<< Пред. стр.

стр. 10
(общее количество: 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

происходило, потому что Макуа упрямился и не хотел проплыть сквозь дверцу
или Хоку с Кико тянули время,
расстроенные каким-то мелким изменением в привычном распорядке. Взрывы
хохота в Театре Океанической Науки разносились по всему Парку, и мы каждый
раз понимали, что Ренди Льюис снова доказала свою редкостную
изобретательность.
Правда, мы все наловчились находить выход из критических положений,
например, когда ворот сломался и дрессировочная площадка рухнула в воду или
когда сигнальная аппаратура внезапно вышла из строя и в ожидании техника
нужно было заполнить программу номерами, не требовавшими звуковых сигналов.
Однако лучше всего это удавалось Ренди, и я была счастлива, что именно она
вела программу в тот день, когда в Театр Океанической Науки пришла весна.
Хоку и Кико во время представлений часто нежничали, но обычно их
удавалось отвлечь, включив сигнал на полную мощность, или хлопнув рыбешкой
по воде, или еще как-нибудь. Однако в тот день ничто не помогало, и животные
начали спариваться, описывая все новые и новые круги по бассейну брюхом к
брюху. Половой акт выглядит у дельфинов очень целомудренно, но понять, что
происходит, не составляло особого труда, а трибуны, как назло, были
заполнены старшеклассницами
и монахинями. Ренди продолжала сыпать всяческими интересными сведениями
о дельфинах,
но когда-нибудь и ее запасы должны были истощиться.
- В конце-то концов, - заключила она, - вы пришли сюда расширять свои
познания в биологии,
не так ли? - и под оглушительные аплодисменты повесила микрофон в знак
того, что представление окончено.
К началу нашей второй зимы Дотти уехала, чтобы заняться
научно-исследовательской работой на материке, а Крис перебрался в
Калифорнию. Преемником Криса стал всегда весело улыбающийся мормонский
проповедник Пет Куили, молодой силач и умница, полный ирландского обаяния и
доброжелательности, который прежде занимался миссионерской деятельностью на
острове Тасмания,
а также был ковбоем и рабочим на нефтяных промыслах. Пет Куили и Ренди
Льюис вели теперь Театр Океанической Науки вместе, и Пет быстро научился не
только работать с животными, но и рассказывать о них.
На место Дотги к нам пришла Ингрид Кан, красивая шведка, жена корейца,
профессора истории
в Гавайском университете. У Ингрид был диплом Стокгольмского
университета, где она изучала поведение животных, и она предложила свои
услуги Океаническому институту в качестве научного сотрудника. У них для нее
работы не было, зато у меня была, а Ингрид - человек благоразумный
и не презрела дельфиньи представления только потому, что они не
считаются "научными исследованиями". Мне кажется, она с самого начала
понимала, что в суете будничной работы
с животными о них можно узнать не меньше, если не больше, чем в
результате "чисто научных экспериментов". Во всяком случае, фамилию Ингрид
как автора или соавтора научных статей можно встретить куда чаще, чем
фамилии дрессировщиков, взятых позднее исключительно для "научной"
дрессировки.
Ингрид приступила к работе в качестве подчиненной Дэвида Элисиза, а
когда три года спустя он ушел, она стала старшим дрессировщиком. А когда
ушла я, она стала куратором вместо меня. Ингрид говорила неторопливо,
обдумывая слова, стеснялась своего шведского акцента, и потому наотрез
отказалась выступать с лекциями, зато инструкции Рона она усвоила без
малейших затруднений
и быстро стала прекрасной дрессировщицей и отличной сиделкой при
больных и только что пойманных животных. Для легкомысленной компании бойкой
молодежи в нашем отделе зрелая спокойная уверенность Ингрид была особенна
ценна.
Кроме того, она умела хорошо учить, что имело немаловажное значение,
поскольку при наших низких ставках мы могли нанимать только молодых и
неопытных людей, а это приводило к большой текучести кадров. Одни не
подходили для такой работы, другие не выдерживали долгих часов
на открытом воздухе, третьи предпочитали зарабатывать больше, водя
грузовики или танцуя хулу. Ребят забирали в армию, девчонки выскакивали
замуж. Все время появлялись новички, которых нужно было обучать самым азам,
и у Ингрид это получалось великолепно - она была много терпеливее и
настойчивее меня.

