<< Пред. стр.

стр. 13
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Объективные суждения не являются единственным источником опосредованной оценки реальности. Лишь единицы задумывались и пытались проверить, почему Земля вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца. Большинство судит на основании общепризнанного мнения. Уровень образования, культуры и круг общения влияют на нашу опосредованную оценку реальности. Так, мы можем противопоставить понимаемую и принятую на веру оценку реальности.

В непосредственной оценке мы находим соответствующее противопоставление. Объективные непосредственные оценки реальности выражают реальность объектов восприятия на основе достоверности восприятий. Напротив, непосредственная оценка реальности, не будучи обоснована объективно, возникает из желаний, надежд, опасений. Одна больная, которая правильно оценивает все свои псевдогаллюцинапии, считает псевдогаллюцинаторное явление Бога очень значительным и непосредственно чувствует реальность, которую выражает в суждении, в то время как она объективно противостоит всем прочим псевдогаллюцинациям1. В таких случаях опосредованная оценка выносится позже, как и всевозможные основания, которые должны быть объективны, придут позже. Но первое суждение о реальности было все же непосредственным, и через это усложнение становится только вторичным по отношению к опосредованному.

Схематично представим все обобщения: I. Недифференцированное состояние. Всего лишь характер действительности объектов.

II. Дифференцированное состояние. Определенные суждения. А. Непосредственные оценки реальности.

1) На основании достоверности.

2) Обусловленные желаниями, надеждами, опасениями. Б. Опосредованные оценки реальности.

Ср. Фрау Краус (с. 231). Ср., кроме того, случай Вебера и ваши замечания по поводу "сверхзначимости" иллюзий (с. 241).



302


1) Опосредованные критическими рассуждениями на основе опыта и логической очевидности.

2) Опосредованные верой в выученные и общепризнанные суждения.

Какой вид оценки реальности имеет место, зависит: 1) от культурной среды, в которой живет индивид, 2) от интеллекта и развития личности, 3) от состояния сознания и направленности внимания. В этом обзоре требует пояснения понятие "характер действительности", В характере действительности содержатся как бы само собой разумеющаяся оценка, положительная значимость по отношению к недействительности. Существует опасность, что мы при интерпретации задним числом присовокупим очевидное логическое переживание, говоря о его объективном значении. Это логическое переживание мы обнаруживаем только после того, как, стимулированная сомнением, будет вынесена позитивная или негативная оценка реальности. Положительное суждение о реальности, которое по своему значению совпадает с характером действительности объекта первоначального восприятия, мы должны психологически отделить от этого, так же как и отрицательную оценку реальности. Любое переживание характера действительности своеобразно пропадает с суждением, оно становится осознанным, более сложным, поднимается на другую высоту, в то время как характер объективности остается одинаковым во всех случаях. Во сне, где редко идет речь о противопоставлении реально—нереально, переживается только характер действительности, не суждения о реальности, так же во всей полноте наших обычных непроверенных восприятий. О характере действительности имеет смысл говорить лишь при определенных низших ступенях психической жизни, находящихся в связи либо с состоянием сознания, либо с направлением внимания. "Характер действительности" должен быть признаком состояния недифференцированное™. По значению, которое можно логически интерпретировать, это либо верное, либо неверное суждение. Поэтому он может быть исправлен и как психотическое переживание может исчезнуть. Это отличает его от характера объективности, который, как внелогичный, ни правильный, ни неправильный элемент, остается одинаковым и не может быть исправлен, да и не нуждается в этом.



303


Оба направления, основанных на понимании анализа, а именно вид оценок и их происхождения, применимы ко всем бредовьм идеям и ко всем, ложным суждениям, не только к таким, которые возникают на основе ложных восприятий . Мы используем это понимание, чтобы прийти к непонятному как к элементарному симптому, например, к элементарным бредовым идеям или здесь к ложным восприятиям. Поскольку, применяя вышеописанные методы, мы можем сделать понятными для нас идеи больного из его ложных представлений без помощи дальнейших "непонятных" условий, то эти идеи уже не становятся непосредственными проявлениями болезни. Если таким образом все бредовые идеи стали понятными, то ложные представления являются единственным симптомом.

Если мы хотим понять неправильные суждения о реальности, сделанные больным на основе ложного восприятия, то мы должны прежде всего знать, как получены ложные восприятия, как они наступают, какое содержание имеют. Само собой разумеется, что оценка реальности зависит от вида ложных восприятий. Мы их должны сперва установить, если хотим понять суждение больных о реальности или обнаружить, что они непонятны.

Как непосредственное суждение в восприятии основывается на достоверности, так и все остальное мышление основывается на предельных очевидных переживаниях, которые мы не можем рационально проследить обратно. Эту очевидность мы можем "понимать" или, если мы считаем ее ложной, пытаемся "прочувствовать" через среду и личность, или, если это невозможно, просто принять ее как нечто непостижимое, так же как и ошибочную достоверность. Идеи, которые служат для больных выражением очевидности в последнем смысле, являются собственно бредовыми идеями, если мы рассматриваем это понятие в очень определенном и узком смысле, противопоставляем его заблуждениям, помешательствам, суевериям, бредовым толкованиям, понятным бредовым идеям психопатов и многочисленным следующим явлениям, которые выступают в системе на основе такой непонятной очевидности. Идет ли речь в области нечувственной очевидности о таком же едином поле, как очевидность восприятий, ще общее состоит в достоверности, существует ли нечто подобное я в этой области мышления, что одна очевидность может быть скорректирована другой, но тем не менее в ее очевидности переживается как ведущая к заблуждению, так же как она сродни и достоверности ложных восприятий,— это вопросы, которые только могут быть обозначены здесь, так как они выходят за рамки поставленных перед нами задач и относятся к общей патологии бреда и так как суждения о реальности, основывающиеся на такого рода процессах, и прочие, на том же основании, не являются предметами нашего исследования.



304


Прежде всего, истинные ложные восприятия достоверны; только патологические представления, которые Кандинский описал как псевдогаллюпинапии и которые даже сейчас часто причисляются больными и психиатрами к истинным галлюцинациям, лишены этой достоверности. Далее все зависит от того, обладают ли достоверные ложные восприятя теми же качествами, что и действительные восприятия, или им присущи какие-либо особенности — прозрачность или "телесность", у акустических восприятий это может быть особый призвук и т. д. Тогда важно, обладают ли они устойчивой локализацией в пространстве или движутся, и зависят ли они тоща от субъекта. Далее — наступают ли ложные восприятия всегда одним и тем же образом, связаны ли они по содержанию, которое может казаться больному неслучайным, сочетаются ли они с прежним опытом, и, наконец, является ли само содержание абсурдным или возможным, важным или безразличным. Этот неполный обзор должен был бы в виде примера показать, чем определяется вопрос о видах ложных восприятий. Некоторые пункты нам надо будет обсудить на основании конкретных случаев. Впрочем, эту область нужно описывать специальным изображением ложных восприятий.

Если мы хорошо представляем себе все имеющееся ложные восприятия и суждения о реальности, то интересно рассмотреть виды реальности, подразумеваемые больными. Липман различает у делирантов три вида суждений о реальности. Больные либо знают, что это заблуждение, либо принимают его за реальность, либо за некий спектакль. Другие больные думают, что испытали сверхъестественное воздействие, допускают существование двух различных миров действительности . Возникают самые сложные идеи о каузальных связях между этими переживаниями, за которыми больные не в состоянии ни признать реальность, ни отрицать ее.

Наш обзор при анализе суждения о реальности показывает, что в каждом направлении существует множество возможностей. Бесполезно, так как это не дает ничего нового, систематически разрабатывать все эти возможности и снабжать примерами. Вместо этого мы приведем ряд случаев, которые продемонстрируют, Липман. Делирин алкоголиков. Дисс. Берлин, 1895. С. 21 и далее. Ср. случай Вейигартнера, с. 242 данной работы.



305


как бывает представлено суждение о реальности. Эти случаи требуют доработки. Дело не в том, чтобы накопить как можно больше материала, сколько найти характерные случаи, в которых психические связи, насколько это возможно, просматриваются, чтобы можно было отделить ясное развитие мыслей от неясных элементарно-патологических исходных пунктов. Скорее всего, это случаи интеллектуальных и образованных больных1.

