<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 12)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

детей, несправедливые упреки, непредсказуемые колебания между чрезмерной
снисходительностью и презрительным отвержением, невыполненные обещания.
Карен Хорни

Любой родительский поступок, гласящий: «Я — это я, а ты — это ты», свидетельствует для
ребенка об утрате им того могущества, которым он, как ему казалось, прежде обладал, отождествляясь
со своим родителем. И конечно, первое место в списке таких поступков является наказание. Впрочем, с
наказаниями не все так просто, как это может показаться на первый взгляд.
Ребенка, так или иначе, наказывают с самого младенчества. Мать, например, может сказать ему
что-нибудь грубым, полным недовольства голосом: «Перестань орать! Я не могу больше выносить
твоего крика!» Отец может хлопнуть его по пятой точке, сказав при этом: «Перестань кричать!» или
«Никогда не смей так больше делать!» Но это еще не наказание. Оно не формулируется, не подается
родителями как наказание, или же они еще не могут быть восприняты ребенком как таковые.
Для ребенка такие моменты — пока только часть какой-то игры, пусть и не самой приятной, пусть
и странной, нежелательной для него, но именно игры. В одних случаях ему говорят: «Иди сюда!», в
других — «Не ходи туда!» Когда-то ему говоря: «На, держи!», в других — «Брось, не трогай!» В одних
случаях его гладят по голове, в другом — дают шлепка. Разумеется, приятнее, когда говорят — «Иди!»,
«Бери!» и гладят по голове. Иные инструкции не столь приятны, но понять, что это наказание, малышу
пока достаточно трудно. Ведь в нем нет еще «личности», способной «понести наказание».
Ребенок не чувствует себя психологически самостоятельным, хотя родителям и кажется, что он
стал слишком «своевольничать». Так что целенаправленное воспитание просто невозможно. Малыш
просто пугается, когда его наказывают, как щенок, которого обучают команде «Фу!» Последний,
конечно, не понимает, что его дрессируют, просто после нескольких болезненных процедур он начинает
бояться делать то, что было так или иначе связано с этим «Фу!» Впрочем, это до поры до времени, но
настанет час, когда человеческий детеныш превратится из маленького зверька в человека, когда он
поймет, что он живет не в третьем лице, что у него есть «я», тогда-то и начнется воспитание...

В жизни каждого человека был день, когда агрессия его родителей впервые была сформулирована
именно как наказание, подана ему таким образом: «Ты наказан!» Этот эпизод из нашей личной истории,
15

наверное, один из са мых серьезных и одновременно самых болезненных, не кая поворотная точка в
наших отношениях с родителями.

