<< Пред. стр.

стр. 11
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Если мы себя спрашиваем, чего вообще может достигнуть обследование состояния интеллекта, и поскольку оно для нас всегда ограничено, то вполне еще теперь актуальны почти спустя 50 лет слова Шпильманна (Diagnostik der Geisteskrankheiten, 1855, S. 314): "Врач не может в настоящее состояние в данный момент сознания любыми побуждениями ни внести так много содержания, сколько ему нужно, проверять и заменять его, чтобы принудить все направления его к анализу, ни сделать справедливый вывод из действительно признанных содержаний представления, чувствования и волнения, как ведут себя эти три системы всегда и при всех побуждениях; еще меньше, однако, как они вели себя до сих пор, если об этом не говорят факты. У слабоумных отсутствуют побуждения, которые были бы в состоянии привести в наибольшее для него по возможности движение во все стороны вялую жизнь. Только течение лет способно на это, и у отдельных даже необходима история целой жизни, чтобы дать проявиться всем видам психических явлений у слабоумного, насколько они для него возможны".

Еще одно общее замечание нам хотелось бы вплести о различии и противоположности психологически ясных и твердых понятий, и описания хабитуса (Фридманн). Часто оба используются вперемешку. Один автор начинает объяснение деменции с резкого разграничения понятий, и внезапно он преподносит пространные описания и вводит понятия, которые ничего общего не имеют с представляющимися ему, очевидно, во введении основополагающими. Психологические понятия асбтрагируются четким образом; что под ними подразумевается, в высшей степени универсально. Описание хабитуса абстрагируется по возможности мало; его функция состоит преимущественно в восприятии индивидуального. Теперь описание хабитуса имеет свою высокую ценность, даже, возможно, оно было самым значимым в развитии психиатрии. Но от методического учения требуется, чтобы оно давало сознание, о чем идет речь, чего можно достичь, и на что нельзя претендовать. И в той мере, как психологическое формирование понятий шагает вперед, требуется также их применение в психопатологии, но резко отлично от описания хабитуса, цель которого — наглядная передача знаний тем, которые еще не видели предмета их,— не может быть достигнута через эти понятия. Для психолога описания хабитуса являются предпосылкой.

В сущности описания хабитуса лежит, что оно работает с неясно определенными, нечеткими понятиями. Его понятия по возможности менее абстрактные, по возможности — наглядные.



245


Смысл его никогда не образуется из одного только использованного слова, но из всего контекста описания. Описание не может быть сделано и выучено по определенному рецепту, несмотря на то, что определенный план, диспозиция неотъемлемы, а требует определенного художественного и языкового дарования. Разбираться в характеристиках явления, его точной передаче у психиатрического автора описания хабитуса — это те свойства, которые проявляет хороший писатель-новеллист в образности, выразительности и краткости. Эти качества, однако, редки, и именно эти художественные качества некоторых психиатров (Гризингер, Шюле) приобретением богатства выражений и способов описания способствовали больше нашему движению вперед, чем некоторые чисто научные исследовательские работы .

Если мы попробуем обобщающе рассмотреть, какие результаты принесли особые методы исследований психологических связей, какие выигрыши в психологических анализах, то мы думаем, что лучше всего этого можно достигнуть, включая их в контекст обсуждения работ и мнений о понятиях интеллекта и деменции, то есть понятиях объектов, исследованию которых должны были служить все те методы.

Здесь нам бы хотелось на первом месте сказать несколько слов не о самом понятии деменции, а об одном признаке его, признаке "продолжительного" нарушения, который поразительным образом одними также принимается как само собой разумеющийся, а другими простодушно игнорируется. Если хотят различать отдельные психические функции или относительно отграниченные области функции, то самый целесообразный путь — изучать эти функции на примере случаев, которые показывают их нарушенными в самой возможной изолированности и чистоте, без чего общее изменение всей психики осложняет дифференциацию. Если отсюда хотят познакомиться с нарушениями "интеллекта", это не приведет к дальнейшему изучению их на примере острых состояний в сочетании с нарушениями из-за аффектов, усталости и т. п. В большей степени уместно выискать такие случаи, где функции интеллекта не нарушены, как там, в то же время другими психическими аномалиями, а там, где они первично нарушены в самих себе. Эти относительно изолированные нарушения интеллекта, если их с уверенностью воспринимают как таковые, встречаются, по нашему теперешнему представлению, только как устойчивые

' Это описание хабитуса с его особыми задачами вообще-то свойственно не одной только нашей науке. Кто хочет увидеть, какое значение оно имеет в естествознании и географии и каково участие в этом деятелей искусства, может прочитать Ratzel, Uber Natursctrilderung. 1906.



246


состояния. Мы не говорим сегодня о заторможенном или запутавшемся, что он страдает нарушением интеллекта.

Это не исключает, что те же методы, которые служат проверке интеллекта, также годятся для обследования этих острых нарушений. Задания на описание историй так же, как показ картинок Хайлброннера, как обычные ориентировочные вопросы или ассоциативные опыты и многие другие, могут привести к четкому проявлению психопатических симптомов. Этим, однако, мы не хотим заниматься. Мы хотим только обратить внимание на то, что многие психиатры десятилетиями учат, что хорошо не говорить здесь ни о деменции, ни о проверке интеллекта. Если первоначально это представлялось также только терминологическим вопросом, то с течением размышлений ясность в понятиях все же тесно связана с терминологической ясностью.

Настоящей причиной отграничения нарушений интеллекта от всех острых аффектаций, не говоря уже о его методологической целесообразности, является та, что мы в принципе понимаем под интеллектом сумму предрасположенностей, на существовании которых основывается возможность деятельности, под расстройством интеллекта — утрату таких предрасположенностей, что под острыми расстройствами мы, напротив, понимаем вновь добавляющиеся причины, которые по-своему диспозиции используют, тормозят и в конце концов могут уничтожить. Что, однако, действительно уничтожено, что, по-видимому, исчезло только при острых явлениях, мы можем пока различать только в спокойных устойчивых состояниях. ? ???? немыслимым, конечно, не является то, что также первично в диспозициях, которые называют интеллектом, и исключительно в них возникает расстройство, которое было бы отлично от прочих нарушений интеллекта только моментом излечимости. Однако мы до сих пор с уверенностью не знаем таких расстройств. Но нельзя забывать, что особенно при органических болезнях бывают состояния, которые по аналогии с другими называют деменцией, которые, однако, могут еще излечиваться и ремитировать. Примером для многих является ремиссия паралича. Наоборот, могли бы, действительно, иметься в наличии дефекты (у неизлечимых маниакально-депрессивных), которые не называются деменцией, поскольку по теперешним взглядам предрасположенности интеллекта сохраняются и в принципе могут еще раз снова стать актуальными. Эти практические трудности предостерегают нас от того, чтобы возводить признак "длительного" расстройства в догму.

Если мы теперь оглянемся на дефиницию деменции, которая соответствует повседневному, такому великодушному употреблению слова, то очень метким представляется определение Крэ-



247


пелина (Lehrbuch, 8. ???., S. 52l): "Под этим обозначением обобщили все состояния, при которых начиналась слабость памяти, суждении, бедность мысли, добродушная идиотия и утрата самостоятельности в мышлении и поступках" .

Как видно, каждый вид функциональной способности, не важно, в каком плане, называют деменцией. Понятие настолько широко, что мы можем причислить его в расплывчатости к тем общим понятиям, которые, чем больше они охватывают, тем они менее содержательны. Но не к тем общим понятиям, которые являются ценнейшим результатом всех научных усилий, поскольку в них отразился долгий путь разработки (как, к примеру, понятие атома), а к тем в меньшей степени обобщенным понятиям, чем обобщенные представления, которые возникают для первоначальной ориентации. Если понятие деменции хотят сохранить в этом объеме и все же остаться при нескончаемом перечислении деталей, относящихся к деменции, понятие, видимо, определяют как устойчивый дефект в какой-либо области психических функции и способностей. Это, однако, тогда опять слишком широко, так как, вероятно, каждый страдает тяжелейшими неизлечимыми дефектами в какой-нибудь области человеческой деятельности, и обозначением деменция хотят затронуть все же не отдельное свойство, а всего человека. Если отсюда определение как "дефект какого-либо вида" было телеологическим определением по различным встречающимся у человека, ' Соответствующим образом звучит более ранняя дефиниция Крэпелина (Uber psychische Schwache, Archiv f. Psych. 1882): Психическая слабость — это "не элементарное расстройство, как например, обманы чувств или бредовые идеи, а ее надо трактовать как своеобразную модификацию всей психической личности; она не является симптомом, а только из симптомов опознается". Короткое перечисление черт слабоумия в плане описания хабитуса, однако полное психологических понятий и в более позднее время едва ли сделанное лучше, можно найти у Эммиигхауза, Allg. Psychopath. S. 267. Эти "описания хабитуса" слабоумия, конечно, можно невероятно варьировать, границу устанавливает только языковой фонд. Если перечисляют отдельные обозначения иэ таких описаний, то возникает необозримая путаника, как это иногда можно прочесть в литературе. Такое перечисление не приближает к ясности о деменции. Если такой обзор хорош, то он, конечно, пригоден как ссылка на все, что ск да причисляется. В этом отношении можно порекомендовать Tuczek, Uber Begnlf und Bedeutung der Demenz, Monatsschr. f. Psych. u. Neur. 14.

