<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


34. J. Larrey: Uber den Sitz und die Polgen der Haimwehkrankheit. Aus dessen Recueil de Memoires de Chirurgie. Paris 1821. Ubersetzt in Nasses Zeitschrift f. psych. Arzte. 1822. p. 153 ff.

35. Massen de Neuf-Maison: Dissertation sur la Nostalgie. Paris 1825.



К оглавлению

120


36. Maury: De la nostalgie dans l'armee. Strassburg 1826.

37. M. Moreau de Saint-Apre: Considerations sur la Nostalgie.

Paris 1829.

38. Beguin: Article Nostalgie m Diction, de med. Et de chir.

prat Paris 1829—1836. Tom. XII. p. 76.

39. Robillard: Coup d'oeil sur la Nostalgie. Paris 1833.

40. Eug. Paisson: Diss. sur la Nostalgie. Paris 1833.

41. Calmel: Diss. sur la Nostalgie. Pariss 1836.

42. Justin Santi: De la nostalgie a bord des navires de guerre. (Annaies d'hygiene publique et de medecine legale.) 1836.

43. Roche de Vemeuil: Diss. sur le mal du pays. Paris 1839.

44. Eugene Pilen: Diss. sur la Nostalgie. Paris 1844.

45. M. Leroy Dupre: Diss. sur la Nostalgie. Paris 1846.

46. Nutel: Diss sur la Nostalgie. Nontpellier 1849.

47. Malaper du Peux: Diss. sur la Nostalgie. Paris 1853.

48. Brierre de Boismont: Du Suicide. 1856. p. 141.

49. Legrand du Saulle: Erude sur la nostalgie, hi Annales medicopsychol. Paris 1858. p. 430.

50. E. du Vivier: De la Melancholie. Paris 1864. S. 89.

51. Petrovitch: De la nostomanie. These de Paris 1866.

52. Decaisne: Observations de nostalgie recueillies pendant le siege de Paris. Gaz. des hopit 1870. №. 134.

53. Aug. Jansen: Consideration sur la Nostalgie. In Annales et bulletin de la societe de Med. de Gand. 35. Jahrg. 1871.

54. Aug. Haspel: De la nostalgie in Memoires de l'acad. de med. Tom. XXX Paris 1871. p.466—628.

55. A. Benoist de la Grandiere: De la Nostalgie ou mal du pays. Paris 1873.

56. Dagonet: Traite des maladies mentales. 1876. p. 218.

57. Proal: L'education et le suicide des infants. Paris 1907. p. 56.

58. Klein: Annalen des Gesetzgebung und Rechtsgelehrsamkeit m den preussischen Staaten. Bd. 7, p. 37 u. 55. Bd. ХШ, р. 176. Bd. XIV, P.19.

59. E. Plainer: Quaest. medico-forenses et. Choulant. Lips. 1824. p. 101 und 311.

60. G. R. Masius: Handb. der gerichtl. Arzneiwissensch. I. B. II. Abt. Stendal 1822. p. 593 ff.

61. Mende: Handbuch der gerichtl. Medizin. Leipzig 1819—1832. 4,. TeiL p. 184.

62. Albr. Meckel: Beitrage zur gerichtl. Psycholigie. I. Heft. 1820. p. Ill ff.

63. Albr. Meckel: Lehrb. der gerichtl. Medizin. 1820. § 376.

64. S. G. Vogel: Beitr. z. d. gerichtsarzu. Lehre von der Zurechnongsfahigkeit. 2. Aufl. Stendal 1825. p. 163.



121


65. Hitzig: Annalen der deutschen und ausland. krim Rechtspflege Heft 13. Berlin 1830. p. 37 und 54.

66. Henke: Zeitschr. f. Staatsarzneikunde. 1831. Bd. 22. p. 355. 1837. 24. Erganz.-Heft. p. 55.

67. Pfaff: Mitteilungen aus dem Gebite der Medizin, Chirurg. und Pharm. 1833. II. Jahrg. p. 532.

68. Friedreich: Systemat. Handbuch der gerichtlichen Psychol. Leipzig 1835. p. 636.

69. Hettich: Uber das Heimweh, Hauptsachlich in semen Beziehungen zur Staatsarzneikunde. Diss. Tubingen 1840.

70. Marc: Die Geisteskrankheiten in Beziehung zur Rechtspflege. Deutsch von Ideler. Berlin 1844. Bd. I. p. 251 u. 271.

71. M. E. Richter: Uber jugendliche Brandstifter. Leipzig 1844. p. 54, 69, 91.

72. J. L. Casper: Denkwurdigkeiten zur medizin. Statistik und Staatsameikunde. Berlin 1846. Das Gespenst des sog. Brandstiftungstriebes.

73. R. Spitta: Praktische Beitrage zur gerichtsarztl. Psycholigie. Rostock und Schwerin 1855.

74. Flemming: Ztschr. f. Psychiatrie. ??. p. 468 ff. 1855. Referat und Kritik des Spittaschen Falles.

75. J.Wilbrand: Lehrbuch der gerichtlichen psychologie. Erlangen 1858. p. 289.

76. Willers Jessen: Die Brandstiftung in Affekten und Geistesstorungen. Kiel I860. p. 114.

77. A. Krauss: Die Psychologie des Verbrechens. Tubingen 1884. p. 288.

78. Friedreich: Blatter f. gerichtl. Med. 1886. p. 331.

79. v. Krafft-Ebing: Gerichtliche Psychopathologie. 1892. p. 59. u. 102.

80. Ferd. Maack: Heimweh und Verbrechen. Berlin ca. 1894 (ohne Zeitangabe).

81. Monckemoller: Geistesstorung und Verbrechen im Kindesalter. Berlin 1903. p. 24, 26, 72 und 68.

82. Reinh. Stade: Frauentypen aus dem Gefangnisleben. Leipzig 1903. p. 203.

83. Hans Gross: "Kriminalpsychologie". Aufl. Leipzig 1905. p. 91.

84. Hans Gross: "Hdb. fur Untersuchungsrichter". 5. Aufl. Munchen 1908. p. 981.

85. Wilmanns: Heimweh oder impulsives Irresein. In Monatsschrift fur Kriminalpsychol. und Strafrechtsreform. 3. Jahrg. 1906.

86. F. Kluge: Heimweh. Ein wortgesdhichtlicher Versuch. Programm. Freiburg 1901.



122


БРЕД РЕВНОСТИ

Очерк к вопросу: "Развитие личности" или "процесс"?

В представленной работе можно найти переплетение трех вещей. Во-первых: ряд важных для вопросов паранойи, частично растягивающихся во всю жизнь, историй болезни ревнивцев, которые наверняка не могут рассматриваться как алкогольные или сразу же ни как маниакально-депрессивные, ни как относящиеся к Dementia praecox. Во-вторых: симптоматологический обзор образов бреда ревности. И в-третьих: нозологические рассуждения о толковании представленных, во многом сходных друг с другом, случаев; при этом мы должны будем высказаться о понятиях "процесс" и "развитие личности". Наше желание при этом придерживаться по возможности ясных понятий, однако не давать распределение и толкование случаев в мнимо окончательной форме. Мы хотели бы не утратить и здесь сознание неисчерпаемости и загадочности каждого отдельного душевнобольного человека, которое мы должны иметь в отношении кажущихся самыми будничными случаев.

