ОГЛАВЛЕНИЕ



А.Ж.Кусжанова,
доктор философских наук
Специфика социального субъекта в современности*
Обсуждение подавляющего числа современных проблем с целью поиска теоретического их обоснования – будь то ради удовольствия понимания или же из стремления к гарантиям результативности какой-либо деятельности – сегодня не может происходить без определенного понимания или трактовки природы и сущности субъекта. В современном сознании и даже в современной научно-философской литературе самым привычным и распространенным значением термина «субъект» является употребление его в личностно-индивидуальном смысле, как синоним слова человек, гражданин, личность, персона. Между тем, отдают себе отчет в этом авторы различных тем и позиций или нет, используют этот термин или нет, но, говоря о государстве или семье, о социальной сфере или социальном институте, об организации или учреждении, отрасли промышленности или прессе – фактически во всех случаях речь может идти о социальном субъекте. Индивидуализация же значения этого термина сужает понятие до одной его разновидности, со всеми известными вытекающими последствиями, лишающими понимание и разработку связанных с ним проблем содержательной полноты и истинности.
Констатация этого факта не является для нас целью. Отсылая читателя к истории философии и значительному массиву работ самых различных направлений, не одно столетие разрабатывавших проблему субъекта в ее сложности, многогранности и многоаспектности, хочется сразу охарактеризовать предмет интереса к ней в данной работе.
Этот интерес продиктован, во-первых, тем, что понятие субъекта не относится к числу чистых абстракций, исследование которых лишь дает повод для умозрительного тренинга любителей лукавого мудрствования или изящной словесности. Уж если историческое и планетарное значение стран ныне определяется тем, являются ли они (и насколько) субъектами мирового политического и экономического взаимодействия, а международных организаций – являются ли они субъектами принятия и реализации решений, порой судьбоносных, под влиянием которых развивается весь современный мир, то это характеризует всемирный, глобальный уровень значения проблемы субъекта, равно как и такой же масштаб издержек, ошибок при ее недоработке или неграмотном использовании. Ведь это не просто лингвистический изыск. С использованием этого термина, в частности, построено все международное право, а это уже не ученые дебаты и не просто письменные тексты, это полиция и тюрьмы, авианосцы и ракетные установки, словом, вся мощь политической воли государств и межгосударственных объединений. Не говоря уже о великих гуманистических ценностях в виде прав, свобод, их гарантий и защиты, на завоевание которых человечество затратило не одно тысячелетие кровопролитной борьбы и принесло неимоверные жертвы. То есть, первая причина этого интереса – это огромная практическая значимость этого понятия и всего, что с ним сопряжено.
Стоит отметить, что масштаб и интенсивность преобразований, которым подвергся мир за период обитания в нем человечества и которые имеют своей причиной деятельность субъектов (разных), давно сделали категории деятельности и субъекта субстанциальными. Затрагивая все слои и уровни социальной материи, характеризуя совершенно разные объекты, от индивида до огромных и сложнейших социальных образований, отражая неисчислимое множество нюансов их движения, понятие социального субъекта должно быть столь же системно и детально отстроено, чтобы иметь возможность адекватно, филигранно отражать все многообразие смыслов, позиций, свойств, отношений, статусов. Однако упомянутая выше узость в трактовке понятия субъекта начинает собой череду проблем и ошибок в социальной деятельности, говорящих о необходимости специального, пристального внимания к его разработке и использованию. Таким образом, вторая причина – это сложность субъектной реальности, требующая адекватной теоретической работы по созданию развитой и функциональной теории.
Эти два фактора не одно десятилетие сподвигали мыслителей и ученых отдавать жизнь и труд изучению этой проблемы. Поэтому истории философии есть что сказать по этому поводу. И лишь третья причина определяет актуальность нового обращения к этому вопросу в современности. Но прежде, чем назвать ее, необходимо сделать предварительное пояснение.
Как известно, большинство «прикладных», «практикоориентированных» областей знания в силу действия принципов разделения труда и специализации научных дисциплин не занимаются специально разработкой категориального аппарата, черпая свои представления о возможных значениях тех или иных категорий из разработок иного, более фундаментального уровня. Вошедший таким образом в научный и практический обиход термин в дальнейшем используется без дополнительных рефлексий, зачастую без учета неизбежного изменения отражаемой им реальности, а нередко и в грубо-редуцированном, схематичном, приблизительном виде. Однако если такая неряшливость простительна на уровне обыденного сознания и индивидуального опыта, то на социальном, тем более на государственном и международном уровне, на уровне политических и правовых отношений и актов она совершенно недопустима, поскольку влечет за собой неизбежные и порой тяжелые прецеденты общественных противоречий, выстраиваемых и регулируемых посредством политико-правовых документов и доктрин. Поэтому своевременная теоретическая разработка социальных проблем – такой же императив, обращенный к фундаментальным наукам, как своевременная корректировка, в свете новых теоретических данных, своих представлений, закладываемых затем в нормы и образцы социальной практики, - обращенный к прикладным.
Проблема социального субъекта – из таких, междисциплинарных. Ее теоретическая разработка – задача социальной философии, но используются эти знания во многих областях, особенно в политической деятельности и в праве. Если же внимательно посмотреть на современное право (в том числе и на теорию права), то не трудно увидеть, что теоретическим фундаментом его являются идеи материализма XVШ в., Просвещения и марксизма, причем очень существенно «подправленные практикой». Констатировав этот факт, также отметим, что социальная реальность как высокодинамичный процесс не может не подвергаться изменениям 150-200 лет (именно столько прошло с момента возникновения этих теорий), а это значит, что должна развиваться теория и следом изменяться интеллектуальные модели деятельности. Это тем более актуально в отношении всего ХХ века, и особенно его второй половины, - времени, самого беспрецедентного в истории человечества по темпам, количеству и качеству происходящих изменений.
И надо сказать, что теория субъекта на уровне философских и социологических концепций отразила в своем развитии эту смену исторических эпох. А вот на уровне теорий среднего уровня, например, теории государства и права, в свою очередь являющихся теоретическим основанием прикладных (здесь – юридических) наук, обеспечивающих социальную практику, этот момент либо не получил достаточного отражения, либо просто отсутствует как факт. Соответственно, социальная практика, довольно чутко реагируя на показания социального барометра, меняет свои интеллектуальные ресурсы очень противоречиво, поскольку их теоретические основания не подвергнуты необходимой рефлексии и продолжают оставаться прежними, качественно устаревшими. Пока не проделана специальная работа по замене оснований, они неизбежно деформируются под воздействием новых реалий, но именно деформируются, при этом искривляя знаниевое пространство как теории, так и социальной практики. А без этого новые представления обрекаются на эмпиризм и бессистемность: противореча устаревшим основаниям, они, тем не менее, испытывают их давление, и либо тоже деформируются, а значит, перестают соответствовать реальности, либо не укореняются в системе, оставаясь на уровне обыденных представлений. В любом случае такой интеллектуальный ресурс – плохая опора для построения социальной практики – противоречия, ошибки, коллизии ей обеспечены изначально.
Поэтому третья причина, побуждающая к изучению проблемы субъекта в современности, - это понимание необходимости развития теоретических знаний, выступающих интеллектуальными (в первую очередь философскими и научными) основаниями современной социальной практики, с учетом кардинальных изменений, которые претерпел человеческий мир в своей новейшей истории. Еще более конкретизируя проблему, можно отметить, что поскольку проблема субъекта теснейшим образом связана с правом, а правовыми отношениями в буквальном смысле тотально пронизано современное общество, то осмысление проблемы социального субъекта в предметном ключе теории государства и права является давно назревшей потребностью. Но это хотя и специальная, масштабная, но все же частная задача.
В принципе схема анализа проблемы субъекта проста. 3 основных формально-теоретических элемента в деятельностной структуре субъекта требуют содержательной характеристики в контексте и особенностях современной культуры – это дееспособность субъекта, ее свойства и детерминанты; правоспособность современного социального субъекта, ее особенности в современных условиях, предпосылки и возможности реализации; деликтоспособность субъекта, т.е. условия и формы его ответственности за свои поступки, действия, деятельность.
Представляется, что начинать это исследование надо с обозначения основных параметров, по которым можно заключить, что пришло новое время; понять, чем новая эпоха субъекта отличается от старой. Если же системно провести такой анализ, то, во-первых, появится содержание? т.е. получит развитие теория субъекта; а во-вторых, появятся теоретические основания, методология изменения и развития прикладных наук, связанных с этим понятием и данной теорией.
