<< Пред. стр.

стр. 14
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Галлюцинации могут наступать вместе н образовывать связные события, как в первом из описанных случаев. Содержание галлюцинаций такого рода может быть связано по смыслу с восприятием или внутри себя. Эти процессы являются переживаниями в том смысле, в каком выступают все восприятия и в нормальной жизни. Напротив, мы хотим зарезервировать слово "переживание" для связей, оторванных от обычного переживания, которые наполняют душу реальным восприятием либо при полной отрешенности, либо при странном переплетении с реальным восприятием при изменении сознания. Эти переживания — нечто большее, чем просто связные галлюцинации. Галлюцинации в них — только элемент. Эти переживания нуждаются в особом изучении, что не относится к нашей теме. Суждение о реальности ложных восприятий как во время этих переживаний, так и по их окончании может быть проанализировано в достаточной степени, если мы знаем формы переживания. Суждение о реальности по истечении переживаний было предметом изучения при алкогольном бреде. Последним об этом писал Штерн (Президуальное помешательство у



331


Изолированные ложные восприятия были, по нашему мнению, псевдогаллюцинациями. Он не связывал их с моментальными реальными восприятиями. Он принимал их за галлюцинации, за исключением тех кратких моментов, когда они все же казались ему реальностью. Когда я спрашивал его, насколько громкими были голоса, приглушая свой голос до шепота, он все время говорил, что голоса звучали еще тише. Объясняется это только тем, что под "громкостью" он подразумевал достоверность. На самом деле произнесенные слова, даже если они произнесены очень тихо, все же реальны. Его голоса не были реальностью, если даже звучали для него гораздо более отчетливо, чем тихий шепот. Поэтому больной и говорил, что голоса были еще тише, ибо он все время чувствовал, что они, собственно, были совсем другими, что они, если здесь уместно употребить прилагательное "громкий" вместо "достоверный", вообще не были громкими. Это были достоверные, детальные, не зависящие от волевого усилия, внезапно приходящие и уходящие представления. Так как больной вследствие этих их свойств не признавал их "своими", его психологическое суждение о реальности было неустойчивым или неверным, ибо, введенный в заблуждение, он пытался установить их объективную пространственную локализацию. Ему казалось, что он слышит голоса "позади голоса", "совсем далеко". Это неправильное восприятие фактов при произвольных и пластических представлениях вполне обычно.

алкогольных делирантов. Общий журнал по психиатрии, 17, 1910). Поправка "понимается" из ощущения противоположности при совершенно разных состояниях сознания при бреде и нормальном состоянии, далее — из абсурдности содержания многих галлюцинаторных переживаний. Наоборот понимают остаточный бред — это значит, оттянутая, запаздывающая или отсутствующая корректировка — уменьшение противоречия между обоими состояниями (небольшие потемнения сознания, литический исход бреда), из ошибочных рациональных рассуждений больного до систематизирующих бредовых объяснений при незначительном потемнении сознания, причем осознание — признание здесь противопоставлено не просто похожему на сон переживанию, но другому, неправильному осознанию, или, наконец, от недостатка инициативы и энергии к критической деятельности мысли как часть явления ступорозного и зйфорического состояния слабости. Штерн подчеркивает, что нельзя путать это состояние слабости и недостаток интеллекта. При недостатке интеллекта, даже если он в высокой степени, после бреда наступает корректировка. Все эти связи, которые становятся очевидно "понятными", Штерц подкрепляет несколькими историями болезни, которые демонстрируют разнообразие и смену отношений в индивидуальной действительности.



332


Мы говорим также об оптическом представлении. В этом случае, задавая нужные вопросы, намного легче определить различие при дифференцированном оптическом пространственном восприятии. При акустическом это всегда более сложно, если человеку не свойственны истинно ложные восприятия и псевдогаллюпинапии одновременно. Один писатель рассказал мне, какой психологический ход он использовал во время написания одной из своих драм. По его словам, он слышал абсолютно четко, что говорят действующие лица, и только записывал услышанное. Это была очень тихая речь, доносящаяся словно откуда-то из далекой комнаты. Но он слышал ее очень отчетливо, хотя и слушал пассивно, разглядывая при этом отверстие, проделанное червяком в старом дереве столешницы. Если принять во внимание дальнейшие обстоятельства, становится совершенно ясно, что речь идет о достоверных непроизвольных представлениях (как говорят многие поэты, "это не они пишут стихи, а стихи им как бы "пишутся"), т. е. не о галлюцинациях. Но в данном случае это происходит с человеком, имеющим опыт употребления абстрактных понятий, он указывает на локализацию представлений во внешнем объективном пространстве или, скорее, думает, что они локализованы, тогда как в действительности их локализация иная.

Необходимо напомнить о том, что при неясных акустических восприятиях относительно легко произвольно локализовать их. Иногда можно слышать шумы попеременно, справа, слева или сзади. Эта иллюзия может быть довольно достоверна. Вполне понятно, что с представлениями, имеющими свойства псевдогаллюпинапий, поступают подобным же образом. Акустические псевдогаллюпинапии локализуются в оптическом представляемом непосредственном окружающем пространстве. Можно представить себе ближайшую комнату и предположить, что голос слышен оттуда. То, что здесь действительное окружение, несмотря на его одновременную реальность, все же функционирует в этом переживании как представляемое, ускользает от психологически нетренированного взгтада.