Я считаю возможным — особенно учитывая длину первых двух и важнейших историй болезни — предпослать некоторые замечания о публикации историй болезни вообще и разработку моих (историй болезни — пер.), чтобы показать их цель. В психиатрии нельзя понять друг друга без описания отдельных случаев. Они являются краеугольными камнями, без которых наши понятийные образования рушатся. Это проявляется в бездейственности некоторых прежних работ, которые, поскольку случаи общеизвестны, отказываются от этого часто педантичного и излишнего, к тому же много требующего места добавления. Рассуждения можно, естественно, основывать на историях болезни, которые изложены в литературе, но там, где они недостаточны или недостаточно ясны автору, он должен соизволить привести собственные случаи, даже если ему грозит опасность давать только "известное". "Известно" то, что изложено в литературе, все остальное неизвестно, даже если и имеет широкое распространение благодаря личному обмену мнениями. Их, естественно, тем более нельзя основывать на общих описаниях в



123


учебниках, которые имеют в высшей мере эфемерное значение, поскольку в описаниях "картин болезни" общее описание состояний вошло друг в друга из отдельных случаев, которые должны представляться дальнейшему исследованию достаточно часто как различные по существу. Несмотря на большой казуистический материал, который накоплен в психиатрических журналах и архивах, в большинстве случаев недостаточно материала, когда теоретически занимаются психопатологическим вопросом или ищут параллельные случаи для сравнения с собственными наблюдениями. Не обилие материала может помочь. В большинстве случаев, к сожалению, наблюдения проводились слишком кратко или о них сообщается недостаточно. Отдельный психиатр видит чаще всего свои случаи только короткое время; они не остаются под его присмотром, или его жизни не хватает для завершения собственного наблюдения. Здесь нам помогают находящиеся в архивах клиник старые истории болезни и, в особенности, — к сожалению, почти исключительно в случаях, когда имели дело с судами — в судебных делах (уголовных делах, делах процессов, делах бракоразводных процессов, делах о признании недееспособным, личные дела и т. д.). Использование такого материала дел первый раз было осуществлено Вильманнсом в его книге о бродягах. Добывание целых биографий, как того всегда требовал Крэлелин, стало с тех пор основой эмпирически-клинического исследования. По сегодняшнему состоянию наших взглядов нам обязательно нужны биографии, даже если материал должен быть применим не только для временной поддержки собственных тезисов, но также и для других, сообщение симптомов in extenso, насколько их можно было наблюдать и об этом узнать. Очевидно, что получение хороших биографий — дело неповседневное; в бесчисленных случаях мы остаемся ограниченными слишком скудными сведениями. Далее, очевидно, что если такая биография однажды появляется, она должна превзойти обычную длину историй болезни. Эта длина определяется, однако, естественно, совсем другими причинами, чем длины тех, которые из-за удобства или из-за некоторой "псевдоточности" печатаются непосредственно так, как они первоначально были написаны. Для биографий в нашем смысле мы обычно владеем значительно большим материалом, чем тот, который мы публикуем. Отбор по возможности существенного, обобщения, подходящее расположение и т. д. делают возможным сжатие, и, если после этого все еще остается значительная длина,

124


то нам представляется это именно преимуществом в сравнении с прежними, иногда короткими, публикациями от которых толку мало. Мы надеемся также, что, даже если изменятся все взгляды, этот материал сохранит свою ценность. В противоположность нередкому пренебрежению более длинными историями болезни мы видим в их разработке не недостаток в овладении материалом или даже определенную примитивность, а добывание основополагающего для всех размышлений материала. Короткие истории болезни представляются в большинстве случаев совсем не имеющими ценность и ненужными.

Что же касается в отдельном случае расположения материала, то неполнота, разный вид источников и т. п. всегда влекут за собой то, что следование принципу классификации для всех случаев и тем более достижение гладкой читабельности невозможно. Во многих отношениях было бы, возможно, самым лучшим, предоставить по образцу историков гладкий читабельный текст с примечаниями, которые содержат материал; однако потому, что примечания едва ли читаются, а конкретный материал важен именно психиатрически, мы ограничились обобщением в конце отдельных историй болезни. В расположении материала в отдельном случае многократно перекрещивалась точка зрения излагать в хронологическом порядке с точкой зрения поставить рядом друг с другом сравниваемые детали и с точкой зрения выдвинуть вперед происхождение сведений. Хотя было бы бесцельным давать точные данные источников по типу историков, но общий тип источников должен все же быть показан.

Еще мы настоятельно отмечаем, что истории болезни ни в каком отношении не подгоняются под последующие теоретические замечания. В большей мере мы преследуем цель представить независимо от них в историях болезни объективный материал, который могли бы по возможности использовать и другие. Мы хотели бы, чтобы в качестве преимущества рассматривали, что истории болезни не являются иллюстрациями определенной точки зрения. В большей мере они разработаны в соответствии со словами Крэпелина: "Добросовестное расщепление форм на их мельчайшие и кажущиеся незначительными видоизменения является неотъемлемой предварительной ступенью для получения действительно целостных, соответствующих природе картин болезни".

' Перед тем, как будут рассказаны истории жизни первых двух случаев, мы хотели бы в сжатой форме дать обзор современного



125


учения о бреде ревности, как оно представляется по обычным наблюдениям и чтению авторов . Нужно помнить эти скучные в своей краткости и частично само собой разумеющиеся разграничения, чтобы иметь для своеобразия конкретного случая ревности совершенно независимо от диагностических соображений достаточно четкую точку зрения. Мы обсуждаем последовательно симптоматологические разграничения, затем прямое и косвенное отношение к соматическим условиям и, наконец, его существование при определенных формах в системе психозов, С симптоматологической точки зрения мы имеем, с одной стороны, меняющиеся, то здесь, то там получающие пищу идеи ревности, то забытые, то вновь образованные, обоснованные то одним, то другим образом. В противоположность этому мы находим в других случаях более медленно или быстро развитую систему ревности с удерживаемыми годами основаниями для доказательства, которые едва ли забываются, только тут и там умножаются. Таким образом, мы можем отличить от психологической ревности и болезненной ревности (имеющей и не имеющей причину, всегда с более или менее далеко идущей критической оценкой), бредовую (маниакальную) ревность (всюду возникающие соответствующие идеи, наблюдения, забытые и вновь образованные, как указано выше, без малейшей критики) и бред ревности. (Систематический бред. Не всегда при этом устойчивое душевное состояние ревности.)

Мы обнаруживаем далее в одном случае возникающее подозрение, которое при критическом рассмотрении в конце концов воспринимается как обоснованное, а в другом случае с возникновением фантазии немедленное установление "факта".

В соответствии с этим одни пытаются установить наблюдения с желанием и с надеждой опровергнуть подозрение с усилением депрессии и страха, если это не удается, в то время как другие только с определенным удовлетворением подтверждают наблюдениями установленное.

Что касается генезиса бреда ревности, то он, естественно, имеет связь со всеми только возможными психотическими сим-

' Важнейшими более ранними работами являются работы Крафт-Эбинга (Ежегодник по псих. 10); Вернера (Ежегодник по псих. 11); Шюллера (Ежегодник по псих. 20). Очень важным шагом вперед явилась работа Бриза (Psych, neur. Wochenschr. 1900/1901); Валерт (Zur Kasuistik des Eifersuchtswahn, Diss. Greifswald. 1903) приводит 4 совсем разных случая этого бреда. Наконец, Тёббен (Monatsschr. f. Psych. 19) занимался этой темой. В последних трех работах можно найти более позднюю литературу.



126


птомами, в зависимости от картины болезни, при которой он встречается. Для случаев, в которых бред ревности не скрывается во множестве остальных симптомов, мы берем как важный комбинаторный генезис участие обманов чувств и обманов памяти. Особенно характерен часто вид комбинаторного возникновения или правильного приведения доказательств. Самые безобидные происшествия, изменения в поведении, случайные встречи на улице, "встреча взглядов в воздухе", подозрительные шумы, беспорядок в комнате, покраснение и неуверенность жены, визиты и т. д. служат достаточными основаниями для самых далекоидущих выводов. Очевидно, что эти события не были поводом к ревности, а уже имеющаяся ревность искала основания и нашла их. Несмотря на это, скрытая ревность может из-за случайных "наблюдений" такого рода разгореться вновь.