Как правило, описанное ниже событие приходится на трехлетний возраст, то есть на тот момент,
когда ребенок начинает потихоньку ощущать себя личностью, именно в три года у него появляются хоть
и начальные, но все же весьма отчетливые формы будущего «я». И именно благодаря этому, благодаря
появлению такого «адресата» наказание как стандартизированная воспитательная процедура
оказывается возможным. Родитель знает, что он наказывает ребенка, а тот...
Итак, первое настоящее наказание — оно может быть физическим (простой подзатыльник, порка
ремнем, ссылка в угол или просто в другую комнату), а может быть и психологическим, о чем мы
скажем чуть позже. Поначалу ребенок испытывает шок, ему непонятно, что происходит, ему кажется,
что это какой-то розыгрыш, этого просто не может быть. «Как?! Меня поставили в угол — что это
значит?! Меня отшлепали, причем так демонстративно, показательно, словно бы хотели мне этим что-то
сказать! Что?! Почему таким образом?!» 3 Ребенок словно бы не верит, отказывается верить в
возможность такой формы общения с ним. Ведь если это так, то ему придется признаться себе в том, что
родительская любовь к нему — это фикция, обман, наигрыш, маскарад. Разумеется, это невозможно!
И когда наступает развязка, то есть родитель прекращает свою экзекуцию, ребенок думает: «Да,
все правильно. Не может быть. Мне показалось. Конечно, так со мной не могли поступить». Он словно
бы уговаривает себя не принимать случившееся в расчет, он уговаривает себя — «Ничего не было!
Случайность! Недоразумение!» Но что-то в нем на самом деле треснуло, надломилось. Теперь он
затаился и ждет, он словно бы спрятался в засаде. Повторится или не повторится? Почудилось или
правда было на самом деле? Вот почему повторное наказание оказывается фатальным. Худшие
подозрения ребенка, в которых он даже боялся себе признаться, становятся реальностью.
Некоторые дети, переживая этот ужас, пытаются докричаться до своих родителей. И если бы они
могли перевести этот свой крик (особенный, не такой, как обычно) на язык слов, то звучал бы он,
наверное, так: «Мама, за что?! Мама, это же я! Я — твой сын (твоя дочь)! Что ты делаешь, мама?!»
Другие иначе переживают шок от первого осознанного ими наказания — они зачастую даже не могут
плакать, а просто замолкают, словно бы набирают в рот воды. И в обоих случаях малыши не знают, как
вести себя дальше, как реагировать на произошедшее, они дезориентированы и со стороны это зачастую
прямо видно!
Ребенок ощущает свою беззащитность и беспомощность. С этого дня он изгнан из Рая и даже не
знает, за что. Ведь что бы он ни натворил, этот проступок не может караться столь жестоко. Но факт
остается фактом — ребенок понял, что его родители — это отдельные люди и он в их власти, а потому
может лишь рассчитывать на их благосклонность, но требовать ее бессмысленно. В этот же день под
сомнением оказывается и родительская любовь. Любящий не может выгнать тебя из Рая, даже если бы
ты совершил смертный грех, а в отсутствии оного это и просто невозможно!
Депортация из Эдема, как правило, датируется тремя годами. И если то, о чем я рассказывал до
сих пор, большинство из нас или не помнит вовсе, или помнит, но очень смутно, то начиная с этого
момента, с момента изгнания нас из Рая, мы, как правило, начинаем запоминать случившееся.

Наше «я» появилось не сразу. Поначалу мы отожде ствлялись со своими родителями, между нами
не было границы. Это делало нас сильными и уверенными, это ощущение отодвигало тревогу. Но настал
день, когда мы впервые почувствовали себя наказанными — день, когда мы почувствовали себя, день,
когда мы поняли, что ро дители — это другие люди. С этого момента чувство за щищенности покинуло
нас безвозвратно, и наша тревога впервые отчетливо заявила о себе.

Случаи из психотерапевтической практики:
«Наколдовали...»

Когда меня попросили проконсультировать эту женщину, за ее плечами уже было две
госпитализации в психиатрические больницы. Психиатры, правда, еще не окончательно определились с
диагнозом: одни думали, что у Ксении просто очень тяжелый невроз, другие, и их было больше,

3 Здесь, разумеется, я формулирую не мысли, а чувства ребенка. В том возрасте, о котором мы говорим, он еще
не способен так думать, но ничто не мешает ему так чувствовать. Погрешность при такой транскрипции чувств
ребенка в слова, впрочем, есть, но состоит она лишь в том, что если бы он так думал, он бы отчетливее запоминал
свои состояния и переживания, поскольку же он пока только переживает, то многое, к счастью, стирается из его
памяти.
16