Различие психозов при различном интеллектуальном уровне и различной ступени образования и культуры в литературе редко подчеркивается. Дня систематического исследования этих различий наука едва ли созрела, так как мы находимся в большом затруднении, если должны с уверенностью сказать, какие феномены, собственно, являются "теми же самыми". Общая психопатология, во всяком случае наибольшее количество сведений, получает от стоящих на более высоком уровне развития индивидов и образованных людей. Только когда общие психопатологические исследования покажут нам, в каких формах в дифференцированных состояниях наступают различные феномены, мы сможем распознать недифференцированные и классифицировать их. В то же время анализ дифференцированных индивидов знакомит нас с более важной проблемой — проблемой, в какой степени психозы или психопатологические симптомы, которые мы рассматриваем как типы, во всем их существовании зависят от определенных ступеней культуры. Это можно пояснять несколькими примерами. Безразлично, что за человек страдает параличом. Мы узнаем и идентифицируем паралич. Идет ли речь о готтентоте, или об образованном европейце. Но как обстоит дело с циклотомией? Эта болезнь, которую прямо-таки можно было бы назвать болезнью образованных, культурной болезнью, так как почти все пораженные ею обычно производят особо дифференцированное впечатление, характеризующееся прежде всего субъективными симптомами. Только чуткие, способные к наблюдению и изложению своих мыслей люди могут дать характерную симптоматику. Менее восприимчивые, не рефлектирующие натуры едва ли имеют подобные жалобы, но имеют периодические расстройства, которые нужно объективно констатировать. Диагноз в этом случае затруднителен. Идет ли речь вообще о том же самом процессе? — Другой случай: при диагнозе Dementia praecox, кроме установления известных элементарных симптомов, большую роль играет поведение всей личности, вопрос, имеет ли место "сумасшествие" или нет.

Неестественность, чудачества, странности и все то, что вместе можно назвать неясностью, и замкнутость в характере этих людей в некоторых случаях является решающей. Людей с развитым интеллектом и вместе с тем образованных людей, которые могут довести до нас, до нашего чувственного понимания свои переживания, чьи жизненные интересы и чувства стоят ближе к нашим, мы с гораздо меньшей легкостью рассматриваем как непонятных, неестественных и странных. Нараноиналъиые формы Dementia praecox — не только гебефренически-кататонические — мы диагностируем гораздо труднее у образованных, чем у людей без образования. В силу нашего сочувственного понимания мы гораздо более склонны предполагать дегенеративные психозы странного вида. Эти более редкие случаи, напротив, не кажутся нам странными, а только



306


В нашем исследовании мы иногда, особенно если оно касается особых видов обмана чувств, с трудом можем прийти к ясному результату. Эта трудность характерна для всей психопатологии, так как непосредственными наблюдателями являемся не мы, а больные. Мы можем стимулировать их наблюдение только с помощью вопросов, сделать их способ выражения более четким и менее допускающим ложное толкование, удостовериться, что, собственно, они имеют в виду . Мы опасаемся либо навязывания больному своими вопросами четкого различия, либо боимся не увидеть эти важные различия в его переживаниях, если больной сам не подходит к этому. Это подтверждается особенно в отношении ложных восприятий. Насколько трудно получить точные и надежные сведения о свойствах обмана чувств, узнал и сам фехнер, несмотря на то, что он опрашивал только здоровых и образованных людей, чтобы получить сведения о картинах воспоминаний, последовательных образах и т. д. Он говорит, что очень трудно даже самому получить надежные данные и найти для них правильный способ выражения. "Тщательное и неоднократное самонаблюдение с "удерживанием" обманов чувств, определенная постановка вопроса при работе с другими, боязнь вложить в их уста ожидаемые ответы — все это должно быть непременным условием. В отношении некоторых пунктов едва ли может быть дана объективная гарантия, что, опрашивая других, мы были верно поняты и правильно понимали сами, и что внутри наблюдения имели место сравнимые обстоятельства" . Мы от-

дифференцированными. Мне кажется, они предназначены показать нам, как в дифференцированном состоянии проявляют себя процессы, которые мы видим в большом количестве и за недостатком хорошего наблюдения и описания неясных форм при всех тех параноидальных процессах, каких много наблюдается в лечебницах.

Похожим образом дело обстоит с ложными восприятиями и суждениями о них. Мы знакомимся с ними не посредством наблюдения по возможности многих случаев, а с помощью по возможности подробного исследования больных, обладающих интеллектом и пониманием. Знания, полученные от немногих, научат нас распознавать только грубо обозначенные феномены у большого числа пациентов.

Например, больные иногда обозначают псевдогаллюцинации как "внутренние голоса", или они называют этим несколько символическим выражением навязчивые мысли, "сделанные" мысли или же свои чувства и побуждения.

Фехнер. Элементы психофизики II. С. 477.



307


носимся к больному как экспериментатор к участнику эксперимента, как это происходит в некоторых современных психоло гаческих экспериментах, которые придают особое значение последующим описаниям переживаний испытуемыми. Но мы лишены всех преимуществ тех экспериментов. Мы не можем сами быть участниками эксперимента, мы имеем лишь очень скудный материал по гипнотическим галлюцинациям и иллюзорным переживаниям из собственной жизни. Мы почти никогда не можем далее варьировать условия наступления интересующих нас явлений. И наконец, мы можем лишь очень редко наблюдать больных в то время, как они непосредственно испытывают обман чувств. При острых психозах больные менее склонны по нашей просьбе приступить к самонаблюдению, а в большинстве случаев неспособны к этому. Только исследование по окончании психоза показывает нам, что испытывал больной. У хроников обманы чувств тоже не бывают настолько часты, что мы можем уловить момент их наступления и присутствовать при этом. Так объяс няется факт, что вся казуистика получается результатом исследований постфактум.

Те суждения, которые высказываются не о реальности, а о собственных переживаниях, мы называем психологическими суждениями. Рассматриваемые нами психологические суждения таковы: я переживаю тот или иной факт, я уверен, что вижу или слышу это достоверно, воспринимаю этот процесс. Соответствующие суждения о реальности звучали бы следующим образом. я уверен, что этот предмет существует, что он реален, что этот процесс происходит на самом деле.

Психологическое суждение является определяющим в вопросе, являются ли чувственные переживания достоверными или они похожи на представления. Из психологического суждения мы узнаем не только то, что фактически переживает больной, но и сам больной может впасть в заблуждение, если его психологическое суждение бьио ошибочным1. Особый случай, если процесс, подвергаемый суждению, существует только в воспоминании, "Быть убежденным в том, что испытываешь ощущение, или испытывать его в действительности — это не всегда одно и то же. Человек, никогда не испытывавший сенсорную галлюцинацию, с легкостью принимает так называемою психическую галлюцинацию за реальную" (Кандинский, с. 9).



308


а не в моментальном переживании. Очень часто о воспоминаниях судят неправильно, особенно если явление длилось очень короткое время. Мы сами можем наблюдать перед сном, как мимолетность образов делает невозможным суждение о том, находились ли они в субъективном пространстве или в темном фоне, возникающем при закрывании глаз. Если бы явление было более стабильным, мы могли бы скорее судить о нем. Психологическое суждение о достоверности в присутствии явлений (а не воспоминаний) и при ясном состоянии сознания не будет ошибочным, если вопрос, побуждающий к наблюдению, будет поставлен правильно.

Мы переходим к описанию отдельных случаев, которые покажут нам действенность и значение психологического суждения .

Доктору медицины Штраусу , род. в 1870 г., было 36 лет, когда он стал хроническим морфинистом и кокаинистом, и именно к этому году относится первый объективный отчет, которым мы располагаем. В течение ряда лет он лечился от наркомании, но затем снова и снова случались рецидивы. Каждый раз новый рецидив приводил к интоксикационному психозу с бредом и галлюцинациями. В марте 1906 г. он снова находился в состоянии галлюциноза. Он подозревал, что его жена и отец с помощью "колдовства" пытаются привести его в то состояние, при котором он принужден будет отправиться в лечебницу. Он отличал кокаиновые галлюцинации от, по его твердому убеждению, действительных, таинственных и пугающих явлений, которые давали повод для бредовых идей. Он поменял жилье, чтобы не испытывать более подобного. Но в первую же ночь он сломал всю мебель и в смирительной рубашке был доставлен в лечебницу. Врач замечает, что еще до того, как он стал употреблять кокаин, у него были проявления мании преследования, иногда он был твердо в них убежден, а порой признавал патологическими.

С марта по август 1906 г. он находился в закрытой лечебнице. Там он успешно освободился от морфиновой и кокаиновой зависимости. Но его психоз не прошел. Он все время слышал голоса, высказывал бредовые идеи против жены и отца, врачей и выдающихся личностей, которые якобы преследовали его, обнаруживал следы мании величия: он не просто врач, медициной должен был заниматься просто ради куска хлеба, всю жизнь против него затевались козни и интриги; таинственно намекает на связь с австрийским эрцгерцогом.

Его состояние часто менялось. То он лежал с неподвижным и напряженным лицом, не отвлекаясь от своего общения с голосами

См. с. 233, 235, 239 и 241. Имена лиц и названия мест изменены.



309


(непонимание, основанное на иллюзии), то будучи, напротив, в ясном рассудке, извинялся за свои нелепые речи, то был радостно возбужден или глубоко подавлен. Голоса он почти всегда принимал за достоверную реальность. "Это никакие не галлюцинации. Кто это утверждает, просто негодяй". Кроме прочих, он слышал голос отца, на который отвечал бранью. Особенно когда было тихо, голоса внушали ему что-то. Тогда он пытался отвлечься в чьем-нибудь обществе. Он слышал критические замечания в ответ на свои слова, часто таким образом его слова превращались в полную противоположность. Голоса называли его "Ваше императорское высочество", и он откликался на это и тоже называл себя так. Во время чтения, при любом другом занятии голоса мешали ему. Он иногда признавал патологическое происхождение части голосов. Наконец, он стал считать, что это — всего лишь искусный прием, что врачи пытались влиять на него внушением.