Следующий случай разъяснит нам пространственную локализацию акустических восприятий и представлений . Нам важно

Ср. примечания о локализации в субъективном и объективном звуковом пространстве на с. 210 и т. д. В нашу задачу не входит разрешение проблем, которые принадлежат к акустической области чувств ? особенности. Для этого нам не хватает достаточного материала самонаблюдений больных в отношении ложных восприятий в этой области. Нам достаточно изложения принципов анализа и вопросов, которые еще остаются открытыми.



333


показать, что психологическое суждение является фактором, принятие которого во внимание делает возможным, с одной стороны, прийти к установлению фактов чувственных феноменов, с другой — к пониманию суждения о реальности.

Суждение о реальности в этом случае не 'обладает той абсолютной уверенностью, как в предыдущем случае с фрейлейн Мерк. Наш больной был осторожен. Он констатировал "странные вещи" и опасался, что может существовать подобное, с его точки зрения, кошмарное явление — передачи мыслей. Возможно, это ужасное, нагонявшее страх, могло одновременно привлекать и раздражать такую личность. Во всяком случае, он успокаивался, получая от врача заверение, что такого не существует.

Несмотря на колебания, этот больной производил впечатление, что ему с самого начала была ясна нереальность всех его ложных восприятий, и что его сомнения не воспринимались серьезно. Он производил впечатление, отличное от того впечатления, которое производят больные, говорящие о своих голосах рассудительно, и по которым заметно, что они в конечном счете все же убеждены в действительности существования голосов. Если те в какой-то мере и размышляют о нереальности для них очевидно реальных голосов, то наш больной подумывал о реальности для него очевидно нереальных восприятий. И то, что они так непосредственно признавались нереальными, зависит, вероятно, от того, что больной в выраженной психологической оценке реальности не заметил их характера псевдогаллюпинаторности. То, что он не заметил их, могао одновременно вызвать локализацию в объективном пространстве и те не совсем серьезно воспринимаемые размышления о реальности.

Фрвдрих Вебер, 48-летний бродяга, уже несколько недель после несчастного случая испытывает беспокойство и депрессию. Раньше он никогда не испытывал подобного. Он слышал голоса призраков, которые были осведомлены обо всей его прежней жизни и упрекали его за все, что он когда-либо натворил, что он, якобы, предавался скотоложеству, воровству и т. д. Во всем, по его мнению, они были правы. Все люди также знали о его злодеяниях. В отчаянии он пытался повеситься, но веревка оборвалась. Он отделался только небольшим кровотечением.

В январе 1911 г. его доставили в клинику. Он был в состоянии ориентации и ясном сознании. Выражение его лица было глубоко озабоченным. Все умственные процессы заторможены. Говорил тихо, делая долгие паузы. Обнаружил готовность дать информацию. Жа-



334


ловался на гнетущее состояние, беспокойство; говорил, что лучше бы он умер. Будучи среди людей, каждый раз боялся, что те прогонят его из-за того, что много грешил. Голоса призраков он слышал днем и ночью в течение нескольких недель. Часто они были неотчетливыми, особенно если мешал шум вокруг. Только ночью, когда все спят он слышит их четче. Голоса были очень тихими, гораздо тише, чем мой голос, гораздо тише самого тихого шепота. Голоса были дальше, чем мой шепот. На вопрос, слышат ли голоса другие, он отвечает, что такое случается, и что вследствие этого все знают о его проступках. Другой раз он утверждает обратное, так как голоса слишком тихие.

Голоса идут сверху и больше справа. Он часто смотрел туда, но никого не обнаруживал. Однако голоса были так близко, что они не могли исходить от людей и проникать сквозь потолок, это были голоса духов. Голоса обвиняли его во всех его прегрешениях и никогда не ошибались. Он не знал, были ли это злые или добрые духи. Ему казалось, что люди, мимо которых он проходит, кричали ему вслед: "Мерзавец! Подлец! Свинья!" Он считает голоса действительными, что они идут извне, а не из его головы. Никаких образов, мучительных представлений, неприятных вкусовых и обонятельных ощущений он не испытывал. В течение многих недель, проведенных им в постели, он много размышлял. Иногда с печалью думал: "Если бы я жил по-другому!" или "Что было, того не вернешь".

Он слышит одни и те же голоса. Среди них есть всеведущий, который JHaer даже, сколько он зарабатывал денег. Содержание голосов разнообразно, но в их основе лежат депрессивные комплексы. Они говорят, что он — дитя дьявола, у него под кроватью полно денег, что он должен только подписать договор, тогда он вернется к дьяволу. Голоса говорят, что он всю жизнь проведет в лечебницах, что голоса не покинут его. Иногда он не мог удержаться от смеха, когда голос кричал, "Иди, дай-ка этому подлецу раз пять-шесть! Ну, еще, еще раз!" Или раздавалась команда: "Принести одежду!" Теперь он освободился от страха, а вначале боялся и нервничал так, что даже отказывался от еды.

О степени громкости голосов он сообщил, что они тише нашей беседы, но все же довольно громкие. Он не знал, где находятся голоса, откуда они говорят. Они находятся недалеко, иначе он бы не смог их услышать. Он полагает, что они приходят сверху, из-под подушки или сзади. Голоса различны. Среди них есть хриплый голос. Это не голоса конкретных людей. Громкость их различна. Предложения всегда тише, чем отдельные слова. Пробуя продемонстрировать, насколько громкими были голоса, он лишь беззвучно шевелит губами, затем спрашивает, понял ли его господин доктор.