Я высматривала таланты всюду, где могла. Керри Дженкинс я нашла в
закусочной. Она с большой живостью и остроумием описывала за соседним
столиком свои злоключения в поисках работы.
Я заподозрила, что передо мной прирожденный лектор и рассказчик. Так
оно и оказалось - сейчас, десять лет спустя, она все еще ведет
представления.
Еще одним прирожденным импровизатором, оказалась Марли Бриз, иногда
пасшая моих сыновей, когда они были маленькими. Диану Пью я увидела в манеже
при конюшне, где жили мои пони. Она объезжала молоденькую кобылку смешанных
кровей и работала с ней удивительно умело.
Когда эта высокая красавица брюнетка, наполовину англичанка, наполовину
индианка племени чероки, вышла из манежа, я спросила, не может ли она
объяснить, чего и как она добивается
от кобылки. Почти все любители объезжают лошадей по догадке, "на
глазок", и по меньшей мере половина их успехов объясняется чистой удачей. Но
Диана точно представляла себе, что она делает. Хотя она и не сказала, что
"приводит поведение под стимульный контроль", суть была та же.
Я решила, что из нее выйдет прекрасный дрессировщик дельфинов - и вот
уже шесть лет, как она занимает в Парке должность старшего дрессировщика.
В конюшне же я познакомилась и с Дженни Харрис, англичанкой, приехавшей
на Гавайи просто так, наездницей и специалисткой по выездке лошадей
олимпийского класса. Когда Институт обзавелся собственными бассейнами и
животными, они были поручены заботам Дженни. Много лет мы совместно работали
над всякими не очень-то определенными практическими проблемами, которые были
слишком умозрительными, чтобы занимать ими время дрессировщиков, готовивших
животных для представлений, например, пытались добиться, чтобы животное
имитировало звуки, или прикидывали, подойдут ли методы выездки лошадей для
приучения дельфина к сбруе. Как многие талантливые дрессировщики животных, с
людьми Дженни бывала довольно колючей. Она ожидала
от других той же требовательности к себе, какая была свойственна ей
самой, и высказывала свое мнение с прямотой, которая не столь
целеустремленным людям казалась зазнайством. Пожалуй, она
приносила гораздо больше пользы, работая в одиночку, а не участвуя в
представлениях, хотя
в случае нужды всегда была готова подменить кого-нибудь. Именно вместе
с Дженни я отработала великолепный двойной прыжок малых косаток.


"Из моего дневника, четверг, 27 октября 1966 года"

Грегори сказал сегодня про Дженни, что для этого (чтобы стать хорошим
дрессировщиком) требуются только смелость, настойчивость и дисциплина
Косатка прыгает у нее через прут над водой - Олело
в дрессировочном отделе. Ни один из 6 дрессировщиков за 6 месяцев не
сумел добиться этого
ни от той, ни от другой косатки. Я объяснила ей, что надо делать, и она
добилась успеха всего за два дня. Главное, она точно улавливала момент,
чтобы поднять прут. У меня сердце переполнилось гордостью, когда я увидела,
как еще на первом сеансе косатка у нее стала прыгать на полметра выше. Она
просто ее обожает Олело - чудесное создание. "Все время думает", - заметила
я. "Да, она
по-настоящему соображает, это сразу видно", - сказала Дженни, когда
Олело хитро на нас покосилась и снова прыгнула. Вот оно, настоящее
искусство. Скиннер Скиннером, но если
вы не разбираетесь, когда ваше животное думает изо всех сил, то у вас
ничего не выйдет.

21 декабря 1966 года

Дженни написала статью для французского конноспортивного журнала,
сравнивая выездку лошадей
с дрессировкой дельфинов. Статья прекрасная, а чисто галльские подписи
к фотографиям очень милы. Дженни кормит Олело из рук: "И какая
очаровательная дрессировщица", а под снимком разинутого рта Олело, величиной
с большое ведро "Лошадь отличается от косатки в первую очередь тем, что рот
у лошади поменьше"; а под снимком косатки, прыгающей через веревку "Прыжок -
это выездка или баллистика?"

На протяжении всех этих лет в парке "Жизнь моря" было немало других
отличных дрессировщиков - Лин Коуэн, Кэрол Соррелл, Боб Боллард, Денни Кали.
Некоторые остались там, некоторые ушли
в другие океанариумы, а двое-трое стали психологами и вместо дельфинов
занялись людьми.