О периоде с 1906 по 1910 гг. нет никаких сведений. В 1910 и 1911 гг. Штраус находился на повторном лечении в Гейдельбергской клинике. Порой он полностью воздерживался от употребления кокаина, а иногда должен был заново отвыкать от него. Он рассказывал, что все время слышал голоса. На исследования он соглашался только крайне неохотно, иногда отказывался отвечать на многие вопросы. В январе 1911 г. он признался одному врачу, что у него все еще есть "нарушения слуха". Это, наряду с другими обстоятельствами, послужило причиной нового рецидива злоупотребления морфием. "Теперь я примирился с этим и снова достиг внутреннего равновесия. Мы уже говорили об этом. Вы, должно быть, принимаете меня за сумасшедшего, да и я, расскажи Вы мне подобное, также считал бы Вас сумасшедшим. Я сам врач, я часто вижу таких же людей у X. (врача, которому он иногда ассистировал в одном неврологическом санатории). У меня, вне всякого сомнения, был психоз, и я знаю, что это такое. Вопреки всему, я не могу решиться признать голоса галлюцинациями, по крайней мере, в те моменты, когда их испытываю. Как естествоиспытатель, я говорю себе, что эти голоса имеют естественную природу и поэтому должны быть, как и все остальное, чем-то обусловлены. Но они находятся определенно вне меня, так что я, чтобы объяснить их, предпочел бы выдвигать все возможные теории, которые соответствуют нашим познаниям о природе, чем признать, что они основаны только лишь на воображении. Так, я пришел к мысли о беспроволочном телеграфе. Вы наверняка знаете о нем. Конечно, я понимаю, что все мои предположения бессмысленны, и что речь'идет о галлюцинациях. Что касается галлюцинаций, то я знаю средство заставить голоса замолчать. Это происходит, если я отвлекаю внимание. В таких случаях я обычно читаю "Отче наш". Я могу отвлечь себя говорением, я просто должен нарушить тишину". "Как я уже говорил, я примирился со своей судьбой. Я знаю, что меня не успокоит никакое объяснение. Подобные вещи



К оглавлению

310


необъяснимы. Поэтому я не заставляю себя искать объяснения. Это значит, что сейчас мне нужно заставлять себя делать это".

Одна "попытка объяснения" была связана с аудиенцией у министра императорского дома фон У., которой он добивался, чтобы заявить о том, что он подвергается преследованиям. Эти идеи возникли вследствие злоупотребления морфием. Он считал, что кайзер или министр фон У. каким-то образом заинтересованы в том, чтобы состояние его здоровья улучшилось, возможно, сочувствуют ему, а может, хотят наказать его в воспитательных целях. "Я не знаю, как это лучше выразить, но я приписываю голосам положительное влияние, несмотря на то, что они часто внушали мне страх".

Несколько недель спустя он объявил о своей готовности к дальнейшему исследованию. Он еще раз откровенно признает, что 5 лет назад у него был острый психоз, объективно описанный выше. Из него постепенно развилось его теперешнее состояние, в котором он слышит голоса. В первой фазе он первые четыре дня испытывал живейшие оптические явления. Позднее он смог представить себе все еще более отчетливо, например, целую шахматную доску с фигурами для игры вслепую. Теперь, к сожалению, наблюдать подобное он уже не может. В течение четырех дней он видел церковные кладбища, открытые могилы, видел "ужасные события", в императорских склепах общался с живыми мумиями. Крыша склепа разверзлась, он увидел каменные руины, звездное небо. О дальнейших подробностях он говорить не захотел. Видения сексуального характера испытывал лишь однажды. Иногда не узнавал окружающие предметы, например, шкаф принимал за постовую будку, откуда за ним наблюдали. Однажды он по собственной воле захотел вновь увидеть императорские склепы и был уже близок к этому, но вдруг раздался возглас "Браво!", всегда означавший, что он находился на ложном пути. После этого свои попытки он прекратил. В первое время, когда он начал слышать голоса, он был возбужден и взволнован, полагая, что их слышат все. Поэтому он требовал от врача снотворное.

О голосах он говорит, что в них сперва не было смысла, они лишь повторяли бессвязные вещи. Со времени упомянутой аудиенции голоса стали осмысленными. "Они произносили все так же достоверно, как и Ваш голос, так же реально". Можно было различить пять или шесть голосов, среди них женский голос. Они приходили извне, были всегда устойчиво локализованы в пространстве, или, особенно часто, где-то под крышкой черепной коробки. Они раздавались в разных местах.

Голоса отдавали ему приказы, и он был вынужден подчиняться им. В начале психоза у него было состояние слабости, он чувствовал себя вялым, мог двигаться лишь с трудом. Голоса приказывали: правую ногу вынести вперед на полметра, опустить пальцы правой ноги вниз и т. д. Он должен был проделывать это, и оказалось, что, подчиняясь этим полезным приказам, он улучшил свое состояние.



311


Голоса говорили чрезвычайно энергично. За ними стояла какая-то личность, которую он не отождествлял с собой, что еще более убеждало его в реальности голоса.

Голоса в течение лет становились реже и тише. Они прекратили приказывать. Теперь он может их слышать, если особо прислушивается. Он слышал голоса птиц во время прогулок. Птицы щебетали слова, это было словно в сказке. Он был счастлив прежде всего потому, что все, что ни говорилось, было связано с хорошим к нему отношением. Он чувствовал себя среди друзей. Каждый шум автомобиля или железной дороги казался ему голосом. Он полагал, что все шумы и щебет птиц имели влияние на головной мозг. Штраус еще раз говорит о том, что чтение "Отче наш" отвлекало его. После двукратного чтения молитвы голоса обычно исчезали. При этом любая религиозность ему не свойственна. Если бы он произносил строки из "Илиады", это имело бы тот же эффект.

Часто он не мог сомневаться в реальности голосов при их достоверности. В словах был смысл. Сам бы он никогда не смог так сказать. Он думал о том, что раньше учил в гимназии о волнах Герца, возможно, что подобным образом однажды будет произведено влияние на мысли человека против его воли. Кортиев орган приспособлен для приема таких колебаний. Он не мог отделаться от мысли, что что-либо подобное существует и что он подвергается подобным влияниям. Как это происходит, может знать только изобретатель.

С другой стороны, он видит, что голоса становятся реже и тише. Он предполагает, они, возможно, исчезнут совсем, и это, скорее, говорит о том, что имело место заболевание. Все же нужно признать, если такие вещи и можно прочесть в каждом учебнике по психиатрии, то это не поможет избавиться от голосов. "Если бы Гете говорил о беспроволочном телеграфе, то его тоже посчитали бы сумасшедшим". Иногда он даже убежден, что за этими голосами нет реальности. Но теперь он снова и снова сомневается в этом. "Иногда я преодолеваю это, но затем все же не могу считать голоса галлюцинациями. Надеюсь, что мне удастся это преодолеть".

Влияние на тело никогда не производилось, хотя раньше он подобным образом объяснял ишиас.

В поведении мужчины нет никаких странностей. Он любезен, говорит отчетливо, понятно. Манера выражать свои мысли свидетельствует об интеллекте и образованности. Он очень чувствителен, и когда ему задают вопросы о содержании его галлюцинаций, отвечает очень сдержанно. Он стесняется быть объектом наблюдения.

Этот случай показывает нам, как трудно, даже умному и образованному человеку, находящемуся в ясном сознании и способному к размышлениям, рассматривать подобные феномены как чисто ложные восприятия. Личность врача, насколько можно



312


судить, полностью интактна. Последние годы он бьш ассистентом в лечебном учреждении. Его мышление не отличается от мышления здорового человека. Он ведет себя — не в начальной стадии острого психоза, 'но в последние годы — нередко как наблюдатель и естествоиспытатель по отношению к феноменам. Он знает, что у него бьи психоз, он перечисляет основания, которые с преимущественной вероятностью говорят за то, что он переживал не реальности, а ложные восприятия (голоса стали реже и тише, стало возможным отвлечение, наступление их только после острого психоза, необходимость прислушиваться), но он не может упускать из виду контраргументы: достоверность голосов, их появление независимо от его воли, содержание, независимое от его мыслей, голоса полны смысла, полезны для

него.

В тоне и содержании голосов и в их власти над ним он чувствует личность, которая сильнее, чем он, которая — не он сам, которая преследует свои пели, "работая" с ним. По меньшей мере, содержание голосов имеет для него некую связь. Все это врач ясно представляет себе. Временами, когда он слышит голоса редко, он полагает, что речь идет о галлюцинациях. Если голоса появляются достоверно снова, он бывает убежден в обратном. Его колебания не прекращаются. Он, наконец, приходит к результату: "Я знаю, что не успокоюсь ни при каком объяснении. Эти явления необъяснимы".