1. Человечество на рубеже веков
Мы сегодня имеем возможность наблюдать социальную действительность и сравнивать ее с теми футурологическими теориями и прогнозами, которые описывали сегодняшний день за несколько десятилетий до его наступления. При этом наше простейшее обыденное и повседневное наблюдение превращается в экспертную оценку одним лишь фактом нашего физического присутствия в сегодняшней жизни. Невероятно, но факт: в свое время авторитетнейшие имена, грандиозные теории, огромная аналитическая и методологическая база оказались задействованы только для того, чтобы удовлетворить потребность и любопытство человечества в его попытках заглянуть в свой завтрашний день. Мы же сегодня, не претендуя на роль оракулов и гениев, имеем возможность эту реальность непосредственно проживать, а потому иметь право на критику великих, уличение их в ошибках или обвинение в исторической ограниченности. Это нормальный факт, который никого не смущает, разве что затронув мимолетно мыслью о курьезности исторических взаимоотношений гениального прошлого и посредственного настоящего, судьбу которого некогда разделяли и ушедшие гении. Однако этот же факт, положенный в контекст социальной практики, предупреждает и о другом: об устаревании социальных (а в наше время особенно интеллектуальных) ресурсов деятельности, необходимости их постоянной ревизии и обновления, невзирая на авторитеты и громкие имена.
Ныне мы живем в эпоху, которая давно распрощалась с промышленным и революционным ХIХ веком; с эрой бурных индустриальных и политических катаклизмов конца ХIХ и почти двух третей ХХ века, которая менее чем за 100 лет коренным образом изменила условия человеческого существования; и теперь уже более 30 лет на исходе тысячелетия решительно входит в историю под именем… постиндустриального ли, информационного ли общества, словом, какого-то нового времени. Эта новизна социальных условий и жизнедеятельности в них различных субъектов - обществ, государств, людей и т.п., требуя выработки новых моделей и образцов поведения и отношений, постоянно напоминает о соответствующих теоретических и практических новациях, необходимых к разработке и внедрению.
О том, что современная ситуация далеко ушла даже по сравнению с социальными реалиями первых послевоенных лет середины ХХ века, хорошо знают не только социальные философы и социологи, политики, промышленники, юристы и т.п., это ощущает на себе практически любой человек так называемого цивилизованного мира. Но это ощущение должно быть профессионально операционализировано в знании и положено в нормативное основание деятельности всех современных социальных институтов. Нетрудно заметить, что буквально у нас на глазах нормы жизнедеятельности, опосредованные вещественными факторами, благодаря рыночно-производственной инициативе обновляются и пополняются новыми образцами во впечатляюще короткие сроки. Что же касается невещественных элементов общественного труда и социального регулирования, таких, как правовые, политические, духовные (и особенно нравственные) рамки и установки, нормы, правила, оценки и т.п., то они фактически меняются крайне медленно, несмотря на быстроту формального документооборота и даже высокой степени интенсивности законотворчества. Кстати, это последнее обстоятельство тоже является одним из признаков современной модернизации общества и ее проблематики.
Специалисты отмечают, что сегодня человечество и мир обрели такую специфическую социальную организацию, которая не вписывается не только в модели ушедших веков, но и в футурологические социальные модели совсем недавнего прошлого. А это значит, что даже если допустить в современности наличие достаточного научного обеспечения в деятельности социальных институтов и их работе на перспективу (во что не очень верится), то все равно объективно необходима теоретическая и научно-практическая работа по шлифовке теоретических моделей и доведению до адекватности им программных и нормативных разработок, руководящих деятельностью различных социальных субъектов в современном обществе.
Путем обобщения всего написанного социологами и футурологами в 60-90-е годы XX в.по поводу информационного общества можно было представить себе в основных чертах облик этого общества (См. 1). Предполагалось, что развитие науки и основанных на ней технологий обеспечит автоматизацию производства и вытеснение из него ручного труда. Университеты станут центрами производства главного ресурса развития – знаний, информации и заменят на ведущих позициях промышленные центры и корпорации. Социальная дифференциация будет осуществляться по признаку собственности на главное богатство общества – знание, информацию, порождая интеллектуальную элиту, привилегированный (информированный, образованный) и непривилегированный слои общества, смещая основные общественные коллизии и конфликты из сферы производства и политики в сферу культуры. Развитие науки и информационных технологий станет причиной коренной трансформации общественных отношений, отживания старых и возникновения новых социальных институтов. Общественные процессы перейдут под информационный контроль и обретут программируемое развитие.
Сегодня это время пришло. Все факторы, все технико-экономические атрибуты, в которых конкретизировались эти принципы, уже во многом состоялись. Компьютеризация деятельности в самом деле приобрела тотальный характер и глобальный размах, а информационные технологии своими перспективами поражают воображение. Производство автоматизировалось, во многом отменив тяжелый ручной труд, что позволило кардинально сократить число промышленных рабочих и вовлечь в производство женщин. Уровень образования резко возрос, позволив переструктурировать социально-производственную структуру. И так далее. Однако университеты не стали оплотом новой институциональной организации общества, инкорпорировавшись в производственную структуру. И вообще до сих пор информационного общества на земле еще никто нигде не наблюдал. Словом, частные факторы, даже в своей изрядной совокупности, не привели в «золотому веку». Скорее наоборот. Социальная эволюция в конце ХХ века привела общество в эпоху постмодерна.
Однако этому предшествовали некоторые социальные изменения, которые накапливались исподволь и в конечном итоге сыграли роль внутренних причин трансформации общества. На них указывает в своей нашумевшей работе «Смерть Запада» американский политик и теоретик Патрик Бьюкенен. (См.2.) Среди них – разрушение традиционной семьи с ее разделением мужских и женских функций. Сначала индустриальное общество вырвало из нее мужчину, отправив его на завод. Затем постиндустриальное общество увело оттуда женщину, приведя ее в фирменный офис. Значительная женская трудозанятость в общественном масштабе сократила мужские заработки, женщина получила экономическую независимость, место и способ самореализации. Семья в прежнем смысле стала для нее нежеланной обузой. Развитие системы высшего образования и высокий уровень материальной обеспеченности выманили из семьи молодежь, переместившуюся в университетские аудитории и кампусы, где лишенная родительского надзора и воспитания, она попала под влияние телевидения и «глянцевой» прессы, усваивая при этом ценности, совершенно далекие от традиционных. Предельный эгоистический гедонизм: жажда зрелищ и развлечений, контрацептивы и беспорядочные сексуальные связи, жизнь исключительно «для себя», стремление получать удовольствия «здесь и сейчас», наркотики и аборты, - все это к ужасу радетелей за благо наций вытеснило добрые старые ценности – христианское послушание и гражданский долг, родительский авторитет и высокие религиозные принципы. Появившееся «свободное поколение» поставило под вопрос существование и будущее традиционно благополучных наций. И хотя у автора речь идет о США, однако эту тревогу разделяют сейчас на всех земных континентах. Звонит хемингуэевский колокол обо всех и о каждом, бьет в набат, взывая противостоять необратимому процессу вырождения народов, государств и наций.
Главную причину кризиса Бьюкенен нашел в победе «новой культурной революции», способствовавшей разрушению главного стержня, на котором держалась вся западная цивилизация, - христианской веры. Воинствующее язычество и порождаемая им новая атеистическая цивилизация, по его мнению, угрожают безвозвратной трансформацией, если не уничтожением, самым опорным основаниям культуры. Новая культурная революция, считает он, под лозунгом свободы победила западную культуру, объявленную «культурой насилия», ненависти, расизма и подавления личности. Она принесла утверждение новых ценностей – освобождения современного человека и всеобщего равенства. Свобода стала символом времени и модернизации культуры.
Однако свобода оказалась сродни произволу, поскольку была понята как освобождение человека от любых обязательств: семейных, гражданских, религиозных. Провозглашенное равенство рас, народов, религий, идеологий, искусств, констатирует Бьюкенен, означало уравнивание и легитимизацию любых, в том числе и маргинальных, социальных групп и пристрастий. Национальные, социальные, сексуальные, конфессиональные и прочие меньшинства получили возможность влиять на общественное сознание, определяя доминирование в нем позиций и ценностей, ранее маргинальных по отношению к добропорядочному обществу. Дехристианизированный феминизм, становящийся торжествующей идеологией общества, благословил антитрадиционное поведение женщин и поставил под катастрофический удар существование семьи, воспроизводство населения, воспитание и трансляцию базовых ценностей. Над Западом нависла смертельная угроза.
Западная цивилизация, предупреждает Бьюкенен, колонизирована переселенцами из Африки, Азии и Латинской Америки и никогда не подвергалась столь чудовищной этнической трансформации, как в ХХ веке. Прогнозируемое увеличение населения земного шара к 2050 году на 3,5 миллиарда человек произойдет исключительно за счет прироста населения на этих континентах. Европейцы по причине крайне низкого и недостаточного уровня рождаемости потеряют 100 миллионов человек, и, доведя свою численность до 10 % от всего населения Земли, став «исчезающим видом», завершат историю европейской цивилизации.
