<< Пред. стр.

стр. 7
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


мучила его. Вечером еще было худо, но лучше". О дальнейшем протекании болезни он не сообщает.

Далее он рассказывает снова без изменений о своем побеге в Швейцарию, аресте и переводе в Гейдельберг "в дом ужасов". Здесь он жалуется: "Три дня и три ночи Клуг должен был лежать в кровати в коридоре, в который выходят все комнаты полностью безумных. Голые, полуголые, частично прикрытые только платком, подушкой или ковром в самых различных драпировках, они выходили из своих комнат и танцевали, вопя, горланя, крича по-петушиному, жужжа на все лады, вокруг постели в страхе молящего Бога о милосердном избавлении. Они рычали: "Убейте его". Санитары держались в стороне, так как туда, где только собираются 3—4 тяжелобольных, не сунется ни один санитар. Они справляются только с отдельными и ведут их на место".

Во время чтения дела он был назван и представлен как "один из опаснейших кляузников". Драматично рассказывает он детали в главе "Das Delitum". Также он вспоминает об упомянутой выше конфронтации с женой, однако некоторые вещи изменяет, в особенности, утверждает, что жена при случае признавалась, что говорила неправду. Следует перевод в новую клинику. Эта, в противоположность Гейдельбергской клинике, удостаивается его особой похвалы. С воодушевлением он рассказывает, как предупредительно с ним обращались, его поддерживали, наблюдали и вскоре отпустили. После освобождения его многократно обременяло наблюдение жандармов. В 1898 г. "творение было завершено". С гордостью он рассказывает о большом притоке людей, которые пришли посмотреть часы и услышать его пояснения к ним. Также многие слышали "о жутком романе" и спрашивали его, правда ли это. За несколько месяцев там побывало более 45000 посетителей. Появились сотни газетных статей. В 1903 г. его часы побывали на Шварцвальдской промышленной выставке. Здесь постоянный надзор над ним, якобы, повредил успеху. Вообще клеветой враги добились того, что он не мог полностью использовать свое произведение. Его по этой причине снова выдвинутые просьбы о снятии "объявления сумасшедшим" остались безуспешными, ему все время отвечали, что такого объявления, якобы, не было.

На запрошенную теперь (1910 г.) справку о состоянии К. последовал ответ бургомистра, что К. все еще очень возбудим и быстро раздражим, при любой возможности (по любому предоставленному ему случаю) злобно и несдержанно высказывается о властях из-за предполагаемого "объявления сумасшедшим" и не слушает никаких других доводов. Он работает над ремонтом часов.

К. сам написал в ответ на наши запросы два подробных письма (1910 г.). Он сердечно рад, "что о бедном, отлученном от Бога и мира К. все-таки еще думают", но так как он всю свою жизнь почитал святую правду, и теперь просит разрешения без опаски говорить истинную правду. Он распространяется философски, даже утонченно остроумно: "Я же ведь знаю, что в настоящее время повсюду принято, там, где предполагается выгода, говорить только



144


то, что кажется полезным, и что пословица "Дети и дураки говорят правду" всех друзей правды сразу клеймит дураками, что в высшей степени неприятно и, например, именно в отношении меня могло бы быть использовано как доказательство". Мы снова в неизменном виде узнаем об "объявлении сумасшедшим", — его борьбе против этого, об аресте, его письме, в котором он высказывал угрозы, и о пребывании в "Доме ужаса". Он описывает представление в клинике: "Господин директор Крэппелин перед собравшимися слушателями в лице господ служащих клиники, волонтеров, господ студентов и санитаров, приказав мне стоять на возвышении, сказал дословно: "Этот мошенник — самый большой плут в нашем заведении. Он опаснейший кляузник!" И когда я стал защищаться от лжи, вычитанной из дела, он закричал мне: "Если Вы сию же минуту не заткнетесь, я сейчас же отправлю Вас под душ". И, обратившись к слушателям, он сказал: "Именно то, что он всегда умеет изысканно выражаться, и характеризует плутовское и опасное в этом мошеннике"".

Нечто совсем новое, что случалось с ним в клинике, мы узнаем в дальнейшем: он говорит о телесном обследовании, что ему нужно бьмо раздеться до гола. "Затем я должен был лежать на полу, и он стучал деревянным молотком по груди, животу, коленям и локтям. Затем я должен был перевернуться, и этот изверг в человеческом · обличье, чего бы я раньше никогда не подумал, произвел со мной операцию, которая в любой момент может быть установлена в судебном порядке, которую я, однако, из соображений приличия не смею назвать; последствия ее, однако, проявляются так ужасно мучительно и постыдно с того момента и по сегодня без какого-либо малейшего перерыва самым отвратительным образом. Занесен ли этот акт в дело или нет, я не знаю. Знаю наверняка, что дьявол в человеческом обличье после каждого опыта, который он проводил, чиркал на бумаге. Мне и сегодня, несмотря на различные тайные изыскания, не удалось выяснить, производилась ли эта процедура по приказу из Карлсруэ или только директора или еще откуда-нибудь, или О. по собственной инициативе произвел надо мной эту отвратительную шалость. Если при этом было намерение обеспечить мне на всю жизнь муку, горе и позор, то виновные, к сожалению, достигли своей цели полностью". Сходные плохие последствия он приписывает "лечению ядом брома". Вся пища доставляла ему боль. "Если я как-нибудь соберусь в поездку, вследствие перенесенного лечения, то есть лечения ядом брома и операции, я должен за день до того и в день поездки просто совсем голодать, чтобы иметь возможность без слишком больших тягот в теле делать свои покупки". История с отравлением датируется теперь 5 ноября 1895 г. С гордостью он рассказывает о своих астрономических часах. "Часы уже 11 лет и 9 месяцев в постоянной работе, еще ни разу не показывали неправильно солнечное или лунное затмение". Но, как известно, он не мог их продать. "Итак, после 19-летней напряженной работы имеется в наличии блестящий успех, однако вследствие этого ужасного юридического убийства не может быть использован. Это



145


произведение, которое стоит минимум 20—25 тысяч марок". По воскресеньям регулярно приходят посетители посмотреть на них.