Чаще всего наш штат дрессировщиков состоял почти целиком из женщин. На
это были свои причины. Во-первых, платили мы мало, и девушки шли на наши
ставки легче, чем молодые люди. Ведь даже очень молодой человек нередко
должен содержать семью - жену, детей, или же он собирается жениться, на что
тоже нужны деньги. Вот почему они скоро уходили от нас, подыскав
какую-нибудь другую, более высокооплачиваемую работу. Во-вторых, на исходе
шестидесятых годов военно-морское ведомство США открыло на Гавайях центр
изучения и дрессировки дельфинов, куда
по обычаю большинства океанариумов брали только мужчин. Дэвид, Ингрид и
я без устали превращали всех, кто работал у нас, в квалифицированных
дрессировщиков, и складывалось
впечатление, что стоит молодому человеку набраться опыта, как его тут
же сманивает на вдвое больший оклад либо военно-морское ведомство, либо
какой-нибудь большой океанариум. Я считала, что они просто дураки, раз не
пробуют сманить Ингрид, Диану, Марли или других наших девушек,
но, слава Богу, на них они не покушались. Только с 1972 года
дрессировщики в Парке стали получать достаточно для того, чтобы у мужчин не
возникало искушения сменить свое место на другое.
Сама я скорее предпочитала дрессировщиков-женщин. Мужчинам свойствен
общий недостаток - избыток самолюбия. Когда животное не реагирует так, как
требуется, у мужчины возникает ощущение, будто оно вступило с ним в
противоборство. И тогда мужчина выходит из себя. Конечно, не всякий,
но многие. Я не раз наблюдала, как дрессировщик-мужчина швырял ведро с
рыбой на пол или молотил кулаком по ближайшей стене и в ярости покидал поле
им же самим придуманного поединка
с волей животного.
Да и мне было труднее иметь с ними дело как с подчиненными. Некоторых
раздражало, что ими командует женщина. Многие относились к престижности
своего положения гораздо ревнивее девушек и дулись или хвастались из-за
всяких пустяков вроде пятидолларовой прибавки к месячному жалованью или
перевода из одного демонстрационного бассейна в другой. Стоило такому
человеку почувствовать себя "дрессировщиком", как его уже трудно было
заставить выполнять необходимую, но черную работу, например драить покрытую
рыбьей чешуей палубу "Эссекса". Девушки обычно таким гонором не страдали.
Общий недостаток женщин как дрессировщиков - это, пожалуй, их доброе
сердце. Девушки были склонны - слишком уж склонны - прощать животному
небрежную работу, спускать увиливания, вместо того чтобы принуждать его.
Именно девушкам я твердила снова и снова: "Не сочувствуйте животному, не
пытайтесь догадаться, что оно думает, - узнать этого вы никак не можете, а
потому
не можете и класть это в основу своих решений. Перестаньте жалеть
дельфинов. Не отступайте
от правил дрессировки".
Я могла научить новых дрессировщиков тому, что знала сама. Но к кому
было обращаться мне, когда я сталкивалась с чем-то непонятным? Такие
проблемы я помнила постоянно и набрасывалась
на каждого дрессировщика или психолога, посещавшего Парк. Когда,
например, Рон Тернер
ненадолго приехал на Гавайи, чтобы помочь Кену Норрису с каким-то
экспериментом, я утащила
его к демонстрационным бассейнам и показала ему две трудности, с
которыми нам не удавалось справиться.
В Театре Океанической Науки мы дали Макуа партнершу - очаровательную
барышню-афалину
по имени Вэла ("тишь"). Собственно говоря, мы их сватали, но, насколько
мне известно, отношения между Макуа и Вэлой не выходили за рамки
платонической дружбы. Вэла оказалась прекрасной артисткой, но часто
капризничала. У нее появилась манера упираться, когда ей надо было вернуться
во вспомогательный бассейн. Она подплывала к дверце, а когда дверца
открывалась, стремительно проскакивала в нее, делала поворот и столь же
стремительно выскакивала обратно, прежде чем дверцу удавалось закрыть.
Иногда, злорадно сверкнув белками глаз, она на ходу толкала дверцу, вырывая
ее из рук дрессировщика.
Рон хмуро смотрел, как я открыла дверцу. Вэла вплыла, я свистнула и
бросила ей рыбу, а Вэла в тот же миг повернула и выскользнула обратно.
