<< Пред. стр.

стр. 10
(общее количество: 21)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

280

Милитаризация науки и агрессивный курс внешней политики заставили Эйнштейна в феврале 1950 г. выступить по телевидению со следующей оценкой послевоенного положения в США:

"Создавали военные базы во всех пунктах Земли, которые могут приобрести стратегическое значение. Вооружали и усиливали потенциальных союзников. Внутри страны в руках военных сосредоточилась невероятная финансовая сила, молодежь была милитаризована, производилась тщательная слежка за лояльностью граждан, особенно государственных служащих, с помощью все более внушительного полицейского аппарата. Людей с независимой политической мыслью всячески запугивали. Радио, пресса и школа обрабатывали общественное мнение" [10].

10 Einstein, Ideas and Opinions, p. 159-160.


Выступления Эйнштейна против проверки лояльности продолжались и позже. В мае 1953 г. к нему обратился за советом Вильям Фрауэнгласс, учитель из Бруклина. Он был вызван в комиссию по расследованию, его обвиняли в поддержке интернациональных культурных связей. Фрауэнгласс отказался давать показания о своих политических взглядах. Это грозило ему множеством бед. Получив письмо Фрауэнгласса, Эйнштейн в мае направил ему, а в июне 1953 г. опубликовал в газете следующий ответ:

"Дорогой мистер Фрауэнгласс!

Проблема, вставшая перед интеллигенцией этой страны, весьма серьезна. Реакционные политики посеяли подозрения по отношению к интеллектуальной активности, запугав публику внешней опасностью. Преуспев в этом, они подавляют свободу преподавания, увольняют непокорных, обрекая их на голод. Что должна делать интеллигенция, столкнувшись с этим злом? По правде, я вижу только один путь - революционный путь неповиновения в духе Ганди. Каждый интеллигент, вызванный в одну из комиссий, должен отказаться от показаний и быть готовым к тюрьме и нищете. Короче, он должен жертвовать своим благополучием в интересах страны. Отказ от показаний не должен сопровождаться уловками... Он должен быть основан на убеждении, что для гражданина позорно подчиниться подобной инквизиции, оскверняю-

281

щей дух конституции. Если достаточное число людей вступит на этот тяжелый путь, он приведет к успеху. Если нет - тогда интеллигенция этой страны не заслуживает ничего лучшего, чем рабство" [11].

11 Ibid., p. 33-34.


Вернемся к противопоставлению спинозовской традиции изоляции от мира и лейбницевской традиции непрерывного участия в мирских делах.

Для Эйнштейна характерно единство спинозовского "телескопического" и лейбницевского "микроскопического" взгляда на мир. В классической науке постижение общих закономерностей бытия в уединенных размышлениях и изучение деталей мира, неотделимое от вмешательства в дела мира, идут рядом, оплодотворяя друг друга. Они связаны с двумя критериями: внутреннего совершенства и внешнего оправдания теории и могут реализовываться в какой-то мере изолированно. В неклассической науке они связаны гораздо ближе и тесней. Здесь постижение деталей все время сталкивается с парадоксальными фактами, которые находят рациональное объяснение в рамках преобразованной общей схемы мироздания.

Соответственно, изоляция от мира оказывается поисками нового мира, новой его картины, новых интегральных принципов бытия. Соответственно, "ученый-отшельник" становится активным преобразователем мира.

Фундаментальный динамизм неклассической науки меняет отношение поисков космической гармонии к борьбе за социальную гармонию, отношение постижения сущего к реализации должного, отношение науки к морали, научных идеалов к общественным. К этой проблеме мы вернемся в третьей части книги. Сейчас отметим только, что указанная проблема - не биографическая; это переход от биографии к истории. Причем не простой отбор биографических данных, обладающих историческим значением, оказавшихся ступенями общего поступательного движения науки. Нет, ощущение космической гармонии и воциальной гармонии, соединение объяснения сущего с реализацией должного включает исторический процесс в содержание индивидуальной жизни, делает это содержание бессмертным. К этим понятиям и проблемам мы сейчас и перейдем.













Смерть

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
НЕКЛАССИЧЕСКАЯ НАУКА
И ПРОБЛЕМА СМЕРТИ
И СТРАХА СМЕРТИ
СМЕРТЬ ГУЛЛИВЕРА


Последние годы

Стремление к истине ценнее, дороже уверенного обладания ею.
Лессинг

С конца сороковых годов в письмах Эйнштейна все чаще мелькают замечания об усталости, общей усталости от жизни. И вместе с ними все чаще звучит печальная, хотя и примиренная нота прощания с уходящими из жизни и с самой жизнью. Эта спокойная грусть похожа на то настроение, которое иногда охватывает человека в тихие вечера. Подобное настроение редко входит в логически упорядоченное мировоззрение человека, оно остается эмоциональным, сотканным из полутонов, неосознанным. Человеку жалко прошедшего дня, его навсегда исчезающей неповторимой индивидуальности, того, что было и уже навсегда кануло в Лету. Ему жалко и индивидуальной человеческой жизни. Грусть об уходящем дне не закрывает радостного ожидания следующего дня, грусть об уходящей индивидуальной жизни не противоречит оптимистическому ощущению бессмертия бытия в целом. Она дополняет его и неотделима от него. Признание ценности и неповторимости локального, конкретного, индивидуального делает эпикурейское отрицание смерти более человечным, оно превращает логическую формулу в человеческую эмоцию. В свою очередь, мысль о бессмертии бытия делает примиренной и какой-то прозрачной и акварельной грусть об исчезающей индивидуальной жизни.

284


Позже, в главе о связи между проблемой смерти и неклассической наукой, мы увидим очень яркую, отчетливо выраженную эпикурейско-оптимистическую линию в сознании Эйнштейна, его действительное игнорирование индивидуальной смерти и безразличие по отношению к ней. Но она не исключала грусти об уходящей жизни. Что характерно для Эйнштейна, это сочетание относительного безразличия к собственной жизни с интенсивной, хотя и примиренной, грустью об ушедших и уходящих близких людях. Они уходили один за другим. Выше говорилось о реакции Эйнштейна на смерть Эльзы, о его мыслях, связанных с самоубийством Эренфеста, с кончиной Ланжевена и Марии Кюри, с медленным угасанием Майи Эйнштейн, о котором он писал Соловину с такой - повторим еще раз это слово - примиренной и в то же время глубокой, щемящей грустью.

Эти чувства накладывались на постоянное ощущение одиночества, связанное с непостижимостью космической гармонии - все новыми неудачами при построении единой теории поля, с уже давним разделением дороги, по которой шел Эйнштейн, и дороги, по которой шло большинство физиков в тридцатые - пятидесятые годы. Но недостижимой оказалась и моральная гармония, впечатления окружающей действительности были источником глубокой неудовлетворенности.