О том, что ему пришлось претерпеть от людей в течение лет, он рассказывает некоторые детали: муниципальный советник приходил к нему и поручал ему работу. Если он раздумывал, ему говорили: "Да, если ты не сделаешь это, то бургомистр отправит в окружное управление донесение, что ты уклоняешься от работы, тогда ты снова попадешь туда, где был". И К. добавляет: "Хорошо зная, что эти люди в таких делах охотно держат слово, и им почти ничего не стоит пойти на клятвопреступление,.. я выполнял работу и писал к этому злое письмо". Но они мне, конечно, не платили. Далее: "В то время, как я работал над часами, еженедельно от двух до трех раз в мой огороженный двор приходили служащие Жандармерии Великого герцога, не здороваясь, целых четверть часа смотрели через окно на мою работу". На выставке часов присутствие полицейского в людях вызывало страх передо мной. "Это был именно полицейский надзор за объявленным сумасшедшим".

Представления о прелюбодеяниях его жены неизменны. Но он не хотел бы рассказывать все еще раз. "Как это может помочь, если я еще раз повторю все те невероятные гнусности?" Он приводит имена людей, у которых можно спросить. "Жене в настоящее время 69 лет, и она ужасна и больна. В соответствии с поговоркой она поздно стала святошей". "Вы хотите знать, какие у меня сегодня с ней отношения? Это трудно сказать. Представьте себя самих в этом положении, и Вы получите ответ. Когда я вернулся домой, там было еще два невинных бедных ребенка. Теперь я был погублен. Морально, профессионально и в финансовом отношении. Я был самым бедным в деревне. Она, жена, была еще беднее, она познала со своими детьми голод и нужду, и они превратились в скелеты. Я работал, чтобы раздобыть самое необходимое, однако сказал жене, что от всего сердца желал бы, чтобы она поискала себе пристанище в другом месте. С тех пор я говорил ей об этом уже сотни раз, тогда она плачет, но не уходит. Силу применять я не хотел бы, во-первых, по христиански-религиозным причинам, и потом я бы хотел полностью избежать любого шума. Она идет своим путем, я — своим, не заботясь о ней. Свое имущество она использует исключительно для себя, я от нее ничего не принимаю, ничего не имею с ней общего".

К. подчеркивает, что привык строго соблюдать свои обязанности христианина-католика и заканчивает письмо: "Но пред судом всемогущего Господа эта история наверняка будет осуждена явно и также справедливо".

Заключение. Издавна своенравный, но до времени не ревнивый К. на 54-м году жизни без видимого повода начинает выдавать прямо-таки абсурдные бредовые идеи ревности. Он описывает наглядные акты прелюбодеяния и одного отравления. Вмешательство полиции он истолковывает как "объявление сумасшедшим", снять которое юридическими средствами он старается снова и снова в течение двух десятилетий. Его бредовые идеи постоянны и общеиз-



146


вестны. Со своей супругой он, однако, живет до сих пор в том же доме, правда, не общаясь с ней. Частенько он высказывает ей желание, что было бы лучше, если бы они расстались. Его работоспособность не пострадала. Об идиотии в каком-либо направлении не может идти речи. Новые бредовые идеи не появляются, однако в отношении относительно короткого критического периода жизни и позднее еще порождаются новые выразительные обманы памяти.

Макс Мор, 1860 г. рождения, католического вероисповедания, учитель. Предположительно никакой наследственности, всегда здоров, из детских лет ничего не известно. О его биографии из личного дела следует, что он в 1881 и 1884 гг. без помех выдержал два экзамена на право работать учителем. В 1884 г. главный учитель сообщает, что М. намеренно избегает общения с ним, здоровается с ним только неучтивым образом, однако общается с одним мужчиной, которого знает как явного врага главного учителя, и позволяет ему себя натравливать. Хотя М. прилежен, однако отношения с ним невыносимые. Позже, из других источников, стало известно о том, что М. организует "скандальную оппозицию".

В том же 1884 г. М. обручился. Свадьба состоялась в 1888 г. От брака родилось 5 детей: в 1890 и 1891 г. — дочери; в 1893 г. — сын; в 1896 и 1903 г. — дочери. Вскоре после свадьбы М. был приговорен к денежному штрафу в размере 3 марок за то, что после долгих взаимных оскорблений он дал пощечину жене пограничного смотрителя, которая стирала ему белье. Окончательное определение на должность было отложено. Вскоре после того, как это произошло (в 1889 г.), он опять впутался в ссоры, особенно, с бургомистром деревни. Последний жаловался на М., что тот использует детей для личных услуг, плохо справляется с делами общинной канцелярии и т. п. М. читал эти жалобы вслух классу. За оскорбление бургомистра он снова был приговорен к денежному штрафу в 3 марки. Отношения стали совсем невыносимыми; школьный инспектор говорит о грубых бестактностях, и что М. очень вспыльчив по натуре. Он был потом переведен (в 1890 г.) на новое место, где пробыл 3 года, там ничего не происходило. Когда в 1893 г. он снова был переведен в Ц., здесь вскоре снова начался беспорядок. С половиной общины он перессорился. Бургомистр жалуется первым: М. говорит в школе презрительно о воспитательнице, позволяет себе о ней выражения, которые нельзя воспроизвести, допускает, что мальчишки-школьники в его присутствии кричат ей вслед ругательства. Свои обязанности общинного писаря он также очень плохо исправляет; где он может вызвать беспорядок, он это делает, на него нельзя положиться. Вскоре присоединяется жалоба пастора: воспитание школьников достойно сожаления, деревня еще никогда не была такой разобщенной и такой взволнованной, во всем виноват учитель М. Он, например, неожиданно, в последний момент, демонстративно, из конкуренции с другими устроил рождественский праздник и не пригласил представителей власти (бургомистра, пастора



147


и т. п.). Желанный всеми сторонами перевод вскоре состоялся. В новом круге деятельности состояние было противоположное. Всюду царила удовлетворенность, даже существовавшие прежде раздоры исчезли с прибытием нового учителя. Самые различные свидетельства со всех сторон подтверждают ему позже, что он пользовался всеобщей любовью, является верным своему долгу учителем, хорошим органистом и старательным общинным писарем, что он сверх своих обязанностей брал на себя особые работы, отличался большим усердием и непрерывной работой. Так идет без изменений целых восемь лет, с 1895 по 1903 г.