- Что вы, собственно, поощряете? - сказал Рон. - Поворот и рывок
обратно.
Так оно и было! Просчет на какую-то долю секунды закреплял
нежелательный элемент в поведении. Хотя Вэла и не тратила времени на то,
чтобы схватить рыбу, она получала достаточное поощрение: свисток, а затем
вполне ощутимую награду - не рыбу, но простор большого бассейна.
Чему-то научившись, животное уже никогда этого полностью не забудет,
указал Рон. Можно наложить поверх новую информацию, можно почти полностью
погасить поведенческий элемент, но то, что раз написано, совсем стереть
нельзя. И штучки Вэлы у дверцы так полностью и не прекратились, хотя стали
заметно реже, когда мы начали поощрять ее не за то, что она вплывала в малый
бассейн,
а за то, что оставалась там, пока дрессировщик закрывал дверцу. Если же
она кидалась назад
в большой бассейн, мы, по совету Рона, опять распахивали дверцу и
выпускали ее. Успеть опередить дверцу - этот факт сам по себе был ей
интересен, и чтобы погасить нежелательный элемент поведения, надо было
создать такое положение, при котором происходило бы что-то приятное для
Вэлы, когда она поступала правильно, и не происходило бы ровно ничего, когда
она поступала
неправильно.
В Бухте Китобойца я столкнулась с другой трудностью. Вертуны должны
были "танцевать хулу" все одновременно, балансируя на хвостах и наполовину
высунувшись из воды. Вместо этого они
и принимали вертикальную позу, и ныряли вразнобой. А любой свисток
обязательно поощрял
по меньшей мере одно животное в тот момент, когда оно ныряло или же
продолжало нырять
и выскакивать из воды, вместо того чтобы сохранять вертикальную позу.
Рон вновь применил бритву Оккама к оперантному научению:
- Что, собственно, вы поощряете?
- Дайте сообразить. Долгую хулу? Непрерывную хулу? Начало? Конец? Я
хочу, чтобы они все высунулись из воды одновременно.
- Ну, так и не поощряйте их, пока этого не будет.
Ага! Я стала воздерживаться от каких бы то ни было поощрений до того
момента, пусть самого мимолетного, пока все шесть клювов не возникали над
водой одновременно, а на остальное
не обращала внимания - на то, например, кто высунулся выше и надолго
ли. И действительно, уже через несколько дней все животные вставали на
хвосты одновременно и держали эту позу все вместе. За исключением Кахили.
Как и приличествовало его положению, он всегда высовывался из воды
в последнее мгновение, а затем первым хватал рыбу.
Это простое правило Рона - в случае неувязок проверяй, что ты поощряешь
в действительности, -
с тех пор не раз выводило меня из тупика.
Гости-ученые с большой любезностью находили время, чтобы научить меня
тому, что знали они.
Два профессора из Колледжа Рида, доктор Уильям Уист и доктор Лесли
Сквайр, несколько летних сезонов работали в Институте, моделируя с помощью
сложнейшей электронной аппаратуры поведение мелких рыбок. Оба они указывали
мне те статьи в дремучем лесу литературы по психологии, которые могли меня
заинтересовать и которые без их подсказки я, несомненно, не прочла бы.
Уилл Уист часами обучал меня, каким образом решаются проблемы
дрессировки с помощью его электронной аппаратуры, занимавшей целую комнату.
Так я узнала про схемы "или - но", про мультивибраторы и прочие туманности -
не на уровне специалиста, но достаточно, чтобы понять,
как работает аппаратура и для чего ее можно использовать, а для чего
нельзя, на тот маловероятный случай, если у меня когда-нибудь будут средства
для ее приобретения.
Однажды на званом обеде я пожаловалась профессору Гарвардского
университета доктору Эрнсту Ризу на то, что никак не найду способа
фиксировать все происходящее во время сеанса дрессировки иначе, чем в
словесной форме. По-видимому, эта проблема вообще неразрешима, вздохнула я.
Эрни рассказал мне про прибор, который называется "фактографом", а затем
самым любезным образом одолжил мне его. Эта любопытная машинка непрерывно
прокручивает на одной скорости бумажную ленту под двадцатью малюсенькими
перьями, которые выписывают двадцать тоненьких линий.