Если действительные происшествия истолковываются таким образом, то обычно чаще всего также добавляются иллюзорные фальсификации восприятия. Видят и слышат больше, чем случайный треск дров, не имеющие значения пятна, всегда встречающиеся тени и т. п. Этим иллюзиям не требуется выходить за рамки того, что происходит с каждым при оживленном аффекте, при ожидании или усталости, — это ведь иллюзорные обманы чувств. От них нужно полностью отделить настоящие голоса, видения, переживания в бреду. Особая разновидность имеется еще в сочетании ревности с сексуальными галлюцинациями

' Таковые ведь абсолютно характерны для Dementia praecox. Классический в отношении этого симптома следующий случай: Фрау Беренс заболела на 38-м году жизни идеями ревности. В то же время она была зла в отношении половых сношений. Она заметила, что у ее мужа связь с женой соседа. Играли роль обычные подозрительные моменты: оба слишком часто были вместе, они объяснялись взглядами, супружеские отношения с мужем стали другими. Он, якобы, всегда хотел, чтобы она вышла, ему всегда в ней что-то не нравилось, он был так груб. У нее тогда были "свои подозрения". Ко всему прочему добавилось следующее: если мух выходил из дома и встречал жену соседа, она чувствовала, как чувство любви как луч, оттягивается от нее и переносится на другую женщину. Когда муж смотрел на эту женщину с вожделением, ее саму охватывало неприятное чувство, как будто ее муж был у нее. Потом к ней, якобы, пришел ядовитый луч. Любовь была у нее вырвана и направлена на ту женщину, с которой муж имел дело. Она думала, далее, что в ее мужа и жену соседа вселился злой дух. Этот дух они, якобы, могли вколдовать в пациентку. Она четко заметила, что у них обоих хорошо на душе, когда ей плохо. Тогда дух в ней. Оба могли, якобы, также сделать так, чтобы дух влиял на то, что она думает и т. д., и т. п. Сходный случай у Крафт-Эбинга (Lehrbuch, 4. Aufl., S. 458, Beobacht. 44).



127


Легко спутать с рассказом о ведениях или бредовых переживаниях и часто, к сожалению, трудно отличить обманы памяти, которые имеют большое значение, как основа бреда ревности. По-новому истолковываются и приукрашиваются не только не имеющие значения события из прежних времен, но возникают и воспоминания о вообще даже ни в малейших чертах не действительных переживаниях. У людей как будто "пелена с гааз" спадает. Они видели, как жена отдавалась бесчисленному количеству мужчин, прогоняли мужчину из постели, чувствовали его рядом с собой в то время, как жена их обманывала, видели через замочную скважину невероятнейшие сцены. Во всех этих обманах памяти обращает на себя внимание то, что, несмотря на отвратительное положение, в котором находились эти люди, они никогда не предприняли даже ни малейшего вмешательства, если только оно, чаще всего безобидное, не появляется в том же обмане памяти. Эти галлюцинации памяти встречаются у людей, которые обычно совсем не внушаемы, к тому, чтобы воспроизвести свои однажды представленные переживания всегда одинаковым образом; в то время как, напротив, те ревнивцы, которые находят все новые толкования, приукрашивают действительные переживания, меняющиеся все время при новом изложении, создают себе основу, не нуждаются в галлюцинациях памяти.

Сходны с ними (однако их необходимо отличать) своеобразные переживания ревнивых, которые появляются во время и после сна. При пробуждении у них возникает ощущение, как будто ночью кто-то здесь был; они так крепко спали, вероятно, им дали снотворное, чтобы они не мешали жене; они чувствуют, как будто кто-то ночью провел им по липу, положил на него платок, даже чувствовали, что кто-то лежал рядом. Здесь начинается путаница с действительными галлюцинациями памяти.

Видимо, едва ли есть необходимость подчеркивать, что для нас истинное возникновение бреда ревности, конечно, является полной загадкой. То, что он появляется абсолютно непонятным нам образом, и является безумством. Все наше генетическое рассмотрение констатирует только феноменологические отношения, которые существуют между переживаниями.

Неодинаково, наконец, поведение ревнивых. Одни живут, твердо убежденные в истине их бреда, занимаются судебными действиями, но не пытаются проводить дальнейшие наблюдения. Другие действуют самым изощренным образом, чтобы "изобличить" супруга. Посыпается песок, ставятся знаки на дверь, неожиданно возвращаются домой и т. д. Жены всюду преследуют



128


своих мужей, ждут перед конторой, используют для наблюдения служанок. Обе группы на основе бреда могут прибегнуть к насилию. Опять же другие полагаются на свою судьбу, они угнетены, часто сомневаются, только ли это глупые мысли или их ревность является типичной навязчивой идеей. Наконец, некоторым удается полностью диссимулировать свою ревность, если они видели, что ее выражение ведет к неприятным последствиям. Случайности показывают еще долго после этого, что бред сохранялся неизменным.

По опыту авторов, который частично подтвержден статистически, бред ревности имеет отношение к определенным физическим процессам, а именно: к психофизической системе генитального аппарата и к определенным периодам жизни женщины. Что касается первого, Крафт-Эбингом объяснено, "что психически и физически неудовлетворительный коитус при активном либидо является мощным источником бреда ревности у алкоголиков". Также и вообще у ревнивых многократно обнаруживалась импотенция, будь то психопатическая или органическая, например, при начинающейся сухотке спинного мозга, далее анатомические аномалии гениталий.

У женщин говорится о бреде ревности в период лактации (Шюллер отмечал шесть случаев бреда ревности при острых психозах — все случаи "бреда ревности в период лактации"), о менструальном, климактерическом, старческом бреде ревности. Крафт-Эбинг описывает, как сознание исчезающей привлекательности и чувство уменьшившейся склонности со стороны мужа является мощным источником климактерической ревности.

Бред ревности, как, вероятно, все психологически обозначенные, так и общие симптомы, встречается при всех видах психозов и психопатических личностей. Частотой появления он характерен для определенных состояний. Но и особый вид его образования так же, как представляется, может быть характерным.

Начиная с Нассе, известен обоснованный Крафт-Эбингом в еще и сегодня действительном описании бред ревности алкоголиков. Он обнаруживал его у 80% еще находящихся в сексуальных отношениях пьющих и объяснял его связь с физическими и душевными последствиями злоупотребления алкоголем (усиление либидо при снижающейся потенции, грубость, семейные ссоры, возникающее отвращение жены и т. д.). На этой основе он возникает чаще всего комбинаторно, с использованием многочисленных безобидных самих по себе наблюдений или иногда поддержанный иллюзорными и бредовыми процессами. Он отличается при сочетании с душевной незрелостью и деменцией




129





алкоголиков особой непристойностью и некритичным обоснованием. По той же причине — даже если он иногда упрямо удерживается — он может принимать самые изменчивые формы и пренебрегать системой. Далее, он при отказе от алкоголя может быть излечен, или же это может привести к далекоидущему улучшению, которое прерывается только интеркуррентной вспышкой бреда.

Ни для какого другого психотического состояния возникновение бреда ревности как такового не характерно своей частотой, как для алкоголизма. Нет необходимости поэтому перечислять все случаи, где он встречается. Мы хотели бы указать только на то, что он появляется при органических психозах, как при параличе и старческой деменции , в основном в начальных стадиях, что он нередко образует частичное проявление группы Dementia praecox и может иметь здесь встречающееся только при них сексуально-галлюцинаторное обоснование и, наконец, что он встречается в разнообразных видах у психопатических личностей: 1) в сочетании с истерическими симптомами, причем обоснованное разнообразнейшими способами подозрение получает новую пищу в обманах памяти и псевдологических процессах (ср. Шюллер, случай 6); 2) встречаясь в виде навязчивых фантазии, которые временно приобретают бредовый характер (ср. Шюллер, случай 9, климактерический невроз с навязчивыми фантазиями) ; 3) при периодических расстройствах психопатов, в особенности, менструальных (Шюллер, случай 7); 4) как своеобразные черты характера, которые усиливаются в возрасте до бреда ревности (Крафт-Эбинг, с. 229, наблюдение 14). Вопрос о том, нужно ли рассматривать это усиление как начало старческого слабоумия или как отклоняющееся от нормы психопатическое выражение нормальной фазы развития, не поддается решению.