В последнее время (как далеко это отстоит по времени, было, к сожалению, не выяснить) М. был очень ревнивым. Последующие расследования жандармерии указывают (май 1903 г.): "М. был постоянно ревнивым, и его жене нельзя было разговаривать одной ни с одним мужчиной, чтобы избежать домашнего скандала. Супруга постоянно вела себя образцово". Один поденщик, который за это позже был посажен в тюрьму, сказал М. что якобы видел, как Лустиг и двое других имели половое сношение с его женой. В начале мая 1903 г. М. обвинил этого Лустига в предполагаемом прелюбодеянии с его женой. Лустиг пожаловался школьному инспектору и пригрозил жалобой на М. В тот же день — четверг — тот сам появился у инспектора, обвинил свою жену в прелюбодеянии, заявил, что он обсуждал с адвокатом возбуждение дела о разводе и лично передал прокурору иск к прелюбодею. Он рассказал среди прочего невероятную историю отравления, которая, якобы, произошла еще до 1897 г. Целью его визита было прошение о переводе. В пятницу инспектор получил письмо от пастора, что отношения между супругами превратились в невыносимые. Поэтому он сам поехал в ту же пятницу в деревню, навел справки и узнал, что жену М. нельзя ни в чем упрекнуть, что М., однако, уже долгое время ревнует и даже бил свою жену. Все были на стороне жены. М., вызванный инспектором, пообещал, что наступит перемена. Инспектор предполагал бредовые представления, в данные момент ничего не предпринимая.

Поведение М. стало все больше бросаться в глаза и возросло ? ночь с субботы на воскресенье до психотического состояния. Последующие совпадающие показания свидетелей установили, что он стоял у открытого окна, точил и угрожающе поднимал топор; что он в 11 часов вечера и снова в час ночи звонил в школьный колокольчик. Его жена," которая через несколько дней должны была родить, заперлась в одной из верхних комнат. На следующий день он выгнал ее вон из дома. Ее принял бургомистр, он поручил сторожу и еще одному мужчине всю ночь оставаться у М., чтобы не произошло несчастье. Имеется срочное письмо, которое в эту ночь М. написал школьному инспектору': ' Письмо намеренно напечатано точно с ошибками.



148


"Господин инспектор! Сейчас, когда я пишу эти строки, 12 часов ночи. Мне было сообщено, что сегодня вечером или утром 2 залезут в дом, чтобы меня убить.

Я писал в общинном зале. В 11 часов со стороны Лустига послышался шум.

Я отправился туда со светом и услышал, что 2 лежат внизу, они смеялись и один свистел моей жене; она должна была открыть, но не знала, что я еще пишу.

Только когда я дважды ударил в набатный колокол, эти 2 ушли прочь.

Я обвиняю бургомистра в соучастии; он должен был видеть этих 2, они остановились у его дома. Также Лустиг пришел домой и его тесть, который незадолго до того открыл дверь. Вальтер Кюн и еще один также дома. Вальтер чихнул. Целью моего письма является, подать ходатайство господину окружному директору, чтобы моя жена была отправлена в больницу для разрешения от бремени1. Она велела старшей девочке открыть кухонное окно, которое я незадолго до того закрыл. О попытке убийства мне было сообщено сегодня, бургомистр Вайх также занимался прелюбодеянием с моей женой, отсюда его интерес, чтобы сделать меня безопасным. Печальные дела! Я теперь всю ночь не буду спать. Извините мой почерк. С совершенным почтением Ваш покорнейший слуга Мор".

В воскресенье утром М. получил телеграмму от инспектора, которая разминулась с этим письмом. Инспектор писал, что обдумал это дело, он даст М. отпуск и приглашает его в понедельник зайти к нему и к школьному советнику в соседнем большом городе. М. до того времени регулярно вел занятия в школе. Он поехал в город. Здесь он пишет в понедельник письмо жандарму (почерк, как и в предыдущем письме, неровный, увеличивающийся и показывает чрезвычайно переменчивое положение при письме в сравнении с его обычной старательной учительской манерой письма).

"X. ... 18. у Мартина Лютера Глубокоуважаемый Жандарм! Я хотел, прошло 14 дней, так как после всего перенесенного, такой подлец-прелюбодей добавляет еще одно бесстыдство; меня выдают за помешанного или т. п., также пытаются замять дело. Я нижайше прошу Вас предпринять шаги в этом деле у господина прокурора, чтобы разоблачить эту низость. Само собой разумеется, я измучен. 2) Позаботьтесь о том, чтобы мои дети были удалены от этой женщины. На свет выйдут ужасные вещи, поэтому такое усердие сделать меня неопасным. Сегодня я говорил с господином главным государственным советником; предоставил себя сюда в распоряжение. Через 14 дней меня здесь примут на службу. Господин Р. ...! Вы и я верим, что имеет место грех. Сообщите мне срочно, где дети; В Л. распорядитесь на почте, чтобы мои письма доставлялись сюда в

' Его жена, которая уже была на сносях, разрешилась от бремени несколькими днями позже. 2 Гостиница.



149


Мартин Лютер. 3) Позаботьтесь о том, чтобы кормили моих птиц, ухаживали за курами. Это позорно так обращаться со мной. Все выйдет на свет. Наилучшие пожелания. Мор, учитель".

М. беседовал в тот же день со школьным инспектором, на следующий день, во вторник, 19 мая появился в прокуратуре и дал показания для протокола: он живет со своей женой, начиная с прошлой недели, в состоянии бракоразводного процесса, поскольку та имела половые сношения с восьмью выявленными мужчинами, с двумя из них еще до 1895 г. "С прошлой недели я сделал открытие, что меня хотят сжить со света, а именно ядом. В прошлый четверг (14 мая), когда я лег спать, почувствовал от моего одеяла сильный запах яда. Я предположил дурное и убрал одеяло с груди. На следующее утро у меня был грязный, беловатый клейкий, вязкий приступ с рвотой и кашлем. На следующую субботу (16 мая), когда я вечером хотел поужинать, моя жена уже накрыла на стол, то есть я хочу сказать, уже положила мне на тарелку... У меня закралось подозрение, поскольку еда моих детей — это были фаршированные блины — выглядела в сравнении с моей свежей, в то время, как моя выглядела более старой и имела крапинки. После того, как я попробовал первый кусок, я заметил горький вкус, я оставил блины и съел только несколько ложек салата". В качестве злоумышленников под подозрение попали, кроме жены и прелюбодеев, еще одна прачка, которая дала жене совет, чтобы та сожгла коробочку с порошками, "что я сам услышал в воскресенье, 17 мая в 5 часов вечера". Остатки этой сожженной коробки он сохранил. Он указал место, где это находится. Распоряжения жандармерии были переданы по телеграфу, и коробочка была найдена в указанном месте. Дело было вскоре прекращено, так как по распоряжению администрации М. был доставлен в больницу, откуда последовал перевод в психиатрическую лечебницу (20 мая 1903 г. ? среду).

Как в больнице, так и при переводе он вел себя спокойно, заметил своим сопровождающим, что хочет показать, что он не сумасшедший. В лечебнице он уверял в своем здоровье, был несколько взволновал доставкой туда, грозил обратиться к министру. Он давал точные и правильные биографические сведения. Громким голосом он сразу рассказывал, не обращая внимания на присутствие больных и санитаров, о поведении своей жены, которая ему, якобы, неверна в течение многих лет.