считали, что 34-летняя женщина страдает уже по-крупному — шизофренией. Короче говоря, на помощь
психотерапевта уже не особенно надеялись, но, как говорится, чем черт не шутит.
Ксения действительно производила двойственное впечатление. Симптомы ее психологического
страдания очень напоминали симптомы психоза. Каждый день у нее случались приступы тяжелейшей
тревоги, ее словно бы било электрическим током. Кроме того, женщине казалось, что у нее внутри
творится что-то ужасное. Она не могла объяснить, что именно, это было ощущение, будто бы внутри нее
кто-то живет. Ксения считала, что это какая-то болезнь, но вела себя эта болезнь, как живое существо.
Она мигрировала по телу, появляясь то в голове — невыносимыми болями и мучительными
головокружениями с приступами слабости, то в груди — и заставляла бешено колотиться, а потом
сжиматься сердце. Впрочем, в разное время у Ксении страдал желудок и носоглотка, появлялись
судороги и спазмы в конечностях, возникали приступы удушья и женские проблемы (то пропадал цикл,
то начинались обильные и длительные кровотечения).
В общем, состояние Ксении не внушало оптимизма. Однако несмотря на растерянность, в которой
она пребывала, будучи потрясенной происходящим с ней и с ее телом, она сохраняла уверенность в том,
что выход есть, и не сроднилась со своим недугом. Так часто случается — сначала человек
сопротивляется подобным симптомам, а потом, в какой-то момент, сродняется с ними. Он, кажется, и
хочет избавиться от болезни, но внутри него появляется какое-то странное внутреннее сопротивление
лечению. Здесь, в случае Ксении, этого не было. Она понимала, что попала в сильную передрягу, и хотя
симптомы ее недомогания подчас выбивали у нее почву из-под ног, не сдалась. К моменту нашей
встречи все это длилось уже более двух лет.
Мы начали работать. Сначала нам предстояло снизить тревогу с помощью разработанной для этих
целей технологии 4 . Параллельно с этим я восстанавливал картину произошедшего. Нужно было
понять, почему это случилось с Ксенией, где возник сбой, который привел эту умную, образованную и, в
целом, очень удачливую женщину в такое, без преувеличения, ужасное состояние.
Первая версия, первая разгадка, как казалось, лежала на поверхности. Ксения получила
гуманитарное образование, защитила кандидатскую диссертацию, работала преподавателем в
университете. Ее личная жизнь и складывалась и не складывалась. Романы были всегда — мужчины
увлекались Ксенией с легкостью, но ни один из них не сдавал своеобразного экзамена. Ксения тянулась
к тем мужчинам, которые могли бы ее защитить, однако сама по себе была очень сильным человеком,
можно сказать — харизматической личностью. И достойным во всех смыслах мужским персонажам,
видимо, какого-то пороху не хватало. Они казались Ксении недостаточно мужественными, недостаточно
для того, чтобы в них можно было влюбиться.
В 27 лет Ксения скоропалительно вышла замуж за мужчину, в которого, как она говорила, «по
глупости» страстно влюбилась. Он был высоким, сильным и внешне очень привлекательным. Роман их
развивался бурно, Ксения забеременела, и молодые люди, особенно не раздумывая, подали заявление и
зарегистрировали брак. К своим двадцати девяти годам Игорь еще нигде толком не работал,
перебивался какими-то странными заработками, водил компанию с людьми, которые не внушали
Ксении никакого доверия, и время от времени покуривал травку.
Пока Ксения вовсю занималась новорожденным, Игорь совсем выпал из поля ее зрения — куда-то
постоянно уходил, с кем-то встречался, был, в общем, чем-то очень занят и всегда вне дома. Через
полгода Ксения узнала, что он употребляет героин. Разумеется, она испытала шок, пыталась каким-то
образом помочь ему, но с малолетним ребенком на руках это было непросто. И с каждым месяцем
положение становилось хуже и хуже. Игорь уже ничем не помогал молодой жене, тратил все деньги,
которые были в достаточно скудном бюджете. Вспышки немотивированной агрессии Игоря, его общая
раздражительность, гнев, обвинения — все это стало нормой жизни.

Главная причина того, что ребенок не получает достаточной теплоты и любви,
заключается в неспособности родителей давать любовь вследствие их собственных
неврозов.
Карен Хорни

Через три года из дома стали пропадать вещи, потом еще через какое-то время Игорь стал
заявляться домой в компании таких же абсолютно опустившихся наркоманов, как и он сам. Стресс,
который переживала Ксения, был чудовищным, а потому появление у нее симптомов невроза, кажется,


4 Пошаговое описание этой технологии борьбы с тревогой я уже описывал в книге «Счастлив по собственному
желанию», вышедшей в серии «Карманный психотерапевт».
17