телеологическая сторона понятия деменции может быть еще уточнена следующим: так же, как понятие болезни в сравнении с понятием здоровья определяется телеологическим понятием "расстройство" целесообразной связи, так и те обобщения психопатических симптомов, которые для противоположности имеют понятие из области здоровья, будут телеологическими, как в нашем случае противостоят друг другу слабоумный и в здравом уме, дементный и разумный. Мы, таким образом, если хотим найти для деменции дефиницию, которая является всеобъемлющей, но все же не вбирает в себя почти все болезненные расстройства, будем искать особую целевую связь, которая в и



248


деменции "нарушена". Если такое отграничение и не является, конечно, никогда осознанием причины, то его как средство упорядочения нашего материала все хе с необходимостью нужно рассматривать как научное. Познание способствует этой чисто мыслительной деятельности постольку, поскольку оно доводит до полного сознания целевые связи, которые имеются в действительности, с нарушением которых мы имеем дело и о которых мы все время думаем. И лучше, так как это происходит везде неясным образом, сознательно содействовать этому как телеологическому образованию понятия наряду с нашим причинным познанием.

Чтобы обозначить особые целевые связи, которые нарушены при деменции, нам нужно начать несколько издалека. Имеются логические связи, которые "считаются" "предметами" нашего сознания, так как имеются предметы наших чувств. Независимо от нашего эмпирического отдельного субъекта вещи внешнего мира существуют так же, как логические связи. Оба не являются "законами" нашей душевной жизни, а одни воспринимаются нами с помощью органов чувств, другие думается в нашем мышлении. Мышление протекает не по логическим, а по психологическим законам, в действительности нашего мышления мыслятся логические связи, которые в своей значимости от этого полностью независимы. Психологические причинные связи, однако, не всегда благоприятствуют той возможности, что мышление думает правильно. Если психологические закономерности протекают так, что мыслят совершенно правильно, то цель этой стороны нашего сознания достигнута идеально. Мы знаем, что это происходит очень редко. Как едва ли существует идеально целесообразный, полностью здоровый человеческий организм, так редко или никогда не существует психической организации, которая при мышлении всегда ведет к правильному мышлению.

Теперь стоит задача исследовать, какие закономерные связи ведут к нарушениям правильного мышления. Эта психологическая и психопатологическая задача определена, таким образом, в своем ограничении телеологически, в то время как содержательно она имеет задачу причинного познания. Эти каузальные связи распределяются по следующим группам: 1) расстройства из-за острых процессов, будь это простое утомление или циклотимная депрессия, или сумеречное состояние и т. д.; 2) расстройства, обоснованные устойчивой конституцией. Здесь отличают снова процессы, которые ведут к бредовым идеям, конфабуляциям, патологической лжи и т. д. от процессов, которые подпадают под понятие деменцни. Если здесь хотят выявить коренную противоположность между деменцией и всем прочим, то она состоит в том, что последним процессам всегда свойственна какая-нибудь продуктивность, в то время как деменция всегда состоит в том, что не выполняется что-то, что необходимо для правильного мышления.

Так мы, наконец, приходим к негативному определению понятия деменции. Правильное мышление, цель этой стороны психической организации, может устойчиво быть расстроено процессами бредообразования, конфабуляции, патологической лжи и т. д. Это власть создающего свойства, психического ряда, которая в этих случаях также ? сравнении с полным интеллектом ведет к неправильному мышлению. Везде, где выпадение какого-либо необходимого элемента или необходимой способности является условием неправильного мышления, мы говорим о деменции.

Телеологические точки зрения и другого рода снова и снова встречаются нам при объяснениях слабоумия.



249


целесообразным для деятельности функциональным связям, то сейчас, видимо, ищут специальное телеологическое понятие для деменции, в котором человек предполагается как единство, как целое.

Поучительно, к примеру, определение понятие Редепеннинга: общим у слабоумных является то, что они "понесли утрату тех элементов, наличие которых является существенным условием того, что мы в движении социальной общности приобретаем и сохраняем соответствующее нашей функциональной способности положение". Если форма определения кажется слишком деловой, то нужно все же настоятельно заметить, что Редепеннинг не в состоянии сообщить ничего о "тех элементах". Он только устанавливает, что это не вообще дефекты памяти, определенная аффективная слабость или слабость суждений. "Можно спокойно страдать тем или иным дефектом" и все же не быть по вышеприведенному определению понятия дементным, даже если и не быть здоровым. Но если общим для слабоумных является только социальная непригодность, то любой вид психического предрасположения или развития, который вызывает эту непригодность, является деменцией. Видно, что и таким образом понятие не ограничивается более ясно.

То, что человек может быть слабоумным только как целое, не по частям, такой взгляд играл также большую роль в дискуссиях о "moral insanity" .

Одни утверждали, что можно быть слабоумным специально в области нравственного ощущения, другие, напротив, что это только более сильное проявление этой стороны при общей дефектной предрасположенности. Эта противоположность про ходит, впрочем, через всю психопатологию. Одни подчеркивают. что душа по своей сути единство, каждое нарушение должно поэтому затрагивать это единство как целое, другие опять-таки утверждают, душа может быть расстроена по частям . Насколько этот спор, как мы считаем, может быть разрешен простым логическим сознанием, насколько обе части правы и неправы, это мы сможем увидеть только в ходе дальнейшего изложения нашего сообщения. Здесь мы только перечислили прежде всего

' Ср. новейшую работу об этом Longard, Archiv f. Psych. 43. Там же литература.

2 Тилинг (Uber den Schwachsinn, Zentralbl. f. N. u. ps. 1910, 2) утверждает, что "душа является только одной и той же силой, она заболевает значит также in toto. С этой точки зрения мы должны рассматривать психические расстройства и слабоумие".



К оглавлению

250


некоторые понятия деменции, чтобы установить, что мы, плохо или хорошо, должны начать с самых общих связей в душевной жизни, если мы хотим сделать попытку внести вклад в выяснение.

Психические процессы образуют то же своеобразное единство, которое в физической области имеют организмы. Каждый член обусловлен целым и сам опять-таки обусловливает целое. Ни одна часть не может претерпеть изменений без того, чтобы это изменение не вызвало за собой изменение целого. Анализ этого, названного логиками телеологическим, единства может, естественно, происходить по различным точкам зрения, которые пересекаются, не взаимоисключая друг друга. Задача методологии точки зрения анализа, который вначале применялся неосознанно, довести до сознания и подвергнуть строгому разграничению Это необходимо и в отношении психологических классификаций, которые являются основой различных понятий деменции и различных частичных функций интеллекта, которые представляются обособленно пониженными и должны раздельно проверяться.

"Особый метод" состоит в том, чтобы проводить такие анализы и составлять такие типы. Что таким образом получают, не является "правильным" в смысле отраженного воспроизведения действительности, а только пригодно как система мыслительных образований, в возникновении которых хотя и участвует, с одной стороны, наблюдение, по которьм, с другой стороны, опять-таки измеряется отдельное наблюдение. Такие анализы и конструкции мы находим везде, даже если это и признается редко, в работах об интеллекте и деменции. Систематическое проведение таких работ, если бы это не было простым нагромождением уже проведенных опытов, а выявлением их, отношений, так что проступила бы система, не в смысле полноты — она имела бы очень много лакун — а в смысле, что ничего не стоит вне связи рядом с другим, такое систематическое исследование было бы собственным методом развития понятий деменции и ценным вспомогательным средством при восприятии результатов проверок интеллекта.

При любом психологическом анализе нужно иметь в виду естественное, но фундаментальное отличие от любого анализа в

1 Этим сказано, что речь, в сущности, идет о "вещах, само собой разумеющихся", т. е. о вещах, которые "можно себе представить", для которых не требуется никакого нового выявления фактов. Тот, кто все, что для него убедительно, считает само собой разумеющимся, что ему не ясно считает бессмыслицей, и самое большое из гетерогенной симпатии удовлетворен работой, которая не приносит экспериментально установленных данных или цифр, может поэтому пропустить остаток этого реферата, так как здесь может идти речь только о наброске, а не об изложении.



251


физической области, что именно в последней элементы мотуг быть разделены пространственно, в то время как в психологической области имеется только двойная возможность: или наблюдать временные разделения, когда тот же индивид в разное время предлагает разные психические явления, или сравнивать разные индивиды. В остальном анализ происходит на никоим образом реально не разделимом едином общем потоке сознания. Если эту противоположность не иметь в виду, то легко можно прийти к тому, чтобы ставить непомерные требования психологическому анализу или отрицательно критиковать результаты такого анализа, потому что его сравнивают, не замечая этого и несправедливо, с разграничениями в физической области.