Как уже было сказано, трагический разрыв между тем, что ученый ждет от науки, и тем, что он может сделать в ней, был харакактерен не только для Эренфеста, но и для самого Эйнштейна. Но здесь существовало радикальное различие. Для Эйнштейна конфликт между научным прогнозом и научными результатами был по преимуществу вне личным. Он видел дальше, чем Эренфест, дальнейшие пути науки, и вместе с тем он глубже ощущал недостаточность того, что сделано, и трудность предстоящего пути. Недостаточность того, что сделано к середине столетия наукой в целом. Трудность того, что предстоит сделать науке в будущем.

Эйнштейн ощущал указанный разрыв как объективную черту новой, неклассической науки. Она лишила былой неподвижности самые фундаментальные принципы, и теперь частные результаты колеблют основные устои науки и открывают новые перспективы все более радикальных преобразований картины мира. Новые результаты включают не только ответы (лессинговское "уверенное обладание истиной"), но и новые вопросы, противоречия, прогнозы (лессинговское "стремление к истине").

285

Поэтому для неклассической науки приобретают особую ценность прогнозы, идеалы физического объяснения, еще не получившие сколько-нибудь однозначного характера. Прогнозно-вопрошающая компонента в современной науке находится в ином отношении к результативно-утверждающей, чем это было в классической науке, ценность ее стала большей и, что особенно важно, более явной.

Разрыв между указанными компонентами был в глазах Эйнштейна внеличным, он был объективным. Именно подобные объективные констатации превращали личную драму в объективную "драму идей". Последняя и выталкивала из сознания мысли о собственной судьбе и собственном жизненном пути.

Не следует понимать это утверждение слишком односторонне и прямолинейно. Превращение личной драмы в объективную не лишало ее в полной мере личного характера, иначе она перестала бы быть фактом биографии. Впрочем, не только биографии, но и истории - ведь речь идет о человеческой истории, которая включает все индивидуальные драмы людей.

Но во всяком случае разрыв между прогнозно-вопрошающей компонентой познания - поисками единой теории поля и жаждой моральной гармонии, с одной стороны, и "уверенным обладанием истиной", с другой, - не вызывал в душе Эйнштейна желания подвести итоги своему личному вкладу в науку, и в литературном наследстве Эйнштейна трудно найти итоговую оценку жизненного пути.

Из выступлений Эйнштейна весной 1955 г. - последнюю весну его жизни - одно может в некоторой степени считаться итоговым. Это "Автобиографический набросок" - несколько страниц, написанных в марте 1955 г. для юбилейного издания, посвященного столетию Цюрихского политехникума [1]. Здесь рассказывается о первой попытке поступления в политехникум и о полугодичном пребывании в кантональной школе в Аарау. Эйнштейн вспоминает о свободной атмосфере в этой школе. Он вспоминает также о занимавшем его в Аарау мысленном эксперименте - движении со скоростью световых волн, которые должны стать неподвижными для наблюдателя, движущегося с такой же скоростью. Несоответствие подобной картины принципу относительности было началом размышлений, логически связанных с позднейшими идеями, изложенными в 1905 г. в работе "К электродинамике движущихся тел".

1 Эйнштейн, 4, 350-356.

286


Далее Эйнштейн рассказывает о студенческих годах, об отношении к математическим знаниям. Теплые строки посвящены памяти Марселя Гроссмана. Эйнштейн вспоминает бернское патентное бюро: работа в нем создавала благоприятные условия для научного творчества.

После совсем беглого упоминания о специальной теории относительности Эйнштейн сравнительно подробно - на трех страницах - говорит об общей теории относительности. Характеристика идейных поисков, приведших в 1916 г. к законченной формулировке общей теории, очень яркая и оригинальная, она редко встречается в такой лапидарной форме в других высказываниях Эйнштейна.

Автобиографический набросок заканчивается следующими строками о единой теории поля:

"Со времени завершения теории гравитации теперь прошло уже сорок лет. Они почти исключительно были посвящены усилиям вывести путем обобщения из теории гравитационного поля единую теорию поля, которая могла бы образовать основу для всей физики. С той же целью работали многие. Некоторые обнадеживающие попытки я впоследствии отбросил. Но последние десять лет привели, наконец, к теории, которая кажется мне естественной и обнадеживающей. Я не в состоянии сказать, могу ли я считать эту теорию физически полноценной; эго объясняется пока еще непреодолимыми математическими трудностями; впрочем, такие же трудности представляет применение любой нелинейной теории поля. Кроме того, вообще кажется сомнительным, может ли теория поля объяснить атомистическую структуру вещества и излучения, а также квантовые явления. Большинство физиков, несомненно, ответят убежденным "нет", ибо они считают, что квантовая проблема должна решаться принципиально иным путем" г.

После этого следует приведенная в эпиграфе фраза: "Как бы то ни было, - прибавляет Эйнштейн, - нам остаются в утешение слова Лессинга: "Стремление к истине ценнее, дороже уверенного обладания ею"".

2 Там же, 355-356.

287

Почему же эти слова подводят итог упоминанию о единой теории поля и автобиографическому наброску в целом?

Для Эйнштейна "истина" - это правда о реальном мире, это картина мира; такая картина бесконечно приближается к своему оригиналу, все более освобождается от произвольных допущений и все в большей степени совпадает с идеалом науки - картиной, где нет эмпирических, не нашедших каузального объяснения физических констант. Но, бесконечно приближаясь к этому идеалу, наука на каждой ступени своего развития обладает некоторой относительной правдой, относительным, приближенным, подлежащим дальнейшей модификации представлением о бытии. "Обладать истиной" - это и значит иметь в руках некоторую определенную картину мира.

Но наука не только "обладает истиной" - рисует некоторую определенную (и ограниченную данным состоянием знаний) схему мироздания. Каждая такая схема, уступая место новой схеме, сохраняет для развивающегося представления о реальном мире некоторое исторически инвариантное, не подлежащее пересмотру содержание. Но этого мало. Наука на каждой ступени Своего развития включает внутренние силы развития, проблемы, которые она передает в наследство следующей эпохе. Эта внутренняя энергия науки не облекается обычно в твердые, позитивные формы. Противоречия, которые часто бывают незаметными в данную эпоху и выявляются в следующую, гипотезы, которые ждут пока еще отсутствующего подтверждения, - это связи, соединяющие научные теории эпохи с последующим развитием науки. От них в большей мере зависит скорость научного прогресса.

Указанные потенции науки выявляются, когда некоторая конкретная теория сменяется иной, передавая ей в наследство свои нерешенные проблемы. Когда мы рассматриваем науку в таком аспекте - как бесконечный ряд все более точных и глубоких концепций, мы должны понимать под правдой науки ее сквозные, непрерывно развивающиеся и углубляющиеся проблемы, находящие все новые, все более точные и общие решения, служащие основой тождественности науки самой себе, основой бессмертия науки. "Стремиться к истине" - значит подготавливать переход к новой теории, модифицировать исходную теорию.