было вполне закономерным явлением. Но, как я уже сказал выше, невроз этот был необычным. У
Ксении могла развиться неврастения, депрессия или какое-то тревожное расстройство, причинно
связанное с поведением мужа, страхами за ребенка и т. п. Здесь же картина была другая, и ее причины
пока мне были непонятны.
Где-то в то время, о котором я только что рассказывал, мама Ксении, узнав о проблемах дочери,
пришла ей на выручку. Нельзя сказать, чтобы сама Ксения была от этого в восторге, но другого пути у
нее не было, тем более что и остановить маму, если та что-то решила, она не могла. Краткое описание
мамы могло бы уложиться в одно слово — «танк». Эта женщина всю жизнь, по ее выражению, «пахала»,
придерживалась самых строгих взглядов на жизнь и всегда критиковала свою дочь. Ксения же
относилась к этому весьма негативно. Несмотря на то что мать постоянно пыталась предстать в образе
«великой мученицы», «несломленного бойца» и «настоящего человека», Ксения придерживалась на этот
счет другой точки зрения.
Ксения была вторым ребенком своей матери, у нее была еще старшая сводная сестра. Но оба брака
матери не задались, о первом, впрочем, Ксения ничего не знала. О нем можно было судить только по
характеру ее старшей сестры — пассивной, замкнутой и зависимой. Своего отца Ксения помнила — он
был большим человеком с характером «сорвиголова». Мать Ксении всех и всегда призывала к порядку, а
отец был балагуром, весельчаком, чем вызывал у дочери почти щенячий восторг. Впрочем, после
развода родителей Ксения его не видела, он уехал и в скором времени умер при неизвестных
обстоятельствах.
Но вернемся к нашей истории. Как раз после появления мамы в доме у молодой женщины и
начались ее странные симптомы. Мама заняла круговую оборону, не пускала Игоря в дом, организовала
развод и через суд добилась лишения Игоря родительских прав. Тем временем Ксении становилось все
хуже и хуже, она уже не могла управляться с домашним хозяйством, ухаживать за ребенком и работать.
Приступы паники стали каждодневными, вердикты врачей о ее болезни были маловразумительными.
Одни утверждали, что у женщины начались гормональные сбои, другие выставляли диагноз
диэнцефальных кризов, третьи говорили, что без помощи психиатров уже не обойтись.
Потом последовали госпитализации и, наконец, Ксения дошла до меня. Как я уже сказал, мы
начали лечиться по традиционной, хорошо отработанной схеме и в скором времени управились с
чувством тревоги. Симптомы физического недомогания, которые так мучили Ксению, также были
психогенного происхождения, а потому с помощью специальных психотерапевтических техник и эта
проблема была в скором времени решена 5 . И хотя Ксения была довольна результатами терапии, я ими
еще не был удовлетворен. Картинка не складывалась...
Я стал расспрашивать Ксению об ее отношениях с матерью. «У нас нет отношений», — ответила
Ксения. «В каком смысле?» — удивился я. «Она никогда меня не любила, говорила, что зря меня
родила, что мой отец испортил ей жизнь и она пожертвовала для меня всем», — лаконично отозвалась
Ксения. «А что еще она говорила?» — спросил я снова, потому что мне казалось, что Ксения о чем-то не
рассказывает. Прежде чем ответить, Ксения как-то замкнулась и съежилась, потом стала говорить и
расплакалась.
«Правильная мама» возненавидела своего мужа и перенесла эту ненависть на ребенка. Она
говорила девочке, что «нашла ее на помойке» и, что показалось мне очень важным, что «у нее внутри
сидит жаба». Почему «жаба»? Это до сих пор остается непонятным, но эта фраза повторялась часто и
очень пугала Ксению, которой тогда было три-четыре года.
Отец же всегда защищал дочь и не позволял матери говорить подобные вещи в его присутствии.
Но он не всегда был рядом, а потом и вовсе исчез из жизни дочери. Поиск такого мужчины завершился,
когда Ксения встретила Игоря. Но муж исчез примерно так же, как и отец. И тогда власть в свои руки
опять взяла ее мать. И именно тогда детские, скрытые подсознательные страхи снова проснулись,
только теперь, конечно, Ксения искала внутри себя не «жабу», а болезни.
Поскольку стресс действительно подорвал ее здоровье, Ксения не могла не найти у себя
симптомов недомогания. А фиксация на них в какой-то момент позволила ей «спрятаться». Когда она
болела, мать всегда была к ней более терпима и менее агрессивна. Поэтому болезнь Ксении стала еще и
своеобразным средством защиты от матери, вернувшейся в ее жизнь через десять лет после того, как они
жили отдельно друг от друга. Поскольку же я выполнил для подсознания