Оказывается, что для нашего понимания последнее "необъяснимое" является не идеей врача, а его ложными восприятиями. Мы понимаем, что это отношение нормального мышления. Если мы ищем элементарные симптомы патологии, то они говорят о ложных восприятиях, а не о бредовых идеях, изменениях личности или сознания.

Вид ложных восприятий определяется достоверностью, смыслом и ощутимой за ними личностью, по сравнению с достоверными, но "безразличными", бессмысленными и лишенными понятной связи голосами в псевдогаллюпинапиях .

Интеллигентные больные сообщают, что определенные феномены не могут быть просто патологическими, за ними стоит "метод". Или что содержание Для нее является совершенно "чужим" и поэтому не могло возникнуть в ее голове.



313


Последнее противопоставление не является принципиальным, это различие, связанное переходами. Если связь содержание голосов незначительна, бессмысленность перевешивает, мы понимаем, как, наверное, больной, который в остальном имеет т^ же феномены, приходит к постоянной правильной точке зрения Сюда, мне кажется, относится стоящий несколько отдельно случай, описанный Пробстом .

Одна 62-летняя женщина в течение шести лет иногда слышш голоса, последние два года постоянно. Все ее мысли, также все, что она думает при чтении или письме, повторяются. Часто голоса приходят безо всякой связи с мышлением и, на первый взгляд, имею странное содержание, которое больная объясняет себе полузабытыми воспоминаниями молодости. Во время еды голоса говорят, что пере„ ней "яд" или "жаба". Больная с трудом преодолевает отвращение и продолжает есть дальше, думая, что это обман чувств. Голоса повторяют одно и то же предложение, произносят молитвы, считают рассказывают стихотворения, имитируют ругань других больных. Он ? не знает, кому принадлежат эти голоса, но один из них — это голо^ девочки примерно восьми лет. Голоса бывают далекими, близкими фомкими, приглушенными. Приходят всегда извне. Ее слух ста. ? более тонким, чем до болезни. Она слышит все шумы громче. Если она слышала музыку, то затем мелодия повторяется в ложном восприятии. Она "слышит" шум трамвая, стук снега в окно кухни Голоса иногда выдают себя за людей. Или предвещают несчастье, например, пожар. Сперва больная пугалась, затем перестала, так как знала, что это заблуждение. Но голоса продолжали быть назойливыми, мучительными. Если она не верила тому, что ей говорили, голоса обещали; "Мы не оставим тебя до последнего мгновения твоей жизни, мы будем говорить тебе на ухо".

Вначале голоса занимали больную. Она даже прислушивалась, чтобы расслышать как можно больше (теперь же она пытается отвлечься, разговаривая с кем-нибудь). Она полагала, что это говорят люди в подвале, но вскоре заметила, что везде "носит" голоса с собой. Решив, что в ее организме есть какое-то нарушение, она обратилась к ларингологу. Она хотела забыть о существовании голосов, чтобы жить с людьми, а не с голосами. Свое пребывание в лечебнице она считала целесообразным для выздоровления. Если ей суждено умереть, она желает, чтобы ее мозг был вскрыт с целью обнаружения патологии, вызывавшей голоса.

Пробст. О мыслях вслух и о галлюцинациях без бредовых идей. Месячник по психиатрии, 13, 401, 1903.



314


Голоса для нее были достоверны . Она сперва принимала их за действительность. Лишь не обнаружив причину происхождения голосов и заметив, что голоса повсюду сопровождают ее, заключила, что это не так. Бессмысленность, абсурдность и бессвязность содержания голосов не давали ей предположить, что за этим стоит некая личность, сила, цель. В этом ей мешали ее первоначальные выводы, на основании которых она пришла затем к установлению нереальности голосов. Это очень редкий случай. Нужно обладать зрелым, критически развитым умом, чтобы понять это достижение. Во всяком случае, ясно, что патологический элементарный симптом находится не в изменении сознания, не в бредовых идеях, а, скорее, в ложных представлениях.

Примечательно, как начальный характер действительности голосов, установившийся на основе достоверности — из-за чего голоса сильно пугали женщину — наконец исчез на основании размышлений и выводов, которые убедили ее в нереальности голосов. Этим они потеряли всякое воздействие, кроме того, что остались тягостны и мучительны. Следует заметить также, как сильно такие голоса, если с ними считаться, имеют тенденцию завладевать личностью. Больная сказала, что хочет жить не среди голосов, а среди людей.

В большинстве случаев достоверность голосов, даже если в них мало смысла, как в данном случае, склоняют нас к допущению некоторой реальности. Мы можем иногда понять суть некоторых достоверных голосов, но если они постоянно возвращаются и становятся содержанием каждодневных восприятий, то едва ли кто-нибудь устоит против веры в их реальность. Следующий случай иллюстрирует это.

Иоганн Хагеман, 24 года, коммерсант. В июле 1909 г. посетил поликлинику. Уже восемь месяцев он слышит речи типа: "Вы знаете его, это сумасшедший Хагеман", "Располагайтесь удобнее, ведь у Вас болит спина", "Вы не должны так быстро ходить, ведь у Вас не в порядке спинной мозг", "Теперь он снова здоров, с этим человеком просто не знаешь, как быть", "Теперь он это слышал, посмотрим, что он будет делать, у него совсем нет гордости", "Но ведь он услышал это снова, а еще говорил, что туговат на ухо", Хотя больная не наблюдалась специально для того, чтобы посмотреть, не идет ли, возможно, речь о псевдогаллюпинапиях (Кандинский). Но все описание не дает сомневаться в этом направлении.



315


"Давайте улыбнемся ему, чтобы он видел, что мы не так уж плохо к нему относимся", "Ну-ка, плюньте на его новые брюки", "Что он говорит? Ах, до меня дошло, он говорит, что не хочет в психушку. Ах, Иоганн, да тебя и не спросят, ты уже с начала ноября находишься под опекой господина Шт.", "Ну, надо оставить его в покое, он уже почти плачет", "Сумасшедший, а еще подыскивает себе новое место, а то и покончит с собой", "Бедняга, да скажите же Вы о своей болезни, Вы же все время разговариваете сам с собой", "Он заставляет свою экономку хватать себя за гениталии". Кроме подобных высказываний он слышит, как люди повторяют то, что он думает.

Все это он слышал на улице, в магазине, в железнодорожном вагоне, в ресторане. Голоса окликали его, заговаривали с ним, в большинстве случаев довольно тихо, но очень отчетливо и подчеркнуто. Если вблизи нет людей, голосов он не слышит. Он рассуждает об этом следующим образом; "Ошибка здесь полностью исключена. Я говорю себе, это не могут быть галлюцинации, так как если никого нет вблизи, я не слышу ничьего разговора". Это объяснение приводит его к врачу. Он говорит, "У меня, должно быть, болезнь, при которой мои произносительные мускулы работают сами собой, когда я думаю. Я не слышу, что я думаю, но люди слышат это, так как они повторяют это за мной. Все в магазине участвуют в этом. Я не могу на это обижаться, так как для людей должно быть отвратительно все время слышать то, что я думаю. Они повторяют это, чтобы вылечить меня". При этом он видит движения чужих губ. "Мысли вслух" он полностью исключает.

После кори, перенесенной в детстве, он глуховат. Испытывает состояния головокружения без потери сознания. Снижение работоспособности из-за растущей утомляемости. Головные боли. Ухудшилась способность к концентрации. Течение его мысли нарушают внезапные идеи, цитаты и т. д. Уже давно он живет уединенно. Несмотря на это, продолжает работу в магазине. Его умственные способности не ухудшились. Только думает он иногда медленнее из-за мешающих ему "промежуточных" мыслей и утомляемости. Его понимание деловых вопросов, память не пострадали. Его поведение совершенно естественно и уравновешенно. Он говорит понятно и по существу.

Два года спустя Хагеман снова пришел в поликлинику и pai сказал, что после визита к врачу он на несколько недель взял отпуск по болезни, но затем 16 сентября возобновил работу в прежнем магазине. Он снова слышал ту же речь, повторение своих мыслей. Он говорил себе; "Пусть люди говорят, что хотят, мне нет до этого дела". Но ничего не получилось. При этом он продолжал испытывать страх. Однажды он попросил одного сослуживца объяснить ему это. Тот все отрицал. Затем сказал, что он сошел с ума. В конце концов он не мог больше выдержать. Он долго сопротивлялся, прежде чем



316


покинул фирму. Ему было непросто скинуть со счетов будущее. 25 ноября 1909 года он оставил фирму.

Вскоре он подумал, что все было бы, может быть, опять хорошо, найди он другое место. К нему отнеслись бы менее предвзято, и не станут повторять за ним. Может быть, наоборот, ему помогут в его болезни именно предполагаемым непроизвольным проговариванием того, что он думал. Так он поехал в Ф. и пробыл там с января по февраль 1910 г. Но все повторилось. На улице смеялись ему ему вслед. Принимали его за пьяного. Он приехал из Ф, еще более удрученным и взволнованным, чем когда уезжал туда.