288

Единая теория поля была в глазах Эйнштейна еще очень далека от однозначного объяснения структуры мироздания. Эйнштейн это хорошо знал и в приведенном отрывке не впервые выразил мысль о предварительном характере теории. Он не обладал в этой теории истиной. Но единая теория поля вносила в науку очень мощную тенденцию. Она толкала теоретическую физику к синтезу релятивистских п квантовых идей, к синтезу различных, пока еще не связанных и иногда противоречащих одна другой концепций, относящихся к различным полям. В этом смысле единая теория поля находилась в основном фарватере науки. Конкретная форма единой теории поля, предложенная Эйнштейном в сороковые - пятидесятые годы, могла не войти в исторически инвариантное содержание науки. Но лежащая в ее основе тенденция сохранится - мы видим это сейчас особенно отчетливо в связи с развитием квантово-релятивистских представлена о трансмутациях частиц, выражающих взаимодействие различных полей. Ввести такую тенденцию в науку - значит не "обладать истиной", но "стремиться к истине".


Тяжелые, не приводившие к однозначным позитивным результатам поиски единой теории поля были той Голюфой гения, которая (сейчас, в семидесятые годы, это видно весьма явственно) открывала дорогу новой истине, новым звеньям бесконечного приближения к объективной действительности.

Эйнштейн очень глубоко ощущал живую связь между сохраняющимся, сквозным содержанием науки и ее преходящими ценностями. Такая концепция развития науки была подтекстом его уже упоминавшейся беседы с Бернардом Коэном - автором работ о Франклине и Ньютоне. Коэн посетил Эйнштейна за две недели до его смерти [3].

3 Cohen В An Interview with Einstein. - Scientific American, 1955, 193, N 1, p. 69-73.


В апрельское воскресное утро Коэн подошел к домику с зелеными ставнями. Эллен Дюкас проводила Коэна в кабинет Эйнштейна.

Эйнштейн вошел, познакомился с Коэном, затем вышел и вернулся с трубкой. Он курил, сидя в кресле, покрыв ноги шерстяным одеялом. Эйнштейн был в синем джемпере, в серых фланелевых брюках и в домашних кожаных туфлях.


289

"Его лицо, - пишет Коэн, - казалось созерцательно-трагичным, оно было испещрено глубокими морщинами, но сверкающие глаза разрушали впечатление старости. Глаза слезились, особенно когда Эйнштейн смеялся: он вытирал при этом слезы тыльной стороной руки".

Английский язык Эйнштейна показался Коэну вполне удовлетворительным - Эйнштейн прожил в Америке уже двадцать лет. Сильное впечатление произвел на собеседника контраст между тихой речью и очень громким, отражавшимся от стен смехом Эйнштейна.

Разговор был посвящен в основном истории науки, но коснулся и собственно философских вопросов. Эйнштейн говорил о коренной противоположности между его позициями и позициями Маха и рассказал сравнительно подробно о свидании с Махом в Вене и происходившем у них споре, главным образом относившемся к существованию молекул и атомов. Были упомянуты и философские увлечения следующего поколения физиков. "Они - плохие философы", - сказал Эйнштейн и в качестве примера привел "логический позитивизм". Это направление, как уже говорилось в начале книги, поддерживал "венский кружок" (Филипп Франк, Шлик, Карнап, Нейрат и др.). В отличие от Маха они допускали в науке непосредственно не связанные с ощущениями логические конструкции, но в основном гносеологическом вопросе следовали за Махом и отрицали стоящую за наблюдениями вызывающую ощущения объективную реальность. Эйнштейн, как можно думать, считал несущественным характер различий между "логическим позитивизмом" и ортодоксальным махизмом, как и другие различия между отдельными направлениями позитивизма.

Наибольшее внимание в беседе было посвящено творчеству Ньютона. Коэн отметил одну особенность историко-научных экскурсов Эйнштейна, которую можно поставить в связь с самыми основными чертами его отношения к науке.

Эйнштейн говорил об исторической интуиции в отношении научного творчества.

"С точки зрения Эйнштейна, - передает смысл его слов Коэн, - есть внутренняя, или интуитивная, и внешняя, или документальная, история. Последняя объективнее, а первая интереснее".

290

Иллюстрируя значение исторической интуиции, Эйнштейн попытался вскрыть цепь логических и неосознанных, чисто психологических мотивов, толкающих Ньютона к идее эфира от идеи действия на расстоянии через пустоту. Этот ряд можно интуитивно угадывать, по догадка остается недокументированной; Эйнштейн говорил, что и сам он не может часто рассказать о том, как он пришел к той или иной идее. Историк, быть может, лучше разберется в ходе мысли ученого, чем сам ученый.

Предметом исторической интуиции в историко-физических конструкциях служит по преимуществу физическая интуиция. Она, как мы знаем (об этом говорилось в связи с "Эволюцией физики"), приводит к представлениям, которые предваряют, а иногда интерпретируют строгие математические соотношения, сталкиваются друг с другом, образуют "драму идей".

Самое важное для Эйнштейна - это сохранение в науке таких идей и их коллизий. Даже в том случае, когда исторические эпизоды "драмы идей" не приводят к эпическим результатам, не выливаются в бесспорные, исторически инвариантные формы, не увенчиваются эпилогами, все равно они продолжают жить в науке.

С этого, собственно, и начался разговор Эйнштейна с Коэном на историко-научные темы. Он коснулся частых в истории науки случаев, когда, казалось бы, решенная проблема вновь всплывает в новом аспекте.

"Эйнштейн высказал мысль, что это, быть может, характерно для физики и что некоторые проблемы - из числа основных - могут навсегда остаться с нами".

Речь идет именно не о решениях, а о проблемах, коллизиях, столкновениях, противоречиях, о том, что превращает историю науки в драму идей. Сохранение проблемы, несмотря на ее решение в данную эпоху, свидетельствует о приближенном, временном, относительном характере решения. Оно вносит в картину мира позитивное, исторически инвариантное содержание, но не снимает проблему, а углубляет и модернизирует ее, подготовляет ее возвращение в науку.

Чтобы судить о состоянии движения частицы, нужно знать не только ее положение в данный момент, но и производную по времени от ее координат, скорость частицы. Чтобы судить о движении научной мысли, нужно знать не только, до какой точки она дошла, какой ответ она дала на стоявшие перед ней вопросы, но и какова ее скорость,

291

ее градиент, а это связано не только с ответами, но и с новыми вопросами, с модификацией и углублением старых вопросов, со всем, что адресовано будущему и продолжает жить, когда данный ответ, данная точка, достигнутая наукой, уходит в прошлое. Аналогия с движущейся частицей здесь недостаточна, потому что наука движется не только под действием внешнего поля, а в значительной мере спонтанно, в результате внутренних коллизий. Впрочем, быть может, и частица движется так же.

