<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

В понятии "экономия" отложен его греческий исток, когда oikonomia
обозначала домоводство, порядок которого включает в себя не только
организационно-управленческие отношения, но также отношения
ценностного и энергетического обмена, взаимодействие которых
строилось на принципах дополнительности. Общий пафос Батая,
подчеркивающего наличие растратных, гетерологических практик
внутри системы перепроизводства информации или смысла, направлен
на проблематизацию буржуазно-ограниченного (калькулятивного)
варианта-экономии и подрыв ее претензий на единственность и
универсальность. Заслуга Батая в том, что он распространяет схематику
"рестриктивной" и "всеобщей" экономик на сферу организации текста,
научного (дискурсивного) и художественного. В отличие от ин-
струментальной, подчиненной человеческим целям и потому утилитарно
работающей дискурсивной мысли, суверенные силы в поэзии ничему не
служат и абсолютно самоценны, но как раз поэтому художественные

28
тексты и являются аккумуляторами огромной знаковой мощи. В их
сверхплотном пространстве теряется человечески соразмерный смысл.
исходная интенция, и система в своем функционировании начинает
работать сама на себя. Энергетический аспект экономии манифестирует
трансформацию представлений и об объективной макроэкономике в
постиндустриальном обществе, утверждает момент игры "от избытка
жизни" и его растраты в пространстве развертывания суверенных сил.
Движение субъективности или текстуальной реальности от
"рестриктивной" экономии к "всеобщей" отображает сдвиг когни-
тивного стиля гуманитарной теории и практики художественного письма
в направлении допуска в ее сферу стихии бессознательного, которое
соткано из знаковых различий и должно быть переосмыслено с помощью
данной матрицы в неантропоморфных категориях и метафорах. В
процессе различения "рестриктивной" экономии от "всеобщей" следует
исходить из сложного взаимодействия их по принципу допол-
нительности, а не метафизического противопоставления. Опирающаяся
на пра-логические и пред-теоретические мыслительные практики
культуры - праздничный обычай "потлача" (Ф.Боас, М.Мосс),
лиминальные состояния в обрядах перемены статуса (В.Тернер),
"всеобщая экономия" представляет собой неантропоморфную матрицу,
предваряющую рассудочное понимание естественно-исторических
стихий современного мира. Она позволяет в пространстве текста
мгновенно, внедискурсивным путем приобщиться к самовластным
бытийным силам, и в этом своем качестве, перефразируя Гегеля, является
"началом и следом разумности", как рестриктивно-экономного
постепенного продвижения к истине шаг за шагом методом дискур-
сивного доказательства. Заслугой Батая следует считать философское и
художественное обоснование им вслед за Ницше "ретроспективного"
аспекта матрицы "всеобщей" экономии как такого утверждения
суверенности, которое предшествует ее рассудочному освоению.
Предложенный германским философом "перспективный" аспект —
стратегия остранения, погружения в бездну как метод проблематизации
и оспоривания устоев классической рациональности-также опосредован
"всеобщей" экономией как состоянием утраты самообладания в
дестабилизированной субъективности, что оказы-вается аналогом
лиминального состояния в обрядах повышения социального статуса.
Иначе говоря, для Ницше "всеобщая" экономия - это промежуточная
веха развенчивания безусловных авторитетов, делегитимация аксио-
матических оснований, освящающая смену схематики мышления
(эскалацию "конца метафизики" как трансформации ее в новое качество)
вслед за усложнением и "великим восхождением" жизни в процессе
вечного становления. Следовательно, "рестриктивная" экономия