События последних дней он привел в логическую связь. Поскольку на него за плохое отношение к жене подали жалобу его начальству (верно, см. выше), он решился со своей стороны все раскрыть и подал 15 мая иск о разводе. С тех пор его хотят убрать, чтобы не разоблачить себя. Бургомистр также продолжал прелюбодействовать с его женой, на его стороне его друг, школьный инспектор, в свою очередь, влияет на окружного врача, чтобы тот объявил его душевнобольным, поэтому он ничего не может предпринять против бургомистра. У него, однако, отобрали не только возможность судебного установления правды, но и многократно предпринимали попытку его убрать. Он рассказывает упомянутую историю отравления. Ночью на



К оглавлению

150


него пытались напасть, он слышал, как они вошли, подошли к окну, шумели в доме. Из-за этого преследования он вооружился.

В лечебнице он содержал себя в порядке, был рассудительным, хорошо ориетировался. Его рассказы были обстоятельными. Он останавливался на деталях, не теряя, однако, нити рассказа. В физическом отношении, кроме повышенных рефлексов, ничего нельзя было обнаружить.

Здесь я прерываю хронологическое изложение, чтобы дать обзор того, как события этих дней и показания о попытке отравления и прелюбодействии. которые теперь частично только должны быть рассказаны, позднее были использованы М. Предвосхищая это, замечу, что позже М. не нашел никаких новых точек соприкосновения для бредовых образований, что значительно больше все его мышление до настоящего времени вращается вокруг только частично законченных тогдашних событий и идей, и что далее новые психотические состояния, аналогично состоянию той многозначительной ночи, больше не возникали.

Эта ночь, между субботой и воскресеньем (16—17 мая), в которую он звонил в колокольчик, писал письмо и т. д., играет в более поздних сочинениях и высказываниях большую роль. Его показания об этом остаются непротиворечиво одинаковыми, только дополняются многократно цитатами. Являются ли они позже сочиненными или позже приведенными, конечно, невозможно различить. 21 июля 1903 г. он пишет инспектору: "В субботу, 16 мая, Лустиг хвастался на улице перед толпой детей, взрослых и моей женой, всем тем, что он у Вас наговорил". 23 марта 1904 г. он восклицает в одном послании: "Что случилось в ночь с 16 на 17 мая!" Далее говорится: "В связи с ночью ужасов с 16 на 17 мая хочу кратко упомянуть, что, выпив глоток смородинового сока, я был ближе к смерти, чем к жизни. Холоднымиобмываниями я спас себе жизнь. Мокрую одежду видели свидетели". "Ни в словах, ни в делах нельзя было усмотреть душевное расстройство (он правильно ссылается на различные обследования). Правда, употребление вышеупомянутого яда сделало меня нервным. Мой пульс был высоким. Нервный — не сумасшедший". 18 февраля 1907 г. он считает, что "расследование происшедшего с 16 на 17 мая" было бы ему вполне благоприятно. 20 октября 1907 г. он ходатайствует перед прокуратурой при сохранении своих показаний "расследования событий 16—17 мая 1903 г.", а 19 ноября 1907 г. пишет инспектору: "Позвольте мне еще осведомиться, почему с Вашей стороны расследование моего направленного Вам с нарочным письма о событиях в ночь с 16/17 мая 1903 г. еще не возбуждено расследование?" — Видно, что его воспоминание осталось очень точным, и что те события еще сохранили для него логическую связь.

Истории отравления, которые были приведены в жалобе прокурору и инспектору, были рассказаны им в лечебнице без изменений. Подобных покушений на свою жизнь он рассказал позже множество. 23 марта 1904 г. он утверждал: "Всю зиму (1902/03 гг.) мне подмешивали отвары осеннего бессмертника", а 17 января он расска-



151


зывает врачу, что его жена добавляла ему в еду различные медикаменты, которые чрезвычайно его ослабляли. Он нашел у нее кубики бессмертника. Тому же врачу он рассказывает, что заметил в 1895 г., что его жена добавила ему в глинтвейн вещество. Она отказывалась пить, он выпил четверть литра, после чего всю ночь катался по полу и его рвало. Когда он хотел отнести рвотную массу для обследования в аптеку, его жена ее выбросила.

Прелюбодеяния со всеми деталями ситуации были рассказаны им сразу при первом приеме в лечебницу. Уже в 1894 г. он выгнал из кровати своей жены одного дессинатора по имени Шмидт. Как и другие события, это часто повторяется. В 1907 г. он подробно рассказывает это дело одному психиатру: в 1894 г. он впервые уличил свою жену in flagranti. Это было одним воскресным утром. Жена знала, что ее муж в трактире, там он услышал, что у нее Шмидт. Он пошел туда. Дверь была закрыта. Он велел открыть и нашел обоих в кровати. На Шмидте была вся одежда, кроме рабочей блузы. Жена велела ему принести воды, для этого он пошел в кухню. Когда он вернулся, его жена держала в руке палку. Другой скрылся.

Когда в 1805 г. он был переведен, жена на новом месте сразу связалась с другими. Уже в августе случилось следующее: во время праздничного обеда певческого хора, которым он дирижировал в помещении школы, в конце объявили: мужчины должны по одиночке выходить в кухню, у фрау М. для каждого сюрприз. Один за другим во главе с бургомистром, они после этого выходили, всего 12. В конце она позвала его самого, отдалась ему и призналась ему, что и с остальными делала то же. На возражение, что это невероятно, он отвечает дополнением все новых подробностей, что 12-летняя девочка, имя которой он называет, вызывала по одному, что после ее признания он схватил жену за шею, что он был абсолютно мокрым и т. д. Так он рассказывал в мае 1903 г. И эта история оставалась неизменной. В 1907 г. он рассказал ее врачу и добавил, что двух последних он еще застал в кухне. В тот же год он использует эту историю в обвинительном акте, только здесь говорится, что подобное происходило частенько. 22 ноября 1907 г. он ходатайствует о допросе 12-летней девочки по имени X., которая, якобы, по одному звала певцов в кухню, далее о допросе одного певца, который тогда отказался. В тот же год он показывает совсем новое, что церковный певчий Коль угрожал ему после торжества, что если М. не будет молчать, они объединятся и отправят его в психиатрическую больницу. Его, Коля дядя также был там.

Далее при приеме в лечебницу М. показывает: однажды он проснулся ночью и услышал, что у его жены в постели на другой стороне комнаты кто-то есть. Прежде, чем он смог подойти, тот уже выскользнул из комнаты в чулках, как тень.

