ОГЛАВЛЕНИЕ

Ю.Л. КАЧАНОВ
ЧТО ТАКОЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ?
КАЧАНОВ Юрий Львович — доктор философских наук, главный научный сотрудник Института социологии РАН.
…Идея явления есть теоретическая идея...
Г.В.Ф. Гегель. Наука логики
Термин «социологическая теория» обозначает определенный род социологических практик, как живых, так и опредмеченных в текстах. Исследование практик социальной науки с точки зрения родовидовых различий — занятие специфическое. Задача состоит в том, чтобы обнаружить в некоем множестве практик определенные закономерности их строения и осуществления, отличающие его от других множеств и позволяющие называть эти практики «теоретическими». (При этом своеобразие каждой отдельной практики нами не изучается.) Исследование, однако, осложняется тем обстоятельством, что в истории социальной науки остаются лишь те теории, которые существенно изменяют сложившиеся до них представления о том, чтo такое «социологическая теория». Живые и опредмеченные «теоретические» практики, не отвечающие этому критерию, автоматически зачисляются в род «компиляции и исторические изыскания».
Прежде, чем ответить на вопрос, что такое социологическая теория, мы должны решить для себя, существуют ли непосредственные манифестации структур социальной науки. Другими словами, принимаем ли мы постулат о том, что структуры, складывающиеся из феноменов, проявляются на уровне самих феноменов, непосредственно наблюдаемы. Постулат, как таковой, не нуждается в доказательствах, однако он может быть более или менее продуктивным. Для нас один из важнейших принципов социальной науки состоит в том, что конструируемые социологией структуры относятся не к социальной действительности, а к моделям, построенным в соответствии с ней [1, 2]. Мы постулируем, что структуры социальной науки располагаются на уровне абстракций, смещенном по отношению к эмпирически фиксируемым научным практикам. В этом смысле можно сказать, что не социологическая теория присутствует в таких-то практиках, а что непосредственно наблюдаемые практики манифестируют абстрактную и смещенную относительно них структуру, построенную исследователем и названную им «социологической теорией».
Попробуем подробнее изложить наши собственные теоретические основоположения. Во-первых, субъективность и интенциональность полагаются нами как функции социальных форм (отношений, практических схем, габитуса), а не как нечто первичное. Автономный, прозрачный для самого себя и неангажированный субъект социального познания оказывается полностью децентрирован. Условием возможности интерсубъективных структур в социологическом опыте выступают бессубъектные инстанции (социальные отношения и др.), выполняющие основные функции того, что в философии традиционно обозначается как трансцендентальный субъект. Во-вторых, упраздняется сама оппозиция субъект—объект, поскольку кризис представлений о рациональном автономном эпистемологическом субъекте делает нерелевантной концепцию знания как репрезентации, согласно которой познающий субъект противополагается независимой от него социальной действительности (приравниваемой к пространству объектов) и сравнительно верно воспроизводит ее в социологическом знании. Оказывается, что, с одной стороны, «объективные данные» всегда уже субъективно пред-интерпретированы, а с другой, условием возможности познания социальной действительности выступает «онтологическая захваченность» исследователя. В-третьих, не вызывает сомнений наличие в теоретическом знании силовых эффектов поля науки, непрямой коммуникации, социального и политического измерений. Самая абстрактная социологическая теория есть специфическая форма организации фактического социального опыта. В силу этого любая социологическая теория значима лишь в определенном практическом контексте и должна рефлективно соотносится как позицией исследователя в социальном пространстве, так и с его позицией в поле науки.
С точки зрения «структуралистского» представления философии науки [3, 4], теория есть упорядоченная (в логико-математическом смысле) пара формального ядра [5] и множества предполагаемых приложений. При таком подходе теория выступает предикатом отношения, задаваемого множеством потенциальных моделей применения [6]. Термин «теоретическое понятие» определяется через отношение между «до-теоретическими» и «теоретическими» понятиями фиксированной теории. Теоретическое понятие, таким образом, связано лишь с применением теории: соответствующая величина может быть измерена.
Всякая теория имеет дело с истиной и связана с практикой. «Социологическая теория» предполагает, прежде всего, некоторую «практику», теорией которой она является. Какова же практика, организуемая социологической теорией? Очевидно, что это не социальная практика, — ведь социологическая теория описывает не социальную действительность, а сконструированный наукой социальный мир, — но социологическая практика, то есть вообще исследования социального мира. В таком смысле — как объективация и кодификация социологического исследования — социологическая теория есть высокоспециализированный вид научной деятельности, противостоящий метафизическим спекуляциям и обыденным рассуждениям. Социологическая теория не является чем-то беспредпосылочным и самодостаточным. Она выступает определенным историческим, а значит — спонтанным, осуществлением структур научного производства. Социологическая теория не есть простая филиация идей или «внешнее деяние субъективного мыслителя». Вопреки мнению некоторых социологов, социологическая теория ни в коей мере не выступает «самосознанием общества», поскольку, во-первых, модель «общества» как организма или квази-субъекта утратила научное значение [7, 8] и, во-вторых, она связана с социальной действительностью лишь опосредствованно.