Рассмотрим с этой точки зрения понятие частичного психического расстройства. В телесной области патолог найдет частичные заболевания. Он найдет, например, кавернозную гемангиому печени. Она пагубна для некоторых клеток печени, которые заболевают или гибнут. Но остальная печень и тем более организм остаются полностью интактными. Или он находит больную с косметической точки зрения кожу, которая не влияет на здоровье организма, и т. д. Полностью аналогичные частичные "заболевания" в психической области кое-кто, возможно, хотел бы добавить, например, недостаток абсолютной звуковой памяти, отсутствие определенных цветовых ощущений и т. п. Теперь может также заболеть вся печень. То, что тем не менее страдает остальное тело, вполне понятно как следствие этого заболевания печени. Если спрашивают о частичных психических нарушениях. то это чаще всего именно вопрос, может ли соответственно заболеть психическая функция, так что все явления будут восприниматься и пониматься как следствие этого заболевания, или заболеет ли душа как целое, и только это заболевание больше выступит в одном направлении. Для вопроса "moral insanity" или "слабоумие" альтернатива гласит: дефектна ли эмоциональная жизнь, и отсюда вытекает все остальное, или душа как целое. чем она является по своей сути, изменена, и дефекты жизни чувств есть только самые броские явления? Противопоставление заболевания печени позволяет нам своеобразие этого вопроса сразу выдвинуть в том направлении, что заболевание печени мы можем ограничить пространственно, а психическую функцию не можем. Мы можем далее наблюдать, как печень была поражена и еще не появились никакие последствия, и можем это продемонстрировать на секционном столе. С пространственным разделением мы можем провести здесь и временное. Совсем иначе при нашем психологическом вопросе. Общие расстройства и



252


эмоциональные дефекты даны одновременно, и тем более их нельзя разделить пространственно. Их анализ происходит на одном общем явлении, отсюда утверждение об изолированном расстройстве в психической области должно иметь другой смысл. Если понятие локализованного телесного заболевания имеет признаки пространственно изолированного и предшествующего по времени, то понятие локализованных изменений имеет значение психологической абстракции, которая не требует ни пространственного, ни временного отделения ее образования от целого. Она только означает: если я представляю себе это изолированное дефектное образование, то я, исходя из этого, воспринимаю все остальное. Если бы образование дефекта происходило в определенное время, то я бы воспринял другое как следствие. И если теперь приходит другой психиатр и говорит: "Значит, всегда охвачено целое души, так как локализированное психическое расстройство является ведь только чем-то выдуманным", то он также прав; только первый применил своеобразный метод, с которым через дифференциацию психических явлений можно пойти дальше, в то время как второй не выходит за рамки своего общего утверждения, с которым всегда соглашаются. Если второй, однако, хочет утверждать даже, что он лучше понял "сущность" болезненных психических состояний, которому противоречит частичная расстроенность, то ему нужно возразить, что мы знаем о "существе" каких-либо вещей только как метафизики, как ученые, однако,— только об отношениях абстрагированных предметов. Существо дела лучше знает здесь тот, кто знает все его связи. Абстракция в физической области может использовать пространственное разделение, психологическое имеет особое преимущество — иметь возможность осуществить разделение "пониманием" связей. Нужно разбираться в особом роде психологически абстрагированных предметов, если неверным переносом точек зрения с физической области не хотят закрыть себе восприятие психологического образования понятий. Кто поэтому все время остается при утверждении души как целого, что и правильно,— на практике он обычно использует, все же не зная этого, психологический анализ,— остается при том общем размытом понятии деменции. Если мы в нашем реферате хотим отметить достижения, которые сделаны, чтобы разрешить его, мы должны приложить усилия, чтобы понять этот психологический анализ в его своеобразии. Поэтому мы останавливаемся прежде всего на самых общих разделениях, которые нам нужны для сообщения о том, что называют деменцией.



253


При анализе душевной жизни всегда находят двойную точку зрения: психические процессы трактуют по аналогии с механическим действием, и это механическое действие видят в определенной мере как инструмент в руках личности. Механическое протекание и активность противопоставлены друг другу, но не как отдельные сущности, а во взаимном тесном переплетении. Активность действует на механическое действие, и механическое действие имеет последствия для активности. Речь идет не о различных функциях, а о различных точках зрения, применен.'е которых, разумеется, требуется больше или меньше, в зависимости от вида психического действия. Ход фантазийных представлений рассматривается, к примеру, больше механически, целенаправленное волевое действие больше с точки зрения активности. Однако это не мешает ничуть также и рассматрив';!, последние механически, и искать в первом моменты активности. Из-за гетерогенности обеих точек зрения, которая вызываегся психической жизнью, не существует, естественно, никакого iuрехода между обеими. Однако каждый психический процесс д.^ г повод применять обе, только в различной степени. Инструмил и воля, материал и личность для нашего рассмотрения всеил противопоставляются. В наших описаниях хабитуса обеим noiволительно перемешиваться, при наших понятийных размыппс;ниях мы должны сделать попытку разтраничить обеих.

Если мы делаем попытку для интеллекта, то мы, с точг·и зрения механически работающих инструментов, наталкиваемся прежде всего на ряд предварительных условий интеллекта, которые мы можем здесь только перечислить, настолько они важны: степень утомляемости, способность к учению и другие психические "основополагающие свойства" Крэпелина, наблюдательность, интактность речевого аппарата , предполагаемая Крюгером и Спирманом "пластическая функция", та сторона внимания, которая состоит не в активности, а в изменении сознания предметов в отношении ясности, четкости и интенсивности. Такие "предварительные условия" можно было бы перечислять и дальше.

1 Липман (Uber die Funktion des Balkens beim Handeln und die Beziehw.ren von Aphasie und Apraxie zur Intelligenz. Drei Abhandlungen aud dem Apraxieg^iet 1908, 66 ff.) описал, какой прогресс дает "исключение афазии, так же il·*, и апраксич, из недифференцированной слизи понятия деменции". Афазическг \ в прежние времена принимали за слабоумных.



254


Мы уже подходим ближе к интеллекту с рассмотрением ассоциаций . Чтобы довольно четко представить здесь точку зрения инструмента, нам нужно сравнение. Если я хочу взять в руки предмет, то это желание становится поводом для того, чтобы произошло 'в высшей степени сложное механическое действие, в данном случае в нервно-мышечной системе, которое более или менее точно соответствует моим намерениям. Аналогично протекают процессы с психическим успехом, вызванные волевыми импульсами. Если я, например, думаю о средствах для достижения желаемой цели, к примеру, поставить диагноз, мне приходит в голову побужденный сознанием цели ряд видов обследования, которые в случае, если я обладаю необходимым для этого "интеллектом" и нужными диспозициями памяти, имеют определенную степень целесообразности. Здесь приведен в действие психологический процесс аналогично процессу мускульной иннервации, который служит мне как инструмент так же хорошо, как и мои мускулы, и который должен функционировать целесообразно, если я хочу достигнуть своей цели. Это целесообразное функционирование, однако, здесь так же вне сферы моей воли, как и мускулы. Если инструмент в действии, воля может работать, если нет, ему не помогут никакие усилия. Откуда идет целесообразность инструмента, мы не знаем и здесь не спрашиваем. Мы только констатируем ее и пытаемся понять ее компоненты. В случае размышления ассоциативный психолог нам отвечает, что все происходит, конечно, по законам связи понятий, по сосуществованию и последовательности, по подобию и контрасту и т. д. при участии конъюнктуры, которая обусловлена именно задачей. С этим мы ненамного продвинемся вперед. Проблема остается существовать и только облачена в слова: как получается, что из бесконечного числа возможных ассоциаций конъюнктура актуализирует целесообразные? Мы можем только повторить, что это врожденный и развитый тренировкой целевой механизм, на котором в этом случае основывается интеллект. Мы можем различать в этом механизме три вещи: массу имеющихся в предрасположенностях памяти представлений и понятий (например, проверенная в описи инвентаря), массу возможных ассоциаций (частично обследованная в ассоциативных опытах)

Дтя Циена сущность деменции состоит в "диффузном недостатке понятий и связей представлений".

Здесь, как нам представляется, находится истинное зерно учения Тилинга (пит. соч.). Он различает два вида слабоумия по поведению над- и подсознания. Если последнее выключено, возникает пустой автомат, если оно продуктивно болезненным образом, бессвязная идиотия.— В объяснении бессвязных продуктов Тилинг полностью присоединяется к фрейдистской школе. Рассуждения относительно этого выходят за рамки нашей темы.