5 О том, как связаны наши психологические переживания и нарушения в работе органов, я уже рассказывал в
книге «С неврозом по жизни», вышедшей в серии «Карманный психотерапевт», и в книге «Средство от
вегетососуднстон дистонии», вышедней в серии «Экспресс-консультация».
18

В идеальном случае материнская любовь не препятствует взрослению ребенка.
Она не поощряет его беспомощности, не продлевает период его зависимости от нее, а,
наоборот, делает все, чтобы помочь ему стать независимым. При этом мать обязана
смотреть на мир оптимистически, чтобы не передать ребенку чувство неуверенности
и тревожное состояние.
Эрих Фромм

Ксении роль защищающего отца, симптомы быстро пошли на спад, женщина смогла понять, что
она может контролировать свою тревогу и справляться со своей слабостью.
Впрочем, на этом история не заканчивается. Довольная результатами лечения, Ксения прекратила
терапию, решив «не бередить раны детства», и снова стала жить самостоятельно, то есть без мамы, и
чувствовала себя хорошо. Но однажды, примерно через полгода, сводная сестра Ксении, о которой я уже
упоминал, призналась в том, что ее — Ксении — отец домогался ее, когда ей было двенадцать лет. И тут
психическая система Ксении снова обрушилась, у нее опять появились самые разнообразные симптомы
физического расстройства и она... позвала к себе мать.
Этот поступок может показаться странным, но в действительности реакция Ксении была вполне
закономерной и естественной. Вдруг ей стало понятно, почему ее мать рассталась с отцом и за что его
ненавидела. Где-то внутри себя она снова почувствовала прервавшуюся когда-то, еще в раннем детстве,
связь со своей матерью и опять же подсознательным образом попыталась ее восстановить. В прошлый
раз, когда Ксении было плохо, ее мама приехала. Приехала она и теперь, но, как это часто бывает, когда
проблема решается подсознательно, итог этого приезда был, мягко говоря, отрицательным. Мать с
порога объявила дочери, что она «дуростью занимается», «ничего у нее нет» и «хватит ломать комедию,
работать надо».
Ксения снова появилась у меня на приеме. Выслушав ее рассказ, я поинтересовался, считает ли
она, как и прежде, что ее состояние никак не связано с ее отношениями с матерью? Теперь она
переменила свое мнение, и мы могли довести начатое до конца. Все эти годы Ксения не могла простить
матери ее нелюбовь. Она протестовала, жила ей наперекор, а когда возникла такая возможность — стала
жить самостоятельно. Возвращение матери в жизнь Ксении пробудило в ней прежние комплексы и
страхи, а болезнь тогда пришла ей «на выручку».
Узнав от своей сводной сестры обстоятельства развода своих родителей, Ксения поняла (или
почувствовала), в каком состоянии находилась ее мать, поняла (или почувствовала), почему она
развелась с ее отцом. И, наконец, Ксения осознала, что причина такого отношения к ней матери не в
нелюбви, как она раньше думала, а в том стрессе, который тогда, почти тридцать лет тому назад,
переживала эта женщина. Но все же она не была готова проявить по отношению к ней подлинное
сочувствие, да и не могла еще в полной мере простить матери ту боль, которую переживала, будучи
ребенком.
Конечно, оптимальным вариантом решения было бы сблизить этих женщин. Помочь им понять
друг друга и те обстоятельства, в которых они в свое время и каждая по своему оказались. Однако это не
представлялось возможным. Мать Ксении была уже пожилым человеком, считала себя «кругом правой»
и не думала, что дочь заслуживает какого-либо снисхождения. Поэтому весь этот путь Ксении
предстояло пройти одной. Так, к сожалению, бывает достаточно часто.
Да, наши родители поступают так, как они поступают; в какой-то момент жизни мы и наше
душевное состояние не являются для них главным приоритетом. Они решают свои проблемы, мучаются
своей болью и заставляют своих ничего не ведающих об этом детей страдать и думать, что их не любят.
Иногда родители способны нанести и вовсе тяжелейшую травму своим детям, и случай с «жабой» —
это, поверьте, далеко не худший вариант. Но мы или примем своих родителей такими, какие они есть, со
всем их «добром», или будем ждать, что они в какой-то момент «все поймут, изменятся и все исправят».

