<< Пред. стр.

стр. 18
(общее количество: 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Еще одним источником раздражения стала форма. Одно время в Театре
Океанической Науки мы все ходили в белых лабораторных халатах, чтобы
создавать соответствующее впечатление. Халаты присылала прачечная.
Дрессировщики, разумеется, бывают всяких размеров, но прачечная с этим
не слишком считалась, и зрители порой любовались миниатюрной Дотги в
огромном, доходящем
ей почти до пят халате с кое-как подвернутыми рукавами, а порой и того
хуже - широкоплечим Крисом с руками, обнаженными по локоть, и открытыми
коленями. Когда мы перешли на собственную форму из красивых легких тканей,
неприятности с размерами остались позади, но мне так и не уда-лось придумать
форму, которая не вызывала бы по меньшей мере у пятидесяти процентов
сотруд-ников глубочайшего отвращения и в которой они не чувствовали бы себя
по-дурацки.
Нам всегда нужно было что-то сооружать или чинить - реквизит, ящики для
рыбных ведер, лебедки, приставные лестницы, временные перегородки в
бассейнах. Бюджет Парка оставался очень жестким, и починки чаще всего велись
в стиле "прихватить проволочкой, подклеить жевательной резинкой", что было
хотя бы понятно, а потому не приводило в такое уж бешенство. Но если к этому
добавлялась чистая халатность, терпеть не было никакой возможности. Как-то
раз я сверхсрочно заказала пере-городку для длинного бассейна в
дрессировочном отделе, чтобы разделить двух стено - с одним
из них собирался работать приезжий ученый, а времени у него было в
обрез. Два дня спустя (рекордная быстрота!) перегородку с гордостью
водворили на место, но кто-то неправильно измерил глубину бассейна, и между
ней и дном остался просвет в 45 сантиметров. Стено в восторге от новой
забавы шмыгали под ней взад и вперед совершенно свободно и с упоением.
В другой раз мы заказали очень дорогие ворота для загона в Бухте
Китобойца за "Эссексом". Нам требовалось по временам отделять косаток от
вертунов, что облегчало их дрессировку. В тот день, когда ворота были
установлены, мы ликовали - до тех пор, пока бассейн вновь не наполнили водой
и не выяснилось, что вода поднялась выше верхнего края ворот более чем
на полметра. Все живот-ные - не только вертуны, но и косатки! - принялись
развлекаться, на полной скорости проскакивая туда и сюда над своими новыми
игрушками.
Но и сами дельфины в поисках развлечений часто причиняли нам множество
хлопот. Как-то летом
в бассейнах дрессировочного отдела появилась мода (по-моему, ее ввел
Кеики) ложиться брюхом поперек стенки и проверять, насколько ты сможешь
перегнуться, не вывалившись наружу. На бортике бассейна балансировало таким
образом по нескольку животных зараз, а иногда кто-нибудь действи-тельно
вываливался. Особого вреда это им не причиняло - ну, царапали немного кожу о
гравий, - но ведь мы-то должны были бросать все, бежать к очередному балбесу
и водворять его в воду. Опять-таки ничего особенного, если животное было
невелико, но, если дело шло о двухсоткилограммовой взрослой афалине, для
этой операции требовалось найти четырех сильных мужчин, а когда ее
прихо-дилось повторять снова и снова, спасатели начинали ворчать. Кроме
того, мы боялись, что это может случиться, когда рядом никого не будет или
ночью, и животное обсохнет, перегреется и погибнет.
Мы вопили во весь голос, подбегали к дельфинам и сталкивали их в воду,
едва они начинали балан-сировать, но, по-моему, для них это только делало и
без того веселую игру даже более веселой.
К счастью, она им в конце концов надоела.
Еще больше хлопот причиняла нам милая привычка дельфинов забавы ради
ломать дверцы и пере-городки. Особенно отличался в этом Амико, самец
атлантической афалины, содержавшийся в бас-сейне Института: если ему только
удавалось добраться до дверцы, ни о какой изоляции ни его самого, ни любого
другого дельфина и думать было нечего. Макуа в Театре Океанической Науки,
отделенный от своей соседки Малии перегородкой из проволочной сетки, вновь и
вновь прорывался к ней, всовы-вая мощный хвостовой плавник между рамой
перегородки и бетонной стенкой бассейна, а затем нажимая с такой силой, что
выдирал костыли, прикреплявшие перегородку к стенке. А ведь Малия ему даже
не нравилась! В конце концов нам пришлось зажать край перегородки между
бетонными блоками.