Бред ревности у психопатических личностей с чередованием и в сочетании с другими, уже названными и прочими симптомами, основывается сознательно на предположениях, часто является только подозрением, допускает еще сомнения, может быть, ве-

1 Хорош второй случай Валерта. Затем второй случай Тёббена.

2 Третий случай Тёббена.

3 Здесь нужно упомянуть новую работу Бехтерева (О навязчивой ревности. Ежемесячный журнал по псих. и невр. 26. 501. 1909). Правда, в его интересных случаях речь идет только отчасти о навязчивых фантазиях. Некоторые страдают вполне оправданной, только по интенсивности, форме проявления и ее воздействию отклоняющейся от нормы ревностью.



К оглавлению

130


роятно, подтвержден иллюзорно сфальсифипированными наблюдениями или превратными толкованиями, никогда не является для критики окончательно и постоянно недоступным; таким образом, не обобщается в основывающийся на определенных процессах систематический и удержанный в своей системе бред. Обратимся теперь к нашему первому больному.

Юлиус Клуг, катал, женатый часовщик, 1838 г. рождения, в 1895 г. был направлен земельным судом в Гейдельбергскую клинику на освидетельствование, так как его поведение (ревность, многочисленные оскорбления, угрозы, жалобы в суд) вызывали подозрение на психическое расстройство. Его дела развивались следующим образом: В 1892 г. он ходатайствовал перед прокуратурой о наказании его жены, а также ряда мужчин за прелюбодеяние. В результате разбирательства была установлена необоснованность его иска, а также выражено подозрение о душевной болезни. Поскольку некоторые угрозы К. представляли опасность для общества, дело было передано окружной администрации по месту жительства. Та поручила окружному врачу дать заключение о его психическом состоянии. Он встретился с К. в его мастерской, побеседовал там с ним и дал свое заключение о том, что, хотя К. психически нездоров, его помещение в соответствующее заведение все-таки не представляется необходимым, однако рекомендуется надзор со стороны местных властей.

Одновременно с упомянутым заявлением о наказании К. подал ходатайство о разводе в суд первой инстанции. Еще в 1892 г. состоялось в присутствии главного судьи этого суда безуспешное слушание этого дела с попыткой примирения.

В отчете от 1893 г., который по заявлению К. был затребован министерством, главный судья суда первой инстанции докладывал, что во время слушания дела он доброжелательно заметил К., что тот размышляет и ломает голову о своих астрономических часах, над которыми он работает уже в течение 16 лет, слишком много, что возбуждает его нервы; в таком состоянии ему, вероятно, представляются вещи, которых на самом деле не было.

В то же время в руки К. попала предназначенная его жене бумага о судебных сборах относительно "Психического состояния Юлиуса Клуга".

Из совокупности замечания главного судьи, обследования окружным врачом и найденной записки в К. выросло убеждение, что его "официально объявляют сумасшедшим", а именно по настоянию его жены опровергают обвинение в прелюбодействе. Заверения в обратном остались безуспешными. В многочисленных заявлениях он обращался к властям вплоть до правителя земли с требованием отмены "объявления в Сумасшествии". В пересмотре дела, о котором он многократно ходатайствовал, с учетом заключения окружного врача ему было отказано.



131


В 1895 г. в прокуратуру поступила жалоба муниципального советника Леманна из родного села К. на угрозы жизни советника со стороны К. Он излагал, что К. подозревает его и еще двух других безвинных граждан уже в течение двух лет в половой связи с его женой. Несмотря на то, что это высказанное в самых общих выражениях обвинение не имеет ни малейшего основания, с учетом характера К. он не обратил бы на него никакого внимания, если бы К. не пригрозил ему в одном письме, что застрелит его. Поскольку К. действительно многократно приходил домой с заряженным пистолетом, выполнение угрозы не исключено. Он просит прокуратуру, поскольку он напрасно пытался найти защиту в окружных управлении и суде, о принятии соответствующих мер безопасности. Прокуратура после ознакомления с делом решила, что уголовное преследование не может состояться, и оставила на усмотрение окружного управления принятие дальнейших мер безопасности.

Вскоре после этого (1895 г.) К. направил в прокуратуру письмо на 4-х листах, в котором он просил о судебной помощи и правовой защите: от его жены из-за добытого ею "объявления сумасшедшим", от главного судьи суда первой инстанции из-за Того, что тот ей это посоветовал сделать, и из-за клеветнического оскорбления, от окружного врача из-за противоречащего правде освидетельствования и от окружного управления из-за издания основанного на ложных данных указа об "объявлении сумасшедшим". После поступления этого объемного сочинения, которое изобиловало тяжелейшими обвинениями и оскорблениями названных лиц, все обстоятельства и безосновательность его обвинений были подробно обсуждены с К. Безуспешно, так как несколькими днями позже К. направил в прокуратуру "Заключение в этом жутко страшном деле". Он писал: "Вера в факты тверда"; назвал обращение с ним "юридическим убийством" и пригрозил довести дело до социал-демократической прессы.

Затребованное от другого окружного врача заключение после двухкратного обследования говорило, что К. нельзя так сразу объявить душевнобольным. Главный судья суда первой инстанции снова сообщил о многочисленных письмах грубейшего содержания, которые он получил от К., но проигнорировал их. Проведенные по желанию окружного врача жандармерией новые и повторные расследования супружеской неверности жены К. показали, что все опрошенные назвали все обвинения К. выдуманными. Был сделан вывод, что обследование К. в психиатрической больнице с целью затребования заключения неизбежно. Чтобы сделать это возможным, министерство внесло предложение о применении наказания в отношении К. за оскорбление главного судьи суда первой инстанции в отношении выполнения им его служебных обязанностей. Земельный суд постановил по заявлению врача перевод в психиатрическую клинику Гейдельберга. Однако К. десятью днями раньше неизвестно куда скрылся. В Страсбурге, где он находился у одного из своих сыновей, он был наконец схвачен и в декабре 1895 г. доставлен в Гейдельбергскую психиатрическую клинику.



132


От фрау К. был получен следующий анамнез: она знает своего мужа со времени службы в армии. Он всегда был очень быстро возбудим. "Мне нельзя было много говорить, и мое слово ничего не значило; все "должно было идти по его"". Раньше они всегда хорошо ладили друг сдругом. Именно жена всегда уступала.

Но три года назад "на него нашло". Он стал ревновать к часовому мастеру соседнего местечка, больше не хотел, чтобы она, как обычно, носила туда часы. Он позвал ее в свою мастерскую чтобы объявить ей, что в трактире он слышал сплетни о том, что у него и у другого часовщика одна жена на двоих. Вскоре он нашел еще трех других мужчин, с которыми она, якобы, прелюбодействовала. Даже лежала рядом с ним в кровати вместе с ними. Он, будто бы, отчетливо чувствовал, как на него давили; ему завязали глаза.

О детях он говорил, что они "дети проститутки". Они, якобы, должны убираться к своему "сукиному отцу". Сначала по крайней мере двое старших детей были его, позже он утверждал, что и те не от него. Старший, якобы, сын хозяина, у которого они бывали женихом и невестой, у него тот же взгляд, что у этого трактирщика. Даже одного полевого сторожа, который приносил часы в ремонт, она, якобы, допустила к коитусу. Постоянно он требовал от жены, чтобы та созналась. "Мне придется жаловаться, если ты не признаешься". И физически ей доставалось от него; часто он ее бил, даже рейкой, и кричал: "Я тебя объявлю сумасшедшей". Хуже всего было ночью, он часто вскидывался во сне и кричал: "Ты разве ничего не слышала, ведь что-то двигалось?" Если ему встречался один из подозреваемых мужчин, он убегал. Многие люди пытались его отговорить, но он не давал это сделать. Он это просто утверждал и все. Жена не смела даже пытаться отрицать. При этом наряду с текущей работой он день и ночь трудился над своими художественными часами. Жена часто отговаривала его.