Разумеется, нам не хватает «беспричинной» матертскш любви и когда мы
вырастаем. Большинство детей имеют возможность насладиться материнской
любовью. Взрослому же человеку реализовать свою потребность в безоговорочной
материнской любви намного сложнее.
Эрих Фромм

К счастью, Ксении хватило сил и мужества пережить всю эту боль, простить свою мать и самой
полюбить ее — такой, какой она была. В конечном счете, других родителей у нас нет, а мы нуждаемся в
том, чтобы жить, не держа на них зла — той бессильной злобы, которую они зачастую формируют в нас
своими бездумными, а подчас и просто жестокими действиями.
19

Экскурсия на Олимп

Родители пока продолжают оставаться божествами, но их репутация серьезно подорвана. Из
единого и всемогущественного бога они превращаются в жителей Олимпа — их много, они разные,
кто-то важнее, кто-то не так важен, и главное — каждый из них решает свои собственные проблемы. У
Яхве (Иеговы, Саваофа и т. д.) — того единого бога, каким были для ребенка его родители (в
особенности — мать), кажется, не было никаких проблем. Малыш лишь смутно о них догадывался,
когда ощущал материнское напряжение, ее растерянность, страх или раздражение. Теперь же, когда
отец стал Зевсом, а мать — Герой, все это, прежде скрытое, вышло наружу. Оказалось, что проблем у
них предостаточно, причем и между собой, и с их родителями (Кроно-сами, Геями и т. п.), то есть с
нашими бабушками и дедушками.
До трех лет мы ощущали себя центром Вселенной, пупом земли, и нам просто в голову не
приходило тревожиться. «Все возможно!» — мы жили этим лозунгом. Но после трех лет мы вмиг
оказались «тварью дрожащей», человеком, чьи права и возможности не только ограничены, но и
требуют одобрения цензурой. Многие дети, правда, отчаянно протестуют, но теперь у родителей есть
новый инструмент — «наказание». Раньше, как мы уже сказали, была дрессировка и страх. Нас пугали,
причем часто мало задумываясь о том, чем для нас оборачивался этот испуг.
Дело в том, что когда трехлетнему ребенку говорят, что за ту или иную провинность его отдадут
«дяденьке-милиционеру», малыша это действительно пугает — ведь он еще не сомневается в честности
своих родителей 6 . Подтекст, подвох, скрытый смысл родительских слов и, наконец, откровенный
обман он начинает подозревать и понимать позже — в три-четыре года. И если он слышит ту же фразу в
этом возрасте, она не вызывает того прежнего на миг парализующего испуга, она его озадачивает и
оскорбляет.
Но особенным, изощренным оскорблением является для ребенка наказание. То, что его начали
наказывать, это ребенок понял, но смог ли он понять смысл наказания? Разумеется, эта премудрость
взрослых находится за гранью его понимания. «А и за что меня наказывать? Мне понравилось это, и я
взял. Мне захотелось пойти туда, и я пошел. Мне не хочется есть, и я не ем. Что такого?!» С появлением
в языке ребенка оборотов «я», «мне», «мое» и пр. в нем появляется личность, а следовательно, и
возможность наказания. Возникает адресат — тот, кто может быть наказан. Ведь наказание — это не
дрессировка, это обращение к личности.
Наказание — это воспитательная процедура: «Ты должен понять, что так делать не нельзя!»,
«Тебе должно быть стыдно!», «Постой в углу и подумай!» И если ребенок не почувствовал себя
униженным, оскорбленным или, на худой конец, насмерть испуганным, родитель не считает, что
воспитательный маневр достиг желаемого эффекта. Да и сами родители, когда наказывали нас, по
большей части руководствовались не воспитательными целями, а потребностью выместить собственное
раздражение и отомстить нам за наше непослушание.
Причем каким-то шестым чувством, холкой, может быть, мы стали чувствовать, что наказание —
это способ, которым родители вымещают на нас свои эмоции. Мы стали понимать, что это месть, а
вовсе не «воспитание», о чем наши родители так любили нам рассказывать: «Я на тебя не сержусь, но я
наказываю тебя, чтобы ты понял, что так поступать нехорошо!» Ха-ха! Так мы и поверили! Львиная
доля информации, которую мы получали тогда из внешней среды, была информацией визуальной,
акустической, тактильной, и лишь считанные проценты — вербальной. Проще говоря, смысл слов
доходил до нас в последнюю очередь, а вот прищуренные глаза, сдвинутые к перено сице брови, сжатые
челюсти и кулаки, наконец, высокие ноты в голосе — это было для нас нео споримым аргументом.
Мать или отец говорили нам: «Я люблю тебя! Ты мне дорог! Я делаю это ради тебя!» Но это
ничего не значило, ведь мы видели, как при этом гневом горят их глаза, дергается изогнутая бровь,
предательски дрожит и хрипит от напряжения голосовых связок голос, брызгает слюна, а руки сжимают
нас до синяков. И то, что именно они говорили, не имело для нас в этот момент ровным счетом
никакого значения. Мы видели разгневанного зверя и понимали, что нас ненавидят, что нам мстят, что
нас наказывают... Все это мы поняли, может быть, и не так обстоятельно, чтобы сделать из этого
понимания какой-нибудь философический трактат, но суть уловили точно!
Но как же мы поняли? Как догадались?! Как тогда, в эти наши считанные годы, мы смогли это
понять?! Все дело в уже упомянутых мною олимпийских разборках или тайнах мадридского двора (это
кому как будет угодно). Не знаю, что думали в этот момент наши родители, но, производя над нами свои