Прелюбодеяние с бургомистром, Лустигом и остальными в последние месяцы также "сидит" прочно. В 1907 г. он многократно обвиняет этих людей одинаковым образом. В 1907 г. добавляется, что он уже 27 июля 1896 г. в 11 ч. утра прогнал Лустига из кровати жены, о том же он сообщает спонтанно в 1909 г.



152


На вопрос, как он ко всему этому относился, М. заявил, что все эти чудовищные вещи долго выносил молча. Правда, ему становилось больно, но в такой маленькой деревеньке нужно вести себя тихо, также это место хорошее, и он не желал перевода, в конце концов его положение из-за поведения жены стало невозможным. Так же он считает в 1909 г., в несколько других словах, то, что он так долго тянул при постыдном поведении с принятием решительных мер, связано с особым положением, в котором находится учитель. Он не мог так просто выгнать свою жену. То, что он ходатайствовал о своем переводе, было первым шагом.

Жена, "сатанинская женщина", все время все отрицала, ругала его в страшных выражениях, называла тряпкой и т. п. То, что другие люди тогда за его спиной говорили злобные и презрительные слова, он подтверждает в последующие годы, это были как раз те, кто в лицо был к нему очень дружелюбен, например, бургомистр, который написал о нем хороший отзыв, но прелюбодействовал с его женой, и который в конце концов распорядился о его помещении в психиатрическую лечебницу. В 1907 г, М. распространяется также долгое время об общих чертах характера своей жены и представляет, будто она с самого начала превратила его жизнь в ад. "Поведение в супружестве ни в коем случае не было поведением преданной в любви и верности жены. Ее взгляды исходили из того, будто жена может действовать, как ей заблагорассудится, как она хочет; так она говорила неоднократно, если я предостерегающе и увещевающе повышал голос; это, якобы, меня не касается, она может делать, что хочет; или: ты для меня недостаточно умен, я тебя не за грош продам. Все ее поведение и отношение было поведением капризной, избалованной, лицемерной, хитрой и "непримиримой бабы". Если меня бранили на все лады, то после этого я должен был еще говорить хорошие слова, чтобы обрести мир и покой. Жена зашла во всем своем поведении так далеко, что утратила всякое чувство стыда и уважения перед положением учителя. Она демонстрировала такие качества, которые я наблюдал только у тяжелобольных лиц в лечебнице, такие, как проклятия, буйство, хлопанье дверями, порча вещей. Если я сообщу Вам, господин доктор, что мне приходилось каждое утро вставать, чтобы сварить кофе для семьи, также вынужден был помогать ей по-разному в работе, наряду со школой, канцелярскими работами общины, службой органистом, с работами в саду управлялся совсем один, учил детей игре на скрипке и пианино, и тем не менее величался этой женщиной ленивым X. или Шт., тогда каждый придет к убеждению, что эта "баба" чрезвычайно злобная".

С течением лет стал богаче и инвентарь отдельных авантюрных обвинений. 25 октября 1907 г. он рассказывает, очевидно, в первый раз, в одном письме в суд первой инстанции относительно допроса свидетелей, примерно следующее: в январе 1903 г. для ремонта желобка сливной трубы был приглашен Кох. Жена нарочно подошла туда, несмотря на то, что у нее еще были дела на кухне. В ответ на его выговор он был грубо обруган. "Мне стало стыдно, и я пошел в общинный зал работать". У кухонного окна между его женой и



153


Кохом развивался теперь следующий диалог, в то время, как тот (Кох) был снаружи на стремянке (М., по его словам, подслушивал снаружи, куда его привело его недоверие.) Кох: "Вы красивая женщина, если бы у меня была такая". Жена: "Найдите себе такую!" К: "Где мне ее искать?" Жена: "Вот стоит одна такая". К.: "Можно мне войти?" Жена: "Да!" К. залез в окно, М. хотел их накрыть, но 'кухонная дверь была заперта. На требование открыть жена ответила: "Подожди, пока я буду готова". Потом М. отослал Коха прочь, хотя работа не была закончена. Это событие обсуждали между собой двое людей 9 января 1903 г., при этом М. подслушивал. Он так рассказывает. Обвиненный им К. был допрошен (в 1907 г.) и показал, что он вообще прибыл в деревню только в июне 1903 г. после исполнения воинской повинности, правда, тогда ремонтировал печные трубы в помещении школы. С обвиняемым он никогда не имел дел, только обменялся с ним несколькими словами. Обвинение ему абсолютно непонятно. После этого М. обвинил Коха в клятвопреступлении, как будет сообщено позже.

В январе 1907 г. в одном сочинении говорится: "В дальнейшем я хотел бы привести еще некоторые факты, которые я еще не использовал. 1) В зимние вечера я долго не замечал, что жена регулярно в 8 ч. выходила в уборную, при этом до восьми она смотрела на часы. В то же время было слышно, как закрывалась дверь дома соседа Лустига. Поскольку она однажды сказала, что ей в 8 ч. нужно вниз, то мне это тогда показалось странным, и я прокрался за ней, жена и Л. были в домике. Также поднялся наверх один из моих детей, который спускался позже, и сказал: "Л. у мамы". На мой выговор он сказал, что искал собаку. 28 января 1903 г. я застал Л., когда он был с ней в зале общины. Здесь он сказал, что, якобы, хочет дать написать транспарант". Далее: "То, что именно по субботам, когда я пел в помещении школы, певцы тайно посещали жену, это известный факт. У меня есть доказательства, что не происходило ничего хорошего. Так, однажды Альфонс Вилле сказал Карлу Кёнигу, который спустился и рассказывал другим, что был наверху: "Паренек, у этого будет плохой конец". Так, однажды вошел также Р. с замечанием, что бургомистр еще наверху у нее. Дважды я бежал за одним из них, чтобы накрыть. Этот Р. в моем присутствии рассказывал об этих случаях теперешнему пастору Линднеру, который был в курсе дела. Он тоже делал все возможное, чтобы замолчать дело". "Я мог бы сообщить еще об одном случае с Кохом (подробно см. выше), о двух — 2 мая 1903 г., об одном веселом заседании совета общины во время вечерней службы весной 1903 г.". Тогда (в 1907 г.) М. также рассказал, что уже в первый день супружества в 1888 г. было не все в порядке. Жена подозрительным образом в свадебный вечер спустилась вниз с одним мужчиной. Наконец, 20 октября 1907 г. М. подает в суд на Карла Кёнига за преступление против нравственности в отношении обеих дочерей М. Ирмы и Клары, 13 и 12 лет. "9/10 января 1903 г. тот спустился в школьный зал и рассказывал Р.: "Теперь у нас скоро будет трое, с Ирмой уже идет, я пробовал!" При этом он рассказал,

154


что получил от моей жены деньги, чтобы он до того выпил кружку". "I июня 1903 г. жена велела дочурке Кларе ничего не выдавать, иначе ей и Карлу Кёнигу будет плохо". Случайно мы находим эту историю упомянутой им еще в письме в июле 1903 г., которое он писал своей жене; основание, чтобы быть осторожными с принятием более поздних открытий.