Совсем в ином свете представляются вещи, как он сам о них говорит. Мы сначала приводим только то, что он говорил тогда, в 1895 г., в Гейдельберге, но мы хотим сразу предпослать замечание, что он об этом времени в течение последующих 15 лет давал отчасти те же, отчасти совершенно новые показания, соотношение между которыми может проявиться только при их раздельном воспроизведении, что мы и предпочли сделать, несмотря на длину сплошного соединения одного с другим.

В 1892 г. он, якобы, услышал в первый раз в трактире слухи о неверности своей жены. Двое людей спросили, правда ли, что в Г. у одной жены часовщика двое мужей. На это трактирщик ответил: "Этот мужчина здесь и есть часовщик". И мужчины объяснили, что они могут клятвенно подтвердить это. "Я выпил свой стакан и ушел прочь, потому что стыдился".

На вопрос, делал ли он еще до 1892 г. наблюдения, он рассказал целое множество, только в то время он неверно их истолковывал. Он никогда не сомневался в верности своей жены, пока в 1892 г. не понял своей ошибки. Уже с 1890 г. ему бросалось в глаза, что разные мужчины бывают у него в доме без того, чтобы ему была



133


полностью ясна цель. Эти люди часто смеялись над ним, потому что общались с его женой. Это ему было сообщено Ф. В 1889 г. он, якобы, сам слышал, как Леманн спрашивал его жену, можно ли ему спать с ней, и она согласилась. Он не верил; "Я все еще рассчитывал на верность моей жены, но это было глупо". Между Ломанном и Ф. всегда были перешептывания и смешки. У Ф. была задача "блокировать" его, пока Леманн общался с его женой. Однажды он в темноте зашел в спальню, когда его жена лежала в постели, тогда она сказала: "Когда же ты оставишь меня в покое, перед этим в кухне и теперь уже снова?" Позже у него как пелена упала с глаз.

О том же случае он пишет спустя три месяца в защитительном письме: "В послеобеденное время этого вечера мне что-то нужно было в нашей спальне, и при этом я оставил на оконном карнизе напильник. Случайно он понадобился мне именно сейчас, и я хотел его забрать. Те двое все еще смеялись как сумасшедшие. Поскольку я точно знал, где искать, то вошел в комнату, не взяв с собой света, однако мне нужно было наклониться над кроватью моей жены, которую считал спящей, чтобы добраться до того, что искал. Моя жена, видимо, почувствовала мое прикосновение к кровати, и тихо, но вполне четко я услышал, как она сказала: "Ха, опять ты пришел? Ты, думаю, не в себе. Сначала ты морочил мне голову в кухне, потом ты вошел сюда и чуть не угробил меня, и теперь ты снова здесь! Столько мне не выдержать!" — "Ай, ай, — сказал я, — что за ерунду ты там болтаешь?" "Что это значит? Да кто ты такой?" — тогда спросила она и провела мне по лицу рукой, ощупывая. Кто я такой? Когда я ей сказал, кто такой, она сказала, что ей снилась такая чепуха, и когда я спросил, что все это значит, она сказала: "Я действительно что-то говорила? Тогда это, должно быть, было во сне". Я поверил ей, однако только позднее мне пришло в голову, что ведь между говорением во сне и обычным говорением существует громадная разница".

"Еще много слухов я слышал раньше, в которые я не вдавался. В 1889 г. мне говорили, что моя лавка — лавка для мужчин, и моя жена пассия Блума". Это имелось в виду отношение жены к Блуму. О нем его предупреждал еще кто-то другой, кто ему советовал прилюдно назвать этого Блума подлецом и отлупить его, не называя причин этого вызова, которые, очевидно, были связаны с прелюбодеянием с его женой. Также один лейтенант предостерегал его от того же человека. Однажды он слышал, как лейтенант сказал С.: "Ты хороший друг не К., а жене К." Другой заявлял, жена К. ходит в X. в определенный дом и за определенные вещи получает 1 марку. Даже его обвиняли в том, что он получает выгоду из распутного поведения своей жены. На вопрос, откуда он это знает, отвечает: "У меня подозрения, что такое говорят; делались замечания, которые позволяют это заключить". Он не сразу выступил против этого, потому что такие вещи обсуждаются не в трактире.



134


Когда его внимание обратили на то, что он сам, якобы, присутствовал, когда его жена имела половое сношение с другим, он сначала долго не мог вымолвить ни слова, наконец, все же соглашается описать происшедшее: "Это было 19 марта 1892 г., в пятницу. Певческий союз собирался в трактире "У короны". Хотя я и не его член, меня пригласили. Моя жена хотела остаться дома, но настойчиво хотела, чтобы я туда пошел. Тогда мы вместе пошли в "Корону". Тут зашла одна женщина за стаканом вина. Она сказала: "Терез, — так зовут мою жену, — выйди ненадолго". Тогда моя жена сказала: "Кому от меня что-то надо, пусть сам зайдет". С этого момента она больше ничего не пила, все время только говорила, что хочет домой. Тогда я сказал, когда будет 9 часов, мы вместе пойдем домой. В 9 часов мы пошли домой. Там я пошел в уборную, а моя жена в сад. Тут я услышал, как кто-то говорит: "О, о!" и сразу после этого открылась дверь в козий хлев. Когда я спросил, не надо ли принести свет, она сказала: "Нет, нет". Затем сначала я лег в кровать, а потом жена. Мы лежали потом довольно долго в постели, когда я что-то услышал, но поклясться в этом не могу. Мне показалось, как будто открывается дверь комнаты. Позже я услышал хлопок, как будто хлопают платком. Что это, я не знал и до сих пор не знаю. Сперва я думал, что это на улице. Прошло совсем немного времени, как я почувствовал руку, которая проводит мне по лицу. Чего-либо подобного не бывало с моей женой за 30 лет нашей совместной жизни. Сразу после этого я почувствовал, как мне на лицо положили платок. Я стянул платок и дальше ничего не сказал. Я лежал так еще некоторое время, основание кровати стало покачиваться странным образом. Тогда я сказал: "Ради Бога, что это с кроватью?" Тогда она сказала: "Моя нога, моя нога!" Немного позже я услышал что-то, похожее на поцелуй. Позднее я услышал шепот. Поскольку все это продолжалось, я вскочил и сказал, что хочу все же посмотреть, что там случилось. Тогда я зажег свет, и тут моя жена вышла из комнаты, и ее больше не было в кровати. Я спрашиваю ее: "Зачем ты вылезла из постели?" На это она ничего не ответила. Потом она вышла за дверь и опять вошла и легла ко мне в кровать. Прошло довольно много времени, четверть часа, когда закрылась входная дверь дома. "Это правда, это не сон, для сна слишком отчетливые впечатления". На вопрос, почему же он просто не схватил, чтобы убедиться, он не может дать удовлетворительный ответ. "Я видимо, наполовину спал"". И на вопрос, как он мог заметить, что это Блум, ведь, по его собственным показаниям, ни зги не было видно, он не знает ответа. Соседи, видимо, потому ничего не заметили, что "ночью не видно так далеко".

Это было задолго до того, как он вообще стал думать о прелюбодеянии жены. Только позднее, когда распространились истории, до него дошло, что они означают. Когда его подозрение стало серьезным, он, несмотря ни на что, по-доброму разговаривал с женой из-за детей и чтобы избежать общественного скандала. Он просил



135


ее сознаться, тогда он все простит ей. Она ответила, лучше пойдет к черту, чем сознается. То, что упреки неверны, она не осмелилась утверждать. То, что он жестоко обращался с женой, он решительно отрицает.