Если видеть в истории науки - даже в самых прочных, достигших ранга очевидности и действительно в основном нерушимых концепциях - накопление, углубление и модификацию вопросов, вновь и вновь адресуемых будущему, то историческая ретроспекция превращается в дискуссию с мыслителями прошлого и каждый из этих мыслителей прошлого выступает, "как живой с живыми говоря".

Какими бы примитивными знаниями ни был ограничен кругозор Аристотеля, Демокрита и Эпикура, тем не менее аристотелева проблема "фтора" (уничтожения) и "генезис" (возникновения) в связи с движением живет поныне; демокритова проблема "реального небытия" - пустоты - не может устареть; проблема превращения эпикуровых "кинем" в непрерывное движение остается проблемой и сейчас: эти живые коллизии прошлого, адресованные нам и сопряженные с направлением, скоростью, градиентом научного развития, оказываются бессмертными.

Именно так подходил Эйнштейн к мыслителям прошлого и прежде всего к Ньютону. Такая точка зрения не исключает собственно исторического интереса к тому, что ограничивало позитивные ответы науки. Эйнштейн писал, обращаясь к Ньютону: "Ты нашел путь, который в твое время только и был возможным..." Но эта фраза написана после нескольких страниц вполне современной беседы с Ньютоном о вполне современных вопросах и начинается она, как мы помним, личным обращением: "Прости меня, Ньютон..."

Коэн пишет, что его поразило следующее. Эйнштейн видел в Ньютоне мыслителя XVII в. Позитивные решения принадлежали ему, а также следующим двум столетиям. Нерешенные вопросы, противоречия и проблемы XVII в. принадлежат и будущим векам. Они-то и вызывают у Эйнштейна ощущение бессмертия Ньютона и возможность обсуждать с ним, как с живым, проблемы мироздания.

292

Тот, кто беседует с бессмертными, приобщается к бессмертию. Ощущение живого сотрудничества с прошедшими и грядущими поколениями исследователей мира вызывает у Эйнштейна столь характерное для него спокойное отношение к той конкретной форме, которую получила схема основных закономерностей бытия под его пером. Он знал, что единая теория поля как конкретное решение может исчезнуть, не достигнув степени однозначной физической теории. В своих беспрецедентных по интенсивности поисках Эйнштейн относится к проблематичности найденного с тяжелым, подчас трагическим чувством, но никогда у него не было ощущения безнадежности. Он знал, что проблема будет решаться, усложняться и вновь появляться в науке, что исчезновение данного конкретного решения будет смертью во имя истины, непрерывно развивающейся и поэтому бессмертной.

У Эйнштейна наука была в такой степени содержанием жизни, что с отношением к науке было очень тесно связано отношение к собственной судьбе, к своей жизни и к своей смерти. В конце жизни в автобиографическом наброске 1955 г. и в "некрологе" 1949 г. он не столько подводил итоги, сколько намечал перспективы. Впрочем, как уже говорилось, итоговая оценка своей жизни никогда не интересовала Эйнштейна.



















Неклассическая наука и проблема смерти и страха смерти

Свободный человек меньше всего думает о смерти, его мудрость в исследовании не смерти, а жизни.


Спиноза

Однажды некий назойливый посетитель - их у Эйнштейна всегда было достаточно - спросил его: "Что бы вы ответили на смертном одре на вопрос: успешной или напрасной была прожитая жизнь?" Эйнштейн, как обычно, не обратил внимания на бестактность вопроса и ответил со своей постоянной простодушной искренностью: "Ни на смертном одре, ни до него подобный вопрос не мог меня интересовать... Я ведь только крошечная частица природы" [1].

Отношение Эйнштейна к смерти запечатлено во многих воспоминаниях. В 1916 г. Эйнштейн заболел и его жизни угрожала опасность. Если бы не заботы Эльзы, непрерывно дежурившей у постели больного, Эйнштейн не выжил бы. Гедвига Борн (жена Макса Борна), посетив Эйнштейна во время болезни, услышала его рассуждение о смерти. Причем он говорил с таким спокойным безразличием, что Гедвиге показалось уместным спросить, не боится ли он смерти. "Нет, - ответил он, - я так слился со всем живым, что мне безразлично, где в этом бесконечном потоке начинается или кончается чье-либо конкретное существование" [2].

1 Helle Zeit, 87.
2 Ibid., 36.

294


Разумеется, это не было фразой. Гедвига Борн, так ценившая веселые шутки Эйнштейна, поняла абсолютную серьезность этих слов. Она прибавляет к словам Эйнштейна несколько очень глубоких замечаний. В словах Эйнштейна, говорит она, выразилось то слияние с людьми, к которому Эйнштейн стремился всю свою жизнь в поисках законов природы.

Гэдвига Борн с удивительным чутьем подходит к самой сути научного подвига Эйнштейна и вместе с тем к самой сути его отношения к людям. Выход в "надличное", интерес к объективным законам мироздания вызывал у него чувство слияния с Космосом, с жизнью во всех ее проявлениях, с человечеством, с людьми, которые в ряде поколений расширяют свои знания о природе, свою власть над природой и приближаются к рациональной организации человеческого общества. То, что казалось идущим от мысли, а не от сердца в его отношении к людям, было выражением абсолютной гармонии сердца и мысли. Однажды в разговоре с Инфельдом Эйнштейн сказал:

"Жизнь - это возбуждающее и великолепное зрелище. Она мне нравится. Но если бы я узнал, что через три часа должен умереть, это не произвело бы на меня большого впечатления. Я подумал бы о том, как лучше всего использовать оставшиеся три часа. Потом бы я сложил свои бумаги и спокойно лег, чтобы умереть" [3]. За две тысячи лет до Эйнштейна мыслитель, которого по прихоти судьбы считают адептом личного наслаждения, говорил о своем отношении к смерти. В знаменитом письме к Менекию Эпикур выдвинул сотни раз потом повторявшийся аргумент против страха смерти: пока мы существуем, смерти нет; когда смерть есть, нас нет [4]. Убедительную силу этого аргумента не только понимают, но и в той или иной мере воспринимают люди, заполнившие жизнь надличным содержанием. Сам Эпикур, умирая, сел в теплую ванну, потребовал неразбавленного вина и в предсмертном письме назвал день смерти своим самым счастливым днем, ибо он был полон воспоминаний о философских рассуждениях [5]. Трудно найти человека, который меньше, чем Эйнштейн, мог претендовать на титул эпикурейца и был бы дальше, чем Эйнштейн, от ванны и вина Эпикура. Но трудно найти человека, который был бы ближе к эллинской гармонии мировоззрения и жизни. Эта гармония вы-

295

ражалась и в том, что логически безупречная формула Эпикура стала у Эйнштейна постоянным настроением, она реализовалась в сознании мыслителя XX в. Реализовалась и соответственно модифицировалась, приобрела эмоциональное бытие, перестала быть формулой и дополнилась ощущением умиротворенной грусти. Но к этому мы еще вернемся. Сейчас - существенный вопрос: является ли отношение Эйнштейна к смерти чисто личной его чертой?