Европу, считает Бьюкенен, спасти уже практически невозможно, как в силу указанных «внешних» причин, так и в результате «внутренних». Помимо экспансии неевропейских народов и культур, Европа и западная цивилизация разъедаемы внутренними болезнями. Такими, как неспособность отказаться от чрезмерно завышенных жизненных стандартов и пойти даже на минимальные жертвы, следствием которой и стала массовая иммиграция переселенцев в качестве основного производственного контингента.
Как аморфная и деградирующая либеральная космополитическая элита, находящаяся на содержании транснациональных корпораций, сделавшая своими главными ценностями наркотики и алкоголизм, гомосексуализм и аборты, кровосмешение и эвтаназию. Как потеря смысла, желания и воли к жизни, к продолжению себя в новых поколениях, а потому потеря будущего и сосредоточение на прожигании настоящего.
Результат этого вырождения Бьюкенен видит в кардинальном изменении образа жизни Белого Человека, радикальной трансформации демографии и геополитики, разрушении традиционных европейских институтов, вытеснении на периферию христианства с его культурой и ценностями и, наконец, исчезновении европейских стран как государственных образований с лица Земли. Приговор: Западная цивилизация обречена, Европа не переживет нынешнего столетия – гильотина Бьюкенена со стуком падает.
Так это и есть желанный «золотой век», это «светлое будущее»? Но если у человечества нет будущего, то как оно должно вести себя сегодня, пока еще живо? Что предпринимать, на что надеяться?
ХХ век весь наполнен пророчествами и кликушеством. На теоретической почве он породил футурологию. Ощущение катастрофы для одних витает в воздухе, вызывая недоумение по поводу безразличия и легкомысленного спокойствия других. Предчувствие глобального кризиса сопровождается предвидением неизбежной гибели человеческой цивилизации, провоцируя поиски причин и виновников с одной стороны, средств, путей и способов спасения – с другой. Однако многие исследователи отмечают, что апокалиптический ужас преследует далеко не всех. В конце ХХ века возник своеобразный бум утопий, попыток угадать образ грядущего и споров, можно ли и нужно ли это делать. Мыслители и ученые пытаются понять феномен смены эпох и сделать из этого социально-значимые выводы. Но утопии – это бегство от реальности, и наиболее смелые и ответственные занимаются социальным предвидением. Одни теоретически локализуют этот кризис (преимущественно пространственно), замыкая его в рамки западно-европейский цивилизации (включая северо-американские страны), и ищут иные социальные пространства, отличие которых от пораженных кризисом дает основание для оптимизма и уверенности, что подобного конца можно будет избежать; другие вообще не склонны драматизировать имеющуюся ситуацию, предлагая ее иную, внекризисную, интерпретацию.
К первым, несомненно, можно отнести Патрика Бьюкенена. Но в отличие от его катастрофизма, скажем, у российских социологов алармизм гораздо более рамочен и оптимистичен. Так, А.Столяров склонен трактовать тревогу Бьюкенена как констатацию реального окончания 5-векового периода господства евроамериканской цивилизации в человеческой истории: «Евро-американская цивилизация, основой которой являются гражданское общество и либеральная экономика, в силу явного технологического превосходства над остальными народами фактически навязала нам свое представление об образе цивилизационного (мы бы даже сказали, цивилизованного – прим.А.К.) существования. Никакие национальные или культурные особенности в расчет не принимались. Христианские ценности считались единственно достойными для организации всего мирового сообщества. Демократия, понимаемая как приоритет личности над государством, являлась сутью социального мироустройства, а индустриальная (товарная) экономика – способом достижения всеобщего благополучия. Это была действительно европеизированная история….Теперь происходит крушение этого христианского универсума…день 11 сентября 2001 года обозначил собой важный цивилизационный рубеж. В этот день мировая история перестала быть по преимуществу европейской (евроамериканской ) и превратилась в подлинно мировую историю.» (3, с. 422-426)
Вслед за С.Хантингтоном он констатирует, что мир вступил в фазу сосуществования множества различных цивилизаций. На авансцену истории выдвинулись новые политические субъекты – гигантские этносы, сверхкультуры: китайский, исламский, индийский и некоторые другие, с собственными представлениями о “естественном” образе жизни. В их понимании, западная культура несет им неравенство, экономическое и культурное закабаление и нищету. Но что примечательно: здесь уже субъектами экономических, политических, научных, социально-культурных взаимодействий становятся не государства, а цивилизации. Поэтому современные претензии США глобализовать мировое пространство по либеральному образцу оборачиваются для этой страны конфликтом со всем человечеством. В глобальной военно-экономической конфронтации между громадными культурными регионами земного шара и сопровождающем ее грядущем переделе мира «Юг и Восток уже выработали собственную стратегическую инициативу. У них уже давно есть ответ, который может до основания потрясти всю внешне непобедимую западную систему. Ядерный террор, причем с обеих сторон, становится гнетущей реальностью.» (3, с. 427- 428, 433) . Что же касается США, то «единственное, что может вернуть им былое могущество и авторитет – быстрая и решительная победа над своими цивилизационными оппонентами. А поскольку такая победа в рамках существующих военных технологий исключена, сокрушительное поражение США станет только вопросом времени.» (3, с. 437)
Другая позиция, более спокойная, рассудительно-констатирующая, «вдумчиво-аналитическая», манифестирована в работах трех американских футурологов – А.Тоффлера, Ф.Фукуямы и С.Хантингтона (4). Она явилась доктриной, в которой заявило о себе учение «победившего мира» после распада СССР, исчезновения социалистического лагеря и ухода с исторической арены коммунизма, являвшегося последней мультикультурной идеологией. Эта доктрина изложена в работах, о которых по образцу характеристики С.Переслегиным книги С.Хантингтона «Столкновение цивилизаций» можно было бы сказать, что они, хотя и имеют «некоторые черты научной работы и все «родовые признаки» публицистики», но должны быть отнесены к разряду «стратегий». В них в сущности речь идет о военно-политическом планировании в запредельном масштабе, когда государство/этнос играет роль минимальной тактической единицы Всякая стратегия есть использование уникального ресурса системы во имя достижения уникальных целей Пользователя. …что касается цели, то она, по сути, сводится к сохранению существующего положения дел.. То есть речь [в них] идет о долговременной стратегической обороне» (5, с.579-580).
Эти три футуролога в разное время и независимо друг от друга попытались описать глобальный образ ближайшего будущего, в результате им сообща удалось создать концепцию мира-после-холодной-войны (post-Cold War world). Доктрина TFH позиционно является апологетикой «золотого миллиарда», превосходство которого выводится ими не из какой-нибудь расовой, классовой или конфессиональной принадлежности людей, а из превосходства его исторического пути над любым историческим опытом других обществ, государств, цивилизаций. Констатируя наступление новой эры, описывая и объясняя глобальную историческую смену стратегий социального движения («великий разрыв», по Ф.Фукуяме, или «смена волн», по А.Тоффлеру), они, тем не менее, принимают и объясняют этот излом как естественно-исторический процесс зарождения новой цивилизации, определяют ее параметры и перспективы развития, расчетливо и прагматично взвешивают возможные негативы и потенциальные опасности, выбирают и формулируют ориентиры, пути следования и способы обращения с ней.
С изобретением компьютера концепции и модели постиндустриального общества значительно сконцентрировались на такой его разновидности, как информационное общество. Казалось, невооруженным глазом видно, что именно в этом направлении реализовались футурологические модели будущего. Компьютеризация всех сфер общественной деятельности и повседневной жизни человека оказалась самым впечатляющим феноменом последней четверти XX в. Количество компьютеров на тысячу жителей в индустриально развитых странах к концу ХХ века достигло 250-400 единиц. И хотя (как отмечает Д.В.Иванов – См. 6.) это меньше, чем количество телевизоров (в 2 раза), или автомобилей (в среднем в 1,5 раза), но не менее впечатляющими являются гораздо более высокие темпы распространения компьютеров. За 25 лет продвижения персонального компьютера на массовом рынке он проделал путь, для которого телевизору в свое время потребовалось около сорока лет, а автомобилю порядка семидесяти.