29
(дискурсивная схематика) мышления неизбежно базируется и вписы-
вается в пределы большей - "всеобщей" экономии. Однако о последней
нельзя говорить независимо от интерференции с проектами прог-
рессивного роста, сохранения смысла и воздержания от издержек,
непродуктивных трат, полагаемыми внутри "рестриктивной" схематики,
считает американский исследователь С.Мелвилл. Так, батаевское
понятие "суверенность" конституируется на границах гегелевской
диалектики господства и подчинения. Французский философ настойчиво
подчеркивал диалектику продуктивных и непродуктивных затрат,
поражений и побед, наконец, он утверждал, что прогресс духа основан
на необходимости чистой и безвозмездной траты сил. Однако, в сущности
не важно, "сколь жадно мы хотим утраты или приобретения, столкнуться
с поражением или победой, проигрышем или выигрышем", потому что
это не зависит от нас.
Главной интелектуальной инвестицией Батая в духовную ситуацию
постмодерности является вписывание предиката издержек, растрат и
невосполнимых потерь как раз в тех пунктах, где классическая
гуманитарная теория ("рестриктивная" экономия) усматривала одни
лишь завоевания и бесценные приобретения. В постмодерных ис-
следованиях на первый план вышел иной аспект экономии, предпола-
гающий применение метафоры энергетического поля к описанию действия
суверенных сил, производящих бесполезную и бессмысленную растрату
энергии (в значении, близком к используемому в теории термодинамики)
в "богатых", информационно насыщенных знаковых структурах. Интерес
от издержек и избытка негативности смещается в сторону изучения
приращения, прибавочного эффекта "сверхприбыли", возникающего по
ходу перестраивания системных границ дискурса в теоретических
дисциплинах и художественных практиках. Согласно требованиям
постмодерной поэтики, дискурсивную систему украшает лишь то, что ее
"завершает" и превышает ее правила, оформление же ее границы
происходит путем введения дополнения - вытесненного на периферию.
Подобно гераклитовскому "огню", мерами вспыхивающему, мерами
затухающему по краям упорядоченного разумом космоса, моменты
"всеобщей экономии" своими мгновенными вспышками обрамляют
"царство дискурсивности" в пространстве нашей рефлексии и являются
признаками расплаты (служат неизбежной платой) за процесс смены
эпистем.
В заключение параграфа диссертации нами сделан вывод о том, что
поиски схематики форм европейской рациональности в рамках
постмодернистской эпистемы трансформируют старое гегелевское
различие между рассудком и разумом в оппозицию "рестриктивной" и
"всеобщей" экономии мышления. Отсюда следует вывод о возрастании

30
степени сложности, неоднородности западной субъективности, о наличии
в г у м а н и т а р н о м знании как м и н и м у м двух слоев: родственного
позитивному знанию естественных наукдискурсивно-рассудочного слоя
и эзотерического пласта (квази-мистического опыта), доступного лишь
посвященным, не подлежащим переводу в знаки и косвенно схваты-
ваемого лишь с помощью метафор, сравнений и аналогий. Смещение в
сторону второго пласта началось в философии и искусства модернизма,
пытавшегося проникнуть сквозь завесу расчленяющей способности
рассудка во "внутренность внутреннего", сквозь игру аналитических сил
разума — к лежащей по ту сторону различий "истинной скрытой основе
вещей" (Гегель). Установка на прочтение за языком внеязыкового, на
выявление за вербальным невербализуемого, за дискурсивным недискур-
сивного, на узнавание за знаками знаковых систем, а за вещами
породившую их экономику, установка на обнаружение неких сверхчувст-
венных, интуитивно созерцаемых "общекультурных очевидностей",
сохраняется сегодня в постмодернизме. В рамках матрицы "всеобщей"
экономии осуществляется смещение понимания теории и теоретического:
вместо абстрактного, дискурсивно доказуемого экстракта позитивной
сути, она дополняется внешними ей, нетёоретическими элементами
(метафорами, риторикой, наррацией, политической стратегией и т.п.),
маргинальными ей жанрами мистического общения, художественного
письма, границы и логика которых превышаются и смещаются. Вся
радикальность отличия, вводимого посредством "всеобщей экономии",
состоит в проблематизации самой возможности дискурсивного
объяснения, в оспоривании возможности полного учета логически
непредвиденных последствий самых продуманных, рациональных
действий и их результатов, будь то в макроэкономике, будь то в научной
теории или художественном тексте. Перефразируя Маркса, Батай как бы
говорит нам: до сих пор философы лишь исчисляли мир, задача же
состоит в том, чтобы вместе с художниками разыгрывать, инсценировать
его в виде перформанса.