255


и способность выбора именно целесообразных ассоциаций (которая проявляется при имеющейся задаче в каждом результате интеллекта и, например, должна была подвергаться количественному выявлению в комбинационных опытах). Во всех трех компонентах могут иметься самые большие индивидуальные колебания. Масса понятийного материала зависит от среды и обучаемости. Множество возможных связей варьируется чрезмерно, здесь говорят о фантазии, которой означается, естественно, также еще и другое. Идет ли все по наезженной колее или каждое мгновение готовы возникнуть новые связи, обусловливает значительные различия. От этого опять-таки отграничиваемая способность целесообразного возникновения определенных ассоциаций из возможных является настоящим интеллектом с точки зрения механизма.

Получается, что полностью свободные ассоциативные опыты насколько они возможны, способны проверить· при случае вообщ< возможные связи понятий, их многообразие и статистическую частоту видов, что, напротив, каждая задача функционирования обследует этот целесообразно работающий аппарат выбора. Of этом целесообразном аппарате мы не знаем в деталях, ка" многократно говорилось, совсем ничего; мы открываем его только по результатам. Мы пытаемся установить виды функций, образуем идеальные или средние значения их целесообразности и оцениваем по ним результаты как разумные или дементные. Отсюда получается возможность анализа интеллекта по объективным целям, которые ею достигаются. Он может использоваться многократно (теоретический и практический интеллект, технический интеллект и т. д.).

Проведенным до сих пор рассмотрениям определенных, аналогичных механическому протеканию инструментов, противос тоит рассмотрение личности, воли, активности. Лучший нервно-мускульный аппарат остается бездеятельным без волевого импульса, самые совершенные инструменты интеллекта остаются неиспользованными, если их не использует личность, или они используются только тогда, когда их призывают цели личности. Правда, существует также и обратное отношение: способности вызывают склонности из-за желания любой работы, которая что-то дает. Это мы не хотим здесь рассматривать, а спрашиваем, что означает анализ этой стороны личности для интеллекта. Здесь сделаны следующие расстановки: 1 — установлено добродушное слабоумие как приобретенное изменение; 2 — пред-

' Отличное описание уже у Шпилъманна, Diagnostik der geisteskrankheiten. S. 280 ff. См., впрочем, учебник Крэпелина.



256


полагается дефект в эмоциональной сфере при moral insanity (см. выше); 3 — найдено различие между относительным постоянством мотивов и постоянно меняющимися целеустановками; 4 — подчеркивается сильное проявление отдельных побуждений в человеке, в то время как другие отсутствуют или подавляются1. Во всех этих случаях говорили о слабоумии. 1 и 2 основываются на способе выражения атомистической психологии, которая представляется полностью исчерпанной в своих возможностях и поэтому неудовлетворительна. 3 и 4 указывают на основу того, что уже также подразумевалось в предыдущих пунктах, "системы импульсов" . Они, задуманные как предрасположенности (в определенной мере как функциональные, в сравнении с содержательными материалами памяти), закладывающие основу соответствующих актуальных желаний, означают активную сторону жизни души, в чьей руке инструменты только приходят в движение. Эта "система импульсов" образует одно направление анализа активной стороны. Бесчисленны выражения, которые в описаниях хабитуса указывают на эту область. Отдельные импульсы называются, или пускается в ход фундаментальное различие общего наличия или отсутствия побуждений (последнее является целью, на которую направляется "добродушное слабоумие". Там, где имеются побуждения, они, прежде чем сказываются, дают о себе знать потребностями раздражения, интересами, инициативой и т. д. Чем сложнее и развитее побуждения, тем многообразнее потребность раздражения. Можно представить себе при всех этих различиях "инструменты" интеллекта постоянными; что ими достигается, зависит, однако, от побуждений. Если при известных условиях хотят говорить здесь о слабоумии, то против этого ничего нельзя возразить, нужно только не забывать гетерогенность этого понятия от понятия слабоумия, которое получено со стороны механизма . В противоположность

' Более подробное изложение можно найти во всех описаниях психопатологических личностей.

2 Мёбиус, Рибот, X. Манер.

3 Возникающих из инстинктивных основ чувств, которые являются симптомом действенности первых, касается сочинение Чиша об интеллектуальных чувствах у психических больных. Monatsschr. f. Psych, u. Neur., Erg.-Yeft, 26, 335. 1909. Опираясь на учебники психологии Кюльпе, Салли, Лэдд и Дэвнс, он различает два вида интеллектуальных чувств: друг другу противостоят динамические, которые сопровождают интеллектуальную деятельность, и статические, которые вызываются наличием или отсутствием правды в результатах интеллектуальной деятельности. В соответствии с этим нужно различать жажду знаний (чувства, которые связаны с умственной деятельностью) и правдолюбие (чувства, которые привязаны к результатам). "Обе группы интеллектуальных чувств имеют немаловажное значение в жизни сегодняшнего человека(!)". Эти чувства, по его


9 К. Ясперс. Т. 1




257





анализу инстинктивных основ, подробное изложение которых сюда не относится, второй вид анализа стороны активности движется в направлении целей, предназначений, величин, которые устанавливаются. Правда, это произошло не систематически; но при рассуждениях о "moral insanity" размышления такого рода играют большую роль. Подчеркивают, например, непоследовательность геройских преступников, противоречащую их собственным желаниям в их действиях, и используют это в смысле оценки как слабоумия. Чтобы при таких обсуждениях не обманываться насчет вида образования понятия, нужно отдавать себе отчет, что покидают собственно психологическое рассмотрение и переходят к тому, чтобы измерить реальные связи действий последовательно продуманными системами ценностей, полностью аналогично тому, как реальный умственный инвентарь измеряют требуемым, вынесенные суждения логическими нормами, чтобы вывести из несоответствия дефект. Чтобы методически понять вид этого действия, мы можем сделать такое сравнение: как мы можем представить себе наше "предметное сознание" развитым в свободную от противоречий системы, в то время как даже самый умственно развитый человек никогда не одолевает противоречия, и как мы измеряем предметное сознание каждого относительно произвольным масштабом, который мы принимаем за среднюю величину его среды, когда мы обследуем его умственные способности, так мы можем представить себе склонности, действия, цели человека объединенными в одну свободную от противоречий последовательную систему, осуществление которой образует его жизнь, в которой все цели подразделены в одну систему под последнюю цель и т. д. Мы можем тогда сразу установить, что даже самый целеустремленный человек с характером никогда не достигает этой последовательности и что мы также здесь снова относительно произвольно предполагаем средний уровень, чтобы установить отклонения вниз.

мнению, ослаблены при всех психических болезнях, иногда пациенты осознают эти изменения, чаще всего не осознают. Также при усталости и хронических телесных болезнях они несли потери. Исследование их трудно, поскольку этот симптом в большинстве случаев исчезает среди других более грубых. Автор долго распространяется об их поведении при атеросклерозе и начинающемся параличе, при слабоумии и moral insanity у фантастических лжецов и параноиков. Его данные не дают по делу ничего нового, они также никак не ведут к дальнейшему пониманию наших понятий и к систематическому прослеживанию их всеми формами проявления психозов. Он непременно застревает в обычных описаниях хабитуса, к которым он не в состоянии добавить ничего собственного. Об "интеллектуальных чувствах" см. в остальном ясные изложения Вундта, Physiol. Psychol. 3, 624 ff.



258


По психологическому анализу непоследовательность может, однако, иметь две причины: недостаточная работа инструментов интеллекта или особенная предрасположенность инстинктивных основ. Можем ли мы и в последнем случае говорить о слабоумии, является, если понятийное различие ясно, опять-таки только терминологически.

От оценки последовательности нужно отличать встречающуюся при случае оценку определенных целеустановок и целей из-за их своеобразия как слабоумных. Это имеет следующую правомерную причину: цели выстраиваются в ряд возрастающей высоты от таких, которые достижимы в любой момент и только всегда могут быть достигнуты еще раз, через те, которых достигнуть трудно, до идеальных целей, которых можно только добиваться, но которые недостижимы, как, к примеру, полная последовательность поведения или полная правильность предметного осознания. Чем ниже последние цели человека, тем он оценивается как более слабоумный. Так, к примеру, морально идиотичный преступник, который, хотя и совершает кражу и убийство с изощренным интеллектом или невероятной смелостью, только чтобы иметь средства для удовлетворения своих животных инстинктов, сколь долго ему это удается, и затем использует в каторжной тюрьме доступные ему еще средства для сходных целей, не думая о дальнейшем. Если, однако, такой преступник преследует выходящие за повседневно достижимое цели, то опенка слабоумия зависит не от содержания целей, находит ли другой их безнравственными, чудовищными, а только от объема подчиненных цели действий, и идеальность такой цели в том смысле, что вся его жизнь направлена на нее, не имея возможности достигнуть ее грубо материальным образом. Так, например, случай Л. у Лонгарда не представляется нам слабоумным ни в узком интеллектуальном, ни в вышеобозначенном смысле, поскольку средний уровень людей работает не более последовательно и не с идеальными целями в вышеопределенном смысле .