Еще большее впечатление производит рост числа способов применения компьютерных технологий. Некогда просто вычислительная машина сегодня превратилась в универсальное устройство, способное с успехом служить профессиональным инструментом ученого, инженера, бизнесмена, юриста, врача, средством обучения, повседневного общения и развлечения. Уже даже поэтому, рассуждая в терминах марксизма о характере производительных сил и их влиянии на общественные отношения, группы и институты, следовало бы ожидать кардинальной трансформации социальной реальности. Раздвигая же горизонты путем открытия все новых сфер приложения (компьтеризация рабочих мест, дистанционные обучение и трудовая деятельность, виртуализация вещных и социальных структур, поступков и связей, возникновение глобальной сети Internet и т.п.), информационно-компьютерная экспансия в считанные годы изменила социо-культурную среду, затронув весь мировоззренческий комплекс современного человечества, его мировосприятие, ментальные конструкции, ценностные ориентиры и т.д. Поэтому в современном обществе и его теоретических интерпретациях компьютеризация утвердилась в качестве ключевой и определяющей тенденции, решающего шага к информационному обществу.
Однако, как отмечает в ряде работ Д.В. Иванов (См. 6) «если разобраться в теоретическом смысле расхожего понятия "информационное общество" и проанализировать то, что действительно происходит в обществе рубежа веков, то можно прийти к парадоксальному выводу: внедрение в жизнь человека так называемых "информационных технологий" скорее удаляет нас от того информационного общества, о котором писали Д. Белл, А. Турен, Э.Тоффлер, П. Дракер, 3. Бжезински, Й. Масуда и др.»
Почему же информационное общество не состоялось и чем оно отличается от того, которое сейчас объективно возникло? Прежде чем обратиться к этой проблеме, зададимся вопросом, а имеет ли она какое-то значение? Так ли важна истина в подобных разногласиях для кого-нибудь за пределами академических институтов? Какое практическое значение имеет знание о современных трансформациях социальных моделей, за исключением способности стать поводом для интеллектуальных распрей и самодовольного снобизма ученой и образованной элиты? Можно ответить на это извечное обывательское недоверие к теории аргументами А.Тоффлера. «В то время, когда террористы играют в смертельные игры с заложниками, когда происходят колебания валют в связи со слухами о третьей мировой войне, когда горят посольства и штурмовые отряды зашнуровывают свои ботинки во многих странах, мы в ужасе взираем на газетные заголовки. Цена золота, этого чуткого барометра чувства страха, побивает все рекорды. Банки дрожат. Инфляция не поддается никакому контролю. А правительства во всем мире доведены до состояния паралича или крайней беспомощности.» (7, с. 19 – 21) - эти констатации, определяющие деятельностную позицию автора «Третьей волны», не из учебников ботаники или геометрии. Все это характерно для той жизни, в которой живет современное общество эпохи «третьей волны», в которой «системы ценностей рушатся и раскалываются, и спасательные шлюпки семьи, церкви и государства исступленно носятся в этом пространстве… разрушение малой семьи, глобальный энергетический кризис, распространение "культов" и кабельного телевидения, появление сепаратистских движений и т.п… Многие из сегодняшних перемен взаимозависимы и не случайны… В действительности все эти явления представляют собой компоненты одного гораздо более крупного феномена - гибели индустриализма и роста новой цивилизации… До тех пор, пока мы думаем о них как об отдельных переменах и упускаем из виду их включенность в процесс более крупного масштаба, мы не можем найти последовательный и эффективный ответ на связанные с ними проблемы.»
Указав на смену цивилизаций как на причину происходящих катаклизмов, Тоффлер дает характеристику принципиальной новизны возникающей цивилизации, делая из этого методологические выводы и полагая их в качестве принципов дальнейшего социального выживания. «Эта новая цивилизация столь глубоко революционна, что она бросает вызов всем нашим старым исходным установкам… Разрыв семейных уз, колебания в экономике, паралич политических систем, разрушение наших ценностей - на все это оказывает свое воздействие Третья волна. Она бросает вызов всем старым властным отношениям, привилегиям и прерогативам вымирающих элит нынешнего общества и создает фон, на котором будет разворачиваться основная борьба за завтрашнюю власть.
Многое в этой возникающей цивилизации противоречит старой традиционной индустриальной цивилизации. Эта новая цивилизация будет опрокидывать бюрократию, уменьшать роль национального государства, способствовать росту полуавтономных экономик постимпериалистического мира.» (7, с.33-34)
Из этого, по мысли автора, следует, что «старые способы мышления, старые формулы, догмы и идеологии, несмотря на то, что в прошлом они процветали или были весьма полезными, уже не соответствуют больше фактам. Мир, который возникает с огромной скоростью из столкновения новых ценностей и технологий, новых геополитических отношений, новых стилей жизни и способов коммуникации, требует совершенно новых идей и аналогий, классификаций и понятий.» Но почему? В чем радикальное основание отличия прежней цивилизации от новой?
Одним из фундаментальных оснований различия двух этих эпох является то, что индустриальная эпоха – это эпоха массового стандарта. Ее масштабная механизация породила унификацию, тираж, а вместе с единообразием – массовую культуру, включавшую массовое производство и массовое распределение. Массовое производство благодаря унификации функций позволяет применить станок, серию станков, а тиражированный продукт стоит дешевле.
Но «массовизация» деятельности неизбежно приводит к массовизации культурных образцов и формированию «массовидных» норм и стандартов. Задача унификации станочных функций сформировала установку на их рутинизацию (разложение на простейшие элементы, редукцию к простейшему). И уже через несколько десятилетий было отмечено, что машины деиндивидуализируют людей, а технология вносит рутинность во все сферы общественной жизни. Унификация проникла во все сферы жизни общества. «Миллионы людей встают примерно в одно время, сообща покидают пригороды, устремляясь к месту работы, синхронно запускают машины. Затем одновременно возвращаются с работы, смотрят те же телепрограммы, что и их соседи, почти одновременно выключают свет. Люди привыкли одинаково одеваться, жить в однотипных жилищах. Чем выше уровень развития техники, чем она сложнее, тем более стандартизированными и одинаковыми становимся мы сами.» (8, с.14)
Однако после того, как с середины 1950-х годов сначала в производстве, а затем в иных социальных сферах (специализация труда, организационные формы управления и т.п.) стало набирать масштаб и темпы разнообразие (типов техники, образцов товаров, видов услуг и т.д.), оформившееся в контртенденцию, в деунификацию, появился запрос на новую технологию, что обусловило сначала появление информатики, а затем привело к «информационному взрыву». И вот в конце ХХ века «ширпотреб» уже заклеймлен, тенденция к индивидуализации и «малопартийности» продукции становится велением дня, эксклюзив и «индивидуальный проект» характеризуют социальные предпочтения во всем, от архитектурных сооружений до телевизионных номинаций, от кварталов жилищной застройки городов до дамских шляп и зонтиков.
И вот здесь начинается самое интересное. Это и есть пример того самого быстрого реагирования материально-вещественных компонентов социальности на глубинные изменения социальной материи, о котором говорилось выше. Но что-нибудь изменилось в невещественных элементах деятельности, в первую очередь в управляющих феноменах, регулирующих общественные процессы? Навскидку в голову приходит ответ: утверждение идеологии (точнее, психологии) индивидуализма. Но это утверждение касается уровня рефлексов и инстинктов, означая реакцию на распад социальности. На уровне же рациональных форм организации деятельности таких сдвигов и перемен не наблюдается. Скажем, отразился ли этот революционный переход на идеологии как на ведущем факторе деятельности государств, руководства массами, обществом? Например, на ведущей образовательной доктрине, на государственных приоритетах или партийных программах, на политических, а тем более правовых нормах? Кто-то подверг их ревизии и переработке с учетом наступления новой революции и необходимости выбора нового курса в новых условиях? Вопрос риторический: социальные практики еще слабо реагируют на научные выводы и рекомендации. А значит, несмотря на то, что за последние 30 лет социальный мир совершенно изменился, сознание и интеллектуальные ресурсы действующих общественных субъектов остались на уровне прежней реальности, то есть, созданы управлять социальной материей, которой уже нет. Образно говоря, лошадь уже давно сменил автомобиль, а мы до сих пор вырабатываем правила и рекомендации, как лучше ее содержать в стойле и с какими предосторожностями ездить в конных пролетках по городским улицам.
Без этого понимания и без адекватных ресурсов деятельности «правители», в терминологии Тоффлера, т.е. управляющие структуры, и в первую очередь государство, будут обречены на «паралич и крайнюю беспомощность». А новые реалии тем временем будут «опрокидывать бюрократию», «бросать вызов всем старым властным отношениям, привилегиям и прерогативам вымирающих элит нынешнего общества», «снижать значение национального государства» и «разворачивать борьбу за завтрашнюю власть.»
Итак, принятие обобщенной, рамочной концепции настоящего и будущего общественного движения, адекватно отражающей его реальные тенденции, является необходимой предпосылкой не только понимания происходящего и объяснения его причин, но также прогноза его последствий и руководства деятельностью (даже жестче – действиями) по необходимому обеспечению реализации тех тенденций, процессов и отношений, которые максимально благоприятствуют осуществлению человеческих интересов.