Он видит яркие сны о чистилище и аде. Такие сны мучают его, так как он не знает, есть ли ад на самом деле.



335


Депрессия начала понемногу спадать. Он не думает, что болен полагает, что может работать. "Если бы у меня не было "голосов" я был бы такой, как все". Под влиянием голосов он стал глупее, но он во всем отдает себе отчет. Выражение лица и поведение характерные для депрессии, сохраняются.

В этом случае также весьма вероятно, что речь вдет о псевдогаллюцинациях. Громкость голосов снова, как и в предыдущем случае, такова, что невозможно произнести что-либо достаточно тихо, чтобы сравнить это произнесение с той громкостью голосов, которую изображает больной, беззвучно шевеля губами.

Снова характерна неясная локализация. То, что локализация указывается во внешнем пространстве, объединяет этот случай с обоими предыдущими. Основанием, мы предполагаем, является неясность психологического суждения и отсутствие осознанною наблюдения. В последнем случае при исследовании нам бросилось в глаза, что больной совершенно не может представить себе, какими именно были голоса. Такая постановка вопроса и такое наблюдение ему несвойственны, он все время начинает говорить о содержании голосов, которые для него гораздо важнее и которые его мучают. Так как обвинения были, по его мнению, справедливы, он всегда рассуждает об этом.

В отношении пространственной локализации остается вопрос, была ли она переживаема в действительности или закрепилась после в неправильном психологическом суждении. В последнем случае мы выводим неправильное суждение о локализации из неправильного восприятия всех психологических фактов. В первом случае речь идет либо об ошибочной локализации, хотя в одновременно действительном окружающем пространстве, функционирующем в настоящий момент как оптическое представление, или о психологически действительной достоверности. При такой достоверности речь не могла бы идти о псевдогаллюцинации. Я, правда, думаю, что больной, не ориентированный психологически, будет всегда легко заблуждаться относительно * суждения о локализации, и что в нашем случае факты, приводимые в пользу псевдогалпюцинаций, весомее, чем ошибочное суждение больного, который никогда не понимал психологической стороны вопроса.



336


Суждение о реальности мало занимало нашего больного, были ли это голоса призраков или нечто другое, для него не имеет значения. Главным для него является содержание, упреки, разговор о его прежнем образе жизни. Рассматривать их как продукты патологии он не может, так как в своем депрессивном состоянии сознания едва ли сможет так много размышлять. Он, правда, слушает, когда ему объясняют это, но без интереса. О таинственных голосах он тем не менее продолжает говорить, как будто ему ничего ранее не сообщалось об этом. Они для него имеют характер действительности, в ответ на вопрос он дает непосредственное суждение о реальности, если его спрашивают дальше и загоняют в тупик, он объясняет, что не знает сам, что это за голоса.

Это характерно для больного в последнем наблюдаемом состоянии. В начале психоза это было нечто другое. Он испытывал страх и ужас перед голосами. Вследствие такого душевного состояния угрожающие явления имеют характер непосредственной действительности. Он соответствует характеру действительности иллюзий, который им присущ в аффектах страха. Даже если кто-то в таком состоянии приходит к тому, чтобы путем правильных размышлений найти правильное суждение о реальности, он не может сделать это суждение действенным. Можно говорить об имеющих чрезвычайно важное значение псевдогаллюпинапиях и таких же иллюзиях, если нам необходимо определить этот чрезвычайный характер реальности на основе аффектов .

Во всех предыдущих случаях мы прежде всего рассматривали настоящие достоверные галлюцинации и следующую за ними правильную или неправильную оценку реальности и увидели, какие, например, симптомы могут в неясных случаях привести нас к мнению о том, что речь идет о псевдогаллюшшапиях, о которых больные судят психологически неправильно. В этих трех случаях оценка реальности в отличие от более ранних случаев либо непосредственно была правильной, либо, если имелась склонность к вынесению неправильной оценки, то эта склонность не казалась достаточно серьезной, либо, наконец, Эти исключительно важные псевдогаллюпииапии соответствуют сверхденным идеям в пункте I моей схемы (см. с. 132 ж 134, прим.).



337


вопрос о реальности был при депрессивном состоянии сознания безразличен, так что об этом не велось серьезных размышлений.

Наконец, рассмотрим еще один случай, в котором мы хоть и не сможем разъяснить факты галлюцинации или переживаний, но который дает нам возможность увидеть, как больной воспринимает два различных вида реальности, и какие вопросы это ставит перед нами.

Аугуст Вейнгартен, род. в 1863 г., не женат, прожил всю свою жизнь в Маннгейме. После окончания вечерней школы долгое время был рабочим в транспортном агентстве. В феврале 1908 г. в окружном ведомстве он делал несколько раз заявления о том, что подвергается преследованиям. Он был доставлен в больницу, а оттуда в психиатрическую лечебницу.

В клинике он ориентирован, в ясном сознании, имеет правильное восприятие, отвечает на вопросы по существу. Он кажется безучастным, но не равнодушным. Поведение естественно, без чудачеств.

Он очень сожалеет о заявлениях, сделанных им в полиции. Он должен был привести доказательства, а их у него нет, хотя все является фактом. Люди всегда убегали от него. "Я стою теперь тут как дурак. Лучше бы я не доносил!"