Совершенно очевидно, что ранее перечисленные методы проверки интеллекта никогда не служили исследованию кратко изложенного здесь вида слабоумия, который лежит на стороне

' При этом случае можно было бы, например, привести, "то у него перед тазами находится более сложный идеал личности, которой он хотел бы быть. ("Перед каждым витает образ того, кем он должен быть".) Шпнльманн, пит. раб., с. 305, выражает это так, что слабоумные, видимо, обладают эмпирическим, но не идеальным "Я". Такие отдельные размышления, конечно, могут делаться в большом количестве, в зависимости от случая, который перед вами. Это приведено только как пример для целого направления подразумевающегося здесь образования понятия.


9*




259





воли. В лучшем случае мотои бы быть, к примеру, при суждениях о рассказанных историях или при объяснениях картинок, сделаны относящиеся сюда наблюдения. В остальном выявление всех видов нравственного слабоумия основывается на случайном наблюдении или на знании истории жизни индивида .

До сих пор мы противопоставляли друг другу инструмент и волю и наметили направления проведенного в обе стороны анализа. Мы при этом едва еще затронули собственное мышление. Целесообразное механическое возникновение понятий, вызванных целью, было той точкой, у которой мы были ближе всего к мышлению, не воспринимая этого. Это с рассмотрением ассоциации вообще невозможно. Чтобы продвинуться здесь вперед, нам нужно усвоить совсем другое противопоставление, которое, среди прочего, было развито Вюрпбургской школой психологов в новейшее время . Это противоположность "ощущений" и "действий". Если атомистически думающая "ассоциативная психология" преследует цель понять все содержания сознания из комбинаций конечных элементов, простых ощущений и их эмоциональных звуков, то эта "функциональная психология" признает, что в качестве дальше несводимого элемента лежит в каждом восприятии "акт" "подразумевания" предмета, "внутренняя направленность", "интенция" на предмет. Этим действием хаос ощущений в определенной мере одушевляется, в то время как именно ощущения есть то, что придает предмету интенции наглядность. Также ощущение может быть предметом подразумевания, но чаще всего только у психолога, обычно при восприятиях подразумеваются не комплексы ощущений, а предметы. Так же высказывается Штумпф: ощущения являются "явлениями", они лежат, собственно, вне сферы психологии, которая

' С последними рассуждениями совпадает еще иногда принятое различение. Если дели, по которым производится разделение, являются последними ценностями, которые поставило перед собой человеческое сознание, ценностями правды, этическими и эстетическими ценностями, то, видимо, была сделана попытка говорить об интеллектуальной, этической и эстетической идиотии (слабоумии). Этим, конечно, достигается немного, так как здесь психологическое восприятие вообще не играет больше никакой роли. Если его опять вводили, то обнаруживали, что этические и эстетические достижения основывались на "чувствах", и что поэтому нужно было противопоставить интеллектуальное слабоумие слабоумию чувств. Это противопоставление, которое в данной форме довольно неплодотворно, мы обсуждали в том плане, что противопостаыяли Друг Другу инструменты и волю. Само собой разумеется, что при всех интеллектуальных достижениях чувства играли роль так же, как при этических и эстетических.

2 Ср. совершенно ясную книгу Мессера Empfindung und Denken, Leipzig 1908, которая обобщает результаты оригинальных работ с относящимися сюда результатами Гуссерля.



К оглавлению

260


имеет дело с "функциями", которые соответствуют "действиям" Мессера . Установить виды актов и проанализировать их подробнее является задачей психологии. Можно, видимо, надеяться, что она даст нам в руки в этом направлении еще раз естественную классификацию функций интеллекта. Уже сейчас мы с ее помощью можем четко понять, что чувствовал каждый, что принятая классификация проверки интеллекта по областям чувств совершенно бессмысленна, поскольку эта классификация вообще не затрагивает интеллект, а только средства, в "одушевлении" которых через акты он подтверждается. Далее мы признаем, что уже при приеме инвентаря мы не просто проверяем представления как комплексы ощущений, а также акты. И если иногда рассуждения о приемах инвентаря производят как будто впечатление, хотя элементы инвентаря различны, задача, однако, состоит только в установлении количества имеющихся, то новые понятия дают нам понять, что означает, когда психиатры все время подчеркивают, что дело не в количестве представлений, а в ясности и четкости , в их "разобранности" (Берне) и т. д. Это особенности актов как настоящих достижений интеллекта, что здесь подразумевается. Все те рассуждения о видах понятий, которые, возможно, отсутствуют, и об оценках в их специфике у слабоумных, чем полезнее они представляются читателю, тем больше занимаются действиями. То, что при чтении чувствовалось нечетко, представляется понятийно ясным с помощью этой новой психологии мышления . То, что, впрочем, логики давно имели ясное представление в этом плане также о психологическом своеобразии мышления в сравнении с комплексами ощущений, показывает следующее место из Риккерта (Zur Lehre von der

' Невозможно прореферировать основополагающее учение в кратких словах понятным образом. Каждого, кто более не удовлетворен исчерпавшейся ассоциативной психологией, нужно отослать к чтению Мессера, у которого он найдет оригиналы цитированными.

2 Шпильман (с. 295) подчеркивает нечеткость восприятий и представлений при слабоумии.

3 Я привожу здесь только малое, так как дела ведь совершенно привычны: говорят об отсутствии логических понятий, об отсутствии абстрагированных понятий, об опенках, которые, хотя и выучены, но не поняты, о соединениях представлений по качеству и содержанию в противоположность соединениям по случайному соседству в сознании, о недостатке различительной способности, о применении общих обозначений, которые возникли из этого недостатка, не их генерализации, так что разговор, состоящий из общих рассуждений, может указывать на слабоумие и т. д. Штёрринг, Vorlesungen uber Psychopathologie, S. 392, приводит "прелестный" эксперимент на слабоумных, которым он давал Для различения одну холодную и одну теплую пробирку. Он мог доказать, что с помощью ассоциативных процессов при определенных условиях был достигнут правильный результат, в то время как оценки не происходило.



261


Definition, 1888, S. 5l): "Мы должны поэтому совершенно ,свободиться от представления, как будто понятие как таю ое имеет хотя бы самое малое отношение к какому-либо мысленн лту образу, и в большей мере довести до своего сознания, что щ только тогда по-настоящему поняли дело, когда мы мо-.м отказаться от этого взгляда".

Наконец, нам представляется, что здесь имеет место н · ,щ точка зрения для понимания агнозий и афазий. Здесь, нач], ля с Майнерта и Вернике, для толкования фактов предполага ^я потеря владения памятью, которая идентифицируется с владением понятиями, и прерывание ассоциаций между объемом памяти различных областей чувств. Недавно Липманн (Neurol. Centralbl. 1908, S. 609 ff.) предположил в сравнении с последними (диссолюторными, т. е. разъединительными) прерываниями "в определенной мере" "стоящие вертикально" к ним разделительные. В то время, как первые происходят между различными качествами чувств, с последними это происходит между признаками понятия, его связями и ассоциациями, Липманн подчеркивает, что эти "идеаторические" (разделительные) расстройства не локализуемы, а основываются на диффузных процессах, как диссолюторные (очаговые) расстройства. Мы можем, значит, констатировать, что локализованы только такие расстройства, которые относя · ся к ощущениям или "явлениям", в этом случае в их "вторичная" (репродуцированной) форме, т. е. к материалу, который " ?шевляется" только действиями. О локализации действий, поня il, оценок, которая с давних пор казалась психологам дово.' ? о бессмысленной, не может сообразно с этим идти речь. Со ? элементов ощущений репродуцируемого вида и их ассопиг in между собой и с другими областями чувств является, разумен я таким важным предварительным условием интеллекта, что с о разрушением становятся невозможными и действия, и отс ? а прекращается познание и понимание. Но понимание и позн; ie состоит не в ассоциациях первичных и вторичных элема 'в ощущений. Идентификация состава памяти по таким элеме! лм с владением понятиями является фундаментальной ошиб ч1. Насколько чисто психологический анализ Липманна рас]. 1да понятий, при котором не имеется никакой связи даже к только возможной локализации, применим для специальных целей понимания тяжелых состояний деменции при параличе, старческом слабоумии и атеросклерозе, для которых он создан, мы не беремся судить. В любом случае только разъединительный распад затрагивает признанную функциональную связь, которая является предварительным условием интеллекта и не нуждается в ом, чтобы мы ее касались дальше. Ее "разделительный растет" затрагивает, однако, сам интеллект и имел бы, если бы lio признали, большое значение в пользу атомистической ассопиа-



262


тивной психологаи. Теперь Липманн сам различает персистирующий и транзиторный разделительный распад. Его примеры, насколько я вижу, все должны рассматриваться как транзиторный распад. Он является тогда, поскольку ведь распада, собственно, совсем нет, только удобным способом выражения для логического обозначения ошибочного результата при проверках больных. Персистирующий разделительный распад в принципе довольно невероятен и Липманном не доказан. Подумать только, в примере Липманна: понятие "собака" распадается "разделительно" на голову, туловище, ноги, далее на внутренности, мех и мускулы, они снова дальше, затем на пространственные и временные, причинные и целевые отношения, на стократные ассоциации и т. д. Нужно сразу сознаться, что полученные таким образом элементы бесконечны числом уже в примитивном сознании, и тогда в определенных местах, к примеру, между туловищем и головой должен наступить персистирующий распад? Все же вероятно, что толкования ошибок с помощью такого анализа бесконечно нуждающимся в продолжении образом только по одному принципу распада логических признаков едва ли будут передавать больше познаний, чем толкование с помощью обозначенных Липманном как "прежние рубрики" понятий нарушения внимательности и памяти. Можно было бы пожелать, чтобы психология действий когда-нибудь принесла здесь прогресс.