(Продолжение следует)

Литература:

1. Bell D. The coming of post-industrial society. N. Y., 1973; Touraine A. La societe postindustrielle. Paris, 1969; Brzezinski Z. Between two ages: America's role in the technetronic era. N. Y., 1970; Toffler A. The third wave. N. Y., 1980; Drucker P. Post-capitalist society. N. Y., 1993; Masuda Y. Information society as post-industrial society. N. Y" 1982
2. Бьюкенен П.Дж. Смерть Запада. М., 2003
3. Столяров А. Сумерки богов. Вступительная статья // Бьюкенен П. Смерть Запада. М., 2003
4. См. Тоффлер Э. Третья волна (1987); Он же, Метаморфозы власти: знание, богатство и насилие на рубеже XXI века (1990); Фукуяма Ф. Конец истории? (1989); Он же, Социальный капитал и мировая экономика (1995); Он же, Великий разрыв (1999); Хантингтон С. Столкновение цивилизаций (1993); Он же, Если не цивилизации, то что? (1993)
5. Переслегин С. О спектроскопии цивилизаций, или Россия на геополитической карте мира. Послесловие // Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003
6. См. Иванов Д.В. К пониманию современности: критический вызов // Проблемы теоретической социологии. Вып. 2. СПб., 1996; Он же, Виртуализация общества // Социология и социальная антропология. СПб., 1997; Он же, Виртуализация общества и социальная теория // Будущее России и новейшие социологические подходы. Материалы конференции, ч. I. М., 1997)
7. Тоффлер Э. Третья волна. М., 1999
8. Гуревич П. А волны истории плещут. Вступительная статья // Тоффлер Э. Третья волна. М.,1999.

[*] Статья подготовлена при поддержке РГНФ, грант № 03-03-06153а.









А.Ж.Кусжанова,
доктор философских наук
А.С.Иваненков,
аспирант МГУ им.М.В.Ломоносова
Специфика социального субъекта в современности*
(Продолжение. Начало – см.Credo new, 2003, № 4)

Итак, принятие обобщенной, рамочной концепции настоящего и будущего общественного движения, адекватно отражающей его реальные тенденции, является необходимой предпосылкой не только понимания происходящего и объяснения его причин, но также прогноза его последствий и выбора платформы для руководства деятельностью (даже жестче – действиями) по необходимому обеспечению реализации тех тенденций, процессов и отношений, которые максимально благоприятствуют осуществлению человеческих интересов. И наиболее продвинутые идеологии ныне ссылаются на концепции информационного общества. Однако эти последние уже не работают, а реальность движется иным путем.
Следовательно, уточнение рамочной концептуальной модели важно и уже актуально. Разница же между предсказанным 30-40 лет назад и ныне реально состоявшимся обществом довольно чувствительна и устанавливается при более тонком анализе «информационности». Эти различия, на наш взгляд, вполне успешно не только отквалифицировал, но и объяснил В.Д.Иванов в разрабатываемой им концепции виртуализации общества (См. 1). Его позиция изначально многим вызывает симпатию, по меньшей мере у авторов этих строк, и в первую очередь тем, что в ней понимание «информационного» общества начинается с теоретико-понятийного анализа информации. В отличие от подавляющего большинства бессознательно манипулирующих терминами «информация» и «информационное общество», в ней удалось уйти от лобового и примитивного, «вещного», смысла, как правило, замещающего понятие информации образом вещи, с которой она в представлениях неразделимо связана, - компьютера.[1] И пойти дальше, к анализу того, что мы бы назвали «информационным комплексом». Методологически это очень важный шаг: демонстрация сложности структуры информации наглядно представляет суть ошибки в понимании вопроса – это ошибка сведения целого к части или неправомерной подмены частями друг друга. Итак, понятие информации не монолитно, в структуре «информационного комплекса» неразрывно связаны между собой 3 компонента - сообщение (message) - т.е. "вещь", передаваемая форма; интерпретация - т.е. "мысль", заключенное в этой форме, приобретаемое знание; коммуникация - операция передачи, трансляции. Большинство футурологов описало базовые черты будущей социальной организации («информационного общества»), исходя из прогноза качественного роста объема и общественного значения знания, т.е. отождествив знание с информацией. Но в современном обществе определяющим, доминирующим звеном в триаде сообщение-коммуникация-интерпретация оказалось другое звено – коммуникация, т.е. операция трансляции символов, побуждающая к действию. «Не знание ныне определяет трансформацию общественных процессов и людей, а количество и скорость коммуникаций… Огромная техническая, экономическая, политическая, культурная роль информации, - утверждает Д.В.Иванов, - объясняется именно тем, что она не содержательна ("знание") и не предметна ("продукт"). Информация операциональна. Информация служит обоснованием/оправданием действий. Поэтому она столь необходима современному человеку, ценна для него, воздействует на него. Поэтому в современном обществе информация - это идол.» (2, с. 11) Что же касается знания, то «Сегодня создается ничуть не больше интеллектуальной продукции или знания, чем в Античности или Средневековье. Картина мира каждой эпохи строится из конечного числа моделей, приводящих имеющиеся факты в удобную систему объяснений. …По общему числу моделей эпохи принципиально не различаются. Принципиальная разница заключается в ином - сейчас неизмеримо больше коммуникаций. Тиражирование (не путать с созданием) интеллектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных изданий, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы всеобщего образования, а теперь еще и сети Internet - вот что коренным образом отличает современное общество как информационное. И за словом "информация" кроется именно коммуникация, а не знание.» (2, с. 10) Если таким образом определить информацию, - считает Д.В.Иванов, - то станет понятно, почему главным феноменом компьютерной революции стал Internet, а не гигантские банки данных или искусственный интеллект. В глобальной сети Internet не создается никакого знания, но зато многократно увеличиваются возможности коммуникаций. Наращивание потенциала информационных технологий сейчас также связано с наращиванием технических возможностей для обеспечения больших скоростей и объемов передачи сообщений.
Эти рассуждения, которые нет необходимости оспаривать, в значительной мере совпадают с выводами А.Тоффлера при его характеристике Второй волны, или индустриального общества. Рассматривая трех «китов» общества эпохи индустриализма – техносферу, социосферу и инфосферу, он показал, как в индустриальных обществах экономическая потребность тесной координации специализированных и территориально рассредоточенных производственных действий породила необходимость создания и тщательного распределения информации, которая обеспечивала коммуникацию и тем самым саму возможность индустриального производства. Как в ответ возникала мощная система информации, передающейся по разным каналам, со временем породившая почту, телеграф, телефон, средства массовой информации – газеты, радио, телевидение, кино. Сюда же, по существу, правомерно отнести и транспортную сеть, а также ее разновидности – морской, железнодорожный, автомобильный, воздушный транспорт. Как, взаимодействуя, эти три сферы изменяли облик общества. «Техносфера создавала и распределяла материальные ценности; социосфера, вместе с тысячами связанных с ней организаций, распределяла роли отдельных людей в системе, а инфосфера – информацию, необходимую для работы всей системы. Все вместе они образовывали основную архитектуру общества.» (3, с. 76)
И как возник рынок. Этот момент, на наш взгляд, важен, поскольку интегрирует в одно смысловое поле несколько концептуально значимых конструктов, согласуя между собой разные теории. Рынок, ставший в ХIХ веке сначала теоретическим маркером капитализма (у К.Маркса), а впоследствии, в ХХ в., идеологическим знаменем общества «благоденствия» и большинства модернизаций и контрмодернизаций, имеет у А.Тоффлера иное значение, отличное от общепринятого. Сохраняя за ним экономическую природу, автор подчеркивает, что функциональный смысл его вовсе не экономический, а информационный, коммуникативный. Он совсем не обязательно связан с капитализмом и исторически возник раньше него. «Ибо рынок, в собственном смысле слова, не более чем система обмена, коммутатор,[2] благодаря которому товары или услуги, подобно сообщениям, направляются к месту своего назначения. Рынок не является капиталистическим по своей природе.» (3, с. 82. Курсив наш – авт.)
Рынок, по Тоффлеру, - это разновидность коммутатора, механизма, обеспечивающего коммуникацию. Это экономический коммутатор, поскольку его назначением является обеспечение взаимосвязи между производителем и потребителем, определяющей в его характеристике общества Второй волны. И дальше важно: «Рынок как коммутатор должен существовать независимо от того, на чем основана торговля, - на деньгах или товарообмене. Он должен существовать независимо от того, извлекается из него прибыль или нет, зависят ли цены от спроса и предложения или они определены государством, плановая система или нет, средства производства частные или общественные…Этот весьма существенный факт остался незамеченным, и рынок обычно жестко связывали лишь с одним из многочисленных вариантов, имея в виду модель, основанную на прибыли и частной собственности. Однако основной момент: как только производитель и потребитель разошлись друг с другом, необходим механизм, выступающий посредником между ними. Таким механизмом и является то, что я называю рынком.» ( 3, с.83 . Курсив наш - авт.)