Глава 3 ""Экономический мимезис" в письме Жака Деррида"
посвящена анализу философии Ж.Деррида, которая представляет собой
наиболее развернутую фазу "экономимезиса" в теоретическом и
философском дискурсах, утрачивающих центрированность на субъек-
тивности человека.
В §1 ""Странный дифферанс": экономическая логика смещенных
называний" рассматривается соединение двух основных мотивов в
трактовке "всеобщей экономии" — батаевской избыточности как
проявления суверенности и ницшевского остраняющего снятия
(проблематизации) в категории "дифферанс" (difference). Она введена

31
Деррида для обозначения такой эскалации различительной способности
мышления до состояния избытка, при котором различие превращалось
бы в свою противоположность, откладывалось, вытеснялось и несло в
себе без-различие. Смысл данной инновации становится понятен, если
учесть, что дифференцирующая и идентифицирующая способность
мышления реализуется в процессе наименования. Вот почему в рамках
эпистемы классической рациональности имя является "словом слов"
(П.Флоренский), золотой валютой в системе языковых обменов (М.Фуко);
именуемость любой вещи втягивает ее в членораздельную речь, позволяет
ей войти в систему тождеств и различий, чтобы быть познанной. Наследуя
ницшевскую трактовку акта именования, называния как символического
представления отношений господства, операции присвоения вещи,
Деррида рассматривает имя как предел, сдерживающий производство
значений в свободной игре означающих. Его позиция типична для
постструктуралиста, который стремится повсюду смещать отношения
доминирования и действовать не как господствующая, но как суверенная
сила. В русле матрицы "всеобщей экономии" он сделал ставку на
умножение наименований, жертвуя зафиксированными в понятиях и
категориях различиями во имя чистого различения. Избытком
девальвированных наименований философ стремится достичь неиме-
нуемого, освободиться от отложенных в системе имен дискурса
парадигмальных программ, исчерпанных от продолжительного
употребления. Подобная расточительная практика словоупотребления
с древних времен считалась равносильной воздержанию от упоминания
имени, сакральному определиванию предела.
Нарушение предела происходит у Деррида посредством стирания
различия между искусством и философией, когда на первый план выходит
их стратегическое сходство: обнаружение неизвестного в известном, не-
знания в знании, "другого в том же самом, внешнего — внутри".
Расточительная экономическая практика переименований позволила
Деррида осуществить "интерпретативную формализацию" - выделить
общий алгоритм таких разных видов репрезентации как литература и
художественная критика, дополнительных к современной гуманитарной
теории. Обращение философа к неклассическому искусству и филологии
("грамматологии") означает, что им сделана ставка на трансгрессию
междисциплинарных и жанровых границ - на усиление внешнего,
периферийного для философской науки, к примеру, на метафоры и
аллегории, избыточные риторические элементы против абстрактных
понятий и дискурсивного смысла. Он бесконечно дрейфует изнутри вовне
научного дискурса, и обратно, з а н и м а я позицию "включенной
выключенное™": свободы от необходимости писать под диктовку
программных требований, закодированных уже в самих названиях