Не имеет смысла останавливаться дальше на очень важных вюрпбургских взглядах, поскольку мы едва ли могаи бы разъяснить их, не распространяясь широко. В рамках этого реферата мы вынуждены ограничиться ссьикой на литературу.

Еще мы хотели бы указать на возможность рассматривать способность действий, которые ведь полностью отличаются от того, что называют волей, как инструмент в прежнем смысле, так как соответствующие понятия встречаются в наших описаниях хабитуса. Существует странный антагонизм между спонтанными, инстинктивными, интуитивными сериями понятий и мыслительными процессами с разложенными понятиями и выводами (в обоих, конечно, "действия"). Оба состоят в интимном отношении двоякого вида: то, что, к примеру, врач чисто понятийно выстроенно выучил и продумал, и что он должен при постановке диагноза вначале шаг за шагом приобретать в процессе мышления заново, это позже приходит ему в голову без усилий, полностью инстинктивно. Он может, однако, потом развить результат более или менее легко снова для кого-то другого в процессе мышления. С другой стороны, однако, некоторым людям приходят на ум потоки представлений, мысли, которые невозможно было бы объяснить генетически как механизированное, ставшее неосознанным мышление. Так же как, к примеру, один от природы обладает грацией, другой с усилием может научиться нескольким



263


грациозным движениям, так и более для нас необратимая способность органического, здесь психического к целесообразным образованиям привносит, что в душе одного эти целесообразные (для познания или для практических задач) мыслительные образования возникают сами по себе, в душе же другого они едва появляются и только по необходимости замещаются выученными, частично механизированными мыслительными связями. Несмо1ря на это, в том спонтанном, инстинктивном собрании представлений перед нами еще нет настоящего мышления, если мы хотим отличить простые действия от осознанных, оформленных до сообщаемых понятий. В продолжение наших прежних рассуждений об ассоциациях мы можем различать: 1 — богатство понятий; 2 — целесообразное схождение понятий для практической или теоретической цели; 3 — мыслящий выплеск, развитие и понятийная фиксация мыслей до только теперь передаваемых мыслей; 4 — механизация мыслей. После этого мы можем выдвинуть в качестве особого типа слабоумного "мыслительно" механизированного, который не обладает ни идеями (2), ни мыслительными способностями (3), однако внешне, насколько хватает механизации выученного в благоприятной среде ("ошибкой нашего времени является то, что каждый дурак чему-то учился") имеет идеи и внешне думает, когда репродуцирует выученное или механизированное.

С давних времен было двойное стремление установить степени и типы слабоумия. При сложном составе того, что называется слабоумием, очевидно, что можно найти степени не для всего, а только для отдельных функций, для подвергшихся анализу сторон интеллекта. Некоторыми методами, как мы видели, делается попытка определить степень даже количественно .

Типы слабоумия ищут, в то время как степень всегда можно определить только с чисто психологических точек зрения, двумя путями, психологическим и клиническим, различие между ????-

' Дня всего состояния функциональной способности тоже, несмотря на Э1>· пытались отграничить степени тем, что проводили сравнение со стадия "и развития ребенка. Эти попытки собственно не удались и не вышли за рам<и общей точки зрения, которая лежит в ее основе. Еще Золлер (Der Idiot une] der Imbezille) справедливо подчеркивал, что взрослые слабоумные являются не остановившимся в развитии детьми, а "монстрами". Новейшие попытки отгра ничить особые виды слабоумия или же функциональной способности от имгецильности как инфантилизма (Di Gaspero, Arch. f. Psych.) уводят слишь. 'ч далеко в клиническую область, чтобы они могли нас здесь заинтересовать. Д"я отдельных функций оказались подходящими для разграничения типов разделена ? которые проявляются в процессе развития, так например, у Штерна языкорое развитие в стадии субстанции, действия и отношения, которые пригодны д. ? я типов высказываний при опыте с картинками.



264


рыми сначала нужно четко подчеркнуть, в то время как оба, возможно, приведут когда-нибудь к одному и тому же результату. Различие состоит в том, что психологическое членение слабоумия на типы основывается на особой изоляции одной точки зрения, в то время как клиническая классификация, кроме нее, оперирует к тому же этиологическими, прогностическими и другими отношениями и привлекает всю симптоматологию, в которой стоит слабоумие, к установлению типов. Так, получены клинические описания хабитуса типов деменции, которые известны всем (слабоумие при прогрессивном параличе): паралитическая, алкоголическая, эпилептическая, старческая деменция,— типы конечных состояний, которые описывает Крэпелин и т. д.

Также использовались методы проверок интеллекта, чтобы точнее исследовать эти клинические формы деменции1. Можно вполне утверждать, что эти работы относительно получения более точного анализа форм слабоумия закончились безрезультатно. Насколько они имеют ценность , они выполняют не больше, скорее, меньше, чем описания хабитуса при обычном наблюдении. Точность благодаря схеме только мнимая. Никаких проблем, собственно, при этом не выдвигается, ни на какой вопрос не дается ответа. Получают в распоряжение материал с ответами на соответствующие вопросы по интеллекту, не зная, что с этим делать. То, что считают, сколько пациентов, к примеру, правильно выдержали проверку Масселона, не улучшает дела. Нам кажется, что неудача этих опытов частично состоит в том, что цель слишком рано была задана слишком высоко. Мы владеем методами, оценка которых нам еще по большей части неясна. Эти методы не могут быть достаточны, чтобы сразу анализировать клинические формы деменции. Необходимо промежуточное звено: знание и методическое установление психологических типов интеллекта, которые могут приобрести только симптоматологическое значение и которые, как фундамент, могут служить развитию клинических типов деменции, которые вбирают в себя больше, чем только симптомы слабоумия. Здесь представляются близколежащими исследования корреляций, которые могут сна-

Seiffer, Uber psychische, insbesondere Intelligenzstorungen bei multipler Sklerose, Archiv f. Psych. 40.— Wukf, Der Intelligenzdefekt bei chronischem Alkoholisrnuis, Diss., 1905.— Noack, Intelligenzprufvungen bei epileptischem Schwachsinn, Diss., 1905.— Все работы из клиники Циена.

2 Работу Зайффера здесь позволительно нам привлекать, насколько она касается анализа интеллекта. Впрочем, она ценна подробной схемой и описанием всего психического хабитуса больного с множественным склерозом.



265


чала не учитывать клинический диагноз отдельного случая, если случай соответствует только определенным общим условиям.

Теперь у нас еще задача кратко привести, какие типы интеллекта установили нам психологи. На протяжении нашего сообщения нам многократно встречались типы для функций при отдельных исследовательских методах, например, типы при описании картинок. Сходно были разработаны типы по восприятию, по представлениям, по памяти и т. д. Для настоящего интеллекта можно найти, например, у Вундта (Phys. Psych. 3, 636) "основные формы предрасположений интеллекта". Он различает наблюдательный, изобретательный, аналитический и умозрительный талант. Негативное всегда могло бы соответствовать типу деменции. Или Мойманн противопоставляет комбинирующему разуму аналитический. На те или иные разграничения нужно только указать, не имея возможности сказать, что мы могли бы эти типы уже использовать. Кто занимается проверками интеллекта, должен их во всяком случае знать.

Мы подошли к концу. Несомненно, сообщения об отдельных путях анализа недостатка интеллекта нигде не привели нас к систематическому окончанию. Это цель, которую мы не мости, да и не хотели достичь. Мы в большей мере преследуем намерение — в соответствии с задачей реферата — следовать за ходом мыслей авторов настолько хорошо, насколько мы были в состоянии, и по возможности выдвинуть проблемы, как они есть, и не дать их выбросить за борт в пользу системы как мнимо решенные. Тем самым была удовлетворена и наша научная потребность, которая, хотя и стремится к систематическому окончанию, не может, однако, выносить какую-либо готовую систему, потому что она ведь несостоятельна, и если она принимается как правильная, действует убийственно.

' Ср. об этом подборку у Мойманна цит. соч. 10 лекция "Wissenschaftliche Begabungslehre".