Так все и продолжалось до октября 1892 г., когда он в отчаянии поехал в Швейцарию к своему старшему сыну. Оттуда он подал жалобу прокурору. Он скоро вернулся обратно, потому что не мог там работать и не понимал людей. Тогда он решил удостовериться и устроить жене проверку. Он пришел домой ночью и постучал монетой в окно. Не прошло и минуты, как окно открыли и его жена крикнула; "Кто там?" Тогда он измененным голосом ответил: "Хороший Друг, открывай скорее, я хорошо плачу". После этого она еще раз спросила его имя, но он его не назвал. Несмотря на это, жена открыла дверь и стояла там в одной рубашке. Когда она его узнала, то закричала, "как дикий зверь". То, что жена узнала его, несмотря на измененный голос, он признавать не хочет.

Теперь у него уже не оставалось сомнений. Он подал прошение о разводе. После этого главный судья суда первой инстанции, якобы, посоветовал его жене сделать так, чтобы его объявили сумасшедшим. В тот момент, когда жена ему это сообщила, и он был в сильнейшем возбуждении, пришли бургомистр и окружной врач, чтобы изложить "объявление сумасшедшим". В заключение главный судья сказал: "Вот так бывает (с высокомерием!). Хотят изобрести Perpetuum mobile, хотят быть умнее других людей, это не удивительно, когда в голове "шарики за ролики заходят"". (Ср. выше действительные высказывания главного судьи).

С тех пор его дело и его доходы снизились до минимальных. Об этом он пишет 3 месяца спустя в защитительном обращении: "Настоящее обвинение в угрозах и т. д. имеют своей первоосновой наблюдавшиеся мною, а также другими лицами на протяжении лет причиненные истцом в нашей семье и в отношении нашей семьи факты, которые, естественно, должны были привести и привели к краху нашей прежде счастливой семейной жизни, нашего семейного мира, моей чести и хорошей репутации, моего кредита и, наконец, выведенным на сцену объявлением меня сумасшедшим, которое нужно рассматривать так же как одно, даже если и не прямое, но следствие тех фактов, также к краху моего прежде процветавшего дела и из-за этого также к потере моего долгими годами честного труда накопленного состояния". Далее: "На 16 ноября 1892 г. я и моя жена были вызваны повторно в суд, предположительно для попытки примирения, при этом в пристутствии жены мне было сказано, что меня сейчас объявляют сумасшедшим. Слух об этом распространился, как пожар в ... и окрестностях, и если прежде, даже за 1892 г. имел годовой доход в 10QO и более марок, доход последующих лет не составлял и 100 марок в год, чем, разумеется, невозможно покрыть необходимые расходы. Объявленному сумасшедшим часовщику ни один разумный человек больше не доверит работу. Нужда и нищета пришли к нам в никогда прежде невиданном обличье, и несмотря на то, что я должен был рассматривать мою



136


жену и ее соблазнителей как наипервейших виновников этого несчастья, мне никогда не приходило в голову мстить им..." Он обращался за правовой защитой к властям вплоть до министерства. Если при этом он использовал слишком резкие выражения, то это объясняется его отчаянным положением. "Во всем виноват главный судья из-за "объявления сумасшедшим". Действительно ли его официально объявили душевнобольным, безразлично, во всяком случае, судья при исполнении обязанностей сказал это третьим лицам". На все его многочисленные обращения он не получил ответ. Вместо этого ему была предложена поддержка со стороны главного судьи (верно), от которой он все же отказался, поскольку рассматривал ее в своем тогдашнем положении как компенсацию за "объявление сумасшедшим".

Все эти показания К. дал совершенно спокойным, упорядоченным образом. Возражения он пытался, насколько это было для него возможным, опровергать, не впадая в особо страстное возбуждение. Его манера говорить была очень искусна. Он обладал определенной склонностью к несколько изысканным, высокопарным словам.

Его поведение в клинике с первого часа было полностью корректным. С врачами, пациентами и санитарами он был вежлив и дружелюбен. Охотно участвовал в работе отделения. Во время визита врача он не навязывался, но и не отстранялся бросающимся в глаза образом. Его настроение было равномерным, свободным от депрессивного или экспансивного аффекта. Его интеллект не был расстроен. С большим мастерством он обычно демонстрировал чертеж своих астрономических часов. Для человека его сословия он демонстрировал достаточно многостороннее образование. Кроме чертежа часов, когда врач проявил интерес к одному из написанных им стихотворений, он запросил из дома целую книгу, в которой была собрана поэтическая продукция. Даже если они и являются рифмовками, не имеющими объективной художественной ценности, все же они выдают недюжинные способности. Несколько навязчиво в них выступает на первый план сентиментальность; опасные ситуации, имеющие трогательный конец, — его любимый материал. "Бог не оставляет своих" — характерное заглавие более длинного произведения.

Его поэтические склонности, как и стремление к созданию сложных астрономических часовых механизмов, проявились в нем уже в молодые годы и оказали решающее влияние на его жизнь. О ней он рассказывает следующее — насколько можно проверить, правильно: он родился в 1838 г. в семье рабочего. В школе ему было Трудно учиться. Тем лучше запоминалось тогда выученное. "Только письмо не хотело мне даваться к удовольствию моих учителей, сколько бы я ни прикладывал усилий. Некий г-н X., который очень заботился об этой учебной дисциплине, считал, что должен весь период своей работы в должности каждодневно наказывать меня за письменные работы". По окончании школы сначала он был занят по дому (1852—1856 гг.), работал некоторое время поденщиком и затем стал ткачом, как его отец. В период с 1859 по 1861 гг. служил пехотинцем, не совершив никакой провинности. После этого работал



137


сначала опять ткачом, затем (1864 г.) основал собственное дело. В 1865 г. женился на 26-летней женщине. Они вели порядочную супружескую жизнь. Редкими были ссоры; также он был в хороших отношениях с жителями деревни. В 1866 г. родился первый ребенок, за которым последовало девять других. Еще с начала семейной жизни он занимался между делом ремонтом часов, за счет чего приобрел определенную популярность. Вскоре он сам начал делать часовые механизмы и в первый раз продал один из них в 1868 г. за 75 гульденов. В 1874 г. ему в ремонт передали башенные часы. В 1877 г. он продал астрономические часы за 800 гульденов. В течение многих лет он работает над новыми астрономическими мастерскими часами. Без помех жизнь шла до 1892 г., года, в котором начались события, о которых подробно рассказывалось.

Раньше он, по его словам, никогда не был ревнивым. В одной биографии говорится; "Моя жена была в определенном отношении в высшей степени сдержанной по отношению ко мне. Из этого факта я черпал непоколебимую уверенность в ее чести и верности. Ревность или подобные чувства были мне чужды".

Чтобы понаблюдать его реакцию, в 1895 г., в клинике ему устроили очную ставку в присутствии врача с женой, фрау К., которая производила вполне приличное скромное впечатление, была просто и чисто одета. Увидев жену, он делает очень официальное, серьезное лицо, нерешительно протягивает ей руку. Сначала оба сидят молча напротив друг друга, жена довольно смущенно. (Разве Вы не хотите спросить о своих детях?) "Ах, зачем, что-то хорошее я не могу услышать". Разговор переводится потом врачом на предполагаемую неверность жены, причем К. впадает во все более оживленный аффект. Он энергично упрекает жену в "объявлении сумасшедшим", хотя у нее было только намерение избежать судебного разбирательства. Уже одно это доказывает ему ее вину. Если бы она была невиновна, то должна была бы сделать все, чтобы ее невиновность была юридически удостоверена. Показания людей, собранные жандармом, ничего ему не доказывают, тогда редко говорили правду, только чтобы не быть замешанным в дело. Но если бы тот или иной был вынужден поклястся, что ничего не имел с его женой, тогда бы он сказал, что не может это сделать. "Есть еще и свидетели, которые могли бы дать особенно важные показания; их я назвал только в последний момент". "Теперь я их больше совсем не назову. Это ведь не имеет больше значения. Я ведь теперь погублен". Он настойчиво жалуется на примененную к нему меру. Если один другого обругает "ослом", то тот найдет свое право в суде. Он же не только не нашел защиты, но к тому же еще ему угрожают самым суровым образом, посадив его в сумасшедший дом. "Есть много вещей, вместе образующих цепь". Тогда К. подробно разъясняют бессмысленность его подозрения, однако безуспешно. Он непоколебимо твердо уверен в правдивости своих показаний. В конце концов он становится все раздражительнее и грубо агрессивным в отношении жены, так что беседа прерывается. После ухода жены К. в сильнейшем возбуждении должен лечь в постель. Все его тело болит от волнения. Сразу же



138


он опять начинает сильно ругаться: "Негодяйка, такой наглости я от нее не ожидал! Что она так будет врать! Она явилась только для того, чтобы выставить меня плохим, чтобы я оставался здесь дольше и чтобы она могла без помех проворачивать свои дела..." "Да еще позволить оплатить себе поездку!" Когда ему возражают, что жена приехала только по желанию врача, что врач сам сообщил ему об этом несколько дней назад, он признает это без разговоров. Несмотря на это, он остается при своем убеждении, что жена только затем приехала в Гейдельберг, чтобы способствовать его более длительному заключению.