32
научных дисциплин — философии, филологии, поэзии. Ускользание от
подвластности алгоритму лишь одного дисциплинарного пространства
превращает писателя в постоянно путающего все карты "слугу трех
господ".
Мир Деррида полон информационно насыщенными вещами,
размывающими границу между активным текстом и "пассивным"
контекстом, внешним и внутренним, искусственным и естественным.
Любая реальность текстуализируется, т.е. расслаивается, расчленяется,
утрачивает свой первозданный статус и обнаруживает свою "пористость"
(Гегель), вовлекается в систему знаково опосредованных различий и
становится "записью", "описанием", "следом" (в терминологии
Деррида), бесконечно отсылающим к чему-то другому. Сама материя
текста претерпевает изменения и трактуется настолько расширительно,
что у нее практически нет предела. Однако подражание экономической
ситуации нам видится не только в этом у м н о ж е н и и различий-
наименований (соотносимом с товарным разнообразием как основным
продуктом постиндустриального общества), когда каждое из них
является следом, отсылающим к другому следу. В этой пористой среде
любое творчество окажется следом следа (чтением-расследованием
"начал и следов разумности"), прокладыванием пути мысли. Но нет
ничего банальнее декларации о читаемости всего как текста для человека,
плывущего по волнам избыточных информационных потоков. Однако
подобно тому, как под властью апорийной матрицы "всеобщей
экономии", производящей дестабилизацию дискурсивно упорядоченной
картины мира, внутрь непрерывного различения вкрадывается без-
различие (снятие именования), точно так же Деррида сознательно
нагнетает в своих текстах непреодолимую трудность восприятия -
нечитаемость как отношение остранняющего предела для читающего
глаза и модель дискурсивно неразрешимых проблем. Он программирует
ситуацию многократного чтения, помещения в бездну негативного,
разыгрываемую избытком запутанных следов-различий, но при этом
писатель сам признается, что его тексты освобождены от подчинения
логосу и истине, от всякого желания сказать о них, от необходимости
"хорошего" рассказывания - линейно связанного изложения сути, потому
что он сам не владеет ей.
Отказ Деррида-от претензий на владение истиной как сутью и
трактовки сознания как присутствия приводит его к моделированию в
своих текстах отношений власти и подвластности человека силе
сигнификации как отношений дополнительности, передаче ее действия
через психосоматическое состояние одержимости субъекта. В диссер-
тации показано, что концепция нелинейного письма как высвобождения
из утилитарного дискурса силы сигнификации поэтического языка

33
(функционирующего по правилам всеобщей экономии дифферанса)
соотносима с некоторыми трудно расшифровываемыми поэтическими
текстами (О.Мандельштам, Э.Жабес и др.). Уклонение Деррида от
позиции рассказчика, властно смиряющего повествовательный материал,
несет в себе свою противоположность. Оно превращает текстуальности
в медиацию действия властных сил и знаковых вещей, производящих в
его текстах экономическую работу (инверсию ценностей, эскалацию
остранения, обнажение суверенного характера прежде служебных,
периферийных слоев субъективности, отелеснивание процесса письма и
его восприятия, удвоение удвоения - репрезентацию репрезентативного
аппарата). Сообщение философа превращается в сильную коммуни-
кацию, способную передать ощущение зараженности, одержимости
письмом.
Таким образом, эффект нечитаемости — инсценируемая в тексте
ироническая проблематизация "присутствия" сознания субъекта как
обладания сутью и как сохранения им самообладания духа — помещает
истину в положение неопределенности, доводит ее до отношений
неразрешимости в метафизических оппозициях-различиях. Эти
отношения способствуют кристаллизации и выпадению в осадок
(обнажают действие) схематики субъективности, программирующей
взгляд человека на непрерывное чтение информации. Текст и письмо
выступают носителями суверенных сил, неподконтрольного сознанию
бессознательного языка, которое соткано из различий и прокладывает
себе путь в следах-различиях. Деррида рассматривает Гегеля как своего
ближайшего предшественника в плане создания философии суверенного
("годологического", прокладывающего путь сознанию) письма. Он
подчеркивает справедливую оценку Гегелем стирающей силы привычки
в функционировании знаков, способность буквы как знакового
посредника вытеснять обозначаемую ею фонетическую субстанцию и
превратиться в иероглиф. Такое "немое" письмо предполагает "глухое"
чтение потому, что снимает в чтении "про себя" соответствующие знакам
фонемы и замещает их визуальными пространственно-графическими
знаками (графемами). Гегелевскую догадку о смене фонетической
доминанты нефонетической по мере возрастания абстрактности и
повышения уровня сложности опрерирования знаками в европейской
культуре Деррида дополнил фактическим возрождением древне-
египетской концепции сакрализованного письма. Он производит
смещение акцентов в концепции письма по двум параметрам. Отме-
ченный в классической философии недостаток прозрачности письма
перед духом - чрезмерную многослойность знаковой опосредованности
— он оборачивает достоинством, а силу письма как материального
посредника, стирающую присутствие логоса и смысла, оборачивает