Чуть ли не самым озорным животным из всех, какие у нас пребывали, был
детеныш малой косатки, малыш-самец по кличке Ола, которого поймали в
двухлетнем возрасте, когда в длину он не достигал
и двух с половиной метров. Ола стал актером Театра Океанической Науки.
Работал он очень надеж-но, а его эхолокационное щелканье оказалось
поразительно громким - оно было слышно сквозь стекло даже без усилителей.
Однако он любил поразвлечься и как-то полностью сорвал представ-ление,
отодвинув нас всех на задний план игрой, которую придумал сам. Он находился
во вспомога-тельном бассейне позади демонстрационного, в котором перед
публикой работал Кеики. На край бассейна рядом с Олой опустилась олуша, без
сомнения рассчитывавшая утащить рыбу из оставлен-ного без присмотра ведра.
Ола высунул голову и почти боднул птицу. Вспугнуть олушу - задача
не из легких; она даже не шелохнулась. Тогда Ола ринулся на нее,
разевая рот. Конечно, он был еще малышом, но тем не менее олуша вполне
уместилась бы в его зубастой пасти.
Птица бросила на Олу брюзгливо скучающий взгляд и не пошевелилась. Я
говорила о Кеики,
но посматривала на Олу, и тут в моей лекции начались перебои. Атака с
разинутой пастью привлекла внимание и большинства зрителей. Теперь Ола
замахнулся на птицу хвостом. Никакого впечатления. Он помчался по кругу,
поднимая волны, которые окатывали лапы невозмутимой птицы. Никакого
впечатления. Наконец Ола нырнул, набрал в рот литров двадцать воды и обдал
олушу веером пропущенных сквозь зубы струй. Это было уже слишком. Олуша
шумно захлопала крыльями, взлетела и, покачивая головой, отправилась
восвояси. Дрессировщик, я и все зрители задыхались
от хохота, и не было никакой возможности вернуться к тому
священнодействию, которого требовало законное представление.
Ола был совсем не глуп. Одним из показателей ума животного принято
считать способность
к сотрудничеству. Ола дал тому очень милое доказательство. Любимым
приятелем Олы был Кеики, одно время живший в соседнем вспомогательном
бассейне. Кеики завел манеру по ночам перепры-гивать к Оле, и на следующее
утро мы тратили много времени и сил, чтобы разлучить их перед
началом представления. Мы пробовали нарастить перегородку, но Кеики все
равно через нее пере-прыгивал. В конце концов Эрни Берригтер соорудил
надежное препятствие, положив над перегород-кой широкую доску, которая
нависала над бассейном Кеики и отбивала у него охоту прыгать.
Несколько дней все было в порядке, а затем в одно прекрасное утро
Ингрид обнаружила, что конец доски сброшен в воду, а Кеики гостит у Олы.
Доска была шириной более полуметра, длиной около четырех метров и очень
тяжелая. Свалиться сама она не могла, и мы решили, что какой-нибудь
мягкосердечный дрессировщик или техник отодвинул доску, чтобы друзья могли
встретиться.
Сентиментальность персонала нередко брала верх над строжайшими
запретами.
Но как бы то ни было, на следующее утро доска вновь очутилась одним
концом в воде. Когда это начало случаться не только по ночам, но и в
перерывах между представлениями, Ингрид решила пожертвовать свободным часом,
чтобы обнаружить виновника. Едва зрители ушли из Театра Океани-ческой Науки,
она спряталась за столбом и начала наблюдать.
Ола не был прыгуном, но силы у него хватало: упершись хвостом в дно и
подсунув нос под доску,
он сдвигал ее с перегородки так, чтобы Кеики мог к нему прыгнуть.