В остальном изучение дела и обследование пациента показали, что с течением времени всплывают истории, о которых он раньше не говорил. Они, хотя и соответствуют по общему типу более ранним, только по особому содержанию новы. Конечно, невозможно с абсолютной уверенностью различить, опустил ли их М. раньше, как в последнем случае, или они, действительно, всплыли в его сознании как новые. В любом случае, вполне достоверно, что существенного преобразования старых историй не происходило. Они сохранялись такими, какими были однажды созданы, или на их месте появлялись новые.

После того, как получен обзор бредовых образований, я продолжаю рассказ в хронологическом порядке, который был прерван в мае 1905 г. Его поведение оставалось вполне упорядоченным, он хорошо спал, ел с аппетитом, уверял, что чувствует себя хорошо. В первые дни в психиатрической лечебнице он частенько возбужденно требовал освобождения. Якобы, окружной врач находится под влиянием инспектора, инспектор — под влиянием бургомистра. В угоду последнему жертвуют им. По всей округе пойдет крик, когда он раскроет дело.

28 мая записано: всегда немного возвышен и эйфоричен, рано идет в школу, пишет в стороне от других больных пробы красивого, правильного почерка и исторические даты на доске, которые с гордостью демонстрирует. Свыкся с пребыванием здесь. Теперь с ним, якобы, обращаются с уважением, видят, что он не болен. В первый же день, однако, один санитар катался по стене, когда он проходил мимо, чтобы этим его передразнить, будто у него падучая болезнь. Также он, якобы, слышал, как тот при этом сказал: "Говорят, у того учителя падучая болезнь". Уже несколькими днями позже ему была предоставлена большая свобода. Он пообещал не сбежать. Он хочет выйти с честью.

26 июня он вспоминает, плача, о своих бедных детях, просит жену сообщить новости о них и одновременно пишет, что прощает ее. За бредовые идеи он держится неизменно крепко. Его поведение всегда вежливое и дружелюбное.

По желанию его жены, которой дело теперь представлялось более безобидным, 29 июня он был отпущен. Однако уже 2 июля жена просила в телеграмме забрать ее мужа снова. После прибытия он сразу стал ей угрожать, так что она должна была от него бежать. Сразу же посланные санитары его уже не застали, он уехал в свою родную деревню, находящуюся далеко от его местожительства, к свояку. До этого он еще лично 3 июля 1903 г. попросил отпуск на июль для укрепления своего здоровья. Он, якобы, хочет провести время в своих родных мест;.х. Школьный инспектор замечает, что



155


он в его поведении и речи не усмотрел никакого волнения. Отпуск был ему предоставлен.

21 июля 1903 г. он просит о переводе в другое место. В письме говорится среди прочего: "К моей семье принадлежат две девочки 13 и 12 лет и 10-летний сыночек, я даю им уроки игры на скрипке и пианино, кроме того, они обучаются французскому языку и сыночек латинскому языку для поступления в гимназию". Он просит при переводе принять во внимание "эти обстоятельства".

24 июля 1903 г. он предоставляет медицинское свидетельство врача, который наблюдал его в его родной деревне; В тот же день фрау М. просит, чтобы ее муж снова был отправлен в психиатрическую лечебницу. Как ей видно из одного его письма, он еще нездоров. В этом письме говорится среди прочего: "Продолжают плести паутину лжи". "Я тебя отдам под надзор полиции". "Ты хочешь денег? Иди к бургомистру, которому ты давала, чтобы он перед этим выпил кружку, чтобы лучше тебя... ...Теперь тебе скоро хватит твоей верности? И Ирму уже совратили... Ты потаскуха для всей деревни... Распутное дело процветает... С этим нужно покончить... Я должен работать, а меня еще мучают, отравляют, убивают и преследуют... Вот уж он (М.) вырвется в провинцию и будет чистить".

30 июля 1903 г. М. написал в прокуратуру и 31 июля появился в Шмерцингене у своей жены. Та с детьми убежала от него. На следующий день он был препровожден санитарами в лечебницу. Он сам, как говорится •в одном из его сочинений, в дни начала и конца июля был в Шмерцингене, снова заметил много поразительного. Бегство его жены, факт, что его дочери ночевали у бургомистра, были им истолкованы в духе его бредового представления о сексуальных преступлениях. В недели между этим, когда он пребывал в своей родной деревне, не произошло ничего особенного, не считая того, что он написал упомянутое письмо жене.

В лечебнице он вскоре попросил о новом освобождении. Он давал обещания, что все простит и вытерпит, ничего не будет говорить. В третий раз он не попадает в лечебницу; 17 августа записано: не хочу на виллу, где скучно. Занимается чтением, после обеда идет в павильон, где ему разрешено играть на пианино. Относительно его дела: он говорит как Христос, Господи, прости им. Совсем неблагоразумный, но полных хороших намерений, он будет владеть собой и все вынесет. При разговоре в легком возбуждении, хотя обычно внешне спокоен и в порядке. 25 сентября: проявляет в своем письменном обращении к жене много участия в благополучии и воспитании детей, настаивает, чтобы жена опять помогла ему выйти на свободу. 14 октября: жалуется, возбужденный после вызванной насмешками ссоры с другим больным. 30 декабря: был все время спокойным и собранным, постоянно проявлял дружелюбный и скромный нрав. После того, как сегодня совсем неожиданно разрушил верные надежды больного на отпуск, возбуждение высокой степени. Из-за подозрения в бегстве (хотел занять у другого больного деньги) смущен. Он еще говорил, что его жена на последних



156


месяцах беременности. Он, якобы, заметил это, когда она была здесь, поэтому она хотела к нему, чтобы вынудить к сожительству, чтобы потом говорить, будто он отец ребенка; 2 января 1904 г.: в последние дни несколько сдержанный, внезапно приходит сегодня, он, якобы, ошибся, его жена все-таки не беременна.