К машинке присоединяется пульт с двадцатью кнопочками. При нажатии на
кнопку соединенное с ней перо делает на линии маленький зубец. Поль Бэккас,
институтский дрессировщик, и я попробовали использовать этот прибор для
записи сеансов дрессировки одного дельфина. Первый ряд кнопок
мы отвели под возможные действия дрессировщика: включает сигнал,
выключает сигнал, свистит, дает рыбу, отходит от бортика и тому подобное.
Остальные ряды были посвящены возможным действиям дельфина - поведенческим
элементам, которые с ним отрабатывались,
и дополнительным действиям (ест рыбу, плещет водой, меняет направление
и т.п.).
Мы провели три таких сеанса. Поль быстро научился точно нажимать нужную
кнопку. Просматривая бумажную ленту после сеанса, мы убедились, что зубчики
рассказывают о множестве вещей, которые в горячке сеанса остались
незамеченными: например, что при команде повернуть направо животное каждый
раз чуть-чуть замедляло движение или что свисток чуть-чуть запаздывал. Вот
зубчик на линии там, где животное выполнило то, что от него требовалось, а
вот зубчик поощрительного свистка -
не точно над первым, а немного дальше. Ленту протащило на сантиметр с
лишним, то есть животное получило поощрение заметно позже своего действия.
Зубчики образовывали определенные системы, их повторяющиеся группы
указывали, что незаметно для нас у животного выработалась поведенческая цепь
и оно дает три ответные реакции подряд независимо от того, какие команды или
другие реакции вторгаются между ними! Поразительно!
К этому времени моя первая кобылка-пони и ее жеребенок превратились в
табун из десяти с лишним голов, совладельцем которого был мой свекор. Пасся
табун на соседнем острове Мауи. Каждый год мы привозили двухлеток в Гонолулу
для объездки и продажи. (В те сверхзанятые годы я для
отдыха на час-другой бросала дрессировку дельфинов, собирала компанию
ребят и затевала с ними игру в обучение пони. Не понимаю, откуда у меня
брались силы!)
Я решила, что будет интересно использовать фактограф во время выездки
уэльского пони.
Мы с Полем отправились в соседнюю конюшню, где я держала молоденькую
кобылку, которую совсем недавно привезли с Мауи. Она была кроткой, ручной,
но совершенно ничего не умела. Даже не шла, когда ее пытались вести за
уздечку, к которой она, правда, уже привыкла. Сдвинуть ее с места можно было
только силой.
Набив карманы зерном, я начала учить кобылку тому, что ей следует идти,
когда я дергаю за уздечку
и говорю "но!", и останавливаться, когда я натягиваю уздечку и говорю
"тпру!";
а кроме того, пятиться, поворачивать направо и налево и по моей команде
ускорять аллюр. Поль пометил кнопки соответствующим образом и принялся
тыкать в них, записывая мои голосовые сигналы и поощрения ("умница" - и тут
же горсть зерна). Дрессировка продвигалась в полном соответствии с моим
прежним опытом: я очень много дергала и тянула уздечку и добивалась
некоторого прогресса.
Потом мы устроились в моем кабинете в Парке и погрузились в изучение
бумажной ленты. Эврика! Сразу стало ясно, что я постоянно запаздывала с
голосовым поощрением - иногда почти на секунду. Я часто хвалила кобылку,
когда она, сделав два-три шага, уже снова стояла. Кроме того, она много раз
реагировала правильно, но так кратко, что я этого не замечала, а иногда я
сама сбивала
ее с толку, давая одновременно два задания, например, пойти вперед и
повернуть вправо.
На следующий день мы снова занялись кобылкой, и я строго следила за
собой, чтобы не допускать опаздываний, чтобы отрабатывать только один
элемент за раз, а не нагромождать их друг на друга,
и быть внимательнее к ее нерешительным и кратким попыткам сделать то,
что от нее требовалось.
И вот всего через четверть часа моя кобылка энергично шагала рядом со
мной на провисшем поводе, который уже не требовалось ни дергать, ни
натягивать, - и не только шагала, но и бежала,
и останавливалась, и пятилась по словесной команде. Лошади не склонны к
догадкам и в отличие
от дельфинов не связывают поощрение с поведенческим элементом, если оно
запаздывает хотя бы на полсекунды, но зато при соблюдении всех условий
обучаются со сказочной, поистине автоматической быстротой.