3 Успехи физических наук, 1956, 59, вып. 1, с. 158.
4 См. фрагменты Эпикура в приложении к кн.: Лукреций. О природе вещей, т. 2. М., 1948, с. 583.
5 Там же, с. 635.


Разумеется, она - личная черта. Но только ли личная, чисто ли личная?

К ответу на этот вопрос мы подойдем, вспомнив весьма многозначительную фразу Спинозы, которая приведена в качестве эпиграфа.

Почему "свободный человек меньше всего думает о смерти", иначе говоря - почему мысль о смерти не только логически обесценивается - это сделал Эпикур, - но и выталкивается из сознания свободного человека?

Понятие свободы у Спинозы весьма специфическое, оно означает, что жизнь человека определяется не внешними импульсами, а его сущностью, подобно тому как геометрические свойства некоторой фигуры определяются ее природой. Такая концепция свободы имеет онтологический смысл: чисто механическая зависимость индивида от целого наподобие зависимости тела от внешних импульсов лишает индивид автономного бытия и, следовательно, делает его иллюзорным.

Здесь мы подошли к коренному онтологическому и гносеологическому вопросу. К вопросу о двух компонентах бытия, о дополнительности индивидуального, автономного, имманентного, не тождественного иному, и целостного, объединяющего индивидуальное с целым. Этот вопрос будет основным вопросом третьей части книги, где он связан с проблемой бессмертия. Здесь мы его коснемся только с одной стороны и в связи с характером неклассической науки.

Теория относительности в своей завершенной форме, в аспекте "обладания истиной" описывает поведение индивида - частицы, сигнала, вообще физического объекта - как результат воздействия других тел - источников различных полей, которые искривляют пространство-время (гравитационное поле) либо изменяют мировую линию физического объекта в данном пространстве-времени, с заданной метрикой. Но даже в этой сравнительно

296

устоявшейся и устойчивой форме теория относительности говорит об объектах, обладающих массой покоя - конечной либо нулевой, обладающих зарядом и обладающих индивидуальностью, нерастворимой в закономерностях целого и несводимой к внешним импульсам. Это становится еще явственней, когда мы рассматриваем теорию относительности как "стремление к истине", как нечто обладающее нереализованными тенденциями, неоднозначными прогнозами.

Эти нереализованные еще тенденции ведут к единой теории элементарных частиц, которая сможет объяснить особенности различных полей и природу отличительных свойств квантов этих полей - спектра масс, зарядов и т.д. элементарных частиц различного типа. На этом пути теория относительности соединяется с квантовой механикой - теорией, которая с самого начала исходила из индивидуального бытия частиц, несводимого по своим закономерностям к макроскопической структуре мира.

Неклассическая наука в целом не ограничивается анализом внешних воздействий на физический объект. Она учитывает и обратную схему: поведение индивида, микрообъекта, частицы, воздействует на состояние макроскопического мира, множества частиц, системы частиц. Неклассическая наука рассматривает реакции, которые начинаются парадоксальным с классической точки зрения актом в микромире и приводят к макроскопическим непосредственно наблюдаемым результатам.

Неклассическая наука - это наука, принципиально не игнорирующая индивидуальные процессы, судьбу индивидов, выход индивидов за пределы того, что им приписано макроскопическим законом.

Классическая термодинамика начинала с того, что игнорировала судьбу молекулы. Неклассическая наука и в эксперименте, и в его теоретическом анализе начинает с характеристики поведения микрообъекта.

Аналогичным образом неклассическая наука в характерном для нее отношении конкретных схем и общих законов уже не сводит конкретные схемы к роли простых иллюстраций раз навсегда установленного общего закона. Здесь тоже происходят своеобразные "цепные реакции". Результат опыта Майкельсона вызвал такую "цепную реакцию" - он заставил изменить общий закон, самые общие представления о пространстве и времени.

297

Сходное положение и в применении неклассической науки, в технике, основанной на применении релятивистских и квантовых схем. Здесь, как в в эксперименте, результатом производства является не только продукция и не только последующее повторение цикла, но и неизбежное изменение цикла, причем подчас фундаментальное изменение, т.е. переход к принципиально новому по своим физическим основам циклу и к сопутствующему изменению фундаментальных физических представлений.

Поэтому характерная для современного ученого свобода перехода к самым парадоксальным, новым представлениям о мире является лишь ярким и явным проявлением общей черты современной цивилизации в целом.

Характерные черты неклассической науки воплощает идеал свободного человека, о котором говорил Спиноза. Заметим только, что неклассическая наука, как и каждое неклассическое воплощение более общей концепции, более общего принципа, модифицирует эту концепцию, этот принцип. Формула Эпикура была негативной. Формула Спинозы - позитивная. Она связывает освобождение человека от страха смерти и от мыслей о смерти с растворением человека в целом, в космосе. Реализация этой концепции изменяет ее: свободный человек не растворяется в природе, а преобразует ее. Преодоление страха смерти происходит не через отчуждение личности, а через ее объективацию. Личность не становится случайным и несущественным всплеском целого, она - эвентуальный источник преобразования целого, а личная смерть остается для людей уже не леденящим душу призраком, но причиной примиренной, "вечерней" грусти. Это не ужас перед небытием, а сожаление об уходящем бытии, о его конкретных индивидуальных звеньях. Такое чувство и такая мысль не выходят за пределы психологии "свободного человека" Спинозы. Это мысль не о смерти, а о жизни, о ее индивидуальных неповторимых проявлениях.

Таким образом, проблема смерти связана с проблемой личной экзистенции и целого. Мы вернемся к этой проблеме в одной из последующих глав.
















Смерть Гулливера


Баварский художник Иозеф Шарль, писавший в 1927 г. портрет Эйнштейна, в 1938 г. бежал из нацистской тюрьмы и приехал в Принcтон. Здесь он спросил одного старина, почему тот в таком восторге от Эйнштейна, ничего не зная о содержании трудов ученого. Старик ответил: "Когда я думаю о профессоре Эйнштейне, у меня появляется такое чувство, будто я уже не одинок".
Л. Инфелъд

В апреле 1955 г. во время визита Коэна Эйнштейн чувствовал себя хорошо. Через несколько дней один из принстонских друзей (Коэн, который рассказывает об этом, не называет его имени) пошел вместе с Эйнштейном в больницу навестить Марго, болевшую ревматизмом. После этого они совершили большую прогулку, во время которой говорили о смерти. Друг Эйнштейна привел какое-то изречение на тему: чем является смерть для человека. "А также облегчением", - добавил Эйнштейн.