Практику нельзя редуцировать лишь к применению теории. В общем случае можно сказать, что с построением теории экспериментальные формы социологической практики, которые привели к ней, становятся моментами самой этой теории. Опосредствование данными формами неизбежно для любой социологической теории. Если это опосредствование принимает неявный вид, то социологическая теория соопределяется простейшими эмпирическими практиками — массовым опросом. Посему «чистые» теоретики, не имеющие собственной внятной экспериментальной перспективы, любят деструктивную критику социологической практики, отождествляя ее с так называемым изучением общественного мнения.
Всем известны попытки создания социологической теории как некоего внепространственного и вневременного ?????’а, соотносящегося лишь с самим собой в процессе непрерывного порождения концепций, копирующих философские, логические, а в последнее время и экономические или политологические модели. В конечном счете это означает радикальный разрыв с собственно социологическими практиками и превращение теории в набор более или менее когерентных понятий и способов самопроверки, но отнюдь не в научное знание о социальной действительности. Тем самым социальный мир исчезает под грузом категорий мышления, составляющих «предмет социологии», имманентный философскому или юридическому дискурсу, но имеющий мало общего с подлинным предметом социологического исследования. Нехватка рефлексии не позволяет таким теоретикам поставить вопрос о социологической практике как особом виде опыта.
Необходимо различать рефлективное и тетическое в социальной теории от дорефлективного и нететического, — того, что наделено минимальной структурой определенности и известности, опирается на доксический опыт (ср. [9—11]), принимается ученым за очевидное и само собой разумеющееся, известное до всякой социологии. (Например, «фоновые ожидания» Г. Гарфинкеля [12], «системы отсчета» (frames) И. Гофмана [13] или «неявное знание» М. Полани [14], инкорпорированное в агенте, опредмеченное в его практических схемах, навыках и способностях). Научный язык социологии не только «надстраивается» над пред-суждением (Vor­urteil), допредикативным опытом, нетематическим полем переживаний, недискурсивными практиками, но и невозможен без них. Социальные факты, любые события социального мира могут быть объяснены лишь исходя из практического контекста, причем объяснение выступает способом бытийствования ученого. Здесь следует интерпретировать сознание как (символические) практики (praktische Bewu?tsein К. Маркса), а не как целокупность теоретического дискурса. Социологическое объяснение интегрировано в социальную реальность как одно из сущих социального мира. Социологическое объяснение не может быть лишь ценностно-нейтральным истолкованием, возникающим непосредственно из академически-незаинтересованного чистого созерцания, оно еще и жизненно-практическое участие исследователя в социальных отношениях. Для «социальной техники» социологическое объяснение это не просто рефлексия по поводу события, которое могло бы существовать и без этого объяснения, — напротив, социологическое объяснение участвует в производстве этого события, а в некоторых случаях претендует на конституирующую, хотя и подчиненную, роль. Социологическое объяснение не определяется единственно ансамблем познавательных практик социолога: условием действительности социологического объяснения является «онтологическое соучастие» социолога и социальной действительности, практическая захваченность исследователя, нахождение «посреди» социального мира и доставляемая таким расположением «внутри» социального мира его «открытость», «раскрывающий» характер практик (ср. [15, 16]). Подчеркнем, что открытость раскрывается как различие между объективированным и необъективированным и лишь в нем. Социологическое познание возможно лишь постольку, поскольку сущее социального мира становится открытым, т. е. объективируется в свете различия «тематизированное/нетематизированное» (ср. [17]). Социологическое объяснение всегда есть практически-озабоченное объяснение социального явления как чего-то «инструментального», не существующего безотносительно к социологу и поэтому в первую очередь отвечает критерию пригодности. Отсюда вытекает стремление к непрерывному улучшению, совершенствованию социологического объяснения. Характер социологического объяснения объективирует не только критико-рефлективную, но и активно-преобразующую позицию науки по отношению к ее предмету. Объяснить — значит, сверх того, определить свою позицию в социальном мире, ибо социологическое объяснение есть момент этого мира.