Его мучения начались в 1901 г. В то время делали из него льва или вселяли льва в него. Несмотря на это, он мог продолжать работу, так как лев приходил лишь иногда, особенно ночью. Затем он примерно в течение четверти часа должен был бегать на четвереньках и рычать. В 1903 г. лев выпрыгнул у него из груди и больше не появлялся.

Большинство людей обращались с ним плохо. У них были научные книги, и они действуют как в романе. Из книг они научились добираться до него каким-то странным образом, чего он сам не мог проделать. Их целью было извлечь как можно больше выгоды, например, они пробили дырку у него в затылке и доставали оттуда деньги. Все свои страдания они сваливают на негр. Эти люди могут превращаться, проникать сквозь стену, быть под землей. Эти люди "из превращения" насели на него. Он их тоже видел. Одни из них как гномы, полметра высотой, другие естественных размеров, некоторые голые, некоторые одетые. Он пытался схватить их, но они легко ускользали. В большинстве случаев они убегали, если он хотел схватить их и отвести в полицию. Одному из них он дал на улице пощечину. Другого схватил и собирался отвести его в полицейский участок, но тот успел снова ускользнуть. Поэтому у него нет доказательств. Однако у него есть определенные подозрения. Мясник и кондитер, а еще люди с виноградника — преступники, но также и другие.



338


Есть люди в "превращении", которые хорошо относятся к нему, но их мало. Они кладут ему деньги в затылок с обещанием забрать их снова, тогда он будет богатым человеком, но "злые" просверлили ему до этого затылок и забрали деньги.

В то время, когда начались удары судьбы, его считали ангелом. этого не хотели "злые" превращенные. Ему много раз говорили, что наступят еще худшие времена, и это значило, что ему ночью вскроют череп и выцарапают все так, что у него будут невыносимые боли. Ночью ему подложат женщин, которые лишат его естества. Кроме того, ему затолкнут мужские и женские гениталии в рот, так что в животе у него начнутся колики. Через затылок и седалищную область, которые он затем показывает врачу как доступные осмотру предполагаемые места воздействия, натолкают кусочков красной бумаги, и он чувствует это во всем черепе, как это давит, и все вплоть до левой ноги набито до отказа.

Больной видел также ведьм, как они всей толпой танцевали. Они были очень маленькими, приблизительно полметра в высоту, но могли уложить любого, вынуть из тела дух, затем сунуть его обратно. Ему они еще ничего не сделали. Потом он снова объясняет: "Это было для меня все равно".

Многочисленные обманы слуха. Повсюду вокруг клиники бегают люди и что-то кричат. Они кричат, что он должен нести свой крест, он может передать лишь немногое из содержания голосов.

У него так и не сложилось законченного впечатления о том, что такое "роман". Так как нас интересует эта сторона симптома, мы приводим дальнейшие высказывания, сделанные им в течение нескольких недель. Он рассказывает: "С детства я должен был расплачиваться за все в "романе"". "Роман — это превращение людей, самая большая чепуха и идиотизм". Когда ему было 7 лет, он пережил удар. Это длилось два часа. Вдруг он оказался снова в Маннгейме и не знал, каким образом он туда попал. У него было такое ощущение, будто он находился в чужом теле. Однажды он свалился в Некар. Одна женщина схватила его и спасла. Это было не в романе, а с ним. В романе он ничего не мог бы сделать. Поэтому вся история не подходила к нему (налицо явно чувство пассивного переживания). В "романе" он чувствовал бы себя подругому, но это он себе не воображает. Он не сдержан в словах, болтлив, говорит о ничтожных "важных господах" в "романе", он ничего не мог с этим поделать. Если бы я мог что-нибудь сделать, я б помог себе. В "романе" люди почти не видны, бестелесные, не имеют устойчивой формы, четко их не увидишь. Он пытается показать различие и рисует настоящего человека более жирными линиями, придавая ему четкие контуры, человека из превращения рисует слабыми линиями, расплывчато. В "романе" монет меньше, и кошелек тоже меньше. Нормальные предметы остаются без изменений, только "превращенные" имеют меньшие размеры. О своем отношении больной говорит, что люди в "превращении" и голоса его больше



339


не заботят. Он не обращает на это внимания, для него это просто неважно. Он не может ничего с этим поделать, и врач ничего не может тоже, так что придется с этим примириться. Здесь, в клинике, все то же самое, что и снаружи. Человек из "превращения" сидел у него недавно на шее. "Роман всюду в Маннгейме и вообще".

Интеллект у него в порядке. Он в курсе последних событий, может говорить о русско-японской войне и хорошо ориентируется в этом вопросе. На заявление, что он сумасшедший, отвечает: "Сумасшествие сумасшествию рознь". Его волнует, что, кажется, ему никто не верит; "Я возьму свои слова обратно, если Вы не верите, но я-то знаю, что это правда".