Таким образом, сопоставляя характеристики двух сменяющих друг друга эпох (индустриализма, по А.Тоффлеру, и «виртуализма», по Д.Иванову), позволим себе отметить функциональную идентичность рынка и сети Internet - как двух исторических форм всеобщего коммуникатора.[3]
Когда найдена общая основа, становятся явными отличия ее исторических форм. И, пожалуй, основное различие между ними мы бы определили следующим образом: рынок как коммуникатор индустриальной эры опосредует связь и направляет потоки «вещей», а информатизация – потоки образов («вещей»).[4] Вещный характер всей индустриальной цивилизации вскрыл и описал К.Маркс в своей концепции товарного фетишизма как формы отчуждения человека от его сущности.[5] Охарактеризованное им в «Капитале» тотальное овеществление общества - это не умножение вещей, не “обрастание” человеческого сообщества вещами. Термин “овеществление” со времен К. Маркса используется для обозначения того, что отношения между людьми принимают форму отношений между вещами. Речь, таким образом, идет о роли вещей в бытии человека.
Вещь маркирует способности и социальные статусы. Поэтому люди стремятся произвести, приобрести и удержать как можно больше вещей. Они строят свои отношения с себе подобными в зависимости от того, чем располагают. Рынок отчуждает у личности и ее неотъемлемые свойства – ум, красоту, любовь, талант, и, превращая их в товар, в «вещь», направляет туда, куда указывает компас выгоды, прибыли, платежеспособности. «Товарность» и отчуждение в рыночную эпоху приобретают тотальный характер.
Овеществление отношений отражается на всем, в том числе на восприятии человеком общества не как процесса взаимодействия и общения с людьми, а как системы «вещей», «инстанций» - государства, корпорации, школы и т.п. Инстанции персонализируются, превращаясь в субъектов, а индивид обезличивается, превращаясь в объект их отношения.
С другой стороны, будучи вещами, они могут «присваиваться» частными лицами, распоряжающимися ими от имени общества.
Вещизм, ржавчиной поразивший социальную машину индустриальной эпохи, породил как свои проблемы, так и ответную реакцию на них. Дух торгашества, превративший человека в производственный винтик и разменную монету, встретил отпор культуры в усиливавшемся революционном духе, в идеях свободы и равенства, и не случайно индустриальный период человеческой истории – это эра перманентных революций, переходящих от одних государственных границ к другим. Совместное влияние Гегеля и Дарвина переместило философский интерес от вопроса "Кто мы?" к вопросу "Кем мы должны пытаться стать?". Эта смена интересов отразилась на самосознании философов. «Мы должны согласиться с Марксом, - отмечает Р.Рорти, имея в виду это время, - что задача философов - не столько объяснить преемственность между прошлым и будущим, сколько помочь сделать будущее отличным от прошлого. Мы не должны претендовать на роль, общую со жрецами и мудрецами. Наша роль больше сходна с ролью инженеров или юристов.»[6] (4)
Экзистенциальное напряжение либо разрешается бунтом, переделом реальности, революцией, либо по меньшей мере доходит до осознания, ощущения несоответствия реальности какой-то норме. Помимо революционной, активной реакции духа в такие эпохи возникают и различные пессимистические теории упадка культуры, страдательной природы человека, подчиненности его природным и социальным силам и т.п., стремящиеся примирить человека с существующим порядком вещей либо увести от реальности. Они отражают угнетенное состояние общественного духа и подыскивают ему утешение.
В интервале между этими крайними состояниями духовной сферы общества расцветает миф – этот активный (иногда до воинственности) конформизм духа. Конформизм – поскольку «от мира миф получает историческую реальность, определяемую тем, как сами люди ее создавали и использовали; миф же отражает эту реальность в виде природного образа…Функция мифа – удалять реальность, вещи в нем обескровливаются; истекая бесследно улетучивающейся реальностью, он ощущается как ее отсутствие» (5, с. 269-270).
Вместе с тем, миф активен. Мифические понятия адресно ориентированы на определенные категории людей с их субъективными ощущениями, переживаниями, неопределенно-рыхлыми ассоциациями. В силу взаимосвязи с этой субъективной сферой, миф обладает латентным смыслом, «точно соответствующим всей глубинной ситуации субъекта…в нем заключается реальная интенция поступка или переживания» (5, с.245). А кроме того, «миф ничего не скрывает: его функция не скрадывать, а деформировать» (5, с. 247). Таким образом, кризисные, переходные эпохи общественного развития могут быть отмечены революциями, а могут и явлением мифологизации реальности. При этом мифологизация общественной реальности и сознания есть констатация качественная, т.е. маркирующая наличие кризиса, но ничего определенного не говорящая о сроках, продолжительности эры неустойчивого развития. (Забегая вперед, отметим, что мифологии эпохи постмодерна стали объектом внимания Р.Барта.)
В дальнейшей социальной логике коренным отличием новой, постиндустриальной цивилизации должно было стать развеществление общества. Можно сразу, формально-логически предположить, что развеществление реальности следовало ожидать, оно должно было явиться как типичная реакция отрицания, последовавшая за осознанием засилья вещизма (тем более теоретически отрефлексированного и ставшего достоянием общественности). Однако применимость этой формулы, гегелевского тезиса-антитезиса, должна была еще быть подтверждена социальной реальностью. И это действительно произошло.
Развеществление современного общества так или иначе отмечается и описывается большинством его исследователей. Но его обнаружение вызывает противоречивые отклики и отношение. Дело в том, что оно не вылилось в соразмерное и адекватное «исправление исторической ошибки», не получило снятия в разумной форме. Суть исторически реализовавшейся модели[7] развеществления оказалась заключенной в том, что вещественные компоненты индустриальной цивилизации не столько ограничиваются и дополняются духовными, сколько замещаются и вытесняются из реальности невещественными – знаками, образами, симулякрами, и этот процесс захватил все социальной пространство, включая овеществленные ранее отношения, ценности, институты, сознание, чувства. Это явление, наблюдаемое в последней трети ХХ века, ныне осмысливается и интерпретируется хотя и довольно близкими, но все же различными направлениями социального теоретизирования. Одно направление разрабатывают те, кого уже стали называть классиками постмодернизма (в первую очередь Р.Барт, Ж.-Ф.Лиотар? Ж.Бодрийяр, Ж.Деррида и др. (см. 6)), другое – авторы теории виртуального общества (А. Бюль, А. Крокер, М. Вэйнстейн, Д.Иванов и др. (см. 7)). Вышеупомянутые два направления, на наш взгляд, чрезвычайно успешно дополняют и взаимно развивают друг друга. Проблема развеществления социальности оказалась тем интегрирующим концептуальным звеном, которое связало воедино несколько известных теорий и теоретических направлений. Рассматривать развеществление лишь в логике формального отрицания предыдущего этапа развития общества абстрактно-философски допустимо, но социально-теоретически непродуктивно. Поэтому сегодня, наряду с описаниями и оценками этого феномена, известны неоднократные попытки поиска причин и объяснений реализации на практике именно современной модели развеществления - как симуляции или виртуализации реальности. Под последними имеется в виду то, что в поздне- и постиндустриальную эпоху процессы производства и потребления, социальные отношения и институты, материальные и духовные феномены культуры приобретают характер «дискурса» - знаковой манипуляции. Кроме того, с помощью метафорического употребления понятия "виртуальная реальность" в настоящее время обозначаются многие новые экономические, политические, культурные феномены, «не связанные непосредственно с компьютеризацией, но обнаруживающие сходство логики человеческой деятельности с логикой виртуальной реальности. Сущностный принцип этой логики - замещение реальных вещей и поступков образами - симуляциями. Такого рода замещение можно наблюдать практически во всех сферах жизни современного человека, и это дает основание для целостного описания социокультурных изменений рубежа XX-XXI вв. как процесса виртуализации общества.» (2)
Ключевым понятием, с которым связана характеристика этой эпохи, является понятие симулякра. Понятие «симулякр» или «симулакрум» (от лат. Simulare – притворяться) трактуется по-разному, но в основном – как общая характеристика используемых современным обществом знаков. Однако это – знаки особого вида. Ибо обычный знак – это условная, воображаемая (используемая изначально в гносеологии) реальность, означающая (обозначающая) или отображающая, замещающая в языке или мысли реальность подлинную, истинную, действительную. Симулякр же есть знак несуществующей реальности, оправданный мифом о ее некогда существовавшей ценности. Он не референциален, не обменивается на означаемое и не дает представления о реальности, отмечая лишь соотношение мест и правил символического обмена в некоторой гиперреальности, формируемой определенным кодом. Но сегодня этот знаковый образ повсеместно вытесняет и заменяет реальность, смещая восприятие и сталкивая человека лицом к лицу с Ничем, с дыркой от бублика. Однако это Ничто воздействует на человека и общество как самая что ни на есть объективная реальность, функционируя по своим собственным, практически еще нами не познанным законам.