Ингрид видела все это своими глазами. С этих пор мы начали привинчивать
доску, но после заключительного представления пускали Олу в демонстрационный
бассейн поиграть с Кеики. Самым интересным, на наш взгляд, в происшед-шем
было следующее: животные прекрасно знали, что нарушают правила, и
проделывали все украд-кой, когда рядом не было людей.
Дельфиньи игры часто становились для нас помехой. Дельфинья
агрессивность была больше чем помеха. Вопреки бытующим мифам, дельфины
вполне способны сердиться и на людей, и друг
на друга. Они могут очень сильно ударить или ткнуть пловца в воде.
Обычно рассерженный дельфин, прежде чем перейти в нападение, предупреждает о
своем намерении. Афалины, и атлантические
и тихоокеанские, щелкают зубами и испускают отрывистые лающие звуки.
Раздраженные вертуны производят "звуковую атаку" на пловца, проносясь мимо с
особенно громким эхолокационным щелканьем, которое под водой не только
слышишь, но и словно ощущаешь всем телом. Ренди Льюис говорила, что
впечатление такое, будто тебя пронизывают пунктиры. Если пловец тут же не
вылезал из воды, животное, проплывая мимо в следующий раз, могло нанести
удар спинным плавником или хвостом. Однажды, когда я пренебрегла звуковым
предупреждением Акамаи, самого возбудимого
и ревнивого из вертунов, я поплатилась за это огромным синяком на
плече.
Малые косатки, угрожая, мчатся прямо на пловца и внезапно без видимого
замедления останавли-ваются в пятнадцати сантиметрах от его солнечного
сплетения. Никто ни разу не задержался в воде, чтобы посмотреть, что
последует за этой демонстрацией. Стено и афалины также могут нацелить удар в
солнечное сплетение. А перегнуться пополам в воде, ловя ртом воздух, - это
уже рискованно. После двух-трех таких случаев сотрудники дрессировочного
отдела единогласно постановили
не входить в к воду животному, каким бы кротким оно не считалось, если
рядом не будет стоять кто-нибудь для подстраховки.
Одна из наших афалин, самка Ало, обходилась с пловцами настолько
бесцеремонно, что представ-ляла настоящую опасность. Артисткой она была
блестящей и входила в плеяду звезд Бухты Кито-бойца, но буквально
преследовала девушек, плававших во время представления, - подныривала под
них, подбрасывала их в воздух или обгоняла и била по голове хвостовым
плавником. Сначала мы поставили ее агрессивность под контроль, отработав
"несовместимый поведенческий элемент". Пока девушки находились в воде. Ало
предоставлялась возможность угощаться рыбой, нажимая на рычаг. Она не могла
заниматься этим и одновременно мешать пловцам - это несовместимо.
Ало нежно любила свой рычаг и энергично оберегала его от покушений со
стороны других дельфинов, но девушки все-таки ее побаивались, и кончилось
тем, что мы построили для Ало личный загон, где она оставалась взаперти все
время, пока продолжались номера с плаваньем.
Дельфины и косатки редко кусают из агрессивных побуждений. В игре они
разевают рты и царапают друг друга, оставляя своеобразные параллельные следы
от зубов, но я не знаю ни одного случая, когда животное сомкнуло бы челюсти,
нанеся другому рваную рану. За многие годы нашей работы несколько человек
были укушены, но всегда при особых обстоятельствах, и, по моему глубокому
убеждению, враждебность при этом отсутствовала полностью. Вэла, партнерша
Макуа в Театре Океанической Науки, как-то раз укусила меня. Фотограф снимал
вертикальный прыжок Вэлы, берущей рыбу у меня из руки. В момент прыжка он
что-то сказал, я повернула к нему голову и опоздала отпустить рыбу. Челюсти
Вэлы сжали мою руку и два зуба проткнули кожу. След их сохранился
и по сей день. Вэла страшно смутилась и расстроилась, точно собака,
когда она случайно тяпнет хозяина. Она опустилась на дно, уткнулась носом в
угол и отказывалась подняться, так что мне пришлось прыгнуть в воду и
приласкать ее, чтобы она, наконец, приняла мое прощение.