Особого упоминания требуют еще его многочисленные рукописи, находящиеся в деле. В них бросается в глаза определенная однотипность содержания, совпадение часто дословное, внешняя форма характеризуется многочисленными знаками препинания, подчеркиваниями, использованием красных чернил. Из содержания можно привести еще некоторые моменты, отсутствующие в предыдущих описаниях. В 1892 г. он пишет: "Даже самое ужасное убийство не так ужасно, не так мучительно и болезненно". В показаниях прокурору через семь лет пишет, что он, "принимая во внимание свое ужасное положение впадает в отчаяние". Он обвиняет "осуществляемое годами с изощренной наглостью прелюбодеяние", "Коварнейшим и лицемернейшим образом делаются постыднейшие вещи". "Из этих злодеяний произросло много детей". Если необходимо, он готов предоставить все свое имущество, если за эти "неслыханные совершенные подлости" будет назначено заслуженное наказание. В 1893 г. он сообщает о посещении окружного врача; "Как молния, пронзила меня мысль, так теперь все ясно! Чистой женщине поручили ввести тебя в состояние волнения и пришли, чтобы объявить тебя сумасшедшим". Врач пришел "с улыбкой, которую можно назвать дьявольской". Далее: "Именно упорный отказ показать мне дело дает мне доказательство, что там, возможно, накручено еще больше, чем я узнал". Его чувство собственного достоинства проявляется характерно: "Так где же тот, среди тех, кто объявил меня сумасшедшим, кто сможет мне подражать? Думаю, что смею предположить, что будет недостаточно, даже если сложить разум и знания и твердость всех моих врагов". Он называет себя "человеком, чьи знания и навыки равны чуду, выходят далеко за пределы нашей родины".

Когда истрачены все деньги, тогда "в конце концов остается только еще пуля". Он заканчивает словами: "Перед судом вечного и всемогущего Бога я обрету ясность, но также и положительную справедливость. Это мое утешение и моя уверенность". В 1894 г. он пишет: "Всюду, куда бы я ни пришел, люди встречали меня смущенными, боязливыми взглядами и избегали меня". Обличительные письма в адрес главного судьи содержат значительно более необузданные выражения: "Я спрашиваю Вас, Вы, лицемерный притворщик, который, как моя жена, издевается над Богом и Всесвятейшим, который, после того, как он полностью погубил безвинных людей, выдает себя за набожного христианина, разве это по-христиански?" В 1895 г. он заявил, что главный судья совершил пре-



139


ступление "без причины, только по дьявольской злобе", он приписывает ему намерение довести его до самоубийства. Он преследуется "судьей и его сообщниками", каждый шаг, который он делает, они наблюдают через "шпионов и согладатаев", "нарушают клятву", выдумывают "дьявольскую ложь", все только для того, чтобы его "полностью морально уничтожить". У него возникает предположение, что причиной таких деяний является его верность вере. "Если бы я не был ультрамонтаном, не возникло бы "объявление сумасшедшим"".

Телесный осмотр дал следующие результаты: маленький, в меру упитанный мужчина со слабой мускулатурой. Цвет кожи бледный, в лице желтоватый. Редкие волосы. Заостренный, довольно маленький череп, почти нет затылка. Своеобразно морщинистое, перекошенное лицо, узкие щелочки глаз, мясистый, выступающий нос, поразительно маленький подбородок. Глубокая носогубная складка. Рот сжатый, широкий. Стереотипная улыбка. Внутренние органы в норме. Коленный сухожильный рефлекс повышен, иногда клонус. В остальном неврологическое состояние хорошее.

Гендельбергская экспертиза поставила, диагноз "паранойя". На вопрос об общественной опасности она отвечает, что хотя у таких больных не исключены насильственные действия, но у К., который к тому же отрицал свои угрозы как несерьезные, вероятность этого довольно мала, поскольку он больше слабая, чем энергичная натура. Продолжительное незаметное наблюдение, однако, необходимо.

Несмотря на это, К. был сначала на несколько дней переведен в тюрьму и затем в земельную клинику. В первые дни его пребывания там он написал объемную автобиографию, из которой приведены предложения, относящиеся к последним событиям (Земельный суд решил передать его для наблюдения психиатрической клинике): "Чтобы избежать именно этого, самого ужасного, я отправился в Швейцарию к сыну и надеялся там, в изгнании, закончить мои часы. Но это было невозможно, из-за поведения сына мое пребывание стало невозможным, я не хотел быть ему в тягость; позже отправился к брату в Страсбург, где меня арестовали и отправили в сумасшедший дом. Я прибыл туда скорее мертвый, чем живой. Сердечная болезнь, о которой я говорил вначале, усиленная, наверное, грустью, печалью и тоской по дому, становится все более заметной. 28 января меня оттуда забрали и содержали в заключении в тюрьме в К. 10 дней. И здесь я почувствовал дальнейшее усиление этого недуга: так что в первые три ночи несколько раз думал, что задохнусь или со мной случится сердечный удар. Оттуда я был переведен в больницу и спустя восемь дней, транспортирован в И., где я теперь, как настоящий сумасшедший, смотрю навстречу довольно печальной, но, к сожалению, неизвестной Богу, поэтому еще более огорчительной, судьбе. Каждодневно, даже ежечасно молю дорогого Бога о возможно скорейшем избавлении. Я чувствую ежедневно, вследствие грусти, печали и несказанной тоски по бедным малышам, как все больше иссякают мои силы. Мои, изготовленные с таким невыразимым трудом, усилием и затратами часы, завершение которых могло бы



К оглавлению

140


спасти всю семью, по крайней мере в денежном отношении, видимо, окончательно обречены на гибель, на незавершение. Отрезанный и покинутый Богом и людьми, как заключенный, знать о нужде и нищете бедных безвинных детей и, к сожалению, несмотря на обязанность и совесть, несмотря на все желание, не иметь возможности ничем абсолютно помочь, это больше, чем я, бедный слабый человек, был в силах вынести. Часто уже я считал от этого, что нужно бояться, что печаль и тоска по дому сведут меня с ума, доведут до настоящего помешательства".

В тюрьме, госпитале и в больнице для неизлечимых больных К. вел себя спокойно, благоразумно, никогда не сопротивлялся. В любое время он был полностью собран, в курсе всего. Он никогда не считал себя больным, болезненно переживал, как его обвели вокруг пальца и явно подавлял большое внутреннее возбуждение. Он вел себя в последующем развитии дела образцово, никогда не навязывался, но охотно рассказывал о своих часах, если его об этом спрашивали. Он с благодарностью принимал, что ему предлагали, проводил свое время за чтением и кроме упомянутой автобиографии написал длинное защитительное послание. Он охотно занимался ремонтом часов. По настроению он чаще всего был глубоко печален. Интернирование он переносил только с болью, не видел конца нищете, считал, что его сердечная болезнь ужесточилась в последнее время вследствие горя, и ему придется умереть еще в клинике. Несколько раз он жаловался снова на ночные приступы чувства стеснения.