2 Meumann, Intelligenz und Wille, Leipzig 1908. Кроме того, нужно указать между прочим на Лёвенфельдта (Uber die Dummheit, Wiesbaden 1909), который основываясь на богатом опыте в рационалистическом образе мыслей, неоднократно в беззаботном тоне делает "обзор в области человеческой недостаточности".



266


К АНАЛИЗУ ЛОЖНЫХ ВОСПРИЯТИЙ

(достоверность и суждение о реальности)

В 1895 г. Кандинский выделил из истинных галлюцинаций группу феноменов, которые он объявил патологической разновидностью чувственных представлений, воспоминаний и фантазий. Он назвал эти прежде особо не выделяемые патологические представления "собственно псевдогаллюцинациями"1.

В противоположность представлениям они имеют несравнимо большую чувственную определенность. Перед внутренним взором во всех подробностях разом встает совершенно отчетливо делая картина. "Внутренний глаз" смотрит на никогда не виденные ландшафты и помещения, животных и людей, физиономии и многое другое. Совершенно независимо от воли эти предметы появляются и исчезают. Сознание по отношению к ним находится в состоянии рецептивное™ и пассивности. Только переключая внимание на внешние восприятия или при закрытых глазах на черном внутреннем фоне, субъект может заставить эти предметы исчезнуть, при направлении внимания в пустое пространство они тотчас возникают заново. Пространство, в котором они появляются,— это внутреннее представляемое пространство, то самое, в котором всплывают картины наших воспоминаний. Они возникают не в черном внутреннем фоне, как некоторые субъективные световые видения и объемные картины, тем более не в

Ранее Хаген уже называл псевдогаллюпинациями все феномены, которые можно было принять за галлюдинации. Было бы желательно использовать это слово в том смысле, как понимает его Кандинский. Только Кандинский четко разграничил это понятие и вложил в него позитивное содержание. Основополагающая работа: Кандинский. Критические и клинические наблюдения в области обманов чувств. Берлин, 1885.



267


пространстве восприятия. Для краткости Кандинский противопоставляет "объективное пространство" "субъективному пространству". Между описанными, выраженными псевдогаллюпинапиями и нормальными представлениями существует ряд феноменов, которые образуют переходы между обеими сторонами.

Напротив, между псевдогаллюпинапиями и истинными галлюцинациями лежит огромная пропасть. Псевдогаллюпинапии имеют всегда еще нечто такое, что выделяет их принадлежность к представлениям. Напротив, только истинные галлюцинации обладают той достоверностью, тем личным присутствием, какое свойственно объектам восприятия. Истинные галлюцинации носят характер объективности, псевдогаллюцинации могут быть в высшей степени яркими, отчетливыми, интенсивными, но они никогца не станут достоверными. Но самая бледная, нечеткая, неопределенная галлюцинация сохраняет характер объективности . Кандинский попытался дать такой ответ, выдвинув теорию, о которой много спорили и спорят: необходимым условием объективного характера должно быть раздражение субкортикальных ганглиев.

Первьм, кажется, начал подробно изучать фундаментальные исследования Кандинского Штерринг. Понятие объективного характера испытало у него некоторые изменения. Объективный характер не остался для него чем-то данным, иксом. Штерринг полагал обнаружить, что характер объективности зависит от включения в объективное пространство, а также заданной этим самым соотнесенностью с движениями глаза и всего тела. Сам Штерринг противопоставляет эту зависимость известной зависимости, например, пространственного представления вообще от двигательных ощущений мускулов глаза. Последняя экспериментально установлена, но для субъекта она неосознанна и поэтому психологически непонятна. Первая, напротив, осознанна и психологически понятна. Обобщающее определение Штерринга гласит: "Объективный характер зрительных восприятий в противоположность субъективному характеру псевдогаллюпинапий —

Кандинский применяет преимущественно понятие "характер объективности". Под этим он подразумевает то, что обычно называют достоверностью. В этой работе оба понятия идентичны.

Штерринг. Лекции по психопатологии. Лейпдиг, 1990.



268


можем сказать сразу, и представлений — зависит от того, что содержание восприятий кажется индивиду включенным в воспринимаемое в данный момент пространство и обнаруживает постоянную, ставшую ему известной из опыта зависимость от движений органа чувств и всего тела" .

В этом высказывании уже содержится некоторая неточность, вследствие чего Гольдштейн в дальнейшем дал неверное суждение: он путает характер объективности и оценку реальности. Гольдштейн рассматривает отличие галлюцинаций от псевдогаллюпинапий, сделанное Кандинским, как различие между галлюцинациями с признанием реальности и галлюцинациями без признания реальности и приходит к неожиданному выводу в отношении зрительных галлюцинаций: "Оптических субъективных восприятий, за которыми субъект признает характер реальности, при неомраченном сознании вообще не бывает, в этом смысле все оптические галлюцинации собственно и являются псевдогаллюцинациями".

Здесь, нам кажется, имеет место недооценка мнения Кандинского, что ставит под удар основание для различных галлюцинаций и псевдогаллюпинапий. Мы должны будем показать, что характер объективности присущ восприятиям, которые все же не считаются реальными, и сможем обосновать, что характер объективности и оценку реальности нужно принципиально разграничить. Когда мы установим это дескриптивное отличие, мы увидим, что вопрос о генезисе обоих феноменов должен быть решен совершенно различными методами.

Сам Кандинский не смешивал понятие объективного характера и оценки реальности, но едва ли подчеркнул это различие и тем самым содействовал тому, что его интерпретаторы допустили эту путаницу. В его книге есть, правда, отдельные места, Там же, с. 71.

Гольдштейн. К теории галлюцинаций. Архив по психиатрии 44, 1908. Изучение этой обширной и "проницательной" работы явилось поводом для написания данного реферата.

Ср. с. 1091 далее с. 1093: "Наше рассмотрение псевдогаллюпинаций Кандинского могло бы особенно ясно доказать, что нет никакого основания к принципиальному разграничению галлюцинаторных процессов только на основе имеющегося или отсутствующего признания объективной реальности". Подобного разграничения Кандинский проводить не хотел.



269


где он скорее упоминает об этом отличии. Например, на с. 136 он говорит о больном, испытывавшем зрительные галлюцинации, что "он отдавал себе отчет о субъективном происхождении галлюцинаторных зрительных образов, что, впрочем, не мешало последним заявлять о своем объективном характере" . А на с. 137 он подчеркивает, что одинаковая значимость чувственных восприятий и галлюцинаций, а также достоверность последних, "существуют для сознания (не для суждения или разума)2.

Мы хотим предпринять попытку развить эти идеи Кандинского. Чтобы ответить на вопрос о разнице характера объективности и оценки реальности и на вопросы, которые в свою очередь ставит каждый из этих феноменов, мы попытаемся сперва проанализировать нормальное восприятие как данное нам законченное целое, а затем провести предварительный анализ суждений о реальности. Анализ восприятия представляет собой краткое резюме определенных психологических воззрений, обоснование которых мы не ставим своей задачей и которые мы должны принять для наших целей. Таким образом, эту часть нужно рассматривать не как предваряющую нижеизложенное, а только как подготовку к нему.

Мы анализируем восприятие. Что в данном случае подразумевается под анализом? Это не значит, что мы ищем в восприятии элементы, из которых оно состоит. Фактически мы не можем разложить восприятие на такие элементы или обнаружить отдельные элементы, соединение которых даст нам восприятие. Никогда нам не будут даны эти элементы по отдельности3, прежде всего дано целое готовое восприятие. Ощущение, пространственный фактор мы знаем фактически только как составные части восприятия.

Конечно, мы можем задать себе вопрос о возникновении данного нам восприятия. Тогда мы объясним его осуществление. Это объяснение целиком и полностью отлично от анализа. Оно работает с внесознательными теоретическими процессами. Оно работает с элементами, которые либо полностью внесознатеяьны и раскрыты, либо могли бы быть обнаружены в результате

Курсив мой. Курсив мой. Возможно, с редкими исключениями. Ср. ниже.



К оглавлению

270


анализа данного восприятия как составные части или стороны. Для целей объяснения это безразлично. Наконец, объяснение ведет всегда через теоретические внесознательные процессы. Психофизические эксперименты являются единственными средствами, на которые может опереться подобное объяснение.

Совсем иные дели преследует анализ. Так как восприятие дано нам как целое, а не в отдельных элементах, метод состоит в том, что обнаруживает в различных восприятиях одинаковые элементы. Основанием для анализа является тот факт, что восприятия варьируются во всех частях кроме одной. На этом пути он описательно обнаруживает ряд элементов. Целью анализа является описание, а не объяснение. Но тут же допускается фундаментальная ошибка, если дескриптивные элементы рассматриваются как реальные, изолированные элементы. Образования, которые разбирает анализ, возникали не из составных частей, на которые они были разложены. Их элементы имеют целью более четко охарактеризовать и точнее распознать психические процессы такими, как они есть. Их описания, хотя и могут служить основанием постановки вопросов для объяснений, но не должны быть приняты за объяснения. Их элементы не являются реальными изолированными сущностями, а их разбор — генезисом. Эксперимент не имеет для подобного анализа такого решающего значения, как для объяснений, хотя это может во многом облегчить наблюдение.

