, перемену композиции в системе ценностей,
ниспровергающим переворотам в структуре дискурса или социальной
иерархии.
По сравнению с ориентацией реалистического искусства XIX в. на
объективность науки как образец для подражания, современная ситуация
зеркально противоположна: неклассическая наука, скорее, сама подобна
искусству модернизма. Она оказывается исключительно плодовитой в
производстве инноваций, умножении научных описаний, образующих
самореферентное, экспансивно расширяющееся множество сцепленных

26
друг с другом текстов, и в то же время убийственной в отношении своих
прежних продуктов и устоев. Экономизированное знание, как и
современное искусство, включает в свою систему гетерологическую
практику трансгрессии — регулярного подрыва собственных пределов
вырастающим изнутри незнанием, превышения границ, в которых
существовала прежде "нормальная" институциализированная наука.
Однако, любой трансгрессивный жест, обнажающий суверенность
игровых начал бытия, по сути своей парадоксален (М.Фуко), в нем
неразрывным образом сплетаются утверждение и отрицание: "произ-
водится то, что запрещается, делается возможным как раз то, что
утверждается как невозможное" (Ж.Деррида). Высвобождение силы
языка из рамок упорядоченных дискурсивных умозаключений столь же
двойственно: с одной стороны, опустошение понятий (вплоть до
осквернения, извращения путем утраты ими устойчивой идентичности -
фиксированного значения) и обогащение опытом причастности к
суверенности его категориальных средств методом языковой транс-
грессии производится для того, чтобы через пульсацию знаков,
сорванных с привычных орбит, дать почувствовать трепет суверенных
сил. С другой стороны, экспрессивная сторона извращения языка, как
передачи состояния аффектированной субъективности и одержимости
тела художника суверенными силами, служит символическим репре-
зентантом или средством противостояния субъекта угнетающему
действию самовластных реальностей.
Слова в батаевских текстах взрывают наличный язык от изобилия
смысловых возможностей, но приобретают способность передавать долю
несообщаемого, невыразимого в обычной коммуникации, могут бегло
входить в другие сознания за счет повышенной суггестивности. Подобно
героям барочного плутовского романа, они безмерно расточительны и
тратят собственное или приращенное богатство без остатка. Но
излишество, изобилие знаков суть свидетельство того, что является
действительно суверенным в современном мире. Вечно бегущему всякой
устойчивости и завершенности бытию постмодерный писатель должен
отвечать столь же щедро, неэкономно, наделяя максимальной эсте-
тической ценностью моменты наивысшей силы и интенсивности, когда
"воспроизводя себя, жизнь выходит из берегов: избытком своим, бьющим
через-край, жизнь достигает наивысшего исступления" (Ж.Батай).
Поэтому, в отличие от авангардной стратегии отказа миметически
удваивать мир, его письмо дает пример типично постмодерного мимезиса
-репрезентации того, что в избытке представлено в современной жизни.
Художник действует методом удвоения, утрирования скользящего от
строки к строке, от образа к образу, наконец, от объекта к объекту
читающего взгляда, опосредованного кинематографической, теле-

27
визионной или мобильной, направленной сквозь ветровое стекло
автомобиля, бесконечно скользящей справа налево и обратно, как в
фильмах П.Гринуэя, нерамочной визуальностью. Концептуально
изменившемуся пониманию бытия может соответствовать лишь
художественный язык свободной миграции образов в "Уллисе"
Дж.Джойса, где обезличивание сознания дается посредством нагро-
мождения лиц с целью моделирования процесса стирания идентичности,
или подобный речевым лавинам в романах С.Соколова.
В § 3 "Поэтика всеобщей экономии Жоржа Батая" раскрывается
теоретический и методологический потенциал развития в современной
гуманитарной науке матрицы "всеобщей экономии". Она предполагает
осмысление фактора неустранимых потерь внутри избыточного
производства смыслов, издержек и утрат в отношении процессов
репрезентации. Очевидная невозможность зафиксировать процессы
символического обмена в современном мире или в микромире отдельного
текста делает объяснимым данный мыслительный ход. Концептуальная
матрица экономии не может быть сведена только к "растратному"
принципу. Используя данное понятие как метафору, Батай превращает
его в важнейший теоретический инструмент для исследования
текстуальных практик ряда европейских художников и литераторов,
применявших "многоликий" стиль или множество дополнительных
стилей. (Унаследовав матрицу "всеобщей экономии" от Ж.Батая,
Ж.Деррида применяет это понятие к ницшевскому корпусу текстов для
того, чтобы объяснить оперирование философа одновременно внутри и
вовне философского жанра, в нескольких регистрах - в литературной,
критической, теоретической, исторической и политической ди-
скурсивных практиках).

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>