Из этого сообщения невозможно отчетливо понять, чем являются у этого больного изолированные ложные восприятия, чем переживания при изменениях сознания, чем искажения воспоминаний, чем подлинные галлюцинации и псевдогаллюпинапии. Его нельзя было подвести к лучшему описанию и более точному разделению. Мы видим, что у него есть точка зрения, что некоторые естественные люди имеют способность жить в другой реальности, в "превращении", в "романе", и что он должен испытать пассивным образом в романе все удары судьбы, которые он испытал по их вине. Если бы мужчина был готов к подробному отчету и психологическому наблюдению, то мы могли бы установить, лежит ли в основании его теории романа единый класс действительных феноменов, таких как псевдогаллюпинаторные восприятия, частично изолированные, частично в отрешенном состоянии, или же особый род достоверных восприятий, которые отличаются от других восприятий определенными признаками (недостаток устойчивости, прозрачность) или это были различного рода феномены, которые он единообразно объясняет своей идеей романа. Мы тоща установили бы, как протекали возможные отдельные переживания, какие отношения они имеют к изолированным явлениям и т. д. К сожалению, в данном и в большинстве подобных случаев это не было возможным.

Описанные нами случаи, в особенности последние, взяты каждый сам по себе, мало доказательны, неясны, ставят больше вопросов, чем могут дать ответов на них. Если мы привели эти случаи, то потому, что на сегодняшний день нет лучших, и так как это выражает состояние нашей науки, которая выдвигает различные точки зрения, опираясь на имеющийся материал. Так



К оглавлению

340


мы можем содействовать тому. что тот, кому посчастливилось наблюдать больных, способных к хорошему психологическому самонаблюдению и готовых дать необходимую информацию, яснее видит, чего недостает общей психопатологии, и что она, кроме прочего, должна анализировать в области ложных восприятий, так как мы убеждены в том, что только единичные, редкие, хорошо наблюдающие за собой больные могут действительно продвинуть общую психопатологию в том, что касается ее материала.

Может быть, нам возразят, что исследование суждений о реальности обманов чувств путем понимания бесполезно: душевнобольные, имеющие ложные восприятия, больны и без того, у каждое неправильное суждение о реальности галлюцинации уже является бредовой идеей. Нормальное сознание всегда бы распознало их.

Напротив, мы полагаем, что это имеет смысл, во-первых, чтобы выявить понятные связи в суждении о реальности, чтобы на этом пути, как везде, так и здесь, прийти к последним непонятным элементам, к собственно патологическим элементам соответствующих явлений. Понимание является для нас всегда важным методом не только потому, что нас интересует "понятное", но и от "понятного" к "ненормальному", которое в некоторых случаях, на первый взгляд обнаруживающий обширнейшую симптоматику и самые многочисленные идеи, может свестись к немногому.

И во-вторых, мы придерживаемся взгляда, что даже совершенно нормальное сознание, если оно затронуто исключительно ложными восприятиями, можно ввести в заблуждение, и что пути заблуждения и корректировки (частичной, полностью отсутствующей или совершенной) доступны пониманию. Очень интересны опыты Кюльпе со здоровыми людьми . Почти всех людей можно поставить в условия, когда энтоптические субъективные чувственные процессы (туман, мерцание, пятна, полосы, ленты), которые при нормальных условиях из-за их слабой

' Кюльпе, Освальд. Об объективизации и субъективиэации чувственных впечатлений. Философские исследования, изданные Вувдгом. Т. 19. 1902. Из этой работы мы приводим лишь очень немногое, что, нам кажется, относится к теме. В частности, мы не включили сюда точку зрения Кюльпе, связанную с теорией познания.



341


интенсивности вообще не замечаются, имеют ту же значимость, что и внешние восприятия. Нужно в абсолютно темном помещении попытаться увидеть световые явления, по уровню интенсивности соответствующие энтоптическим феноменам. Находящимся в темной комнате участникам эксперимента предлагают с расстояния в 1/2 метра рассмотреть очень слабый луч света, проецируемый на стену в темной комнате. Проекция луча имеет форму квадрата. В ходе эксперимента варьировалась величина квадрата, яркость и временная длительность проекции (от 1 до 20 секунд). Перед испытуемыми стояла задача каждый раз описать увиденное.

• Оказалось, что субъективные световые явления были признаны за объективные, иногда наоборот, и что часто возникали сомнения, был ли феномен объективным или субъективным. Чем больше испытуемые склонялись к признанию феноменов субъективными, тем больше было ошибок и сомнений. Далее это зависело от склонности участников эксперимента к осторожности и сомнению. Но премущественно наблюдалась тенденция к объективизации. Мотивы объективизации и субъективизапии скрыты частично в отдельных феноменах (большая яркость, длительность, внезапность появления и исчезновения), частично в отношениях к другим феноменам (например, когда наступали последовательные образы, наблюдалась тенденция к объективизации; далее — зависимость от движения и закрывания глаз). Выше определенной границы яркости суждение о реальности без исключения было правильным.

Кюльпе противопоставляет объективизацию и субъективизацию. Он не делает двойного различия достоверность—образность и правильное—неправильное суждение о реальности. Теперь на основании прежних наших размышлений мы можем заключить, что у Кюльпе идет речь не об исследовании "непонятного" внесознательного генезиса достоверности (характера объективности) и ее противоположности, а о "понятном", имеющем место в сознании генезисе суждения о реальности. Сравниваемые в ходе эксперимента энтоптические и реальные световые восприятия — достоверные явления, различно лишь суждение об объективном или субъективном возникновении феноменов.