Раз в месяц мы понижали уровень воды в Бухте Китобойца и по очереди
ловили и взвешивали всех вертунов. Хрупкое здоровье этих животных требовало
постоянного медицинского наблюдения: потеря полутора-двух килограммов
нередко оказывалась первым симптомом болезни. Макапуу, малая косатка,
бунтовала против этой процедуры. Однажды, когда кто-то из мужчин схватил и
поднял Хаоле, любимого вертуна Макапуу, она проползла по мелководью и
укусила его за ногу. Я думаю, она просто хотела оттащить его от Хаоле, но ее
огромные зубы вонзились ему в ногу настолько глубоко, что рану пришлось
зашивать. В другой раз помощник дрессировщика там же нырнул за упущенным
ведром. Олело, вторая косатка, перед этим играла с ведром и не пожелала с
ним расставаться. Однако вмес-то того, чтобы отнять ведро у парня, она
отняла его от ведра, забрав его голову в пасть и отбуксиро-вав его к борту
бассейна. Ее нижние зубы порвали ему ухо, так что его тоже пришлось везти в
больни-цу накладывать швы, а кроме того, успокаивать после пережитого
потрясения.
Наш Ола, самец малой косатки, никогда не проявлял никаких признаков
раздражения - возможно, потому, что он был еще детенышем, - и около двух лет
мы без малейшей опаски плавали и играли
с ним. Затем мы ввели в Театре Океанической Науки номер, в котором
дельфин выступал вместе
с аквалангистом. Для этого номера выдрессировали Олу. У нас было
несколько аквалангистов, при-чем некоторые с животными прежде никогда не
работали. Мы не знали, что один из них побаивался Олы и между
представлениями дразнил его во вспомогательном бассейне, давая выход своему
страху.
Однажды, когда Ола работал с этим аквалангистом, он уперся ему носом в
крестец и прижал ко дну бассейна. Конечно, опасность захлебнуться
аквалангисту не угрожала, но и высвободиться он не мог. В течение пяти минут
дрессировщики улещивали Олу и сыпали командами, соблазняли рыбой
и пытались напугать громкими звуковыми сигналами. В конце концов Ола
решил, что достаточно проучил аквалангиста, и отпустил его. Но мы больше не
рисковали использовать Олу в номерах
с аквалангистами или пловцами, да и они отказывались участвовать в
представлениях, если его
не заменят другим животным.
Мне ни разу не приходилось работать с Orcinus orca - настоящей
косаткой-"убийцей", которые пользуются таким успехом во многих океанариумах.
Их дрессировщики, по-видимому, относятся к ним с тем же уважением и
осмотрительностью, что и мы к нашим малым косаткам. Естественно,
океана-риумы предпочитают не разглашать тех неприятностей, какие случаются у
них с этими животными. Насколько я могу судить, в целом дрессированные
косатки должны быть животными надежными,
и несчастные случаи обычно оказываются следствием недоразумения - вроде
того, когда Олело укусила пловца, чтобы не отдавать ведра. Одно такое
происшествие, получившее широкую извест-ность, случилось в океанариуме "Мир
моря" в Сан-Диего - и, к несчастью, прямо перед телеви-зионными камерами,
так что даже у себя на Гавайях мы увидели его на следующий же день в
телевизионных новостях. На косатку, которая обычно возила мужчину, одетого в
черный костюм для под-водного плаванья, посадили прелестную Энн Экис в
бикини. По-видимому, косатка, обнаружив что-то непривычное, стряхнула
девушку со спины и схватила ее за ногу - неожиданно белую. В сумятице она ее
укусила, но, к счастью, дело обошлось без серьезных повреждений. На
следующее утро, собравшись у кофеварки, наши дрессировщики только
саркастически усмехались - все видели
по телевизору, как это произошло, и все соглашались, что кому-кому, а
уж косаткам ни в коем случае нельзя устраивать сюрпризы. Тем не менее я
продолжала считать этих животных безопасными. Однако с тех пор мне. довелось
разговаривать с дрессировщицей тигров, которая своими глазами видела, как
косатка при самых обычных обстоятельствах без всякой причины бросилась на
своего любимого дрессировщика и сильно его изранила, чуть не убив*. А
потому, если вы увидите косатку,
то любуйтесь ею на здоровье, но в воду не падайте!