Он выработал новый план. Когда он находился один в комнате, никто не мог слышать, что он думает, и, следовательно, повторять за ним. Если бы он оставался в комнате долгое время один, то, возможно, смог бы, таким было его мнение, забыть все это и через несколько лет с новыми силами начать все заново. Поэтому с 15 февраля 1910 г. и до сего дня (апрель 1911 г.) он больше не покидал свою комнату. В комнате вначале ему казалось, что он слышит, как на улице произносят его имя, но убедил себя, что это кричит торговец картофелем о своем товаре. Кроме того, он слышал, как рассыльный, который приходил собирать взносы для общества, в котором он состоял, сказал: "Что он говорит?" Кроме этого, в течение всего времени он ничего не слышал.' Когда он по настоянию хозяев, которые боялись, что он покончит с собой, в апреле 1911 г. пришел в больницу, то он снова стал слышать голоса, но неясно и расплывчато. Он намеренно не обращал на это внимание. Если он обеими руками затыкал уши, то ничего уже не слышал.

В течение года, проведенного им в одиночестве в комнате, он часто скучал. Особенно летом ему очень хотелось выйти, он боялся снова услышать прежние голоса. Он занимал себя чтением романов, прошел курс бухгалтерского дела. Его хозяйка заботилась о еде, приносила ему книги и делала вместо него все необходимые визиты. Однажды он попросил принести себе печатную машинку, чтобы с ее помощью заработать деньги. Но заказов было мало, иначе он мог бы прокормить себя, не нарушая плана своего выздоровления. Он зарос бородой. Волосы стриг сам, как мог. Каждое воскресенье мыл все тело. Производит, впрочем, впечатление чистоплотного человека. Но в комнате дела у него шли не слишком хорошо. Хотя голоса исчезли, он страдал старой неспособностью к концентрации, иногда головокружением и рвотой, нелепыми мыслями, мучившими его, онемением ног. Но в целом он остался прежним. Он общителен, охотно высказывается, размышляет о будущем, справедливо жалуется на то, что он с трудом скопил деньги, чтобы однажды стать самостоятельным, и что ему тут помешала болезнь. При этом в его лице и жестах есть нечто по-детски беспомощное. Ему не хватает энергии взять себя в руки. Он говорит о здоровой пище, о курортах, которые бы ему, возможно, помогли. Привычка привязала его к прежней хозяйке, так что он думает, что только там он хорошо питался.



317


Отношение к реальности и к воаниковению разговоров людей осталось прежним. Он рассказывает, что в первые недели, как это началось, он часто хватался за голову и говорил себе, что это невозможно, но он слышал это снова и снова, и, наконец, действительность уже не могла подвергаться сомнению. "Я знаю,— говорит он,— что я думаю, и тут же это говорят другие. Это могло возникнуть только из-за того,— продолжает он,— чтобы я говорил то, о чем думаю, сам того не замечая".

Все врачи говорили ему, что это иллюзия. Многие сами кричали ему нечто в этом роде. Это признавали обманом чувств, чтобы вылечить его, так как, собственно, нет средства против его болезни, и что для него определенно хорошо, если он совершенно не обращает внимания на речи других. Он сперва хотел загипнотизировать сам себя и внушить себе, что это иллюзия. Но голоса приходили снова и снова, тем самым подтверждая свою реальность. Когда я объяснил ему, как можно было бы представить себе, что все это обман чувств и возникает в его голове, он, наконец, заключил: "Я не могу этому поверить. Они ведь делают это снова и снова. От того, поверю ли я, зависит мое существование. Если бы я мог поверить, я был бы рад". Врачи и люди, у которых он требовал ответа, все отрицали, только врачи — чтобы вылечить его. "Я думаю, что в моем мозгу есть какое-то больное место, но врачи не могут подобраться к мозгу. Они могут повлиять лишь словами. Если бы вылечили мой мозг, все было бы тогда в порядке".

В этом случае также наблюдается достоверность ложных восприятий, как и в двух предыдущих. Содержание ложных восприятий, правда, чаще абсурдно, бессмысленно и бессвязно, как в случае Пробста. Несмотря на это, больному не удается постоянно делать из этого соответствующие выводы. Достоверность каждый раз заново убеждает больного и не позволяет ему продолжать сомневаться, как он это делал вначале. Он в состоянии перенести в реальность только один смысл, предполагая, что его хотят вылечить, разозлить, или что люди хотят защититься от его неосознанного тягостного для них говорения, что он принимает за единственно возможную причину для этих процессов. Это невероятное предположение показывает, как интенсивно возобновляющееся изо дня в день восприятие стремится быть приведенным в соответствие с прежним опытом.

В чем состоит различие между этим случаем и случаем, описанным Пробстом? Это чисто психолого-аналитический вопрос. Какие-нибудь теоретические представления о "протяженности" или "степени" процесса нас здесь не интересуют. Мы



318


хотим знать соотношение между тем, что мы "понимаем", и непонимаемым элементарно-психологическим симптомом. Повлияет ли этот патологический процесс на интеллект? Или первичное помешательство требует признания реальности голосов? Это неясно. Такие причины можно было бы вывести единственно только из ошибочного суждения о реальности. Интеллект больного оказывается в остальном вполне интактным, он судит осмысленно, его выводы из неправильного суждения о реальности совершенно понятны. Нельзя было обнаружить ничего от бредовых идей, которые овладевали им. Все его мысли и устремления направлены на реальные вещи, как профессия и зарабатывание денег, на реальное будущее. Разве это не следует объяснить скорее неправильной оценкой реальности новыми, присоединяющимися к ложным восприятиям патологическими элементами психики, чем причинами, относящимися первоначально к личности пациента. Мы склонны рассматривать такое отношение к массовым константным ложным восприятиям считать средним. Случай Пробста касался выдающейся личности.

В следующем случае мы увидим, как необходимость принимать достоверные восприятия за реальные соединяется с необходимостью, вытекающей из бредовых идей, из самой разнообразной группировки симптомов. Если предыдущие случаи были довольно простыми, то следующий представляет собой комплекс, анализ которого потребовал бы дальнейших вспомогательных средств.

Фрейлейн Шустер. Медленно развивавшийся параноидальный процесс с изменением личности. Считала, что полиция оклеветала и преследует ее, чувствует себя несвободной, чувствует за собой наблюдение и т. д., как будто она совершила тяжкие преступления, из-за которых должна будет предстать перед судом. Из всех многочисленных симптомов нас здесь интересуют только следующие: если она раньше видела очень мало снов, то теперь ей снятся кошмары. Она видит отца, точнее, его труп, который вскрывает ее брат, врач. Также и при бодрствовании непонятным образом ей являются такие же отвратительные картины. Она знает сама, что этого нет, но картины "сами" "навязываются" ей: она видит церковное кладбище с наполовину открытыми могилами, видит блуждающие фигуры без голов, и тому подобное. Эти картины очень мучительны для нее. "У меня никогда раньше не было ничего подобного". Только энергично переключая внимание на окружающие предметы, она может заставить картины исчезнуть.



319


Часто она просыпается от чего-то неприятного. Она не может это описать четко. Ей ужасно не по себе. Когда из-за таких пробуждений и сновидений ей задали вопрос об аппаратах (о каких аппаратах идет речь, в тексте не указано, поэтому непонятно что имеется в виду.— Прим. пер.), она, глубоко задетая, пристально смотрела на меня. Мне редко приходилось видеть такое испуганное лицо. После продолжительной паузы она отвечает коротко и уверенно: "Нет, в подобное я не верю". Позже, во время разговора она снова возвращается к этой теме. "Ведь это не аппараты? — спрашивает она с пронзительным, одновременно вопрошающим и недоверчивым взглядом.— Это ведь невозможно!" Кажется, что она на данный момент действительно не верит в существование аппаратов. В другое время она высказывается: "В такое верят лишь сумасшедшие, а я не сумасшедшая". Казалось, что ее разум видел эти обе ужасные возможности одновременно: быть подвергнутой воздействию незнакомых аппаратов — эта мысль, очевидно, напрашивалась и внушала опасения, и понимание того, что если она верит в это, то должна быть сумасшедшей.

Еще много раз она высказывалась по этому поводу. Однажды утром она сообщила, что плохо спала ночью и испытывала чувство несвободы. Она чувствовала, что за ней наблюдают, утверждала, что раньше такого чувства она не испытывала. Она не могла описать это подробней. Оно прекратилось вместе с ударом по ноге, как будто палкой. Она считает, что это не было заблуждением. Думала, что ее уволокут и свяжут. Закричала. Тут сиделка, спавшая рядом с ней, спросила, что произошло.