Какие результаты опытов Кюльпе мы можем использовать для наших целей? Мы хотим рассмотреть сперва сходства, а



342


затем различия между суждением участников эксперимента и суждением о реальности, сделанным душевнобольными. Становится ясной невозможность прийти к определенному суждению о реальности в каждом случае, когда реальные и субъективные феномены почти идентичны по форме и содержанию. Мы пытались прийти к правильному выводу на основе простого опыта. Мы наблюдали у участников эксперимента тот зародыш страха, который испытывают больные в отношении подлинных ложных восприятий, когда они больше не могут доверять своим чувствам Один испытуемый (см. с. 519) после завершения эксперимента, состоящего из почти 35 наблюдений, заявил, что он стал подозрительным, у него возникает неприятное чувство оттого, что он не знает, что происходит. Он теперь даже думает, что в ходе эксперимента ему вообще не предлагали раздражители.

Опыты не годятся для дальнейших выводов из-за различия обстоятельств эксперимента и настоящих ложных восприятий. Субъективные феномены являются здесь энтоптическими и легко узнаваемы по следованию за движениями глаза, существованию при закрытых глазах. Речь идет о безличных по содержанию явлениях, имеющих едва ли характер "вещи", только луча света. Как и последовательные образы, эти энтоптические явления, хотя и можно сравнить при определенных точках зрения с ложными восприятиями, но нельзя с ними идентифицировать. Кроме достоверности, они почти во всем полностью отличны от истинных ложных восприятий и также, естественно, от псевдогаллюцинапий. Пути развития суждения о реальности в этих условиях важны и интересны, но суждение о реальности вообще определяется совсем другими мотивами и идет более сложными путями.

"Каждый действительный обман чувств (если он вообще признается как таковой, т. е. нет ошибки в суждении) в первое мгновение потрясает как здорового, так и душевнобольного, при этом совершенно независимо от содержания, а просто фактом своего появления: при таком лишенном объекта восприятии, которое при этом имеет характер объективности, человек чувствует себя на грани бездны, где нет различия между тем, что кажется, и тем, что существует, и когда единственные посредники между мысляшим Я и реальным миром, чувства обнаруживают себя коварными обманщиками" (Кандинский, с. 56).



343


Осуществленное нами двойное противопоставление достоверности—образности и правильного—неправильного суждения о реальности и связанные с ним методы "понимания" и "объяснения" должно оправдать себя по отношению к точкам зрения Пика об оценке реальности, выдвинутым им в ссылке на Гольдштейна. В пользу взгляда Гольдштейна Пик приводил до сих пор неизвестные в психиатрии опыты Сграттона как expeiimentum crucis. Пик описывает эти опыты следующим образом: "Страттон искал порядок проведения экспериментов, чтобы при помощи линз на ретине появлялось перевернутое на 180° изображение окружающего. Один глаз был завязан, другой в течение 21 часа подвергался воздействию специального аппарата. Возникавшее изображение было перевернуто вверх ногами. Руки, которые должны были возникать внизу зрительного поля, оказывались опускаемыми сверху, и, соответственно, возникали нарушения в исполнении движений, которыми руководит зрение. Нас интересуют наблюдения именно этого, первого этапа эксперимента. Несмотря на ясность и отчетливость, возникающие изображения не казались нормальными вещами как при нормальном зрении, а представляли собой сдвинутые, неправильные и иллюзорные картины между наблюдателем и объектами или самими изображениями, так как сохранившись от нормального зрения, продолжают и дальше быть образцом и критерием действительности. Настоящие восприятия как бы непроизвольно заменили собой нормальное зрение и являются лишь знаками для определения, где и когда появился бы объект, если бы он воспринимался нормальным зрением. Предметы виделись и мыслились по-разному. Части собственного тела ощущались там, где им положено быть, но виделись совсем иначе, однако прежняя тактильная и визуальная локализация была все еще реальной". Далее Страттон пишет: "Затем связь между тактильной и оптической перцепцией начала постепенно подавлять локализацию, присущую нормальному зрению; виденные картины становились реальными; наконец, я стал чувствовать, что мои ноги опираются на видимый мной пол, несмотря на то, что он находится в противоположной стороне зрительного поля, в противополож-

Пик А. Замечания к суждению о реальности галлюцинаций. Неврологический центральный журнал. 1909, бб.



344


ность тому, куда в начале эксперимента я поместил эти тактильные ощущения".

Гольдштейн подчеркивал, что критерием оценки реальности является сознание соответствия отдельного восприятия и общего поля восприятия, и для сознания этого соответствия необходимо сознание пространственной непрерывности психического единичного феномена с общим полем восприятия. Это, полагает Пик, подтверждается опытами Сграттона.

В понимании этих опытов возникает некая путаница. Вера в нереальность реальных вещей не является суждением. Участник эксперимента судил очень определенно: все окружающие предметы с помощью аппарата перевернуты вверх ногами, я вижу действительные вещи, только в перевернутом виде. Но факты были иными, чем при нормальном восприятии. Понятие чувства реальности мы должны оговорить: это не то чувство реальности, что, например, испытывают больные в случае Пробста, слыша голоса, и которое возникает на основании прежнего опыта и суждений. Это не есть полученное путем прежних выраженных суждений "понятное" как чувство нереальности сокращенное суждение.