Как правило, агрессивные косатки и другие дельфины бьют, так сказать,
вполсилы. Наделенные смертоносной мощью, они сдерживают ее. Питер Марки,
работавший у Уэйна Батго, рассказывал мне, что однажды, вылезая из бассейна,
нечаянно ударил дельфина ногой. На следующее утро, когда Питер прыгнул в
воду, тот же дельфин хлопнул его хвостом - всего один раз и примерно с той
же силой. Питер заметил, что это типичный пример дельфиньей вежливости.
Анализируя случай с другим дрессировщиком, я писала:

Создается впечатление, что дельфины "строги, но справедливы" и
проявляют лишь ту степень агрессивности, которая отвечает их цели. Самка
моршинистозубого дельфина (Steno), которая содержалась в отдельном бассейне
со своим детенышем, часто подплывала к дрессировщику,

* Агрессивное поведение у косаток проявляется только в период
размножения; тогда они вышвыривают из бассейна дельфинов других видов,
кусают людей и т.п.
прося, чтобы ее погладили. В таких случаях детеныш иногда оказывался
между матерью и дресси-ровщиком.
Как-то, когда детенышу было около месяца, дрессировщик погладил и его.
Мать высунула из воды хвост, изогнулась и ударила дрессировщика между
лопаток - довольно сильно, но не опасно, а затем без малейших признаков
страха или раздражения продолжала просить, чтобы он ее погладил. Она словно
бы сказала: "Ну-ну! Маленького не трогай!" (Ргуог К. Learning and Behavior
in Whales and Porpoises. - Die Naturwissenschaften, 60 (1973), 421-420).

Много хлопот доставляли и всякие именитые посетители. Как правило, по
Парку их водили Тэп или
я, но чаще я, потому что Тэп постоянно был в разъездах. В разгар
рабочего дня я играла свою роль гида почти машинально. У меня развилась
прискорбная привычка отвечать на обычные вопросы, словно бы слушать гостей и
даже разговаривать с ними, одновременно размышляя о том, как заста-вить
вертунов вертеться в более высоком прыжке, или о ржавчине на перилах в
Театре Океанической Науки - собирается хозяйственный отдел, наконец, принять
меры или нет? В моем дневнике зна-чится, что в октябре 1965 года я
показывала Парк филиппинскому президенту и его супруге, которых сопровождали
шесть сотрудников секретной службы. Наверное, так оно и было - ведь я же
записала это сама, но ни малейших воспоминаний о их посещении у меня не
сохранилось.
Разумеется, такая рассеянность очень невежлива, и я много раз
оказывалась в неприятном поло-жении, когда какой-нибудь незнакомый человек
вдруг радостно со мной здоровался и пользовался случаем, чтобы еще раз
поблагодарить за интересный день или час, проведенный со мной в Парке,
а затем неловко и смущенно замолкал, замечая, что я совершенно не помню
ни этого дня, ни его самого.
Кое-кого из именитых посетителей Парка я тем не менее не забыла. Как-то
утром Тэп срочно вызвал меня в "Камбуз", где он устраивал завтрак для очень
важных гостей. Я торопливо смыла с рук рыбью чешую и побежала туда. За
столом моим соседом слева оказался Тур Хейердал, неотразимый автор
"Кон-Тики", а соседом справа - не менее неотразимый космонавт Скотт
Карпентер, и оба они на про-тяжении этого долгого и шумного завтрака были
чрезвычайно внимательны и галантны. Вот это я пом-ню очень хорошо.
Однажды Парк посетили издатель журнала "Лайф" Генри Люс и его супруга
Клэр Бут Люс, недавно обосновавшиеся на Гавайях. Водили их по Парку мы с
Тэпом (и я, во всяком случае, сгорала от любопытства).