6 О том, как в ребенке формируется невротическое ощущение опасности в случае такого педагогического
запугивания, я рассказывал в книге «Самые дорогие иллюзии», вышедшей в серии «Карманный психотерапевт».
20

экзекуции, они объясняли нам множество разных, весьма интересных вещей...
Кому-то из нас говорили, что так себя вести нельзя, потому что «папа будет недоволен». Кто-то из
нас слышал: «Что мы. теперь скажем маме?» Ну и, конечно, самые примечательные — подробные
объяснения: «Не веди себя так при бабушке!

Родители уверены, что поскольку они делают для всех детей одни и те же вещи,
то можно ожидать от них одних и тех же результатов. Они упускают из виду тот факт,
что делать-то они делают, но в том, как они это делают, как раз и состоит разница
между принятием и отверждением. Большая часть родителей неспособна или не имеет
желания увидеть, насколько важны их бессознательные позиции, к которым так
чувствителен ребенок.
Александр Лоуэн

Разве ты не знаешь, что она этого не любит?!», или «Только не говори об этом папе, а то он
рассердится!», или «Скажи дедушке, что ты его любишь, а то он обижается!»
Тут, впрочем, возможен еще, наверное, миллион других самых разнообразных вариантов, но
главная суть — нас включили в систему «олимпийских разборок». Мы стали понимать, что от нас ждут
какого-то определенного поведения, и не потому, что нужно само это поведение, не потому, что это
поведение является «правильным», а потому, что это нужно для достижения каких-то определенных
целей. Не наших целей, а тех, кто нам их объяснял.
Ну и действительно, разве не наплевать нам было на то, рассердится папа или нет, если он
сердится, например, на маму или на бабушку? Чтобы научиться сострадать в таких вопросах, нам нужно
было еще психологически созреть (прожить, по крайней мере, еще года два-три). А какая нам была
разница, обидится дедушка или нет? Если мы этого дедушку всего пару раз в своей жизни видели (если и
помним об этом) и уж точно не испытывали к нему никаких нежных, оберегающих чувств.
Иными словами, мы поняли, что то поведение, которое от нас требуется, зачастую требуется от
нас вовсе не потому, что так действительно нуж но («правильно») поступать, а потому, что это
необходимо для достижения каких-то иных целей. Например, чтобы не вызвать отцовский гнев или не
расстроить дедушку. Из этого, кроме прочего, мы не могли не сделать и еще одного вывода, что
отцовский гнев — гнев далеко не всегда правильный, а взгляды дедушки на жизнь — в чем-то
ошибочные, и несмотря на это с ними нельзя не считаться.