Против решения об его отправке в отставку он подает протест в длинном заявлении 23 марта 1904 г. Он сожалеет, что в ответ на его заявление от 14 и 19 мая 1903 г. еще не состоялось никакого расследования, чем было бы выявлено его несправедливое интернирование. "Поэтому с большим удовлетворением я пользуюсь возможностью пресечь в корне существующую, причиненную мне несправедливость". "Это дело нужно прояснить". Он говорил о своем "настоящем небесном терпении", с которым он выносил долго "продолжающиеся оскорбления". В конце концов он должен был предпринять меры. "Это могло быть достигнуто только переводом из этого места. Это шаг был для меня достаточно тяжелым". Через это были разоблачены лица, у которых был интерес сорвать это. 2 июля 1903 г. ему пришлось по случаю просмотра дела в мэрии к своему удивлению прочитать: "Мор сумасшедший". Он излагает, почему об этом не может быть и речи, и патетически восклицает: "Разве можно лишать детей их кормильца из-за фанатичной сатанинской бабы, которая хотела подготовить гибель своего мужа и не чурается средств в достижении этого?" Он просит об освобождении, судебном расследовании и т. д.

Несмотря на это, после обстоятельного процесса последовала его отправка на пенсию по причине психического заболевания. 8 июля 1905 г. к нему был приставлен санитар. Однако 15 ноября 1905 г. по его настоянию — он был тогда снова на свободе — присмотр был отменен.

В лечебнице он в дальнейшем вел себя собранно, в соответствии с нормой, и не говорил спонтанно о своих бредовых идеях. 28 апреля 1904 г. он написал письмо своей жене, в котором просил о прощении и выражал желание, чтобы она снова попробовала с ним жить. Частенько во время ее визитов он говорил, что научился здесь многому, его пребывание здесь будет ему наукой на всю жизнь. 30 ноября 1904 г.: прочитал несколько дней назад в газете, что назван его преемник в должности учителя. Временно очень раздражен. В 1905 г.: много ходит в церковь; постоянно дружелюбен, предупредителен, податлив. Никогда не злоупотреблял предоставленной ему большей свободой. В январе 1906 г. строил планы получить гражданское место и с остальным содержанием поддерживать своих детей. Он работает прилежно в бюро.

22 февраля 1906 г. ему предоставили отпуск. Следующие месяцы он жил у своего зятя. Он пытается добиться окончательного освобождения из клиники и восстановления в должности в школе. Он предъявлял свидетельства от председателя и члена совета общины, от врача, что он здоров. Местный пастор подтвердил ему, что усердным посещением церкви он подает "утешительный пример". Из деталей, которые показывают его упорядоченные действия, мы



157


перечислим: после предоставления ему отпуска М. просит вскоре о новом приеме на школьную службу (27 апреля 1906 г.), просит школьного инспектора о хранящихся у него обвинительных заявлениях Лустига и его жены против него самого (28 мая 1906 г.), которых на самом деле не существует, и о свидетельствах пастора и бургомистра. 28 июня он подает заявление о снятии опеки адвокатом, единственное судебное действие, в котором он имеет успех, пытается (31 декабря 1906 г.) с помощью адвоката добиться своего восстановления на школьной службе (так как процедура его отправки на пенсию была проведена не в соответствии с правилами) естественно, без успеха. 28 февраля 1907 г. он требует нового расследования событий 16/17 мая 1903 г.: "Печальные обстоятельства, при которых я потерял мое место, требуют прояснения". Вся вина лежит, якобы, на его жене.

В отношении ее он 22 марта 1907 г. подает иск о разводе. Процесс заканчивается после длительных и многочисленных допросов свидетелей, которые не показали ничего порочащего его жену, отклонением заявителя. Во время процесса он пишет письмо школьному инспектору: "Поскольку все мои попытки восстановления тщетны, мне не остается ничего другого, как разоблачить ложных обвинителей. По этой причине против жены ведется бракоразводный процесс. Мой адвокат выдвинет против бургомистра жалобу по поводу клятвопреступления" и т. д.

20 октября 1907 г. к прокурору поступает новое заявление по делам частного обвинения. В нем: "Все усилия по восстановлению в должности в школе, все просьбы к школьному управлению о расследовании ложно выдвинутых против меня обвинений остались безуспешными. Поэтому я посылаю Вам, высокоуважаемый г-н прокурор, обвинение против бургомистра Вайха из Шмерцингена, так как тот обвинил меня опасным для общины и посадил меня в психиатрическую лечебницу". Следуют точные сведения и изложения свидетелей, далее, новые обвинения против соблазнителей его малолетних дочерей, против жены и директора психиатрической лечебницы. Он выражает свое сожаление, что Клайн (тот, как упоминалось, который из-за него оклеветал Лустига, обвинив того в прелюбодеянии) из-за него безвинно осужден, подчеркивает свое полное душевное здоровье и заключает: "Уже год я живу здесь и даю частные уроки. Надежду, что моя невинность когда-нибудь выйдет на свет, я еще не оставил, хотя уже скоро 4 года, как я лишен места".

Заявление о применении наказания за клятвопреступление следует 11 ноября 1907 г. против "пр.елюбодея" Коха, который под клятвой отрицал свою вину (подробности см. выше). М. было сообщено, что расследование показало, что обвиняемому нельзя вменить в вину ничего наказуемого, и поэтому дело прекращено.

19 ноября 1907 г. датировано наглое письмо инспектору. Неудачи его, очевидно, возбудили. Он срочно требует направленное против него самого письменное обвинение Лустига. Требует ревизии рас-



158


следований. "Мой материал привлечет всеобщее внимание. Судебное разбирательство внесет ясность".

Спокойнее он пишет "" ноября 1907 г. в ходатайстве о допросе других свидетелей в земельный суд: "Высокие судебные власти прошу еще раз покорнейше не лишать меня предоставления доказательств правдивости моих сведений о моей невиновности, о моем душевном здоровье".

28 июля 1909 г. он делает следующее заявление о клятвопреступлении в отношении нескольких свидетелей, допрос которых во время бракоразводного процесса не дал ничего в отношении его бредовых фантазий.

Во всех обвинениях М. пускается в самоуверенный, уверенный в победе, даже если по форме и корректный, и скромный тон. Неоднократно он просит о конфронтации со своими противниками, чтобы он смог доказать свою невиновность и о побуждении этих противников, со своей стороны, выдвинуть против него предложение о применении наказания. Его действия все время соответствовали нормам и делу. Каждый раз перед началом процесса он испрашивал права на освобождение от уплаты судебных расходов по бедности и ничего не упускал.