Генри, решила я, выглядел как типичный промышленный магнат - очень
молчаливый и с явно расстроенным пищеварением. Действительно, я не помню
случая, чтобы на многочисленных званых обедах в последующие годы он произнес
хотя бы слово - исключением было громкое восклицание, которое он испустил,
когда ручная птица его супруги опустилась ему на лысину. Сама Клэр была
удивительно похожа на кречета, с которым я однажды имела честь
познакомиться, - бледная, изящная, сильная, с огромными темными глазами,
устремленными куда-то вдаль: яростное, загадоч-ное, одинокое существо
поразительной красоты. Парк супругам Люс очень понравился, и их посеще-ние
оказалось для нас полезным: "Лайф" неоднократно помещал репортажи о нашей
работе.
В другой раз именитым гостем был архиепископ Кентерберийский. Наши
секретарши обзванивали всех, кого могли, пока наконец не выяснили, как
положено титуловать архиепископа (ваше преосвя-щенство).
А однажды моим гостем оказался самый взаправдашний монарх - Леопольд,
бывший король Бель-гии; держался он очень приветливо и разговаривать с ним
было на редкость легко, хотя каждый раз, когда я произносила "ваше
величество", мне трудно было удержаться, чтобы не хихикнуть. Пока мы ожидали
завтрака в ^Камбузе", я, забывшись, села на ступеньку - а это в присутствии
августейших особ, наверное, делать строжайше воспрещается. Король Леопольд
посмотрел на меня с удивлением и тут же сам сел на пол - очень ловко, хотя
явно впервые в жизни.
Одного калифорнийского губернатора я водила по Парку под проливным
дождем, у него намокли брюки и он был очень недоволен. Как-то раз я
сопровождала одну из дочек президента Джонсона
(не записала, какую). Она жевала резинку и флиртовала с приставленными
к ней агентами секретной службы. Арту Линклеттеру я позволила поплавать с
вертунами, и он, взбивая пену, радостно орал
и перепугал их всех насмерть. Мы сняли телевизионный фильм с Артуром
Годфри и участвовали
в некоторых его радиопрограммах.
Однажды, когда я мчалась из Парка домой к детям, как всегда опаздывая и
клянясь, что не задержусь ни на минуту ради чего или кого бы то ни было, под
мою машину, отчаянно размахивая руками, бросился заведующий нашим рекламным
отделом.Ну, что еще? Ведь ни одного именитого гостя на горизонте! Вне себя
от злости я вылезла из машины, и тут с неба спустился вертолет, остановился
прямо передо мной, и из распахнувшейся дверцы появился... герой
многочисленных детективных романов и телефильмов адвокат Перри Мейсон. Актер
Реймонд Берр, вероятно, немного недоумевал, почему половина встречающей его
толпы, состоявшей из двух человек, истерически хохочет, уцепившись за вторую
ее половину.
Директорам и кураторам зоопарков и аквариумов всегда оказывался особый
прием, а потому я не удивилась, найдя как-то утром у себя на столе записку с
просьбой встретить члена правления Лондонского зоопарка, пожелавшего сняться
с дельфинами.
Я ждала его у ворот. Он оказался обаятельнейшим пожилым англичанином.
Звали его сэр Малькольм. К тому времени, когда мы осмотрели Гавайский Риф,
меня настолько пленила неумолчная остро-умная болтовня сэра Малькольма и
искренний восторг, в который его приводило все вокруг, что
в Театре Океанической Науки я разрешила ему поплавать с Вэлой -
привилегия, неслыханная для постороннего человека. Наш фотограф запечатлел
его в обнимку с улыбающимся дельфином. Малькольм использовал эту фотографию
для своих рождественских визитных карточек.
Вэла, насколько я могла судить, по уши влюбилась в сэра Малькольма, и я
- тоже. Его ежегодные приезды на Гавайи стали для меня праздником: он
обязательно приезжал в Парк и плавал с Вэлой,
а кроме того, часто приглашал меня (и Тэпа, если он не отсутствовал)
позавтракать или пообедать где-нибудь вместе и озарял мой день упоительно
нелепыми разговорами. Он был очень умен и порой, перестав шутить (хотя и не
надолго), с жадным интересом принимался расспрашивать меня о
соо-бразительности или поведении дельфинов, что тоже доставляло мне большое
удовольствие.