Особенно о душевной болезни она высказывалась ежедневно: "Больной я считать себя не могу"; "Иногда мне кажется, что я, должно быть, сошла с ума, но я в полном сознании"; "Я сама не знаю, что я должна об этом думать". Она говорит, что была совсем другой, что у нее "Моральное похмелье"; "У меня такое чувство, будто я выжила из ума". У нее в голове сбивчивые предложения и отрывочные бессвязные слова. Затем она предполагает, что действительно сходит с ума. Если же она действительно выживет из ума, то будет неизлечима, и ничто не убедит ее в обратном. Причину всего видит в своем пребывании в больнице и в своей несчастливой судьбе. Голоса являются реальностью. Она считает, что не больна, а у нее только местные нарушения. "Тот, кто меня считает сумасшедшей, тот сам буйнопомешанный. Если позволите, то голоса — это реальность. У меня очень тонкий слух. Я только удивляюсь, что вы уже не убедились давно в моем психическом здоровье". В течение недель ее постоянным вопросом было: "Я ведь не сумасшедшая, господин доктор?"; "Я хотела бы лучше иметь аневризму, хотела бы умереть хоть завтра, только сумасшедшей быть не хочу". Далее снова: "Вы все время говорите о болезни — это слишком простое объяснение (преследование полиции, голоса и т. д.). Я же здорова";

К оглавлению

320


"Я вижу, господа, что вы все того же мнения. Но я не могу поверить, что я больна".

Ее суждения колеблются. Она становилась все менее склонной к высказываниям, все больше скрывала свою болезнь, как большинство подобных больных. По тому, как она высказывалась, можно проследить развитие ее бредовых суждений, если не об аппаратах, то о влиянии действием и преследовании, и суждения о болезни от моментального сомнения до твердой уверенности в своем психическом здоровье.

Она слышит голоса, поначалу лишь голоса медицинской сестры, других сестер, доктора, которые приходят ежедневно в ее отделение. Но содержание голосов позволяет узнать, что она может иметь невозможно реальное восприятие. Она утверждает; "Я слышу голоса так же отчетливо, как и ваш. Я ведь не могу сомневаться в вашем голосе. Факт, что все это говорилось". При этом всегда называлось ее имя. "Мое имя жужжит у меня в ушах". Говорится: "Позор", "Стыд" (т. е. это фрейлейн Шустер), "что подобное происходит в Германии" (т. е. преступления, ошибочно вменяемые ей в вину), "Все должно быть продезинфицировано". Она "притча во языцех всей клиники", это значит, что все время говорят только о ней. Доктор В. говорил о прокуроре. Он произнес "Бедный брат" (т. е. фрейлейн Шустер). Она слышала также голос полицейского, который всегда произносил ее имя. Она пришла ненадолго в состояние сильного возбуждения, когда услыхала голос, утверждавший, что она убила свою мать.

В этом случае для больной несомненна реальность восприятий, особенно голосов, несмотря на то, что они появлялись редко. Здесь содержание голосов является только подтверждением существовавших ранее бредовых идей. Все сходится. Серьезное сомнение возникнуть не могло. Достоверность привела к непосредственному суждению о реальности, которое нельзя бьшо бы объяснить только на основе ложных восприятий.

Далее в этом случае мы видим, что существует уже преодоленная тенденция увидеть за псевдогаллюцинациями реальность, восприятие, которое при очень многих параноидальных процессах, наконец, выступает с тем же убеждением, что и убеждение о реальности истинных ложных восприятий. Каким-то образом "делается", что больные должны видеть картины, это отражение или индукция, или как может звучать специальное толкование. Псевдогаллюцинации становятся здесь в один ряд с определенными мыслями, с нормальными восприятиями, со всеми возможными психическими переживаниями, которые таким параноикам


11

К. Ясперс. Т. 1




321





больше не кажутся естественными, а что-либо означают, преследуют какую-либо цель, кем-то "сделаны". Суждения о реальности этих псевдогаллюдинаций основываются, как мы можем предположить по аналогии с нижеследующими, на независимости от воли и детальности, которая свойственна псевдогалпюпинациям, в отличие от представлений, как постепенное различие. Исходя из главного, оно должно пониматься в ссылке на то общее изменение психической жизни параноика, анализ чего к нашей теме не относится.

Случай Шустер дает нам наконец повод перейти к рассмотрению, как соотносится оценка реальности ложных восприятий и признание болезни. Правильное суждение о реальности в отношении ложных восприятий означает часть того, что объединяют в понятии "признание болезни"1. Признание болезни означает правильную оценку всех феноменов, как объективно незначительных, не только ложных восприятий, не обусловленными внешними причинами, но и голосов —· немотивированными, бредовых идей — необоснованными, патологических волевых импульсов — нецелесообразными и т. д. Признание болезни означает также суждение об этих феноменах, как относящихся к болезни, и зависит от культурного уровня, от взгляда на то, что есть болезнь, каковы ее причины и т. д. Этими в высшей степени сложными вещами мы здесь не занимаемся, мы только пытаемся провести предварительную работу для анализа признания болезни путем анализа оценки реальности ложных восприятий, ставшему возможным при искусственной изоляции. Приведенные высказывания фрейлейн Шустер показывают, насколько признание болезни является более сложным образованием по сравнению с простым суждением о реальности ложных восприятий. Суждения о собственной болезни являются комплексным мыслительным построением, которое развивается различными путями при различных точках зрения и по различным мотивам. Высказывания фрейлейн Шустер позволяют узнать лишь некоторые ш них. Их анализ не вменяется нам в обязанность.

Об этом: Пик. Осознание болезни в психических заболеваниях. Архив психиатрии. 13, 5518; Мерклии. Об отношении к сознанию болезни при паранойе. Общий журнал по психиатрии, 57, 579; Позже Гейпьброннер. О признании болезни. Общий журнал по психиатрии, 58, 608.



322


Следующий случай показывает еще один тип развития суждения о реальности. Он также представляет собой комплекс. Кроме того, что здесь играют роль бредовые идеи, добавляется изменение личности, которое объясняет нам скачкообразное, лишенное тщательной продуманности суждение о реальности. Личность, обладая чрезвычайным умом и находясь в ясном сознании, без собственного внутреннего участия, является безразличной. Она обладает хорошим психологическим суждением, если ее спрашивают о ее переживаниях, но она не дает себе труда прийти к ясному суждению о реальности, в этом суждении опирается на сиюминутную ситуацию.

Фрау Краус, 36 лет, 17 лет замужем. Год назад начала испытывать недоверие к соседям. Это поначалу оправданная подозрительность возрастала. Самые незначительные процессы она относила к себе. Наконец она стала слышать, что говорят соседи, как будто звуки проникали сквозь стены. Внезапно она стала выказывать дикую ревность, предприняла попытку самоубийства и была доставлена в больницу. Здесь она находилась в ясном сознании и ориентации. Вначале отказывалась, но вскоре была готова говорить о себе.

Когда ее спросили о памяти, она рассказала, что обладает живой и странной памятью. Уже давно все, что она слышала или видела, вставало у нее в памяти с необычайной живостью. Чувственная живость в последнее время еще более возросла. При этом у нее как будто было две памяти (собственно формулировка пациентки). Иногда она может, как другие люди, вспоминать обо всем, что задумано. С другой стороны, в ее сознание приходят совершенно непроизвольно живые картины воспоминаний, в особенности, внутренние голоса и внутренние образы. Если ей что-то не приходит в голову, ей подсказывает это внутренний голос. Она зависит от него, поскольку эта вторая память выступает в форме внутреннего голоса. Внутренние голоса разнообразны, в них она узнает, особенно по манере высказываться, определенных знакомых людей, но все, что говорится, не произносится ими в действительности, а является только воспоминанием из той обширной памяти, которая ей неподвластна. С внутренними голосами она разговаривает. Она говорит внутренне и получает ответ. Например, вчера она читала о польском вопросе и о том, почему у поляков нет собственного королевства. После этого она разговаривала и спорила с голосом, который она не связала ни с каким-либо определенным человеком. Отдельные высказывания голоса она больше не может привести дословно. Такие разговоры часто забываются. Она слышит голоса не непосредственно. Это ощущение. Но голоса говорят целыми предложениями. Также вчера она читала об утреннем спектакле в Маннгейме. Давали Толстого.


11

·




323





У нее сразу возникла живая картина, как выглядел зал и все вокруг. Вдруг перед ее глазами живо предстала комната, как на картине Израэльса, так, собственно, должно было бы выглядеть все вокруг. Картины и голоса опирались, как она сказала, на действительные переживания, которые были у нее раньше, а не выдуманы. Были только два исключения: несколько раз она видела вдруг груды развороченной земли, потоки лавы и прорывающиеся языки пламени. Это было для нее мучительно и ужасно (в противоположность обычным внутренним картинам). Она быстро переключала внимание на что-либо другое, чтобы отделаться от таких картин. Подобного она никогда не видела в действительности. Во-вторых, "Я боюсь, Вы поднимете меня на смех. Я близка к Господу Богу. Но я вовсе не святоша". Уже много лет не ходит в церковь. Внутренним взором она часто видела дорогого Господа Бога — старика с серебряной бородой. Он разговаривал с ней через внутренний голос. Это делало ее очень счастливой. Это давало ей опору (было ли это больше, чем память, или чем-то, что происходило в ее душе?) — "Я не знаю".