Во время бракоразводного процесса в 1907 г. и повторно в 1909 г. М. неподнократно посещал местную психиатрическую клинику с намерением получить свидетельство о состоянии здоровья. 17 января 1907 г. он по желанию отдал составленную им биографию своей жене, "хотя мне и тяжело снова выносить это грязное белье на свет Божий". Он заканчивает сведения, которые уже были использованы выше, словами: "В высшей степени нужно сожалеть, что ни у одного человека нет мужества выступить в мою защиту, я имею в виду граждан из Шмерцингена".

Поведение М. было все время в соответствии с нормами, осмотрительно и естественно. Он проявлял оживленное поведение, рассказывал подробно с большим аффектом при сильной жестикуляции. Его настроение было, если не прямо гневно возбужденным, эйфоричным и оптимистичным. Скоро он, якобы, все выведет на свет Божий. Несмотря на его неудачи в течение более 6 лет, его оптимистический характер не изменился. Он проявлял себя очень чувствительным к сомнениям в истинности его показаний, был склонен сразу прервать беседу, если замечал подобное, и во всяком случае становился много сдержаннее в своих показаниях. Наконец, он прекратил визиты в клинику. В октябре 1907 г. он послал свою визитную карточку со следующей надписью: "Так как вчера у меня была возможность, благодаря ознакомлению с моим делом, узнать взгляды господина психиатра, я отказываюсь от каких-либо дальнейших бесед. Мне удастся, так хочет Бог, доказать правдивость моих показаний. Сожалею! С глубоким уважением. Макс Мор".

Его уверенность в себе была непоколебима. Когда он рассказывал о своей жизни, то с гордостью обращал внимание на свои хорошие успехи в качестве учителя. Он охотно упоминал, что его встречали с уважением. Каких-либо оснований для мании величия не могло



159


быть. Обследование по поводу других бредовых идей, которые группируются вокруг ревности, прошло безрезультатно. Об идеях отношения ничего нельзя было узнать, кроме жалобы с его стороны, что на балу были, якобы, сделаны наглые замечания в его адрес. Один сказал: "Дама танцует с душевнобольным". Есть люди, которые здесь о нем все знают. Но он добавил, что это все болтовня, без злого умысла. Расследование также показало, что один писарь, у которого была возможность что-то узнать о М., действительно, мог что-то сказать. Плохое обращение, заявил он, он чувствовал только в зажиме его дела, ни в чем другом. На вопрос о виновнике и причине зажима, он отвечает (1909 г.): "Уж, это я знаю, но не скажу об этом. За мысли не платят пошлину. Можно было бы найти в этом зацепку". Его нельзя заставить говорить. Предположительно речь идет ни о чем другом, как о старых идеях, что люди, которые занимались с его женой прелюбодеянием, являются виновниками зажима, чтобы самим остаться в тени. Давая отдельные сведения, М. вынимает всегда свой блокнот и читает номера дел, даты и т. п., которые имеют отношение к его рассказу.

Вне клиники Мор сам зарабатывал себе на жизнь частными уроками, и достаточно. Его пенсию получают жена и дети. Очевидно, благодаря своему умению он имеет в уроках успех. Одежда и поведение человека, который живет в хороших условиях. Его живое, энергичное выражение лица, его бойкие движения дают понять, что он сознает трудности свободной жизни и активно борется с ними.

О колебаниях настроения, галлюцинациях и других психопатических расстройствах не было ничего известно.

Заключение. Учитель, который раньше в разное, возможно, ограниченное время раздражительным самосознанием и агрессивным поведением при большой возбудимости многократно приводил свою деревню в замешательство, затем снова, напротив, получал похвалу как изрядный, миролюбивый педагог, на 43 году жизни создает сложное образование бреда ревности и связанные с ним логично идеи преследования. Он дает пластические описания невероятных прелюбодеяний своей жены, тяжелых состояний отравления, при полностью соответствующем нормам поведении, которое самое большее одну ночь в кульминационный момент его расстройства производит впечатление острого психоза. Бредовые идеи удерживаются устойчиво, частично дополняются, и он ведет себя в соответствии с ними сообразно делу и последовательно теперь уже в течение 7 лет. Новые основания не обнаруживаются. Он живет отдельно от своей жены, в своем образе жизни соответствует нормам и имеет успех, несмотря на то, что уволенный со школьной службы, кормит себя частными уроками.

Если поставить две человеческие жизни в их полном психическом развитии рядом, едва ли найдутся совсем совпадающие случаи, что скорее удалось бы найти при кратковременных психозах. Несмотря на то, что в обеих биографиях, которые мы



К оглавлению

160


рассказали, кое-что совершенно различно, мы все же считаем, что общее в обеих является для нас болеее важным. В этом общем мы хотели бы сначала выделить следующее.

1. Оба изначально немного обращают на себя внимание, своенравные, раздражительные, легко возбудимые люди, но не могут в этом отличаться от тысяч таких же.

2. В среднем возрасте (одному 43, другому 54 года) в относительно короткий промежуток времени, который ни в одну сторону не может быть четко отграничен, во всяком случае в течение года, появляется систематическое образование бреда (ревности с последующей манией преследования).

3. Это образование бреда происходит в сопровождении разнообразных симптомов: беспокойства ("ты ничего не слышала?"), бред наблюдения ("шепчутся и насмехаются"), обман памяти ("как пелена спадает с глаз"), соматические явления с толкованиями (головокружение, головная боль, расстройства функции кишечника).

4. Оба очень гибким образом умеют рассказывать об отравлениях и сопутствующих ужасных состояниях; Клуг лишь поздно, Мор вскоре после этого. Нужно подчеркнуть, что для обоих не быдо отправных точек для галлюцинаций, если только можно диагностировать галлюцинации той критической оценкой, которой они так редко подвергаются.

5. Вызывающей внешней причины (какое-нибудь изменение условий жизни или также только самое незначительное событие) для всего процесса не существует.

6. В дальнейшем течении жизни (в одном случае прослеживается 7, в другом — 18 лет) не находится новых точек соприкосновения для бредовых образований, однако старые бредовые идеи удерживаются, не забываются, скорее содержание рассматривается как существенная предопределенность собственной жизни, в соответствии с делом за этим следуют дальнейшие действия. Возможно или вероятно, бредовые идеи дополняются, однако всегда с переносом датирования на осносительно короткий роковой период и предшествующее время, и так, что добавляется только некоторое новое содержание, ничего нового по типу. Попыток диссимуляпии в обоих случаях не было.

7. Личность остается, насколько об этом вообще можно судить, неизменной, не говоря уже о том, что кое-где можно было бы говорить только о тени идиотии. