<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

веку открывается «абсолютная однородность всего совершающегося».
Метафизический мир был в течение двух тысячелетий тем фундаментом,
на котором покоилась «ценность нашей человечности». Сосредоточивая уси-
лия на деструкции метафизического мироистолкования, Ницше раскрывает его
как антропоморфизм. Человек помещает все, что дорого его сердцу, в «сущест-
во и сердце мира»; метафизика узаконивает эту «народную расценку». Но при-
вилегия толковать мир принадлежит не только человеку, всякое существование
есть «по самой сути своей, толкующее существование». Следует перестать счи-
тать перспективу из «собственного угла» единственной и признать перспектив-
ный характер существования: «сама жизнь ценит через нас». Тогда универ-
сальные определения сущего приобретут характер ценностей. Так мир стано-
вится бесконечным, и бесконечность означает отсутствие предела как транс-
ценденции и «множество небожественных возможностей интерпретации».
Средство деструкции метафизики - «психология глубин», призванная от-
ветить на вопрос: «кто толкует?», «кто говорит?». «Субъект», «Я», мышление -
лишь результат «веры в грамматику», то есть следствие истолкования, уходя-
щего корнями в историю языка. Возникновение языка, в свою очередь, коре-
нится в «рудиментарнейшей форме психологии». Не следует ли в таком случае
признать, что нет никакой другой реальности, «кроме реальности наших ин-
стинктов»? Следующим допущением будет истолкование так называемого ме-
ханического мира как «более примитивной формы аффектов», «праформы жиз-
10
ни». И еще одна гипотеза: понимание жизни инстинктов как оформления воли к
власти. Отправляясь от антропоморфной веры в причинность воли (которую
Ницше ранее порицал как остаток мифологии у Шопенгауэра), он противопос-
тавляет метафизике концепцию мира как воли к власти, строит ее на основе
сознательно принятого антропоморфизма. И, тем не менее, Ницше как будто
преодолевает «человеческую, слишком человеческую» точку зрения. На вопрос
«кто толкует?» он отвечает: наши потребности, безличные влечения, в самой
природе которых заключено свойство полагать перспективы.
Философия становления как антиметафизическая философия устраняет
антитезу «истинного» и «кажущегося» миров, упраздняет «бытие» как фикцию.
«Бытие», «сущее», это основное предположение «метафизики языка», - резуль-
тат интерпретации, уходящей корнями в условия человеческой жизни. Человек
не мог бы жить, не останавливая вечное изменение в категориях. Характер ста-
новящегося мира не поддается формулировке, поэтому «становление само
должно создать иллюзию сущего» как предпосылку познания. «Запечатлеть на
становлении характер бытия - вот высочайшая воля к власти» (Ф. Ницше).
Мир, в котором человек живет, есть «постоянно изменяющаяся ложь» в том
смысле, что он создан человеческой перспективой, интерпретирующей силой
аффектов и потребностей; можно говорить лишь о различных «степенях мни-
мости». Устранение бытия, следовательно, означает и радикальный пересмотр
понятия истины. Философия становления вовсе не отвергает истину, но рас-
сматривает ее как частный случай неистины, включая в состав «перспективной
оптики жизни». Истина понимается теперь как ценность, а ее источником явля-
ется воля к власти.
«Психология глубин» в качестве мироистолкования содержит новые им-
перативы для человека. Нужно, наконец, покончить с «юношеским окаянством
в любви к истине», принять поверхностный мир иллюзии как единственный.
Участвовать в сотворчестве жизни как видимости, обрести в общности грез за-
щиту от угрозы «сгинуть» - такой путь указывает Ницше человеку в обезбо-
женном, лишенном прежних идеалов мире. Образ мира как «авансцены и иллю-
зии» диктует «абсолютную театральность» (П. Слотердайк) существования че-
ловека. «Фальшивость с чистой совестью» сродни невинности становления, са-
мой жизни, не ведающей в стремлении к власти различия между истиной и ло-
жью, добром и злом. Однако императив «храбро держаться у поверхности» со-
седствует в мире Ницше с ориентацией на «потаенные глубины» (Ж. Делез).
Психология, рискующая проникнуть в глубину, открывает «чудовищную» об-
ласть «опасных познаний». Философ должен решиться на мучительную гипоте-
зу, признав аффекты ненависти, алчности, властолюбия «обусловливающими
жизнь».
Взгляд в глубину обнаруживает моральную почву прежней метафизики.
В диссертации показано, что важнейшим моментом ницшевской деструкции
метафизики является разоблачение ее как морали. Оценивая мир, в котором
живет, как не должный, человек измышляет мир «как он должен был бы быть»,
«истинный мир», который на деле является лишь аморально-оптическим обма-
11
ном». Доверие к разуму, вера в истину являются моральными феноменами; фи-
лософский принцип тождества бытия и мышления предстает как моральный
предрассудок. Метафизика втолковала моральные противоположности в «текст
и в сущность дела».
Психология глубин должна ответить на вопрос, чью волю к власти пред-
ставляет собой мораль. Она оказывается, согласно Ницше, мироистолкованием
и оценкой «доброго», «хорошего» человека. «Добрый человек» уверен в суще-
ствовании «истинного мира» и в его противоположности кажущемуся, не
должному миру. «Психология метафизики» - это, по Ницше, психология «доб-
рого человека», который, желая избавиться от становления, страдания, смерти,
«раздувает свои потребности до размеров космических и метафизических цен-
ностей». «Хороший человек» предстает как «тиран»: условия своего существо-
вания он делает масштабом жизни, полагая себя смыслом и мерой ценности
вещей. С другой стороны, принимая высшие ценности как подарок самого су-
щего, «добрый человек» обретает в подчинении им свое жизненное призвание.
Поэтому он, согласно Ницше, не только тиран, но одновременно и «идеальный
раб». Наивное преувеличение собственной ценности, достигаемое парадоксаль-
ным путем через отречение от самого себя и приближение к единому для всех
идеальному масштабу (через единение с Богом, с сущим, безусловным), состав-
ляет тайну «доброго человека». Но в ней заключено сильнейшее противоядие
от отчаяния, «от прыжка в Ничто», от нигилизма. «Психология глубин» пе-
реносит мораль из мира сущего в мир явлений, рассматривает ее как частный
случай «коренной безнравственности всего существующего».
Предприняв деструкцию классической метафизики как интерпретации
сущего, которая определила историю и судьбу европейского человечества,
Ницше обозначил радикальный метафизический поворот. «Одна интерпретация
погибла», породив психологическое состояние нигилизма. Новая интерпрета-
ция сущего мыслится как принципиально иная, преодолевающая метафизиче-
ский характер прежней. В диссертации обсуждается вопрос о правомерности
истолкования философии Ницше как метафизики. М. Хайдеггер понимает ме-
тафизику как истину о сущем в целом и тем самым о способе, каким человек
вступает в отношение к «совокупности сущего» и к самому себе. Ницше трак-
тует метафизику в том же ключе — как истолкование общего характера сущего,
которое вместе с тем сообщает смысл, цель и ценность человеческому сущест-
вованию. И Ницше, и Хайдеггер видят в существе европейской метафизики
платонизм с его понятием умопостигаемого бытия, познание которого требует
выхождения за пределы феноменов. Предвосхищая Хайдеггера, Ницше отводит
метафизике определяющую роль в истории и судьбе европейского человека.
Столь же судьбоносное значение приписывает он и своей радикальной антиме-
тафизической философии - интерпретации сущего, призванной положить нача-
ло принципиально новой истории. Однако их глубокое родство заключается в
том, что и та, и другая есть толкование общего характера сущего и способа че-
ловеческого существования. Философия Ницше становится началом нового
поворота к бытию, версией метафизики неклассического типа. Как показывает
12
Хайдеггер, ницшевское понятие психологии далеко от традиционного. Когда
Ницше характеризует нигилизм как психологическое состояние, то речь идет о
«философском исследовании существа человека в аспекте принципиальных от-
ношений человека к сущему в целом» (М. Хайдеггер). Однако психология в
смысле Ницше не ограничивается человеком, она говорит о живом, подразуме-
вая под жизнью все сущее как превышающую себя волю к власти; выступает,
таким образом, не только как антропология, но и как метафизика. В заключение
параграфа выдвигаются аргументы, позволяющие истолковать мысль Ницше в
качестве метафизической, опираясь на хайдеггеровскую трактовку метафизики
воли к власти как завершения новоевропейской метафизики субъекта.
Ницшевский замысел деструкции метафизики, как мы видели, включал в
себя разоблачение ее как антропоморфии, упразднение ее в качестве морально-
го мироистолкования, устранение «истинного мира» в пользу мира феноме-
нального. Критикуя «гиперболическую наивность» метафизического мышле-
ния, возводящего «истину» и «бытие» в самосущий мир, Ницше приходит, в
конечном счете, к убеждению, что невозможно добиться видения деантропо-
морфной действительности. Он не только не преодолевает антропоморфизм, но
и сознательно кладет его в основу концепции мира как воли к власти. Психоло-
гия в смысле Ницше обозначает метафизику, которая, по словам Хайдеггера,
«выдвигает человека, как ни одна метафизика прежде, на роль безусловной и
единственной меры всех вещей».
Обнаруживая в фундаменте метафизики моральное мироистолкование,
Ницше резко критикует мораль как «точку зрения желательности». Однако и
здесь позиция Ницше «двоится». С одной стороны, «философия желательно-
сти» как суд над целым - проявление человеческой самонадеянности. Но, с
другой стороны, сама жизнь есть требование «так должно быть». Тогда «точка
зрения желательности, незаконной игры в суд составляет принадлежность хода ве-
щей» (Ф. Ницше). Ницше оказывается перед необходимостью метафизического за-
ключения о характере «мирового целого». Он то берет в кавычки «общий ход ве-
щей», то недвусмысленно рассуждает о мировом целом и его характере. Новая ин-
терпретация сущего требует «раздробить всеобщность», навсегда расстаться с
понятиями «единство», «безусловное», но не может избавиться от стремления
выйти за пределы феноменов, составляющего суть метафизики. Деструкция ме-
тафизики как морали включает в себя и разоблачение наивного отождествления
блага и истины. Хайдеггер обращает внимание на двойственное понимание мо-
рали у Ницше. Прежде всего, мораль - совокупность прежних высших ценно-
стей, в подчинении которым «добрый человек» находил цель своего
существования. Но мораль означает и «систему оценок, имеющую корни в
жизненных условиях известного существа» (Ф. Ницше). Поэтому всякое
полагание ценностей, в том числе и сознательно исходящее из воли к власти,
может быть названо моральным. Новая интерпретация сущего, в которой
истина становится ценностью, не может избежать платоновского
отождествления истины и блага: истина есть «принятие за истинное», а за
истинное принимается то, что наиболее значимо, «пригодно» для поддержания
определенного вида жизни.
Предприятие деструкции метафизики резюмируется в упразднении анти-
тезы «истинного» и «кажущегося» миров. Мира, выходящего за гранту ин-
терпретации, то есть трансцендентного мира, просто не существует. Ницше ха-
рактеризует свою философию как «перевертывание платонизма»: чувственный,
«кажущийся» мир становится истинным, то есть единственно достоверным для
нас, а сверхчувственный - кажущимся. Однако трактовка сущего как «толкую-
щего существования» упраздняет трансцендентное - «сверхчувственный мир»
мир целей и смыслов - за счет помещения его в саму сердцевину имманентно-
сти, сущего - жизни. Безличной «абсолютной однородности всего существую-
щего» придаются черты человеческого творчества. В философии Ницше, от-
вергающей метафизику как «способ выведения условного из безусловного», со-
храняется безусловное - таковым является воля к власти. Она, по Ницше, обу-
словливает ценности в качестве своих собственных условий, играя, таким обра-
зом, роль сверхчувственного принципа полагания ценностей. Она же - единст-
венная и подлинная реальность, бытие без всяких кавычек и оговорок. В духе
классической метафизики Ницше порой высказывает предположения об «ис-
тинном характере» вещей, допуская, что он настолько вреден предпосылкам
жизни, что нужна иллюзорность для того, чтобы иметь возможность жить.
Ницше остается в русле старого платоновского противопоставления эмпириче-
ского, «кажущегося» мира и мира умопостигаемого, трансцендентного, обозна-
чая последний как некий X (скорее всего, ужасный), а эмпирический мир как
необходимую для жизни интерпретацию этого подлинного мира.
Упраздняя вместе с бытием истину как частный случай неистины, Ницше
все же оказывается 'перед необходимостью различать «степени мнимости».
Критерий истины, способ различения мнимостей и предпочтения одной из них
другой заключается в «повышении чувства могущества». И все же истина в
традиционном смысле играет весьма существенную роль в философском пред-
приятии Ницше. Ницше со страстью клеймит метафизику как ложное мироис-
толкование, разоблачает христианскую мораль как «самую вредную, самую ко-
варную, самую подземную форму лжи». В этих случаях истина для Ницше от-
нюдь не новая «мнимость». Тем самым, по замечанию Хайдеггера, апелляция к
традиционному смыслу истины с целью ее трактовки как заблуждения и види-
мости, ведет мысль Ницше в тупик, к ее распаду.
Задумав грандиозный поход против единственной интерпретации, быв-
шей до сих пор фундаментом человеческого существования, Ницше не освобо-
ждается от ее строя и способа осмысления сущего. Опровергая «измышленные»
метафизикой оппозиции, он продолжает двигаться в их русле. Однако ради-
кальная ревизия метафизики, пафос устранения трансценденции и пересмотр на
этой основе истории, культуры и перспектив европейского человечества влекут
за собой последствия, всю опасность которых осознавал Ницше.
§ 2 «Низложение метафизики: вариант Достоевского» посвящен сю-
жету деструкции классической метафизики в версии Достоевского и сопостав-
лению последней с версией Ницше. У Достоевского нигилизм так же, как и у
Ницше, - знак перелома, «геологического переворота» в истории европейского
14
человечества. Осмысление феномена нигилизма у Достоевского конституирует
метафизический мир неклассического типа. «Записки из подполья», в которых
Достоевский открыл «трагизм подполья» и художественно исследовал психо-
логию нигилиста, обозначили поворот в миросозерцании и творчестве писателя
и вместе с тем поворот к новому видению человека «посреди сущего в целом»
(М. Хайдеггер). Писатель самостоятельно метафизически продумал феномены
пессимизма и порождаемого им нигилизма, во многом предвосхитив поиски
европейской философской мысли.
Герой «Записок», «подпольный человек» - живое воплощение всех сим-
птомов нигилизма как переходного, болезненного состояния. Это человек
«усиленно сознающий», не знающий «непосредственных ощущений». Для
«подпольного человека», как и для нигилиста в изображении Ницше, с «поте-
рей живой идеи о Боге» мир идеалов, сверхчувственный, обязательный мир
оказался фикцией: «Нет ничего святого». Его настигает сознание глубокой
фальши научных, «логических» объяснений мира, а, возможно, и лжи в самом
устройстве мира и человеческого существования («тут подмен, подтасовка, шу-
лерство»). Мысль о «своей бесцельности» и ненависть к «безгласию окружаю-
щей косности» приводят к убеждению «в совершенной нелепости существова-
ния человеческого на земле». Анализ ряда текстов позволяет обнаружить в фи-
лософии «подпольного человека» три основные формы нигилизма как психоло-
гического состояния, выявленные Ницше. Ни идея «гармонии целого», ни идея
высшей цели неприменимы к природе с ее «какими-то там всесильными, веч-
ными и мертвыми законами; «вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой
насмешке». Логика пессимизма, доведенная до ее крайних следствий, имеющих
отнюдь не теоретическое значение, неоднократно воспроизводится в творчестве
Достоевского. В диссертации сопоставлены параллельные концептуальные
персонажи - «подпольный человек» и «житель подземелья» из «Утренней за-
ри», метафоры «мыши» и «крота». Показано, что и у Достоевского, и у Ницше
путь в «глубину», противоположный свойственной метафизике «психологии
восхождения» (Ж. Делез), приводит к «повороту оценивающего взгляда» - «пе-
ревертыванию платонизма», низложению прежних высших ценностей.
«Нет как деяние» подпольного человека, обращенное против «истинного
мира», означает разрыв с духовной родиной. Тема «русского скитальца» зани-
мает в творчестве Достоевского столь же существенное место, как и тема
«странника» в творчестве Ницше. Если у Ницше «метафизическая родина» -
это «идеальное Средиземноморье», то у Достоевского родная почва - право-
славная вера и «русский Христос». Однако духовная родина русского скиталь-
ца - не одна Россия, но и Европа. Христианство и строй идеалов, вышедших из
его лона, - почва, которая взрастила и европейских «странников», и «русских
скитальцев», которые следовали логике духовной эволюции Запада. Анализ
метафизического и образного строя размышлений о «закате Европы» и
«русском скитальце» в романах «Подросток» и «Идиот» позволяет раскрыть в
диссертации аналогичный смысл метафор-концептов, при помощи которых у
Достоевского и Ницше воссоздается событие «великого разрыва» с духовной
родиной, - «солнце» и «земля», «берег» и «море», «Свет» и т. д. Усиленное соз-
ной, - «солнце» и «земля», «берег» и «море», «Свет» и т. д. Усиленное сознание
«русского скитальца», соединяющее убеждение в «утрате и глупости всякого
идеала» с «потребностью высшей мысли», образует у Достоевского сердцевину
переоценки всех ценностей. Здесь еще одна точка совпадения метафизических
конструкций Достоевского и Ницше. Так же как Ницше, усматривающий в по-
доплеке воли к истине остаток прежней метафизической веры в божественность
истины, Достоевский понимает тоску нигилиста «по высшим целям жизни» как
замену утраченной «живой идеи о Боге», «последнюю степень идеализма».
Минуя философские тонкости, Достоевский фактически понимает идеализм в
том же духе, что и Ницше, - как платонизм, то есть «основополагающий строй,
согласно которому земная, чувственная жизнь управляется целеполаганием, за-
ходящим в сферу сверхчувственного» (М. Хайдеггер).
В «Записках из подполья» Достоевский осуществляет свой вариант дест-
рукции классической метафизики. Прямым объектом разрушительной критики
подпольного человека является философия в ее научно-позитивистском вари-
анте, этический утилитаризм, теории исторического прогресса, эстетика роман-
тизма. Вместе с тем Л. Шестов оценил «Записки из подполья» как подлинную
критику чистого разума, преодоление «того строя идей, который гегелевская
философия как итог развития европейской мысли воплотила в себе». Эта оцен-
ка подчеркивает, что речь действительно идет о деструкции «основополагаю-
щего метафизического строя», пусть последний и выступает в обличий «совре-
менных идей». В диссертации показано, что в поле зрения героя «Записок» по-
пали те идеи, которые и Ницше в записях 80-х гг. выделяет среди примет де-
вятнадцатого века. Так, в афоризме 95 «Воли к власти» упомянуты О. Конт как
«продолжение восемнадцатого века», господство науки, показывающее, «на-
сколько освободилось девятнадцатое столетие от власти идеалов», романтизм,
«подделка под восемнадцатый век, род раздутого стремления к его мечтатель-
ности высокого стиля», наконец, «успех детерминизма». Место трансценден-
ции, утраченной «живой идеи о Боге», занимают ее заменители, трансформации
«истинного мира».
Фокус критики позитивизма и теорий детерминизма сосредоточен на «за-
коне разумной необходимости», претендующем на замещение прежней «выс-
шей идеи человеческого существования». «Подпольный человек» чувствует
глубокую фальшь подобных притязаний науки и отвергает их: в конце концов,
«дважды два четыре» — «это только нахальство», вовсе «не слово на мир». Или,
на языке Ницше: «"закономерность природы", о которой вы, физики, говорите с
такой гордостью, как если бы... - существует только благодаря вашему толко-
ванию и плохой "филологии", - она не есть сущность дела, не есть "текст"».
Мотив расхождения между разумом и действительностью, логикой, или «логи-
стикой», и жизнью является ведущим в деструкции «истинного мира», пред-
принятой подпольным человеком. Системы, классификации, выводящие «сред-
ним числом из статистических цифр» законы счастья и благоденствия, исклю-
чают «пагубный фантастический элемент», волю как «самую выгодную выго-
ду» человека. Цель этого упрощения и фальсификации - устроение мира, по-
16
нятного человеку, прочного и устойчивого, «мира, в котором не страдают».
В метафизических конструкциях Достоевского и Ницше понятия становление,
воля и жизнь связываются в один смысловой узел. Реальность становления,
«живой жизни» противостоит мертвому «дважды два», суррогату «истинного
мира». «Усиленное сознание» прозревает Ничто в самом основании «навеки
нерушимых» метафизических построек, а единственной реальностью оказыва-
ется непостижимый, иррациональный мир. Философские поиски бытия не при-
водят ни к чему - истина, дарующая смысл человеческой жизни, оказывается
фикцией, всего лишь «высшей игрой в жмурки». И все же подпольный человек,
этот самый радикальный антиметафизик у Достоевского, чрезвычайно далек от
ницшевского феноменализма, признания подтасовки «наилучшей гарантией ре-
альности». Экзистенциальная истина, касающаяся тайны человеческого суще-
ствования, сохраняет незыблемое место в метафизическом мире писателя.
Низложение романтизма играет существенную роль в деструкции «всего
прежнего мировоззрения» и у Ницше, и у Достоевского. Скрытая полемика с
«прекрасным и высоким» как символом эстетики Шиллера и романтизма в це-
лом составляет важный мотив «Записок». «Приливы» «всего прекрасного и
высокого» - это попытка героя избавиться от проклятия «усиленного созна-
ния», вернуть утраченную гармонию. Так и поступает романтик: по словам
А. Камю, он «творит свою собственную целостность эстетическими средства-
ми». Однако усиленное сознание не оставляет сомнений: «прекрасное и высо-
кое» дает лишь иллюзорный исход трагизму подпольного существования, под-
польный человек отводит «прекрасному и высокому» роль «благородной ла-
зейки». Мир красоты, претендующий на роль абсолюта, заменяющего «живую
идею о Боге», столь же мало способен заполнить пустоту в душе нигилиста,
сколь и пресловутое «дважды два», законы науки. Тождество красоты добру и
истине - ложь, претензия «прекрасных форм бытия» на роль высшей, божест-
венной реальности несостоятельна. В метафизическом мире Достоевского ро-
мантический синтез разрушается. Его герои обнаруживают, по словам Н. Бер-
дяева, полярность в самой основе красоты, в то время как романтикам она ви-
делась как сфера, в которой в гармонии сливаются природное и нравственное,
человеческое и божественное. Человек, осознавший, что «нет ничего святого»,
открывает красоту зла, упоение «от мучительного сознания низости», от пере-
ступания «черты» - божественного и нравственного закона. Подпольный че-
ловек, Свидригайлов, Ставрогин - своего рода эстетики, исповедующие «эсте-
тизм как наслаждение запретным» (П. П. Гайденко), нашедшие наслаждение в
обоих полюсах красоты. Достоевский рисует следующий шаг в эволюции ро-
мантического эстетизма, когда лишенная нравственной опоры красота станет
самоцелью, а бывший романтик спустится из надзвездных сфер, где «он играет
собственную жизнь, поскольку не может ее прожить» (А. Камю), и перейдет к
действию.
Ключевой момент в принадлежащей Достоевскому версии деструкции
метафизики - разоблачение ее в качестве психологии «непосредственного че-
ловека» (персонаж, параллельный «доброму человеку» Ницше). «Непосредст-
17
венный человек и деятель» - антипод усиленно сознающего человека, его пси-
хология образует фундамент мироистолкования, с которым ожесточенно поле-
мизирует герой «Записок». Сознание подпольного человека, вынужденного
жить без опоры, без достоверности, экстатично: выходящее за пределы налич-
ного бытия, оно устремлено к вечно недостижимому безусловному. Непосред-
ственный же человек уже обладает безусловным, он уверен, что знает истину.
Безусловное «непосредственных людей и деятелей» - это «каменная стена» как
воплощение «закона разумной необходимости». Для непосредственного чело-
века она - «слово на мир», власть каменных стен представляется ему «лежащей
в самой основе бытия и потому непреодолимой» (Л. Шестов). Законы природы,
«дважды два четыре» - не толкование, а сам «текст». Порядок, разум внутренне
присущи бытию, и потому непосредственные люди находят в «каменных сте-
нах» «непреложное основание своему делу». Поэтому стена заключает в себе
нечто «нравственно-разрешающее». Почти мистическое благоговение непо-
средственного человека перед «каменной стеной» объясняется просто: она по-
разительно отвечает его психологическим потребностям в душевном покое, в
«логике, отвлеченной понятности бытия» (Ф. Ницше).