При выписке (23 мая 1896 г.) он опять уверял в своем душевном здоровье. Но именно для него, якобы, на этом свете нет больше справедливости. Он знает, если он опять скажет слово, его снова посадят в сумасшедший дом, так как у него 100 соглядатаев.

С того времени К. постоянно пребывал в своей родной деревне и работал часовым мастером, живет там и теперь. В целом у него все было хорошо, он кормил себя и свою семью, у него больше не было серьезных конфликтов, но без беспокойств все же не обходилось. Свои бредовые идеи он не забывал никогда, как покажет наш дальнейший рассказ. 16 ноября 1898 г. совет общины жалуется, что К. сильно порочит репутацию бургомистра во всей округе, беспрестанно утверждая, что тот раньше постоянно вставал ему поперек дороги, мешая при изготовлении часов, и способствовал его заключению во вторую клинику. В 1899 г. К. неоднократно упоминается в газетах за свое мастерство и из-за вызывающих интерес теперь уже законченных больших астрономических часов.

16 февраля 1899 г. К. подает ходатайство в окружное управление о предоставлении ему права знакомства с делом. По его словам, он с большими усилиями и жертвами завершил работу над своими часами и, конечно, очень хочет продать их. Часто он вел переговоры, "но всегда, еще прежде, чем доходило до завершения, дело почти необъяснимым образом превращалось в ничто". Один торговый агент имел с этими часами такой же опыт и, наконец, как он, заметил, "что, вероятно, принятое "объявление сумасшедшим" или слухи о



141


нем лишали тех покупателей необходимого для покупки такого дорогого предмета доверия". Он обратился поэтому, чтобы правдиво описать свои переживания, чтобы опровергнуть эти слухи. Однако в его голове не сохранились даты, и он хотел бы поэтому сориентироваться по делу. Если ему в этом будет отказано, ему придется писать из головы и заполнять пробелы по возможности обоснованными предположениями. Окружное управление объясняет ему, что "объявления сумасшедшим не было, поэтому это не может препятствовать ему при продаже часов. Оно выражает готовность помочь ему при финансовой утилизации его часов, о завершении которых оно услышало с радостью.

По этому поводу окружное управление высказало (б ноября 1901 г.) следующее суждение: "Не пройдя обучения в профессиональной школе, он приобрел в области производства часов прямо-таки удивительное мастерство. Доказательство своих выдающихся способностей К. предоставил изготовлением настоящего шедевра, астрономических часов. Для обеспечения возможности исполнения этого произведения он многократно получал поддержку правительства, поскольку его имущественное положение довольно скромное".

В 1902 г. бургомистр сообщает, что дела К. идут довольно хорошо, однако, он еще, как и раньше, при любом случае сразу становится возбужденным и очень раздражительным. У него еще те же навязчивые идеи.

Многократно высшие государственные власти серьезно занимались вопросом покупки этого произведения музеем или т. п. Вероятно, больше можно объяснить случайными обстоятельствами, а не недостаточной ценностью часов, что этого не произошло.

В 1905 г. К. снова сделал запрос в высшую инстанцию о снятии "объявления сумасшедшим". Возражения, что такового не существует, на него не действовали. Сказано: "Больной производит сегодня снова впечатление по меньшей мере душевно ненормального человека, которого невозможно разубедить в однажды сформировавшемся мнении, несмотря на постоянные опровержения. Неблагоприятное влияние на его состояние оказывает его домашнее окружение и его пребывание в месте, жители которого не умеют оценить по достоинству или хотя бы уважать его несомненно значительные знания и умения, а видят в нем только душевно ненормального человека и, возможно, иногда и дают ему это понять... Продажу произведения его жизни, астрономических часов, государству, музею или в частные руки в любом случае можно было бы ему только искренне пожелать".

Тяжелая судьба и неудачи побудили К., у которого никогда не было недостатка самолюбия, уже в 1896 г. оглянуться на свое прошлое и заняться своей собственной жизнью. Теперь он решился (вероятно, в надежде достичь этим скорее продажи своих календарных часов) отдать историю своей жизни в печать. В 1906 г. появилось "Правдивое описание жизни человека, которого из-за создания великолепных астрономических календарных часов официально объявили сумасшедшим, лишили гражданских прав и заперли на 159



142


дней в сумасшедший дом". Начало образует стихотворение длиною во много страниц, в котором говорят часы, например: "Тебе возвестить славу творца, — Это цель существования моего! Его всемогущества творения: красоту, мудрость, доброту, я возвещаю Тебе!"

Во второй части стихотворения речь идет об "объявлении сумасшедшим". Затем следует рассказ о жизни, в форме, как будто говорится о значительном человеке. Это самоуверенное патетическое описание — как будто описание благородного преследуемого. Он всегда "мастер". Он не может довольствоваться изображением "прямо-таки неслыханной судьбы" "бедного человека". При этом он многократно демонстрирует склонность к логическим тонкостям, к остроумным мыслям. Он начинает: "Маленький Юлиус уже в ранней юности проявил тягу к знаниям и к учению". Он рано начал читать книги, рано узнал горькие испытания. Но "верующую детскую набожную душу" рн сохранял всегда. Во второй главе, озаглавленной "Змея под цветами", он рассказывает, как в 1892 г. слухи о неверности его жены и последствия превратили его жизнь, когда он находился в "кульминационном моменте" жизни, в муку. В следующем разделе "Разоблачение" мы узнаем в неизменном виде о сцене, когда К. ночью пришел как предполагаемый чужак домой, чтобы указать жене на ее прелюбодеяние. Об этих событиях, посещении окружного врача, слушании дела для примирения, "объявлении сумасшедшим", безуспешных попытках аннулировать его, обо всем этом К. рассказывает здесь вплоть до деталей так, как в 1895 г.

Зато мы неожиданным образом узнаем теперь об одном событии, которое до сих пор никогда, ни единым словом не упоминалось им ни при обследовании в Гейдельберге, ни в многочисленных сочинениях. Это событие теперь датируется 6 ноября 1895 г., то есть несколькими неделями раньше до перевода в Гейдельберг. При таких обстоятельствах можно думать о возможности полной фальсификации воспоминаний (обмана памяти). Он рассказывает: "В тот день трактирщица Б. подала ему — он завтракал не дома — кофе. Наливали странно долго. Кусочек бумаги, в котором, видимо, был порошок, полетел на пол. У кофе был несколько странный вкус. Однако он не хотел доставлять людям неприятностей, ничего не сказал и мужественно выпил всю чашку. Тут как раз пришла его жена и хотела уговорить его еще на одну чашку. Часом позже ему вдруг стало плохо. Все тело было как парализовано. Он опустился со стула на пол, почувствовал острую боль и жжение в конечностях, ужасные боли, колики, жгучую жажду. Перед глазами он видел огненные всполохи, слышал журчание, как водных потоков. Его разум оставался при этом ясным. Неподвижно лежал он с осоловелым взглядом, не мог сдвинуться с места и пошевелить хотя бы пальцем. В любое мгновение ждал смерти. Сильнейшая тошнота безуспешно



143


мучила его. Вечером еще было худо, но лучше". О дальнейшем протекании болезни он не сообщает.

Далее он рассказывает снова без изменений о своем побеге в Швейцарию, аресте и переводе в Гейдельберг "в дом ужасов". Здесь он жалуется: "Три дня и три ночи Клуг должен был лежать в кровати в коридоре, в который выходят все комнаты полностью безумных. Голые, полуголые, частично прикрытые только платком, подушкой или ковром в самых различных драпировках, они выходили из своих комнат и танцевали, вопя, горланя, крича по-петушиному, жужжа на все лады, вокруг постели в страхе молящего Бога о милосердном избавлении. Они рычали: "Убейте его". Санитары держались в стороне, так как туда, где только собираются 3—4 тяжелобольных, не сунется ни один санитар. Они справляются только с отдельными и ведут их на место".

<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>