Это не было чем-либо новым. Эйнштейн любил жизнь и вместе с тем уже несколькими годами ранее закончил письмо Соловину словами: "умереть - тоже не так плохо" [1]. Это не равнодушие к жизни, это высшая любовь к жизни, заполненной "внеличным", это отношение к жизни, близкое к эллинской гармонии, но принадлежащее веку самых важных "внеличных" задач, какие когда-либо знало человечество.

1 Lettres a Solovine, 71.


Через неделю, 13 апреля, Эйнштейн почувствовал себя плохо, он испытывал сильную боль в правой стороне живота. Врачи определили аневризму аорты и предложили операцию. Эйнштейн отказался.

Силы его таяли. В воскресенье 17 апреля Эйнштейн почувствовал себя немного лучше. К нему пришел Ганс-Альберт. Эйнштейн говорил с сыном и, в частности, жаловался на трудность построенная математического аппарата единой теории поля. Это было, как мы теперь знаем, выражением не временных затруднений, а фундаментальной и глубоко драматической особенности творческого пути Эйнштейна.

299

Эйнштейн лежал в той же больнице, в которой находилась Марго. Вечером 17 апреля Марго подвезли на креоле к кровати Эйнштейна. Он чувствовал себя хорошо, поговорил с Марго и расстался с ней. Эллен Дюкас ушла из больницы еще раньше. Ночью, в начале второго часа, сиделка мисс Розсел заметила, что Эйнштейн тяжело дышит во сне. Она хотела позвать врача, направилась к двери, но услышала, как Эйнштейн произнес несколько слов по-немецки. Сиделка не поняла их, но подошла к постели. В этот момент - было двадцать пять минут второго - Эйнштейн умер. Вскрытие обнаружило кровоизлияние из аорты в брюшную полость.

Завещание Эйнштейна было уже известно. Он просил не допускать религиозных обрядов и никаких официальных церемоний. По его желанию, даже время и место похорон не были сообщены никому, кроме нескольких ближайших друзей, которые проводили тело Эйнштейна в крематорий. Пепел развеяли в воздухе.

Впечатление, которое произвела смерть Эйнштейна на человечество, позволяет вспомнить новеллу "Смерть Гулливера", написанную Леонидом Андреевым после смерти Льва Толстого. Когда Гулливер был жив, лилипуты слышали по ночам биение его сердца. Такое ощущение было у людей, пока был жив Эйнштейн. Теперь сердце великана замолкло. Подобное чувство появляется у людей, когда умирает крупный общественный деятель или гениальный писатель. Впервые так ощущалась смерть естествоиспытателя.

В чем же дело? Откуда это ощущение не только общей невозместимой потери, но и личной, индивидуальной потери, у каждого из современников Эйнштейна, хотя бы немного знавшего о нем?

Мне кажется, такая реакция на смерть естествоиспытателя связана с некоторыми фундаментальными особенностями новой эпохи. Речь идет не только о месте науки в современной жизни и в психологии современного человека. Речь идет о более широкой проблеме - о сравнительной роли разума и чувства в истории человечества, о роли рационального познания мира в формировании современных моральных идеалов.

300

Чувство личной, индивидуальной потери, именно чувство, а не только сознание потери характеризует не только отношение людей к Эйнштейну, но и отношение их к современной науке. Эйнштейн в этом смысле не исключение, а начало; беспрецедентный эмоциональный эффект его смерти свидетельствует о коренном изменении положения науки в обществе, ее воздействия на общественную и индивидуальную психологию. И прежде всего о моральном авторитете современной науки.

Такое утверждение кажется почти парадоксальным. Никогда еще наука не вызывала столь распространенных, хотя, быть может, и необоснованных сомнений в отношении своей моральной ценности. Никогда еще так часто не противопоставляли друг другу совесть человечества и его разум, моральное самосознание человечества и совокупность результатов и методов рационального познания Вселенной.

Но указанные тенденции находятся в довольно явственном противоречии с тенденциями современной культуры. С наиболее важными тенденциями. Современная эпоха требует, чтобы исчез разрыв между рационализмом науки и иррациональностью бытия, между интеллектуальным потенциалом науки и уровнем всего остального, что входит в понятие культуры, - экономической обеспеченности, социальной организованности и зависимости реальной жизни от моральных идеалов.

Может ли рационализм науки рационализировать бытие человека и подчинить его рациональным моральным идеалам? Ответ на этот вопрос связан с радикальным преобразованием проблемы сущего и должного. Исследование сущего, его динамики, его будущего как функции настоящего (в этом основа каузального анализа сущего) превращает должное в нечто объективное, вводит моральные идеалы в систему объективного постижения мира. Опосредствующее звено между рационализмом науки и рационализацией бытия - социальной и моральной гармонией - состоит в развитии производительных сил (наука с течением времени становится все более динамичной и непосредственной компонентой производительных сил), определяющих экономический базис общества и вырастающую на нем общественную надстройку. Развитие производительных сил, неразрывно связаннее с рациональным познанием природы, является в последнем счете двигателем общего развития, ведущего к социальной гармонии и реализующего этические идеалы человечества.

301

Если взглянуть в свете такой концепции на роль неклассической науки в общественном развитии и в реализации моральных и общественных идеалов, то можно прийти к следующему заключению. Наука XX в. выражает в несравненно более явной, чем раньше, форме свойственную и классической науке XVII-XIX вв. рационализирующую функцию. Здесь уже нет длинной цепи неявных и косвенных звеньев перехода от рационализма науки, от постижения космического ratio к рациональным общественным формам. Неклассическая наука отчетливым и явным образом привязана к обоим полюсам - и к ratio Вселенной, и к ratio общественного бытия. Первая связь вытекает из подвижности общих принципов и общих представлений о Вселенной, которая так характерна для неклассической науки и является основной характеристикой ее стиля. В современной физике частные вопросы, относящиеся, например, к определенному типу частиц, явным образом неразрешимы без того или иного пересмотра спектра частиц, а может быть, и астрофизических представлений, т.е. без пересмотра всей общей картины космоса и микрокосма, без приближения к более конкретной и точной концепции ratio мира. С другой стороны, неклассическая наука, не теряя своего интегрального стиля, оказывает наиболее динамическое воздействие на технику, причем уровень динамизма, тот факт, что наука вызывает не только незатухающую скорость, по и не затухающее ускорение технического прогресса, зависит от этого интегрального стиля, от подвижности и изменчивости фундаментальных представлений о мире.