Когда ее спрашивают о голосах, она отвечает: "Я слышу два рода голосов". Во-первых, те, о которых только что шла речь, и, во-вторых, действительно человеческие голоса, которые приходят извне. Голоса такие же, как ее голос, как голоса других людей, которые разговаривают с ней. Эти голоса она слышала последние две недели перед помещением ее в клинику. Это произошло так: с апреля 1910 г. она стала замечать, что соседи говорят о ней, наговаривают на нее и ругают. Это она слышала, когда была.·, на улице. Она тогда видела, хотя и нечетко из-за близорукости, людей, которые говорили эти слова. Позднее она слышала голоса с улицы и, наконец, голоса стали говорить с ней, когда она никого не видела. Весь день она слышала оклики. Все ее действия, но никогда мысли и чувства, сопровождались замечаниями. Это было, как будто люди могли видеть сквозь стены. Для этого они должны были бы проделать отверстия в стенах. Голоса раздавались вне всякого сомнения, извне, только приглушенно, как через стену. Они были отчетливыми, она узнавала по ним людей. Она не понимала, как можно целый день заниматься только ею, что все объединились против одного человека, и именно против нее. Лучше бы они занялись чем-нибудь другим. Эти голоса ужасно мучали ее. Она хотела покончить с собой, так как не могла больше выносить этого.

Здесь нет навязчивых мыслей, надуманных мыслей и т. д. Нет страха, только вначале ощущение грусти, затем раздражение, наконец, ^ гнев. Теперь она не знает, что должно произойти дальше, и ждет этого. В клинике она не слышала голосов, которые проходили бы ? сквозь стены, как дома. Она вовсе не хотела отрицать патологическую ] природу голосов. Она хотела узнать, прекратится это или нет, когда она вернется домой в Ф. Если голоса прекратятся, то это будет ? означать, что она выздоровела. В своих суждениях о реальности \



324


голосов она не всегда одинакова. Обобщу некоторые высказывания, относящиеся к различным дням: "Голоса в Ф. принадлежали скорее чему-то духовному, но не людям"; "Воздух в Ф. такой чистый, и слова так хорошо слышны, что я понимаю все слова, даже сказанные тихим голосом"; "Не думаю, что это плод моего воображения, я все слышала слишком отчетливо". Она хотела исследовать голоса, те, которые пришли сквозь стену и могли возникнуть вследствие чрезмерного раздражения, но не те, при которых она одновременно видела людей. В другой раз она полагает, что в действительности она видела людей, а голоса были обманом.

В этом случае суждения о реальности вынесены с колебаниями более резко. Женщина не производила впечатления, что она много размышляла над этим. Скорее, на переднем плане стоит ее недоверие и ревность. В остром состоянии — если так можно назвать последние полные волнений дни перед направлением в клинику — суждения о реальности целиком и полностью зависят от этих бредовых идей. Позже, кажется, суждение о реальности стало для нее безразличным. Она не испытывает ужаса, подобно другим больным, не задумывается о загадочности происходящего. Эту сдержанность и безразличие по отношению к голосам мы не понимаем. Имеются отклонения личности от нормы, которые мы можем рассматривать как следствие болезни. Таким образом, нам станет ясен этот, по сравнению с предыдущими случаями, совсем другой тип отношения к реальности ложных восприятий.

При этом больная очень разумна и изощренна в мыслях и в их словесном выражении. Она совершенно спонтанно находила формулировки для наблюдений, которые не даются многим больным. Ее описание двоякой памяти и двоякого вида голосов является типичным основанием для разделения подлинных галлюцинации и псевдогаллюцинапий. Психологическое суждение больной было более ясным и точным, чем во многих подобных случаях. По сравнению с трудностью оценки реальности ложных восприятий, которую испытывали все упомянутые выше больные, даже при особом интеллекте, при отсутствии изменения личности и при отсутствии бредовых идей, тем более, если эти моменты присоединялись, то в следующем случае мы заметим, с какой уверенностью сразу же в первый момент выносятся суждения о реальности иллюзий.



325


Фрейлейн Мерк, 41 год, горничная. Нелюдимая, нервная и легко ранимая. Болезненно переживает все, с ней трудно общатьс^. Быстро утомляется, но работает на совесть. Почти всегда у нее нет аппетита, охотнее ест что-нибудь жидкое. Будучи в дурном настроении, часто говорит о смерти: "Если бы я только могла умереть!" Плачет из-за каждого пустяка. С некоторого времени стала бояться увольнения. Уже десять лет она работает на одном и том же месте и очень добросовестно исполняет свои обязанности. Когда недавно в доме поселилась племянница хозяйки, она почувствовала к ней антипатию и ревность и утверждала, что та хочет уволить ее. "Что же будет со мной потом, если я уйду от Вас,— жаловалась она хозяйке.— Лучше уж мне тогда умереть". Часто она уставала и плакала больше, чем раньше. Часто ее находили плачущей в темной кухне. Наконец, днем она удалилась в свою комнату, легла на кровать и плакала. Случайно услыхав насвистывание племянницы, решила, что та издевается над ней. Ее состояние стало, наконец, таким, что ее доставили в клинику, где она, отдохнув, пришла в нормальное состояние духа и вполне объективно судила о своем поведении, которое она, однако, считала вполне оправданным. Эта фрейлейн рассказывала об обманах чувств, которые она порой испытывала. Это, очевидно, насторожило ее хозяйку и явилось поводом помещения ее в клинику.

Год назад она часто ночами слышала "стоны" — перед сном, когда она только ложилась в постель. Позже она уже знала, что это повторится. Когда она садилась в постели, "стоны" исчезали, когда ложилась, начинались снова. Это были жалобные стоны, характерные для тяжелобольных. Звуки же не отличались громкостью. Создавалось такое впечатление, что больной лежит под кроватью. Она долго не могла заснуть, но потом все же засыпала, так как знала, что в комнате, кроме нее, никого нет.

Недавно вечером она сидела за столом и вдруг услышала колокольный звон. Звон раздавался издалека, но очень отчетливо. Она понимала, что этого не может быть и что колокола не звонят в половине десятого. Когда она открыла окно, чтобы проверить себя, то убедилась, что на самом деле ничего не происходит. Явление исчезло. Это случилось лишь однажды, и она не испытывала ни страха, ни беспокойства.

Две недели назад вечером, в половине десятого она сидела со своей хозяйкой за столом. Вдруг она услышала музыку, напоминающую по звучанию хорал, исполняемый на одном инструменте, не очень громко, будто откуда-то с улицы. После случая с колоколами она уже хорошо знала, что "такое с ней бывает". Она рассказала об этом хозяйке, и та попыталась ее успокоить. Явление продолжалось 2—3 минуты и больше не повторялось. Это была очень красивая музыка.

Год назад она, лежа вечером в кровати, вдруг услышала, что кто-то будто комкает бумагу. Иногда она просыпалась оттого, что



326


хозяйка звала ее по имени. Потом выяснялось, что та ее не звала вовсе.

Когда она ложилась спать, у нее было такое чувство, будто кто-то очень тихо подходит к кровати.

Несколько недель назад она видела, ложась в постель, какие-то фигуры, перемещающиеся от стены к кровати. Это были существа высокого роста. Она видела их очень нечетко, ей даже не удалось разглядеть головы. Она полагает, что одновременно с фигурами видела комнату и стену, от которой они отделялись. Она знала, что это обман, и быстро отвернулась к стене. Страх покинул пациентку, и она быстро заснула. Однажды она услышала как будто ворчание старого человека, но это были не слова. И здесь ее суждение оказалось правильным.

Следует отметить, что эта больная при ложных восприятиях сразу делала правильное заключение относительно их реальности. Если содержание ложных восприятий не является сразу невозможным, как при некоторых из переживаемых больными, то моментальное исправление без дальнейших испытаний понятно лишь тогда, когда либо ложные восприятия не были действительными, а лишь псевдогаллюпинациями, либо, если при их достоверности, им было присуще другое своеобразие, которое отличало их от всех нормальных восприятий. Я не думаю, что в случаях, как те, с которыми мы имели дело, можно сделать уверенное заключение, если не встретился психолог, который сам испытал эти феномены и наблюдал за ними. В этом смысле нам могло бы помочь автобиографическое описание Кандинского. Эти феномены часто просто объявляются галлюцинациями, очень часто в области психической симптоматики уверенностью. Чтобы подчеркнуть проблематичность этих процессов, попробуем понять их, как псевдогаллюцинации, возможно, со слишком большой уверенностью с нашей стороны. В одних из описанных ложных восприятий идет речь о странных феноменах в полусне, при которых очень трудно ответить на вопрос, галлюцинации это или псевдогаллюцинации из-за затемненного состояния сознания.

Размышления, которые больная приводит как подтверждение ее правильного суждения о реальности, могли бы иметь место, но мне не кажется, что она на основе этих размышлений правильно узнала достоверные галлюцинации. Она даже открывала окно, если я правильно поставил себя на место больной, не с чувством, что она услышит звон колоколов яснее, а потому,

327


что рассудила: "У меня галлюцинация, и я должна проверить, действительно ли это так". Она уже заранее знала, что она констатирует.