Следующий анализ восприятия — это по необходимости очень краткое черновое изложение тех психологических результатов, которые нам кажутся правильными. Значение обоснований здесь, конечно, состоит только в том, чтобы сделать утверждаемое понятным1.

Первым напрашивается известный старый вывод, что каждое восприятие можно разложить на элементы, которые называют ощущениями. Например, восприятие лежащей перед нами книги — это комплекс зрительных ощущений различных цвета и яркости. О таких ощущениях и свойствах восприятия, которые

Действительно связные обоснования элементов ощущения есть в "Физиологической психологии" Вундта, актов и всего направления проводимого здесь разграничения — в феноменологических анализах Гуссерля (Логические исследования, т. 2, Галле, 1901). Общепонятное и обозримое изложение дает Мессер. Ощущение и мышление, Лейпдиг 1908.



271


выводятся из ощущений, говорит экспериментально очень подробно обоснованная наука, учение об ощущениях. Во-вторых, при анализе восприятия мы обнаруживаем репродуцируемые элементы, например, при зрительном восприятии книги пробуждаются вместе с тем, сменяя друг друга, осязательные ощущения шероховатости или гладкости, обонятельные ощущения старой бумаги или также зрительные ощущения, соответствующие обратной стороне обложки, повернутой от нас. Эти оба вида элементов, ощущения и репродуцируемые элементы, при непосредственном рассмотрении мы можем осознать как нечто разное. Они должны быть разделены "феноменологически".

В первой группе ощущений генетическое исследование может снова выделить два принципиально разных вида: ощущения, которые возникли в результате воздействия внешнего раздражителя (первичные ощущения), и такие, которые присоединяются субъективным путем без внешнего раздражителя (вторичные ощущения). Примером этому могут послужить все иллюзии, дополняющие неполные восприятия. Вундт, который подчеркивает частоту этого дополнения вторичными элементами, называет процесс объединения обоих этих генетически разных, но феноменологически одинаковых видов ощущений ассимиляцией.

Если мы объединим все ранее перечисленные элементы восприятия в одну группу, группу ощущений, то вторую группу феноменологических элементов мы могли бы назвать пространственными и временными свойствами восприятия. Хотя предположительно не может быть ощущения без пространственных свойств, во всяком случае, без временных, мы вправе провести это разделение, так как одно и то же ощущение может происходить при различных пространственных свойствах, например, один и тот же красный цвет в разное время может выступать как точка, линия или плоскость.

Снова от этого феноменологического различия нужно отделить генетический вопрос о происхождении пространственных и временных зрительных восприятий. Некоторые психологи считают, что пространственные зрительные восприятия возникают путем "творческого синтеза" элементов зрительных ощущений с их локальными признаками и ощущений движений мускулов глаза. Для них пространственное восприятие — это не конечный эле-



272


мент, они допускают лишь генетически конечные элементы, это значит, для восприятий — только ощущения.

Исчерпываются ли элементы восприятия ощущениями и пространствами и зрительными восприятиями? Долгое время казалось, что это так. Ассоциативная психология стремилась сознательно или неосознанно в связи с естествознанием, генетически объяснять душевную жизнь, исходя из таких элементов, которые "составляются" различным образом по определенным законам, в некоторой степени создать химию души. Ее успехи несомненны. Она увидела связь в душевной жизни, которую до тех пор не распознали, и путем психофизических экспериментов установила очень много фактов. Она стабильна и нерушима. Только встает вопрос, охватывает ли она все душевные проявления, все ли попадает в ее сферу влияния, что имеет отношение к психике, или все же есть нечто, имеющее отношение к психике, к чему ее категории вовсе не применимы. Мы задаем себе вопрос, не содержится ли в таком относительно простом по сравнению со всей психикой феномене восприятия большего, чем комплекс ощущений с пространственно-временными свойствами.

Давайте однажды представим себе, что мы сможем понять, если ограничимся только этими элементами и установим между ними закономерные связи. Дано большое количество элементов ощущения, которые психологи могут обозревать в некоторых несовместимых качественных системах. В сознании эти элементы объединяются в комплексы. Они исчезают и появляются. Крайне запутанными кажутся связи. Они идут по всем направлениям. Все может соединяться со всем. Так называемые "законы ассоциации" дают обзор этого. Возможности объединения образуют несколько групп, в которые входят отдельные обнаруженные связи. В этом потоке сознания одни элементы образуются путем воздействия раздражителя, другие воспроизводятся по следам прежних раздражителей.

Являются ли возникающие таким образом комплексы ощущений, даже если бы они были очень сложными, восприятиями? В этих комплексах ощущения не связаны друг с другом. Пожалуй, между ними существует каузальная связь, но эта связь не является содержанием сознания. Хотя ощущения образуют комплексы, но "объектами" на этом основании не являются. Могут возникать соединения этих элементов, но субъект не "воспринимает" в



273


них объект. Некую хаотическую массу ощущений, которая изменяется по определенным правилам, мы постигаем с помощью учения об элементах ощущений, но, например, восприятие, при котором объекты узнают, сравнивают, между ними устанавливают связи, этого таким путем мы постичь не можем. Отсутствует нечто существенное, чтобы комплекс ощущений стал восприятием, элемент сознания, который несопоставим с ощущениями, элемент, известный психологам с древности, которого каким-либо образом касались в самых различных высказываниях и понятиях, но который не нашел всеобщего признания как учения об элементах ощущений и их ассоциациях: это переживание события, что мы как субъект направлены на какой-либо объект, предметно противопоставленный нам, и что-либо "подразумеваем". Гуссерль говорит об "интенпиональных переживаниях" или "действиях" , причем в слове действие не содержится ничего от некой мистической "деятельности", а им обозначается феноменологический факт, что здесь имеет место особый элемент переживания восприятия.

Можно возразить, что в самом простом элементе ощущения есть эта направленность на объект. Если разделить ощущение и действие, то это будет совершенно излишним делением единого элемента. Как при всяком психологическом анализе, ответ можно получить двумя методами. Либо должно быть выявлено фактически раздельное и изолированное существование ощущений и действий, либо, если это невозможно, должно быть доказано, что ощущения и действия, каждое само по себе, остаются неизменными, в то время как изменяется другой элемент.

По первому пути следовать очень трудно. Можно указать на ощущения органов, которые сопровождают аффекты как содержание переживаний, сами не создавая объекта. Мы их только испытываем, в то время как в аффекте "подразумевается" совсем другой объект. Также и другие ощущения, вероятно, мы можем испытывать при полном внимании, но без предметного истолкования. Мессер описывает: "Я хорошо помню один случай, когда я испытал это со всей отчетливостью. Я первый раз ночевал в незнакомом городе и на следующее утро проснулся в испуге: мое сознание некоторым образом было заполнено интенсивными

С применением психологии Бреитано.



274


слуховыми ощущениями. Некоторое время они остаются нелокализованными (откуда они идут и какой предмет их издает); "разум", так сказать, молчит; состояние отвратительное, пугающее. Однако это продолжается, пожалуй, только 2—3 секунды. Затем внезапно вспоминаю, что накануне вечером совсем близко от моего дома я видел железнодорожную линию. За этим туг же следует объективное объяснение ощущения: это шум проходящего мимо поезда".

Второй путь кажется более убедительным. Возьмем пример Гуссердя: "Я вижу предмет, например, эту коробку; я вижу не мои ощущения. Я все время продолжаю видеть одну и ту же коробку, как бы она ни была повернута или перевернута. Переживание ощущений меняется, все время новые ощущения входят в наше сознание. Остается все то же "подразумевание" коробки как объекта, то же самое действие". В этом общем переживании восприятия по-разному поворачиваемой коробки мы имеем переменную составную — ощущения и постоянную — "подразумевание" коробки. Это действует убедительно, если на основании подобных наблюдений и размышлений устанавливают, что обе составные части по сути различны, и что вторая составная часть, действие, "подразумевание" является тем, что прежде всего делает возможным присутствие "объекта" в нашем восприятии.

Итак, результатом мы имеем, что в восприятии, как и во всех психических переживаниях, следует выделять два разных, не сравнимых между собой класса элементов: ощущения и действия1. Ощущения — это материал, присутствие которого необходимо, чтобы вообще могли иметь место акты. Материал ощущений едва ли можно назвать "восприятием", так как в нем нет ничего от противопоставления субъекта и объекта, ничего от направленности на предмет, от "подразумевания" при восприятии. Мы воспринимаем не совокупность ощущений, как полагают некоторые психологи, а "вещи". Мы видим не просто чередование ощущений, а связь причины и следствия, когда один

<< Пред. стр.

стр. 11
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>