Если это не чувство нереальности, то, может быть, субъективный характер представлений, которьм они обладают по сравнению с достоверностью ложных восприятий? Но и это не так. Все виденное испытуемым сквозь линзу было так же достоверно, как и другие восприятия. "Чувство нереальности" должно соответствовать особой группе восприятий, которые достоверны. Мы можем воспринимать даже предметы, нарисованные картины, рисунки, отражения. Во всех этих случаях мы воспринимаем все достоверно, но несколько по-иному. Объяснить себе эту переживаемую нами другую достоверность мы можем только на основе ассоциаций. Пик указывает на пространственную прерывность между зрительными и осязательными восприятиями. Прерывность как средство объяснения лежит не в сознании, но ее наличие приводит к отсутствию определенных ассоциативных слияний и вместе с этим воздействий, которые осознаются как различные виды достоверности.

Но эта пространственная прерывность является совершенно иной, чем при восприятии, представлении или псевдогаллюцинации. Возможность обозначения этих обоих феноменов одним



345


и тем же словом, к чему склоняется Голадшгейн, кажется нам сомнительной. Чтобы уяснить себе разницу в обоих видах прерывности, возьмем другой пример. В опытах Страттона существовала прерывность между пространственностыо различных областей чувств. Для сравнения нужен случай, где этот тип прерывности имеется в одной и той же области чувств. Это довольно легко сделать. Если одним глазом смотреть в бинокль, то одним гаазом мы увидим реальное окружение, а другим — круглый вырез. Ограниченную этим кругом часть окружающего пространства мы видим в увеличении или уменьшении. Видимое через бинокль изображение "плавает" на фоне другого.

Но эта непрерывность существует внутри того же объективного пространства, которое, в противоположность пространству представления, прерывно. Пространство представления и пространство объективное нельзя объединить в одном поле восприятия, но только что описанные прерывные пространственности можно очень хорошо наблюдать в объективном пространстве. Если испытуемый у Страттона двигает рукой, то он видит это движение в объективном пространстве, но таким образом, который не подходит к привычным ассоциациям. Если испытуемый протягивает руку к своим фантазмам, то он вообще не достает до пространства, к которому принадлежат фантазмы, он хватает пустоту. Если мы уясним себе эти отношения, то увидим чисто дескриптивное различие прерывностей.

Интерпретация опытов Страттона выходит за рамки нашей работы; иначе нам пришлось бы вдаваться в теорию ассоциативных процессов. Интерпретация Пика, не учитывающая сделанные нами различия, не является опровержением выдвинутых нами положений (различие между достоверностью и суждением о реальности). Так как обнаружилось, что опыты Кюльпе привели исключительно к пониманию суждения о реальности, а не к генетическому или дескриптивному признанию достоверности и ее противоположности, мы могли бы сказать, что опыты Страттона не вносят ничего нового в понимание суждения о реальности, а обогащают наши знания о непосредственно пережитых, неоцененных видах достоверности. Мотивы суждения можно понять только тогда, когда в течении психического процесса для субъекта существует неясность, которая объясняется затем в суждении. Для испытуемого в опыте Стратона суждение о ре-



346


альности должно было быть ясным с самого начала. Для анализа Гольдштейна experimentum crucis не годится. Если бы это было так, то описанный вид пространственной прерывности должен был бы вести к неправильному суждению о реальности. Об этом в опыте Страттона речь не идет.

Так, называемая Пиком поправка ("видимые вещи становились реальными", в то время как испытуемый чувствовал,, что его ноги опираются на пол, который он видел вверху) — это поправка не суждением, а путем ассоциативных упражнений, если слово "поправка" нам вообще нужно.

Выдвинутые Пиком положения должны служить подтверждением взглядов Гольдштейна об оценке реальности. Работа Гольдштейна уже не раз подвергалась критике, но мы не будем на этом останавливаться.

Гольдштейн приводил различие между галлюцинациями как психическим фактом и суждением о реальности. Мы в нашей работе преследуем ту же цель и полагаем, что продвинемся по пути, на который вступил Гольдштейн. С одной стороны, Гольдштейн исследует галлюцинации как психические факты и исследует соматические отношения. С другой стороны, он обращается к зависимости суждений о реальности от ощущений органов, интенсивности ощущений и т. д., затем о коинпиденпии восприятия и всего поля ощущений. Пропасть между соматическими отношениями, ощущениями органов и т. д. и суждением о реальности слишком велика. Гольдштейн оставляет без внимания некоторые промежуточные вопросы, связанные с достоверностью, которые мы сделали темой нашей работы. Гольдштейн обладает первым схематичным анализом в стиле Вернике. Но вместе с этим игнорирует тонкий психологический анализ.

Мы попытались уточнить некоторые не совсем устойчивые понятия, обнаруженные нами у Гольдштейна. Этим мы подтвердили его основное противоречие, но, с одной стороны, должны были убрать границу между суждением о реальности и психическим фактом галлюцинаций, причисляя достоверность Кандинского к психическому факту, с другой — пытались лишить ее неустойчивого характера.

В психологии есть одно средство объяснения, которое, если его неправильно применять, сделает расплывчатыми все разделения в области психики. Эти "неосознанные выводы", подкреп-



347


ленные, к несчастью, авторитетом Гельмгольца, часто даже у Гольдштейна служат само собой разумеющимся средством объяснения. Если эти неосознанные выводы мы примем за суждение о реальности, то оно коснется и ложных восприятий; в особенности достоверность тотчас станет таким неосознанным суждением о реальности.