Об особом своеобразии галлюцинации больная не может больше ничего сообщить. Маловероятно, что кто-то примет достоверную галлюцинацию все же сразу за обман, если, кроме того, ее содержание вполне возможно. В этом случае сюда присоединяется вид и причина галлюцинаций, чтобы привести к точке зрения, что больная заблуждалась в своем психологическом суждении о реальности. Она рассудила, что это достоверные галлюцинации, так как эти галлюцинации наступают со всей отчетливостью, независимо от воли. Недостаток достоверности был, не будучи замеченным с ее стороны, понятной причиной для ее моментального правильного суждения о реальности.

Кандинский, который во время психоза, длившегося два года, познакомился с истинными галлюцинациями во всех обласгях чувств и, кроме того, часто имел псевдогаллюцинапии, мог из собственного опыта хорошо различить обе. Он описывает акустическую псевдогаллюцинацию, аналогичную той, что описывает фрейлейн Мерк, следующим образом: "Я, очень склонный к зрительным псевдогаллюцинациям, не имел до последнего времени слуховых псевдогаллюцинаций. У меня всегда был довольно хороший музыкальный слух, но слышанные музыкальные произведения или фрагменты из них воспроизводились прежде в моем мозгу, всегда в форме слуховых воспоминаний, но не в форме псевдогаллюцинаций. Некоторое время назад я начал играть на цитре и, очевидно, под влиянием этих упражнений, появились слуховые псевдогаллюцинации. 17 февраля 1884 г., после того как я вечером закончил мои обычные занятия, я примерно с час рачвлекался игрой на цитре. Когда я лег в кровать, я не мог заснуть сразу. Незадолго до наступления сна я услышал внезапно внутренним слухом начало одной из игранных мною пьес. Две первые короткие фразы этой пьесы раздались с такой отчетливостью, что можно было даже очень хорошо различить своеобразное звучание цитры В следующем пассаже отдельные звуки последовали друг за другом с нарастающей скоростью, но с уменьшенной интенсивностью, так что мелодия, едва начавшись, уже умирала. Я сразу попытался тщательно воспроизвести в моем представлении хорошо знакомую мелодию, вызвать это субъективное явление еще раз, но оно не повторилось — осталось только музыкальное воспоминание, простое акустическое представление, не ставшее псевдогаллюцинацией" (см. с. 87).



328


Люди, никогда не имевшие галлюцинаций, и в первый раз испытавшие псевдогаллюцинации, не испытав никогда на себе переходные формы между этими и обычными представлениями, должны, понятно, при отсутствии знания рассматриваемой разницы, прийти к ошибочному психологическому суждению, что речь идет о настоящих галлюцинациях и обусловливается независимостью от воли, совершенная отчетливость и, по сравнению с представлениями, далеко идущая адекватность элементов ощущения этих чувственных элементов.

Суждение о реальности в том смысле, что псевдогаллюцинаторные предметы восприятия полностью аналогичны нормальным, вряд ли когда будет вынесено. Суждение о реальности бывает в таких случаях правильным сразу. Только при ненормальных состояниях сознания, также при полной концентрации внимания на содержании псевдогаллюцинаций и при отсутствии выраженного суждения, реальность расплывается в индифферентном характере действительности. Рассмотрение псевдогаллюцинапии при затемнении сознания выходит за рамки нашей темы, которая ограничивается анализом переживаний у людей, находящихся в ясном сознании, способных к суждениям без изменений в сознании.

Далее мы познакомимся со случаем, при котором имеют место как подобные псевдогаллюцинаторные переживания при изменениях сознания (сны наяву), так и изолированные псевдогаллюцинации. Психологическое суждение, как и суждение о реальности, представляет собой интерес.

Адам Гессе, коммерсант, 50 лет, женат, посетил в марте 1911 г. клинику, так как в течение некоторого времени имел фантазии с обманом чувств. 15 января на празднике он оказался в неприятной ситуации, и с тех пор спит беспокойно, видит много снов, испытывает "ощущение теплоты в затылке" и эти фантазии.

16 лет назад он уже испытал подобное. Он хотел жениться, но ничего не вышло, так как у него не хватило денег. Когда в конце концов ничего не получилось, он в течение нескольких дней испытывал фантазии, которые затем пропали сами собой.

Внезапно он начинает видеть и слышать те вещи, которых нет. Он видит своих знакомых, сосед-коммерсант и учитель являются действующими лицами в этих переживаниях, но всегда порознь. Внезапно появляется один из них. Гессе сильно пугается — вот на стуле сидит учитель с книгой, вскакивает, грозит ему кулаком,

329


одновременно ругаясь про себя: "Негодник сыграл со мной хорошую шутку!"

Вчера в комнате около окна он услышал голос учителя, который произнес: "Посмотрите на бургомистра Лауэргейма!" (он добавил, что никогда не думал о таком). Голос был очень отчетлив, раздавался как будто сзади, совсем издалека. "Он шел из воздуха". Я проделал это шепотом и спросил, был ли голос громче или тише. Он подчеркивал всегда, что еще тише, несмотря на то, что я говорил почти неслышно.

Потом он пришел в себя и сказал себе, что этого не может быть. Все это может продолжаться минуту, несколько минут или до получаса. Он видит и слышит одновременно, сам принимает участие в этом "бреде", отвечает и ведет внутренние разговоры с этими голосами. Однажды он внутренне сурово отчитал учителя, когда ему все это надоело. Сегодня после обеда на главной улице Гейдельберга перед витриной этого началось снова. Голоса говорили, что он выбран в городской совет, должен принять участие в городских мероприятиях. Он видел похожие на тени очертания определенных людей. Наконец, он быстро отвернулся, чтобы положить этому конец, и все пропало.

Сегодня во второй половине дня во время этого "бреда" он был все время в себе. Обычно при этом он совсем "отсутствовал", его мысли были далеко. Но получилось так, что люди в его магазине это заметили. Он показывал кому-то товар, и внезапно его охватила фантазия, и он стоял, погруженный в мечты. Через мгновение все закончилось, и он стал обслуживать покупателей дальше. Всегда он противился этим явлениям, боролся с ними. Но все это вызывало известное беспокойство. В отсутствующих состояниях всегда была связь событий, эта была некая сцена. Совсем бессвязные слова "летали", при полном сознании, вокруг его ушей. Быстро, как молния, появляясь и исчезая, приходили снова и снова фигуры. Его представления при этом были такими же, как прежде, у него нет произвольной пластичной силы воображения. Все феномены приходили незванно и нежеланно.

Все время речь идет об одном и том же содержательном комплексе — учитель упрекает его, что он не хочет посвятить себя общественным делам. Другой угрожает, что будет презирать его, если он не заявит о своей готовности принять в этом участие и т. ? Ночные сновидения отличаются такой живостью, что ему кажется, что все происходило на самом деле. Однако жена сказала ему, что он крепко спал и храпел во сне. Частота фантазий меняется. Если он бывает на людях, а также среди знакомых людей, фантазии становятся чаще. Как человек, он отличается от прочих. Он "одиночка", охотно предается своим мечтам. В большой компании он всегда тих. С женой и детьми счастлив. У него положительный жизненный настрой, ему чужда подавленность, у него есть склонность к всемирной любви.



К оглавлению

330


Он не умеет толком преподносить информацию, его постоянно нужно спрашивать. При всем том говорит много. Постоянно улыбается. В состоянии возбуждения для него характерна односторонняя лицевая судорога. Он смущен и стесняется своих фантазий. Он обеспокоен, что за· этим что-то скрывается. Иногда он испытывает страх перед душевной болезнью. Ему думается, что, возможно, могло бы существовать что-то вроде "насаждения" мыслей. Иногда у него возникает такое чувство, будто его мысли поражают сердца и души всех людей в Лауэргейме, будто молния. Это его страшно волнует: "Такого ведь не бывает, господин доктор?" Ощущение того, что его мысли словно бы вырываются наружу, похоже, связано с тем, что тени людей возникают перед его глазами, если мысли его заняты ими. Но он сам толком не может описать, как именно это происходит.

На него чрезвычайно успокаивающе действует убеждение самого себя в том, что все это не может быть основано на каких-то реальных процессах. Благотворно воздействует на него и надежда на скорое выздоровление. То, что другие навязывают ему эти явления — эту идею он не принимает всерьез, во всяком случае в настоящий момент он далек от этого. Но однажды случилось нечто странное, что заставило его снова подумать о передаче мыслей. На одной танцевальной вечеринке он подумал со злостью: "Был бы у меня динамит, вся эта компания взлетела бы на воздух!" Буквально через несколько минут к нему подошел один из мужчин и сказал, как ему показалось, с издевкой, показывая на что-то: "Это динамит, господа!" В тот момент ему снова показалось, что это чистой воды воплощение мыслей в действии. Сейчас он в это уже не верит. Во всяком случае, то, что врач подтвердил невозможность подобного, подействовало на него весьма успокоительно.

Переживания при изменении сознания мы не затрагиваем .

<< Пред. стр.

стр. 13
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>