Помимо контролируемых сознанием идеально-типических образований, социологическое объяснение всегда наделено «структурным» или допредикативным, дорефлективным аспектом: «объяснительная структура» (например, у Э. Дюркгейма «объяснительными структурами» выступают «социальный факт» и «социальная действительность», понятая как causa sui) не есть элемент сознания, она не может быть деконструирована, а затем воспроизведена по рефлективной схеме. Существование допредикативного опыта предполагает, что первичная концептуальная система, кодифицируемая естественным языком, не имеет универсального характера, поскольку любой язык есть модель («исчисление») практик, а не «дом бытия», неустранимая среда бытийствования агента. Необходимым и всеобщим «посредником» между агентом и социальным миром скорее выступают практики, без которых агент не может обойтись даже в абстракции. Действительность социального агента — это его и других агентов практики, взятые вместе с телесностью. Практики, осуществляющие отношение агента с социальным миром, составляют как событийный горизонт, так и базис пред-объяснения. Их универсальность конституируется социальными отношениями и заключается в выходе за пределы любой возможной наличной ситуации. Открытость — условие действительности любого возможного социологического знания. Логически данное условие представляет собой отношение социальной реальности к социальному миру, которое можно изобразить как отношение необъективированного к объективированному.
Социолог объясняет социальный мир особыми научными артефактами — «объяснительными структурами», которые действуют сами по себе и которые ученый может не объяснять — они фактически сами себя объясняют и задают горизонт социологического познания. Объяснительные структуры изначальнее, чем теоретические установки социологической рефлексии, и образуют ее основу и предпосылку. Социологическое мышление en gros является пространственно-временной структурой объяснительных структур.
Рефлективная неопределимость и дискурсивная невыразимость «объяснительных структур» на деле значит, что агент не может выйти за пределы ансамбля социальных отношений иначе, чем в моделирующей абстракции и идеализации, но не практически. Эти структуры — зачастую непонятийно и недискурсивно — выражают действительные связи агента с социальным миром, открытые ему в его практиках посредством их социальной обусловленности. Агент не может адекватно постигнуть «объяснительные структуры» потому, что в силах их распредметить, т. е. не обладает способами их воспроизведения в своих практиках. Относительно «объяснительных структур» социолог не может сказать, чт? именно они означают, и, следовательно, не может с их помощью однозначно отделить социологическую истину от не-истины, потому что сама социологическая истина есть производная от этих структур. «Объяснительные структуры» выступают в роли инвариантов отношений внутри социальных систем практик, в которые вовлечен агент. Они суть преобразованные диспозиции, позволяющие агенту производить плодотворные практики, «вписанные» в социальный мир, согласованные с ним, и потому укорененные в объективных социальных структурах, пред-объяснение которых они осуществляют. Это пред-объяснение сводится к успешному практическому использованию законов-тенденций социального мира, которые в прагматической логике инструментального пред-знания могут сколько-нибудь отчетливо не осознаваться, но, тем не менее, учитываться.
Социологическое объяснение представляет собой трансцендентный акт, выходящий за пределы сознания социолога. Агент знает лишь содержание своего сознания, и если он может познать сущее социального мира, то лишь потому, что наличествует социальное отношение, производящее эту трансцендентность до всякого сознания. Социологическое объяснение — знание того, что происходит в действительности — изначально обусловлено открытостью социального мира, существованием социальных отношений, переходящих границы сознания вообще и социологического мышления в частности. Иначе говоря, социологическое объяснение определяется движением различия «объективированное/необъективированное», каковое осуществляется научным производством во взаимодействии с различными социальными силами.
Следовательно, допредикативное и дорефлективное «онтологическое объяснение» («открытое», явленное в социальной реальности) совершается не на уровне теоретического сознания, а практически, как способ бытийствования агента, объективирующий необъективированное. В первую очередь оно есть условие эффективности социальных практик, а уж затем — понятие социологии. «Онтологическое объяснение» обретается в ходе объективирующих социальную действительность практик и непременно включено в их процесс. Объективирующие практики не просто условие «онтологического объяснения», они суть «онтологическое объяснение» как таковое, если опереться на интуицию, дающую сознание как практики (praktische Bewu?tsein). Подобная слитность «онтологического объяснения» с объективирующими практиками предполагает, что субъект и объект не расколоты, а нераздельны/неслиянны, поскольку объяснение обосновывается не субъектом или объектом порознь, но различием между объективированным и необъективированным. Говоря метафорически, «онтологическое объяснение» — не «предикат» социального мира, а его «субъект», равно как и практики — это не «предикат» агента, а его «субъект». Практики захватывают, вовлекают в себя агента. Именно они, а не объясняющий агент являются субъектом «онтологического объяснения». Этот субъект, однако, не может быть с исчерпывающей полнотой определен дискурсивно. Естественно, что социолог не может ограничиться инструментальным, прагматическим истолкованием, неразрывно связанным с породившим его практическим и недискурсивным контекстом: ему будет просто нечего сказать, тогда как он вынужден сообщать о результатах своей деятельности в дискурсивной форме. Поэтому собственно социологическое объяснение (являющееся не способом бытийствования социолога, а одним из видов познания) начинается лишь на рефлективном уровне. «Онтологическое объяснение» (т. е. в сущности «предварительное», не ставящее перед собой задачи rerum cognose causas) по отношению к объяснению социологическому выступает необходимой предпосылкой и неустранимым нетематизированным «горизонтом». Его можно представить как объединение в процессе практик «горизонта» объясняющего агента и «горизонта» объясняемого сущего социального мира. Точнее говоря, социологическое объяснение устанавливается различием между «онтологическим» и собственно социологическим объяснением.