Вся эта ложь — гигантская, всеобъемлющая, всепро никающая, на которой стоит любая семья, все
это мерз кое манипулирование открылось нам во время этой экс курсии на Олимп, экскурсии под
названием «наказание». Мы поняли, что нас наказывают не потому, что это «нам нужно», не потому, что
этого требуют какие-то «прави ла», не потому, наконец, что это «само по себе важно», а просто потому,
что идет некая неизвестная нам игра, в которой мы выполняем какую-то пока совершенно непо нятную
роль.

И ведь наши родители, воспитатели, опекуны, бабушки и дедушки, так любящие рассказать
«ничего не понимающему ребенку» о самых сокровенных тайнах внутрисемейных отношений, даже не
догадываются о том, сколь большие и далеко идущие выводы может сделать малолетний ребенок,
который сидит в этот момент у них на коленях и, кажется, пропускает все сказанное мимо ушей. Они
рассказывают ему, что кто-то в их семье любит, а кто-то — нет, что кому-то в ней приятно, а кого-то,
напротив, расстроит, рассердит, обозлит. Ребенок и слушает и не слушает, но когда его будут
наказывать, его ум сведет все эти ниточки воедино.
Ребенку станет понятно, что мама боится бабушки, что папа в конфликте с дедушкой, что мама
недовольна папой, потому что он беспрекословно слушается бабушку. А потому наказание, которое он
переживает, связано вовсе не с тем, что он что-то сделал неправильно, а с тем, что на это его действие
кто-то третий из родственников среагировал так, что это доставило неприятность тому, кто его теперь
наказывает. Понять это несложно, ведь когда ребенок останется с этим своим родственником один на
один, количество его недовольства ребенком снижается на порядок!
Теперь вернемся к беззащитности. Мы стали чувствовать, что оказались заложниками какой-то
игры. Тут вот в чем фокус: один из взрослых нам что-то разрешает, а другой — не разрешает.
Следовательно, запрет не является абсолютным, значит, это не запрет. Но кто-то из взрослых просит,
чтобы мы не делали этого «что-то» при другом взрослом. И когда мы не слушаемся и делаем, этот
взрослый раздражается, а тот, которой говорил нам этого не делать, нас наказывает, причем с
ожесточением, и приговаривает: «Я же говорил (говорила) тебе, что этого делать нельзя!» Но мы-то
знаем, что можно, и теперь мы понимаем, почему «нельзя» и что значит это «нельзя».
21

У каждого из нас в жизни были подобные ситуации. Бабушка разрешала нам есть варенье, а мама
запрещала. И бабушка говорила: «Ешь, пока мама не видит». Потом мы тянулись за тем же вареньем
при маме, она ругалась и гневно спрашивала бабушку: «Ты что, опять его кормила вареньем?! У него же
аллергия! Сколько можно тебе говорить!» А бабушка говорила, что она ничего такого не делала или
делала, и считает это правильным. И когда она это говорила, мы уже понимали, что стоит маме уйти, и
нам влетит от бабушки по первое число. И это «влетит» взрослые называют «наказанием», а мы
понимаем, что это у них «разборки», а на нас им наплевать...
Почувствовав себя марионеткой в играх взрослых, наших родителей и их родителей и еще теть,
дядь, братьев, сестер и черта в ступе, мы поняли, что наша беззащитность — вещь абсолютная и
неизбежная, надо лавировать, надо защищаться...

Согласно моему опыту, реальное отсутствие теплоты чаще маскируется, чем
проявляется открыто, и родители утверждают, что учитывают в первую очередь
интересы ребенка.
Карен Хорни

Случаи из психотерапевтической практики:
«Если мама просит...»

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 12)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>