Почему-то мне никогда не приходило в голову спросить Малькольма, чем он
зарабатывает на жизнь. По правде говоря, одевался он настолько элегантно и
отдыхал так подолгу, что ему словно бы вообще не приходилось работать - во
всяком случае, такое у меня сложилось впечатление.
По-моему мы были знакомы уже два, если не три года, прежде чем я,
наконец, осознала, что он -
не просто сэр Малькольм, а сэр Малькольм Сарджент, главный дирижер
Лондонской филармонии. После этого были чудесные разговоры о музыке - то
есть говорил он, а я слушала. Однако самое мое любимое воспоминание о сэре
Малькольме связано с тем случаем, когда он поддался моим настояниям и,
изменив своей старой подружке Вэле, в первый раз решил поплавать с
вертунами.
Он остановился по пояс в воде на мелком месте в Бухте Китобойца, и к
нему тихо подплыли малень-кие вертуны, такие глянцевитые и грациозные, с
любопытством глядя на него кроткими темными гла-зами. Все движения
Малькольма были очень изящны и, сдержанны, а потому вертуны его не
испуга-лись. Минуту спустя они окружили его тесным кольцом, прижимались к
его рукам и прямо-таки умо-ляли, чтобы он с ними поплавал. Он поглядел на
меня и сказал с восторгом:
- Чувствуешь себя так, словно увидел, что в саду и правда живут феи.
Непредвиденные обстоятельства, именитые посетители - очаровательные и
не совсем очарова-тельные, - финансовые трудности, трудности с персоналом:
всякий, кто чем-то руководит, непреры-вно барахтается в подобных заботах.
Читая "1000 ночей в опере (автобиографию Рудольфа Бинга, директора
нью-йоркской "Метрополитен-оперы"), я чуть ли не на каждой странице
сочувственно посмеивалась. Но ему еще повезло. Все-таки "Метрополитен" -
заведение чисто сухопутное.
Один из самых кошмарных, хотя одновременно и самых смешных эпизодов за
все время моей работы в Парке начался как безобидный эксперимент. Мы с
Ингрид заинтересовались идеей символического вознаграждения, когда
подопытное животное в качестве поощрения получает вместо корма какой-то
предмет, который позже может обменять на корм. Шимпанзе вполне усвоили этот
принцип и усердно трудились, например, нажимая на рычаги, ради жетонов,
которые могли потом опустить в прорез специального автомата (шимпомата),
чтобы в обмен получить виноград. Разумеется, деньги - это тоже пример чисто
символического вознаграждения, и мы, люди, давно уже приучились работать
ради него. Идея символического вознаграждения иного рода в сочетании с
приемами оперантного научения привилась в психиатрии - эти приемы
используются в психиатрических лечебницах, в тюрьмах,
с детьми, у которых нарушена психика, с малолетними правонарушителями и
т.д.
Мы додумали, что было бы интересно ввести систему символических
вознаграждений в работе с дельфинами. Если это удастся, то будет что
показать в Театре Океанической Науки.
Я отправилась по своим любимым охотничьим угодьям на поиски подходящего
символа. Требовалось что-то бросающееся в глаза, то есть яркое, что-то
водонепроницаемое и предпочтительно способное плавать, что-то настолько
маленькое, чтобы с ним удобно было манипулировать, но и настолько большое,
чтобы дельфин не мог его проглотить. Я давно уже убедилась, что проще не
изготовлять новый реквизит самой, а обойти магазины и лавки на набережной в
Гонолулу, которые обслуживают рыбаков, яхтсменов и аквалангистов.
Вот и на этот раз я нашла как раз то, что искала: поплавки для буксира,
которыми пользуются водные лыжники, - ярко-алые пластмассовые цилиндры
длиной около 10 сантиметров и диаметром 6,5 сантиметра. Они были легкими,
прочными, водонепроницаемыми и отлично держались на воде.
Для работы с символическим вознаграждением мы выбрали Кеики, поскольку
он был восприимчив
ко всему новому, а кроме того, как раз тогда мы перевели его в Театр
Океанической Науки. Сначала мы обучили его подбирать поплавок, приплывать с

<< Пред. стр.

стр. 18
(общее количество: 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>