С рационализирующим эффектом науки, с ее постоянным движением к социальной и моральной гармонии связан и эмоциональный эффект науки. Современная наука, так же как и классическая, не только дает человеку сведения о мире, но и внушает ему определенные эмоции. Но классическая наука сопровождалась эмоциональным подъемом у широких кругов при своем генезисе и при очень радикальных переменах курса. В современной науке такие перемены стали почти непрерывными. Наука внушает современному человеку надежды, тревоги, ощущение связи с прошлыми поколениями и с будущим - очень широкий спектр эмоций. В частности, интерес к

302

будущему, тревогу за будущее, любовь к будущему - прогнозную компоненту современной общественной психологии. Эта компонента неотделима от позитивных идеалов. Ретроспективные оценки обращены в прошлое, позитивные идеалы - в будущее. Современный взрыв прогнозного мышления характерен не только для научной мысли и вообще не ограничивается мышлением, он приобретает эмоциональный характер. И он, по-видимому, глубже и длительней, чем противостоящее ему отрицание позитивных идеалов.

Следует подчеркнуть, что воздействие науки на социальную психологию происходит в значительной мере через интуицию, через то, что можно было бы назвать социальной интуицией. Именно поэтому моральный авторитет Эйнштейна был так высок не только в научных кругах, но и в более широких, где содержание его идей было известно только понаслышке - недостаточно для логических выводов, но достаточно для интуитивного ощущения связи этих идей с моральными идеалами. Впрочем, и в научных кругах, где исходные физические концепции Эйнштейна были хорошо известны, их моральный эффект постигался по большей части интуитивно. Во всяком случае интуиция была необходимым условием постижения морального эффекта идей Эйнштейна и неклассической науки в целом.

И еще один момент, связанный интуитивным, по преимуществу психологическим, а не логическим постижением связи неклассической науки с эмоциональным миром человека и его моральными идеалами. Эта связь была очень личной. На сознание широкого круга людей воздействовало не абстрактное содержание идей Эйнштейна, а его живой образ, конкретные особенности, наружность, привычки, поведение. А если это не было известно, то "гулливеровское" ощущение вызывалось все время присутствующим, все время сохраняющимся знанием, что где-то живет человек, который обладает абсолютной смелостью мысли, прикованной к самым фундаментальным тайнам мироздания. Именно такое представление, никогда не исчезавшее из сознания или подсознания современников Эйнштейна, было "стуком гигантского сердца". Логической и абстрактной связи между наукой и идеалами общественной гармонии было достаточно для морального авторитета ученого. Но здесь был не только авторитет,

303

Эйнштейна любили, и его смерть вызвала повсеместную скорбь как свидетельство очень личной связи мыслителя со своими современниками. Это все та же "вечерняя" примиренная грусть об исчезающей индивидуальной жизни. Примиренная, - потому что основное содержание индивидуальной жизни не экзистенция, а бытие: индивидуальная жизнь заполнена внеличным, неисчезающим, бессмертным. Грусть, потому что бытие включает надличное, реализованное в личное, включает индивидуальную неповторимость. Сама эта грусть выражает бессмертие личного. Смерть Эйнштейна и ее резонанс навевают мысль не о бессмертии как растворении личного в надличном, а о бессмертии как гармонии, в которой личность вносит в надличное свой неповторимый вклад. Его неповторимость, его сохранение и в то же время исчезновение навеки - источник сложной реакции на смерть человека.













Бессмертие

БЕССМЕРТИЕ РАЗУМА
БЕСКОНЕЧНОСТЬ И БЕССМЕРТИЕ
БЕССМЕРТИЕ ЧЕЛОВЕКА
ПРИНЦИП БЫТИЯ
ЕДИНАЯ ТЕОРИЯ ПОЛЯ
НЕОБРАТИМОСТЬ ВРЕМЕНИ





Бессмертие разума

Жить - значит меняться, и посмертная жизнь наших мыслей, запечатленных пером, подчиняется тому те закону: они продолжают свое существование, лишь непрерывно меняясь и становясь все более непохожими на те, какими они были, когда появились на свет, зародившись у нас в душе.
Анатолъ Франс

Проблема бессмертия может рассматриваться как проблема тождественности, конкретней - себетождественности. Смерть, о которой шла речь выше, это прекращение тождественного себе бытия, исчезновение тождественного себе объекта, превращение его в нетождественный старому новый объект, лишенный старых, тождественных, инвариантных предикатов. Но это - тривиальное, чисто негативное определение. В таком определении исчезает и всякий смысл понятия бессмертия. Абсолютная себетождественность не может быть бессмертием, потому что она не является жизнью, бытием, существованием.


Если объект не меняет предикатов, в простейшем случае пространственной и временной локализации, он не существует, его бытие стягивается в непротяженное мгновение, это нулевое во времени бытие, т.е. небытие. Бессмертие неподвижного и однородного бытия Парменида - это бессмертие небытия - негативное, тривиальное и по существу пустое, лишенное онтологического смысла понятие.

Понятие сохраняющегося инварианта лишено смысла без понятия преобразования. Живой, движущийся, претендующий на бессмертие объект подобен фотону: последний существует пока движется (в пустоте - с одной и той же скоростью по отношению ко всем остальным телам, ко всем системам отсчета).

У Эйнштейна концепция обязательного движения реального, существующего объекта нашла отчетливый физический эквивалент. Но она существовала и раньше. Бессмертие всегда понимали не только как проблему тождественности, но и как проблему нетождественности, изменения, преобразования.

306

Непрерывного преобразования. Непрерывного - опять-таки не в негативном смысле отсутствия остановок, перерывов, "антрактов", а в более сложном и вполне позитивном смысле. Понятия тождественности и нетождественности могут быть применены к некоторым конечным пространственным и временным областям. Но уже в древности эти понятия, как и понятия пребывания, существования, бытия хотели применить к локальной области, к здесь-теперь. Существует ли объект "здесь и теперь"? Как будто бы нет: здесь и теперь объект существует в течение непротяженного мгновения, т.е. не существует. Но если он не существует в каждом "здесь-теперь", то он не существует и в конечной пространственно-временной области. Апории Зенона ставят под сомнение не только движение объекта, но и его бытие, которое теряет смысл и без движения, и без локального пребывания.