Профессиональный объездчик наблюдал за нами, опираясь на ограду, и
посмеивался, потому что
я подкармливала лошадь - непростительный грех всех любителей. Когда я
кончила, он спросил, давно ли я работаю с кобылкой.
- Два дня, - сказала я. - Четверть часа вчера и четверть часа сегодня.
Он сплюнул и презрительно отвернулся в твердом убеждении, что я его
обманываю.
Фактограф нам скоро пришлось вернуть в лабораторию, а тысячу долларов
на собственный мне
из нашего бюджета выкроить так и не удалось, но я убеждена, что в
идеале каждый дрессировщик всегда должен работать с таким прибором и с
опытным помощником, который нажимал бы кнопки.
Это обеспечило бы не только большую экономию времени, но и получение
ценнейшей информации.
Другой объездчик, Эл Рейнеллс, давний и близкий друг, научил меня
приему, который оказался крайне полезным в работе с дельфинами. Как-то он
рассказал мне о "быстрой объездке" - цыганском или индейском способе, с
помощью которого можно буквально за несколько минут превратить дикую лошадь
в ручную. Я наотрез отказалась поверить и переменила мнение только после
того, как мне наглядно продемонстрировали этот способ - сначала сам Эл, а
потом гавайский объездчик Томми Кэмпос.
Делается это так. Объездчик помещает дикую лошадь в небольшой загон,
метров семь на семь, где только-только хватает места, чтобы отстраниться от
копыт. Объездчик становится в центре и пугает лошадь сзади, либо щелкая
бичом у нее за крупом, либо подгоняя ее веревкой. Испуганная лошадь бежит
вдоль ограды по кругу, но деваться ей некуда, а объездчик в центре
продолжает пугать
ее сзади, так что она бежит все быстрее.
Рано или поздно лошадь в панике изменит направление и при повороте к
центру на мгновение окажется прямо против объездчика, который тотчас
опускает руки и отступает, переставая ее пугать. Через десять-пятнадцать
минут лошадь "обнаруживает", что преследование ей не грозит, лишь когда она
находится рядом с человеком. Под конец она уже кладет голову на плечо
объездчика и следует
за ним, как собака, чувствуя себя в безопасности только в
непосредственной близости от него.
Работа эта не для любителей. Необходимо твердо знать, что и когда может
сделать лошадь, а самому реагировать с молниеносной быстротой.
И смотреть на это с непривычки жутко, потому что лошадь вначале
буквально бесится от ужаса.
Тем не менее, когда приходится иметь дело со взрослой лошадью, которую
не приручили еще жеребенком, и когда у тебя нет недель или даже месяцев,
необходимых для того, чтобы мало-помалу дать ей освоиться с тем, что от нее
требуют, такой способ оказывается очень эффективным
и полезным.
Я решила попробовать "быструю объездку" в работе с дельфином. У нас
появился новый самец афалины, который никак не становился ручным. Он избегал
любых контактов с людьми, и его пугливость причиняла много хлопот, когда его
надо было лечить или переводить в другой бассейн.
Как-то утром я поместила его в самый маленький круглый бассейн и
спустила воду, так что глубина
не превышала метра - на такой глубине двигаться было легко и мне, и
дельфину. Затем я взяла полотенце и встала в центре бассейна. Дельфин
встревожился и принялся описывать круги вдоль стенки. Я гнала его, хлопая
позади него полотенцем. В панике он кружил все быстрее и быстрее,
а потом начал поворачивать и кидаться напрямик через бассейн. Каждый
раз, когда он двигался
на меня, я мгновенно подхватывала полотенце и отступала. А когда он
проплывал мимо, я возвращалась на прежнее место и снова хлопала полотенцем
позади него.
Сначала казалось, что ничего не меняется. В отличие от лошадей, которых
гоняли при мне таким способом, дельфин не замедлял своего движения. Но
внезапно он резко повернул ко мне, я опустила
полотенце и отступила, а он лег на бок и кротко вплыл в мои объятия.
С этой минуты он стал совсем ручным. Его можно было хватать, гладить,
обнимать, с ним можно было плавать. Как и лошадь, он связал с человеком не
грозившую ему опасность, а ощущение безопасности. Он даже не начал бояться
полотенец, что меня несколько удивило. Он был "объезжен" раз и навсегда без

<< Пред. стр.

стр. 10
(общее количество: 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>