34
против присутствия в нем духа и дыхания как содержания и кон-
тролирующего начала над материей. В письме сквозь нефоне-тический
момент прорывается сама разрушительно-созидательная сила жизни,
двусмысленная работа истории в ее текстуальном воплощении: она
ломает имя, снимает единство дыхания и понятия. Письмо, как верно
угадал О.Мандельштам, начинается с эскалации "задыханий" -
прерывания дыхания. Этот момент разрыва, негативности, позволяет
Деррида ввести категорию р а з л и ч и я как всеобщего знакового
опосредования.
Суверенный характер записанной фразы как материального следа
сознания состоит в ее самоцености, отсутствии смысловой телеологии и
прямой коммуникативной направленности. Запись с необходимостью
создает прибавочный продукт в написанном материале, в нее встроены
механизмы сохранения информации, но также забвения, стирания
употребляемого прежде смысла, укрытия истины. При этом сущность
негативного полюса для сохранения и передачи информации может
раскрыться во всей своей шири лишь тогда, когда мы откажемся от
взгляда на забвение, стирание, сокрытие как только лишь человеческих
черт. Негативность не следует понимать в духе расхожих представлений
как простой недочет, нехватку информации или упущение, как состояние
забывчивости человека. Точно так же как отсутствие, стирание, смерть
и забвение - это особого рода содержательная преисполненность,
дополнительная присутствию, вспоминанию, начертанию,— полагает
Деррида. "Забвение не просто нападает на сущность бытия, будучи по
видимости отделенным от нее. Будучи сопричастно бытию, оно властвует
в качестве судьбы его сущности", — пишет французский философ вослед
М.Хайдеггеру.
В заключение параграфа делаются выводы о том, что, процесс
движения мысли обрисован Деррида как цепь бесконечного замещения
знаков, перекодирования и вуалирования истины, а никак не совлечение
с нее покровов. Живая мысль в тексте выражается не столько в бытии-
присутствии, в логосе-голосе, заполняющем сознание мыслящего
человека, сколько в сложной игре позитивного полюса с его антитезой -
ничто. Мышление базируется на различительной способности человека,
несущей в себе свою противоположность (снятие), развертывается как
стихия дифференции, порождения значений по мере создания ткани
текста.
В § 2 "Апология окольных путей суверенного письма" анализируется
концепция письма как "экономимезиса" мышления. В философии
постструктурализма письмо является одной из масок бессознательного,
играющего роль точки опоры в производстве идеальных пространств
субъективности, которые обретаются пишущим и читающим человеком