Почему развеществление реальности обратило ее в условность, в виртуальность? На этот вопрос пытаются ответить многие. Одни связывают это с неимоверным увеличением потока «вещей», сваливающихся ныне на голову человека, и каталогизацией этого потока как средством защиты человека от неисчерпаемого количества и многообразия вещей (8, с.3, с.20). Другие – с тем, что производство вещей, представлявшее главную задачу и способ самореализации человека во все предыдущие эпохи, наконец, в результате индустриальной и технологической революций достигло свого логического конца. Производство перестало быть реальной проблемой, и таковой стала реализация. А поскольку последняя есть функция потребителя, то проблема теперь трансформировалась в проблему выбора из многообразия марок - товарных знаков. Так товар (вещь) заместился знаком, и теперь свойства и законы функционирования знаков определяют ценность вещей (2).
Третьи связывают развеществление с непосильным для человеческой психики возрастанием экзистенциального напряжения в современной реальности, связанным с ужасом войн, безысходностью тоталитарных режимов, экологических катастроф, переводящих контексты дилеммы жизнь-смерть в такую радикальную плоскость, где прямая, «вещная» интерпретация не оставляет выбора и разрешается либо «новым рационализмом» (в старых терминах это или иррационализм, или сумасшествие - как угодно или как повезет), либо смертью (в физическом, интеллектуальном, личностном, социальном и др. смыслах). Соответственно, новая реальность связана со сменой «гештальта», переинтерпретацией реальности как защитной реакцией человеческого сознания (См.8). Четвертые – с особенностями человеческой психики, проявляющимися в том, что на Западе - родине постмодернизма, человек в полной мере вкусил плоды индустриальной цивилизации, пресытился разумом, прогрессом, эмансипацией и потому возжелал чего-то большего. «К этому его толкает сама жизнь, логика последовательного продвижения вперед, развитие уже развитой системы, превращающей любую аннексию (покушение на ее системность, целостность) в ту или иную коннексию.» (9).
Пятые (10) видят в этом нормальную логику движения человеческого сознания и превращения его в решающий фактор социального развития, в определяющее творческое начало современной цивилизации. Исторические притязания на господство со стороны интеллектуальной элиты общества, для которой всегда была предпочтительна свободная игра образами, идеями и мыслительными конструкциями, всегда имели лишь частичную реализацию в силу ограниченности сферы интеллектуальной жизни, немногочисленности этой группы и отсутствия возможности массового тиражирования интеллектуальной продукции. Теперь, в силу развития информационных технологий и изменения «правил игры», интеллектуализованное человечество делает мир «по образу и подобию своему». Есть и иные вариации на эту тему.
Между тем, каковы бы ни были глубинные или поверхностные процессы, все более обращающие информационное общество в «фантом постиндустриальной эпохи» (Д.Иванов), эта реальность уже есть, она уже состоялась. Поэтому, на наш взгляд, нет смысла анализировать или оспаривать многие нападки на постмодернизм, которых предостаточно в российской философско-социологической литературе. Для обозначения своей позиции мы лишь солидаризируемся с мнением Т.В. Мордовцевой, которая считает: «Постмодернизм следует рассматривать как диагноз культуры, а не причину ее нынешнего состояния. Необходимо учитывать, что социальные сферы, в число которых входит и наука, и философия, развиваются благодаря социальному заказу, регулирующему направленность той или иной практики. Весьма возможно, что «постмодернистская мода с ее пафосом деструкции, разрушения, с ее привкусом некрофильства – это вовсе не признак творческого стиля наступающей новой эпохи, не форма выражения причастности к высшему уровню культуры, а всего лишь одна из реакций части интеллектуальной элиты на мучительные трудности вставших перед нами проблем» (11). 
Эти «мучительные трудности» как раз и есть те самые условия, в которых приходится действовать современному субъекту. Это и есть те самые задачи, которые ему предстоит решать. И решать не в виртуальной реальности, не в игре образов. Несколько перефразируя известное положение американского социолога У. Томаса, можно констатировать его как общую установку, как руководство к действию: принимаемое или не принимаемое нами за реальное, к сожалению или к счастью, реально по своим последствиям. Принимая пессимизм постмодернизма за одну из возможных реакций духа на окружающие процессы, отметим, что описанная им реальность – не виртуальна, а большинство ее характеристик не устраняется нажатием кнопки или переключением гештальта. С позиции субъектно-деятельностного подхода, многие выводы должны быть приняты не как основание для глобального уныния, а как стартовые условия, в которых оказался современный социальный субъект. Квалификация общественного сознания эпохи постмодерна как распространения или доминирования в нем в качестве ядра мировоззренческо-ценностного сознания интеллектуальной элиты современного общества вынуждает нас к формулировке его социального диагноза. Представляется, что это усталое и бездеятельное в революционном отношении, т.е. в отношении активной преобразующей деятельности, сознание технической интеллигенции, ничего не понимающей в происходящих социальных процессах, в том числе и в силу собственной социальной безграмотности, мировоззренческой, этической и аксиологической незрелости. Имея развитый технический, формально-логический и математический интеллект, которого явно недостаточно для осмысления новой социальной реальности, но вполне достаточно для развития информационно-технических технологий и операционных манипуляций, современный технический интеллигент локализует свой интерес там, где реальность ему понятна, где она ему подчиняется. Поэтому «символом постмодернистской культуры становится GLIDING - поверхностное скольжение по многочисленным каналам телевидения или страничкам Интернета.» (13)
Также придется принять, что общество не виртуализовалось, оно продолжает существовать вполне реально, оно не менее реально, чем тысячу или двести лет назад. Однако формы его жизнедеятельности действительно трансформировались под воздействием новых реалий. Но из этого лишь следует вывод, что усложнение реальности (и даже ее удвоение, утроение и т.п.) требует более глубокого ее знания и понимания, а также адекватного ему усложнения форм человеческой деятельности во взаимодействии с этой реальностью или друг с другом в ней.
При этом надо еще понимать, что постмодернистское сознание, описанное классиками постмодернизма, - это тоже объективная реальность, оно есть здесь и сейчас, и с этим необходимо считаться, использовать или противостоять ему. Попытки найти и заклеймить виновного если и педагогичны, то не социологичны, и воспитательные технологии здесь вряд ли исправят положение. Распространение идеологии «золотого миллиарда» - это тоже не просто теоретическая безальтернативность как затишье на идеологической войне. Заклеймив ее как рафинированную химеру, В.П. Баранов, на наш взгляд, совершенно правильно подчеркивает факт, не осознанный ни политиками, ни учеными и никак не повлиявший на современные формы деятельности, заключенный в том, что впервые в истории она достигла глобальных масштабов (См.13).
Его оценка этого блока теорий (TFH) во многом совпадает с оценками теорий постмодернизма в том, что это мировоззрение общества материального и духовного переизбытка, пресыщенности реальностью, усталости от владения сущим. ««Золотой миллиард» является, с точки зрения теории этногенеза, прибежищем субпассионариев, тех, кто устал, желает покоя, порядка, вэлфера, в общем, panem et circenses». Но «субпассионарии отнюдь не так безобидны, как может показаться. Для них характерна безответственность и импульсивность. Им нельзя ничего доверить, ибо ради минутного наслаждения они способны загубить любое дело, даже государственное или общественное. Ради сегодняшней выгоды они уничтожают кормящие ландшафты, обрекая на голод своих потомков. Будущее их пугает, потому, что они просто не в состоянии его вообразить…Не рабы, не варвары, и не христиане погубили Рим, а любители цирковых зрелищ, бездельники, которых кормили даром », - эти слова Л.Н.Гумилева (16, c.33) – тоже набат, но звучащий уже с другой стороны идеологической границы, где над руинами марксизма - величайшей теории социального оптимизма последних полутора столетий - пока нечего сказать, кроме печальной констатации, что «после краха великого эксперимента в России потребительский идиотизм в мире уже не получает серьезного идейного отпора.» (13).