Наука развеяла эти сомнения. Локальное бытие реально, потому что в здесь-теперь объект взаимодействует с другими объектами, с космосом, он меняет течение событий в объемлющей этот объект системе, меняет космическую эволюцию. Меняет будущее, и в локальное бытие входит прогноз, виртуальное дальнейшее движение. В полной мере эту точку зрения, крайне парадоксальную для статического мышления, реализует дифференциальное исчисление и дифференциальное представление о движении. Такое представление приписывает скорость, ускорение и другие производные по времени частице в здесь-теперь, в данной точке и в данный момент. Тем самым в локальное бытие входит движение, здесь-теперь уже не изолировано от целого. Торжествует старая концепция Джордано Бруно и всех, кто ее воспринял у великого неаполитанца: реальное бытие индивидуального объекта вытекает из его связи с целым. Но теперь эта концепция модифицируется: индивидуальное не обладает бытием, если нет воздействующего на него целого, но и целое иллюзорно, если нет взаимодействия, если локальное существование не влияет на целое, не обладает чем-то своим, неповторимым, индивидуальным, не растворяющимся полностью в целом.

307

Неклассическая наука рисует частицу, которая обретает определенные предикаты здесь и теперь, соприкасаясь с системой линеек, с системой отсчета. Таково исходное утверждение теории относительности. Квантовая механика высказывает требование связи индивидуума и объемлющей его системы в еще более категорической и явной форме. Частица не обладает ни определенным импульсом, ни определенной энергией в данной точке в данный момент, если она не вступает во взаимодействие с макроскопическим прибором, а это взаимодействие меняет неконтролируемым образом положение и временную локализацию частицы, т.е. ее здесь-теперь. Таким образом, компоненты бытия - индивидуальное существование частицы и существование взаимодействующего с ней макромира - неотделимы друг от друга, теряют друг без друга смысл и в то же время исключают друг друга. Подобное соотношение между индивидуумом - частицей - и макромиром, управляющим ее движением (управляющим вероятностью ее пребывания в каждой точке в каждый момент), было названо соотношением дополнительности. Бор хотел распространить найденный им принцип дополнительности на другие области, помимо атомной физики. По существу физика возвращает здесь философии то, что она от нее получила. Возвращает в весьма конкретизированном виде, по конкретизировано здесь очень давнее представление, вернее, очень давняя проблема, вопрос, который все вновь и вновь поднимается в эволюции философии и науки.

Если рассматривать проблему бессмертия в связи с понятием дополнительности, то на первый план выступают дополнительные полюсы: тождественность бытия и его нетождественность. Они исключают друг друга и неотделимы друг от друга в реальном бытии, это компоненты бытия. Бытие продолжается, если сохраняется некоторый тождественный себе субъект бытия и если этот субъект бытия - совокупность инвариантных предикатов - дополняется сменой предикатов, эволюцией, преобразованием.

Перейдем на некоторое время от этих предельных абстракций к более конкретным характеристикам творчества Эйнштейна. Здесь следовало бы взять в кавычки слова "предельные абстракции" и "более конкретные характеристики". Абстрактные определения бытия - это высшая конкретность, это максимальное богатство определений, переходов, оттенков и живых противоречий.

308

Ведь речь идет о действительном, гетерогенном бытии, а не об опустошенной абстракции бытия, которую Гегель справедливо отождествил со столь же опустошенным "ничто". В излагающейся здесь концепции бессмертия бытие представляется бессмертным, потому что оно остается подлинным бытием, гетерогенным, "антипарменидовым", изменчивым, противоречивым - высшей конкретностью. С другой стороны, идеи Эйнштейна, в том числе самые конкретные, самые "физические", выраженные в самых конкретных схемах с зеркалами, часами и линейками, бессмертны, потому что опи решают, модифицируют, развивают, углубляют самые общие проблемы науки, которые всегда входили в науку и всегда будут в нее входить.

Как нам уже известно, Эйнштейн руководствовался двумя критериями истинности научной теории - ее внутренним совершенством и внешним оправданием.

Что означают эти критерии для бессмертия научной идеи?

Внутреннее совершенство научной идеи состоит в ее естественном логическом выведении из более общей идеи. Данная идея оказывается элементом многообразия следующих одна за другой, логически выводимых одна из другой (тем самым в чем-то тождественных) конкретных идей. В этом бессмертие конкретной идеи: она не исчезает, а переходит в другую, в чем-то тождественную с ней идею Внешнее оправдание - экспериментальная проверка - означает, что в цепи логических выводов основные звенья получают не только логическое, но и эмпирическое, сенсуальное обоснование.

В неклассической науке соотношение между тем и другим - логическим обоснованием, гарантирующим внутреннее совершенство теории, и эмпирическим обоснованием, гарантирующим внешнее оправдание, - становится весьма отчетливым и их связь и неотделимость оказывается совершенно явной. Эмпирическое обоснование дает парадоксальный результат, который требует для логического обоснования, для внутреннего совершенства преобразования исходных общих принципов. Именно такой была судьба теории относительности. Результаты опыта Майкельсона и аналогичных опытов потребовали для внутреннего совершенства теории преобразования самых общих представлений о пространстве и времени. Но это было только начало. Дальнейшее развитие теории, ее об-

309

общение на ускоренные движения, потребовало отказа от нервоначальных утверждений специальной теории относительности. Далее, попытки построения единой теории поля, пли, употребляя более современное понятие, общей теории элементарных частиц, требуют дальнейшей перестройки исходных принципов. В этом бессмертие теории - не в нанизывании все новых иллюстраций и неколеблющих ее подтверждений, а в изменении исходных принципов с каждым новым внешним оправданием, с каждым новым экспериментальным подтверждением. Теория относительности видит свое бессмертие не в классическом простом подтверждении, включающем в состав теории все новые иллюстрации незыблемого исходного принципа. Бессмертие специальной теории - в ее переходе в общую теорию, бессмертие общей теории - в перспективах ее перехода в единую теорию поля. Именно так смотрел на теорию относительности ее творец. Для неклассической науки характерен своеобразный трагический оптимизм: теория имеет шансы на бессмертие, но это бессмертие - mors immortalis, это бессмертие преобразования, ограничения, пересмотра, изменения исходных принципов.

Но в науке mors immortalis, вопреки своему дословному смыслу, вовсе не означает простого прекращения каждого этапа научной эволюции. Это не бессмертие смерти, это бессмертие жизни. Научная теория живет, это она является бессмертной, а не ее уничтожение. Констатация бессмертия науки не тривиальная и негативная констатация типа: "Каждая теория когда-то умирает, и это умирание не прекращается". Каждая подлинная научная теория не умирает и констатация ее бессмертия - это сложная и позитивная констатация.

Что же не умирает в науке?

Во времена классической науки на этот вопрос ответили бы так: в науке бессмертно то, что сформулировано однозначным образом и получило исчерпывающее экспериментальное подтверждение. В наше время некоторое правдоподобие получил бы противоположный ответ: бессмертной в науке является ее вопрошающая компонента, т.е. нерешенные проблемы, которые адресуются будущему, противоречия, которые толкают науку к дальнейшим преобразованиям, парадоксы, которые ведут науку вперед.

310

<< Пред. стр.

стр. 10
(общее количество: 21)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>