35
для себя как объективные нелинейные сферы жизни в художественных и
философских текстах. Будучи графическим описанием контуров стихии
бессознательного, письмо делает видимым художественные или
теоретические абстрактные реальности, трансгрессивно переводя их через
границу зримого/незримого, того же самого/иного знаемого/незнаемого,
о-смысленного/бессмысленного. Но, в отличие от Фрейда и Лакана, для
которых психологическая работа бессознательного направлена на то,
чтобы дать ему выразиться в рамках текста, стать присутствующимдля
нас, Деррида ставит акцент на другой стороне процесса - на эскалации
вытеснения, потому что эта реальность вовсе не обязана выражать себя
и искать нашего признания или стремиться к какой-либо целе-
направленной коммуникации с нами, к передаче сообщения-послания.
Для французского философа "всеобщая экономия бессознательного", в
котором невысказанное связано с высказанным на принципах
дополнительности, пишет и пишется как раз в обратном направлении.
Письмо артикулирует сопричастность невыраженного тому, что сказано,
детерминацию бессознательного самим актом коммуникативного
высказывания. Нелинейное и нелогичное с точки зрения классической
системы координат, письмо Деррида обладает "гомологической"
(путеводной) способностью продвигать путника помимо его воли к
непредвиденному результату. В письме Деррида не столько обнаруживает
замещенное, вуалированное значение, сколько обнаруживает сам
механизм сокрытия, утаивания, разыгрывает саму конструкцию
удержания, откладывания "на потом" цензурированых в сознании
значений. Но поскольку знаки как таковые существуют лишь благодаря
различиям, которые их разъединяют и указывают на невозможность
полного присутствия духа, постольку совпадение структуры организации
и функционирования бессознательного со структурой неподвластного
логосу и смыслу письма позволяет применить к ним обоим экономи-
ческуюматрицу "дифферанса". Он "производит то, что запрещает, делает
возможными те самые вещи, что провозглашаются невозможными"
(Деррида). Отсюда следует, что в обладающем психоаналитическим
измерением письме действуют разнонаправленные процессы: вытеснение,
которому подвергается желание сказать, и символическая сублимация
Иного - непристойного, неисчислимого, избыточного, стертого и
банального.
Концепция письма Деррида выстраивается в противовес пониманию
онтологизированого мышления как всемогущего откровения бытия.
Различие с Хайдеггером нам видится в том, что немецкий и французский
философы делают акценты на разных гранях бытия, а потому они имеют
дело с разным письмом и его концептуальным осмыслением. Для
Хайдеггера "бытие" просветленно и непотаенно з своем историческом

36
движении и раскрывающем его истину "экстазирующем времени". Для
Деррида бытийным атрибутом мышления и жизни является сокрытие,
поскольку время, история трактуются им как стирающая знаковые следы
сила, и в таком случае адекватным данному смысловому горизонту
становится письмо как вуалирующая альтернатива несокрытости.
Первым следствием размышлений Деррида над Хайдеггером стало
признание: нет и не будет одного-единственного имени для "иного",
"бессознательного", такого, например, как понятия "бытие", "немы-
слимое" или даже сам "дифферанс", а потому неизбежным оказывается
рассеивание (dissemination) в письме имен и понятий, равно как и
псевдонимов для неименуемых в классических терминах внедис-
курсивных сил. Вторым следствием оказывается признание статус-кво
сущего, узаконивание стирания бытия (как сущности или тран-
сцендентного означаемого) в качестве следа или письма нашей эпохи,
замещение бытия техногенным существованием, игрой означающих в
процессе его языкового или экономического освоения в современной
культуре. Третьим следствием явилось то, что категория "бытие",
нетождественное своему трансцендентальному означающему мета-
физическое понятие, только тогда сможет представить своего референта
графическим образом во всей мощи и полном объеме содержания, когда
это означающее будет бытийно запечатлено в материи письма. Хайдеггер
преодолевал этот зазор "посредством операции графического зачер-
кивания, <... > благодаря чему слово "Sein" переводится в бытийное
измерение", - отмечает В.Подорога. И, наконец, еще одним следствием
оказывается признание Деррида, что "смысл бытия" является следом
другого следа, т.е. производным по отношению к "экономическому"
понятию различения, "differance".
Суверенное письмо является процессом экстериоризации в отличие
от интериоризирующей памяти, от присваивающей операции вспо-
минания, открывающей историю духа. В таком ключе прочитывает
Деррида платоновские инвективы в адрес письма в диалоге "Федр", где
письмо характеризуется одновременно как мнемотехника и как сила
забвения. Если для классической философии письмо подозрительно своей
"нечистотой", то для Деррида этот несовершенный "знак знаков"
оказывается действующей материальной моделью мышления именно
потому, что оно не укладывается в рамки сознания и логоса. Транс-
цендентное, внешнее сознанию, оно позволяет исследовать мышление как
объект с позиций вненаходимости. Оно развертывается по ту сторону
знаковых различий-следов сознания в качестве операции снятия
присутствия и отсутствия, различая их между собой и обнаруживая в них
другие следы - подсознательные детерминанты мысли. Но само снятие

<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>