Но идеологические баталии и виктории – это для нас пока слишком высокие материи. Проблематичность современной ситуации видится нам в более приземленном, практически-деятельностном ключе. Превращение в последние десятилетия социальной реальности в эфемерную, нестабильную, описываемую постмодернистским принципом anything goes, волнует нас не столько тем, что мы становимся свидетелями еще одной исторической формы отчуждения человека – теперь уже в виртуальную реальность. Хотя и это заслуживает внимания и осмысления, особенно когда становится кошмаром для представителей, например, современной педагогики или медицины. Тем более когда при этом речь идет «отнюдь не только о так называемых киберпанках - людях, для которых смыслом жизни стало погружение в миры компьютерных симуляций и "бродяжничество" по сети Internet.», но когда любой обычный человек «имеет дело не с вещью (располагаемым), а с симуляцией (изображаемым)… и есть перспектива того, что отношения между людьми примут форму отношений между образами, перспектива виртуализации общества» (2). Однако для нас гораздо ощутимее эта проблематика видится в том, что человек эпохи Модерна воспринимал реальность всерьез «как естественную данность, в которой ему приходится жить». А человек эпохи Постмодерна, по характеристике Д.Иванова, погруженный в виртуальную реальность, «увлеченно "живет" в ней, сознавая ее условность, управляемость ее параметров и возможность выхода из нее ». Между тем, эта односторонняя, и даже радостно-легкая, по существу иллюзорная оценка ситуации имеет оборотную сторону в том, что действительная реальность отнюдь не условна, не управляется в игровом режиме, и выход из нее очень часто бывает сопряжен с чрезвычайными трудностями и даже трагедиями. А потому высшие ценности человечества, в том числе свобода и достоинство человека, становятся такими же виртуальными, иллюзорными, нереальными, как вся социальная действительность. Поэтому субъектно-деятельностный подход к трактовке современных общественных процессов – это понимание того, с какими зеркалами, с какими видимостями приходится иметь дело в современной социальной деятельности; как удержаться на грани реальности, чтобы не впасть в гиперреальность; какие дополнительные средства регуляции необходимо привлекать (или создавать) для деятельности в этой ускользающей в образы и виртуализирующейся реальности; как образумить сознание, замороченное тотальной симуляцией, с тем, чтобы научить его распознавать реальность и иллюзию. Наряду с этим блоком вопросов возникают другие, связанные с глобализацией мировых социальных процессов, изменением характера традиционных субъектов и появлением новых, о которых пишут Тоффлер, Хантингтон, Фукуяма, Бьюкенен. Все эти и другие связанные с ними вопросы требуют пристального теоретического изучения с последующим выводом в целый ряд направлений социальной деятельности в различных сферах общественной жизни – в теории и практике государства и права (тем более правотворчества), в теории образования и педагогике, в психологии и медицине, в социально-политическом и административном управлении, в пространстве культуры и деятельности СМИ. Огромная практическая значимость этих разработок и определяет сегодня важность развития теории субъекта, и эта работа только начинается.

Литература:

1.      Иванов Д.В. К пониманию современности: критический вызов // Проблемы теоретической социологии. Вып. 2. СПб., 1996; Он же, Виртуализация общества // Социология и социальная антропология. СПб., 1997; Он же, Виртуализация общества и социальная теория // Будущее России и новейшие социологические подходы. Материалы конференции. Ч. I. М., 1997; Постиндустриализм и виртуализация общества. Internet, http:bookz.ru
2.      Иванов Д.В. Виртуализация общества. СПб, 2000; Internet, http://kiev-security. org.ua/b/159.shtml
3.      Тоффлер Э. Третья волна. М., 1999;
4.      Рорти Р. Философия и будущее // Вопросы философии, 1994, № 6;
5.      Барт Р. Миф сегодня// Барт Р. Мифологии. М., 1996;
6.      Барт Р. Мифологии; Бодрийяр Ж. Система вещей; Он же, Символический обмен и смерть; Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна; Делез Ж. Логика смысла и др.;
7.      Buhl A. Die virtuelle Gesellschaft. ukonomie, Politik und Kultur im Zeichen des Cyberspace. Opladen, 1997; Becker В., Paetau М. (Hrsg.). Virtualisierung des Sozialen. Die Informationsgesellschaft zwischen Fragmentierung und Globalisierung. Frankfurt a. M" 1997; Kroker A., Weinstein М. Data trash. The theory of the virtual class. Montreal, 1994; Иванов Д.В. К пониманию современности: критический вызов // Проблемы теоретической социологии. Вып. 2. СПб., 1996; Он же, Виртуализация общества // Социология и социальная антропология. СПб., 1997; Он же, Виртуализация общества и социальная теория // Будущее России и новейшие социологические подходы. Материалы конференции. Ч. I. М., 1997;
8.      Бодрийяр Ж. Система вещей. Internet, http:// yanko.lib.ru/ books/ philosoph/ baudrillard-le-systeme-des-objets.htm.
9.      Гречко П.К. Философия постмодернизма.Internet, http://www.humanities.edu.ru
10.  Бабинцев В.П., Ушамирская Г.Ф. Цивилизация симулякров – виртуальная угроза современной России. Internet, http://www.ostu.ru/conf/soc2002/papers/babintsev.htm;
11.  Мордовцева Т.В. Грани культуры постмодернизма: опыты метафизики смерти. Internet, http://humanus.by.ru/studia/postmod.htm;
12.  Смирнов В. Истоки и становление постмодернизма.. Internet, http:// www.usadba. cbg.ru/win/home/smirnov/s1.htm ;
13.  Баранов В.П. Доктрина Тоффлера-Фукуямы-Хантингтона и реальность мира.1996, Internet, http://www.kulichki.com/˜gumilev/matter/Article02.htm
14.  Дубровский В., Жуков А.«Апокалипсис сегодня» по Патрику Бьюкенену. Internet, http://whiteworld.ruweb.info/z108-007.htm;
15.  Столяров А. Что предрекает Западу Пэт Бьюкенен. Литературная газета, 2003, № 5;
16.  Гумилев Л.Н. Этносфера: история людей и история природы. М, 1993;
17.  Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003;
18.  Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 1999;
19.  Делез Ж. Логика смысла. М., 1995;
20.  Барт Р. Мифологии. М.,1996;
21.  Деррида Ж. Письмо и различие. СПб., 2000.

[1] Замещение информации компьютером – массовое и широкораспространенное явление в современном сознании. Этому множество свидетельств, начиная с наиболее широкоупотребляемого значения термина «информатика», под которым уже со школьной скамьи понимают учебную дисциплину по освоению компьютера и правил работы на нем, и заканчивая «информационными технологиями», значение которых сводят в основном ко всему, что так или иначе связано с возможностями компьютеров, от пакетов программ, основной и периферийной техники до программно-технической поддержки глобальной сети. Наиболее популярный тезис о распространении персональных компьютеров и компьютерных сетей, которое расценивается в качестве «решающего шага на пути к информационному обществу», - из этой же серии. Еще одна ошибка возникает при широком использовании термина «информация» в качестве синонима термина «знание», что является недопустимой редукцией целого к его части. При этом, согласно одному пониманию, целым выступает информация, частью – знание, согласно другой точке зрения, - наоборот.
[2] «Рынок - это просто другое слово для сети обмена, и в прошлом существовало (да и сейчас существует) множество различных сетей обмена» (А.Тоффлер. Третья волна», с. 445.)
[3] Необходимо отметить, что, на наш взгляд, термины «рынок» и «глобальная сеть Internet» не равнозначны и соотносятся как понятие с элементом его объема, как общее с единичным. К сожалению, отсутствие адекватного термина для обозначения коммуникатора эпохи постиндустриализма вынуждает использовать термин «информатизация», который, на наш взгляд, все же более адекватен, чем «глобальная сеть».
[4] Это сопоставление двух коммуникаторов нам подсказал анализ приведенных здесь концепций А.Тоффлера и Д.Иванова. Конструкт «образ вещи» здесь концептуально важен, но о нем речь впереди.
[5] Д.Иванов (См. Д.В.Иванов. Виртуализация общества, с. 20-40.) рассматривает процесс «овеществления» общества как характеристику модерна, а развеществления – постмодерна. Возможность использования терминов «модерн» и «постмодерн» для обозначения отношения двух эпох, двух известных состояний общества не является бесспорной в современных теориях. Например, В.Вельш считает, что «постмодерн хотя и появляется «после Нового времени», но по сути никак не «после модерна». Более того, он совпадает с модерном ХХ столетия, отличаясь от него лишь интенсивностью». Возражения вызывают не только приставка «пост», но и ее отношение к модернизму, а того и другого – к социальной реальности.
[6] Это сравнение социального философа и социолога с инженером и юристом адекватно отражает не только свойства современной субъектной позиции, но и ее специфику, выраженную в социально-инженерном характере субъектной деятельности, необходимо заключенной в юридическую оболочку.
[7] мы убеждены, что эта модель не единственная, и были причины, повлиявшие на то, что именно на этом пути, в этой форме реализовалось отрицание – авт.
* Статья подготовлена при поддержке РГНФ, грант № 03-03-06153а.





ОГЛАВЛЕНИЕ