Проблема теории никогда не была просто одной из многих проблем социологии (ср. [18—20]). Однако она никогда еще не охватывала такого многообразия различных и разнородных областей исследования, методологий, дискурсов и др., как в наши дни. Недавний вал «теоретических» публикаций наглядно демонстрирует остроту вопроса «что такое социологическая теория?» Этот термин не означает некоей данности или хотя бы близкого горизонта достигнутой научной достоверности. Социологическая теория не может покоиться на априорном по отношению к ней трансцендентальном основании. Она всегда опосредствована своими границами. Социологическая теория ограничена пространством-временем, социальными отношениями и сложившейся научной практикой. Исследование детерминаций теоретического познания социального мира в конечном счете соотносится лишь с самим этим познанием в его связи с условиями его действительности. Будучи не в состоянии раскрыть собственную имманентность, она, те не менее, способна эксплицировать свои границы именно в качестве границ.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Bourdieu P. Science de la science et reflexivite. Paris: Ed. Raisons d’agir, 2001.
2. Качанов Ю.Л. Начало социологии. М.: ИЭС; СПб.: Алетейя, 2000.
3. Suppe F. What’s wrong with the received on the structure of scientific theories // Philosophy of Science. 1972.№39. P. 1—19.
4. Giere R.N. The cognitive structure of scientific theories // Philosophy of Science. 1994. №61. P. 276—296.
5. Stegmuller W. The stucturalist view of theory. Berlin—Heidelberg—New York: Springer Verlag, 1979. P. 25.
6. Stegmuller W. Neue Wege der Wissenschaftsphilosophie. Berlin—Heidelberg—New York: Springer Verlag, 1980.
7. Bourdieu P. Raisons pratiques. Sur la theorie de l’action. Paris: Ed. du Seuil, 1994. P. 17—25.
8. Touraine A. Critique de la modernite. Paris: Ed. Fayard, 1992. P. 408—409.
9. Husserl E. Krisis der Europaischen Wissenschaften und die transzendentale Phanomenologie. Eine Einleitung in die phanomenologische Philosophie / Hrsg. von W. Biemel. 2. Aufl. // Husserliana. Bd. VI. Den Haag: Martin Nijhoff Verlag, 1962. S. 120.
10. Heidegger M. Aristotels' Metaphysik Q 1—3 // Heidegger M. Gesamtausgabe / Hrsg. von F.-W. von Herrmann. Bd. 33. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann Verlag, 1990. S. 146 f.
11. Waldenfels B. Der Spielraum des Verhaltens. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1980. S. 81.
12. Garfinkel H. Studies in ethnomethodology. Cambridge: Polity Press, 1987.
13. Goffman E. Frame analysis: an essay on the organization of experience. New York.: Harper&Row, 1974.
14. Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии: Пер. с англ. / Общ. ред. В.А. Лекторского, В.И. Аршинова. Пер. М.Б. Гнедовского, Н.М. Смирновой, Б.А. Старостина. М.: Прогресс, 1985.
15. Dreyfus H. Being-in-the-world: a commentary on Heidegger’s «Being and time». London: MIT Press, 1993.
16. Bloor D. Wittgenstein: a social theory of knowledge. New York: Columbia University Press, 1983.
17. Апель К.-О. Коммуникативное сообщество как трансцендентальная предпосылка социальных наук // Апель К.-О. Трансформация философии / Пер. с нем. В. Куренного, Б. Скуратова. М.: Логос, 2001. С. 199—203.
18. Friedman M. On the sociology of scientific knowledge and its philosophical agenda // Stud. Hist. Phil. Sci. 1998. Vol. 29. №2. P. 239—271.
19. Ben-David J. Elements d’une sociologie historique des sciences. Paris: Ed. PUF, 1997.
20. Collins H.M. Changing order. Chicago: University of Chicago Press, 1992.


ПРИМЕЧАНИЯ



ОГЛАВЛЕНИЕ