Мы не можем здесь более подробно рассматривать психологическую причинность, а удовольствуемся тем, что определим здесь в форме тезисов нашу позицию. Нельзя отрицать, что результат вынесенных при полном сознании суждений без нового сознательного генезиса снова станет актуальным. Такие не обоснованные заново суждения мы можем рассматривать как возникшие путем "неосознанных выводов". Они имеют признак, что всегда могут быть сознательно сделаны постфактум. Если результат оказывается неправильным, то он может быть исправлен. Критерием для наличия "неосознанных выводов" должна быть возможность корректировки их неправильного результата. Достоверно наклонные линии Цельнера не могут быть подвергнуты корректировке, следовательно, они не могут возникнуть вследствие неправильных суждении. Таким же образом обстоит дело с достоверностью при обманах чувств. Напротив, мы признаем, что недифференцированный характер действительности, возникший путем неосознанных суждений, может быть интерпретирован. Поэтому также доступен корректировке; причем неосознанные суждения признаются осознанными и признаются неправильными. Линии, которые в недифференцированном состоянии виделись наклонными, после корректировки уже не считаются реально наклонными, но достоверно наклонными видятся.

Об интересных экспериментах о том, как у здоровых людей из-за ложных восприятий возникают неправильные суждения о реальности и их последствиях сообщает Розе . Он исследовал изменения восприятия при отравлении сантоном. Мы приводим наблюдения, касающиеся суждения о реальности. Розе пишет: См. с. 609 и далее.

Розе, Эдмунд. О галлюцинациях при отравлении сантоном. Архив Вирхова 28. 1863.



348


"В одном из моих первых опытов по изучению видения в желтом цвете один мой коллега, страдавший этим, полагая, что все уже прошло (т. е. он просто привык к этому), обедал в ресторане. Эксперимент был закончен и забыт; за столом царит непринужденная атмосфера. Наконец официант приносит желтый яичный суп. Моему коллеге показалось, что у супа был довольно своеобразный запах, а кроме того, он был красным. В возмущении он отослал суп обратно на кухню. Он упорно отказывался верить обратному и стал посмешищем всех сидевших за столом друзей. Он спорил с ними, затем в негодовании покинул ресторан. Никакого сомнения, что официант принял его за сумасшедшего. Теперь мы знаем, что это было первым признаком обонятельной галлюцинации и видения в фиолетовом, о котором тогда никто не подозревал. Коллеге тоже не пришло в голову отнести это к последствиям эксперимента".

"Однажды две сестры, принявшие одна за другой сантоновую кислоту, стали спорить по поводу цвета пиджака одного из присутствовавших мужчин. Одна считала, что сукно было желтым, другая — фиолетовым. Господин, чей пиджак был серого цвета, не знал, что одна из споривших могла видеть все в фиолетовом цвете, а другая — нет, только удивленно смотрел на обеих. Они в пылу тоже забыли, что было причиной их спора".

Если бы в этих случаях им напомнили об отравлении сантоном и объяснили этим все происшедшее, неправильное суждение о реальности тотчас бы исчезло. Объяснение подобной связи, как в этом случае, мы не могли бы, например, дать пациенту доктору Штраусу, так как мы сами не знаем причину его обманов чувств. Изобилие его ложных восприятий и их особые свойства показывают, насколько тяжело в этом случае прийти к правильному суждению. Это мы должны всегда учитывать, особенно при констатации параноидальных изменений сознания. Неправильное суждение об обманах чувств еще не означает паранойю.

Не все содержание нашей работы, а только лишь важнейшие ее положения мы приведем в заключительных тезисах: 1. Кроме истинных ложных восприятий существуют патологические представления, которые очень подробны и не зависят от воли (псевдогалпюцинапии Кандинского). Между ними не существует перехода.

2. Противоположность достоверности (характер объективности) и образности (субъективный характер, характер представлений) необходимо отделить от противоположности верного и неверного суждения о реальности. Первое — различие между чувственными феноменами, второе — суждение о них.



349


3. Достоверность — это нечто данное, "объясняемое" внесознательными процессами, суждение о реальности — нечто, возникающее в сознании, которое можно "понять" на основании его мотивов.

4. От суждения о реальности нужно отличать "психологаческое суждение" больных. В первом — мы судим о внешней действительности, во втором — они судят, верно или неверно, о том, что они пережили сами.

5. Выводимое из обмана чувств "понятное" правильное суждение о реальности нужно отличать от "непонятного" суждения о реальности. Последнее имеет параноидальный характер.



К оглавлению

350







Карл Ясперс

Собрание сочинений по психопатологии в 2 тт.
Том 1

Издательская программа "АКАДЕМИЯ"

Подписано в печать с оригинал-макета 12.09.96.
Формат 84х108/32. Гарнитура "Тайме". Бумага книжно-журнальная.
Печать офсетная. Усл.-печ. л. 18,48. Тираж 5 000 экз.
Заказ № g32.

Лицензия Л ? № 064058 от 5 мая 1995 года
Издательство "Белый Кролик"
199178 С.-Петербург, ?.?., Большой пр., 55

Лицензия ЛР № 071190 от 11 июля 1995 года
Издательский центр "АКАДЕМИЯ"
129336 Москва, ул. Норильская, 36
Тел.474-94-54,475-28-10

Отпечатано с оригинал-макета на ИПП "Уральский рабочий"
620219 Екатеринбург, ул. Тургенева. 13.


<< Пред. стр.

стр. 14
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