Психологию непосредственного человека подпольный человек обнару-
живает в основании науки, этики разумного эгоизма, теорий исторического
прогресса. И здесь та же вера в разум, присущий бытию, наивное приписывание
реальной истории всякого рода «желательностей». Речь идет о той же «гипер-
болической наивности», отличающей, согласно Ницше, «доброго человека» - о
способности «раздувать» собственные потребности до космических размеров.
Здесь же причина того, что в философских теориях свойства «непо-
средственного человека» предстают как определения человека вообще, «сына
природы». Однако «1'homme de la nature et de la verite» - вовсе не норма, а фик-
ция, всего лишь проекция психологии непосредственного человека. И снова пе-
рекличка Ницше с Достоевским: «К психологии метафизики: влияние трусо-
сти». Людей пугают «аффекты, неразумность и изменчивость, со всеми их
последствиями - опасностью, контрастом, гибелью и т.д.», поэтому все это они
исключают из «истинного мира». Усиленное сознание подвергает «химическо-
му разложению» безусловное непосредственного человека, и «каменные стены»
исчезают, как мираж. Рефлексия над причиной и нравственной оправданностью
поступка уводит мышление в бесконечность, «резоны испаряются». «Инерция»
подпольного человека - это «мука "тщетности"», которая, согласно Ницше,
владеет сознанием нигилиста, оказавшегося лицом к лицу с хаосом и абсурдом.
В творчестве Достоевского нет сознательно заявленной программы дест-
рукции «всего прежнего мировоззрения» и претензии на некий эпохальный ме-
тафизический поворот. Однако, как утверждается в диссертации, место романа
Достоевского, взятого в его поэтическом и метафизическом измерениях, не
только в русской, но и в европейской культуре таково, что позволяет говорить о
сопоставимости метафизических открытий Достоевского и Ницше. Созданные
писателем «совершенно новый тип художественного мышления» и «новая ху-
дожественная модель мира» (М. М. Бахтин) подразумевают принципиально
18
иные метафизические основания, нежели роман, покоящийся на принципах но-
воевропейской философии и эстетики. Из характеристики ключевых элементов
этой новой художественной формы вырисовывается «истина о сущем в целом»
и новое «принципиальное отношение человека к сущему в целом» (М. Хайдег-
гер). Главная особенность художественной модели мира Достоевского - «ис-
ключительный антропологизм и антропоцентризм» (Н. А. Бердяев). Согласно
М. М. Бахтину, «всепоглощающее самосознание» выступает как художествен-
ной доминанта в построении образа героя у Достоевского, «вся действитель-
ность становится элементом его самосознания». «Всепоглощающее самосозна-
ние», переставшее быть божественным даром, как бы собирает в себе распав-
шееся целое, конструирует из себя весь мир. «Смысловнесение» и напряженное
искание смысла осознаются как сама суть человеческого существования. От-
крывается бытийственность сознания, мир предстает как неотъемлемая часть
судьбы человека, а герой - как «особая точка зрения на мир и на себя самого»
(М. М. Бахтин). Но «точка зрения» и есть то, что Ницше называет ценностью.
Истина приобретает отчетливый «ценностный» характер, неразрывно соединя-
ясь с жизненным смыслом личности. «Идея» героя, играющая колоссальную
роль в художественно-метафизическом мире Достоевского, равносильна «цель-
ной духовной установке» (М. М. Бахтин). Поэтому с известными оговорками
можно говорить о «перспективном» характере мира Достоевского: согласно
Бахтину, это «мир сопряженных человеческих установок», мир глубоко персо-
налистичный и плюралистичный.
В заключение параграфа делаются выводы об общности ведущих моти-
вов деструкции классической метафизики у Достоевского и Ницше и альтерна-
тивном характере выдвигаемых ими версий неклассической метафизики. По-
нимание истины как «цельной духовной установки» у Достоевского и как цен-
ности, феномена воли к власти у Ницше позволило обоим исследовать психо-
логию нигилиста и психологию «непосредственного» («доброго») человека в

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>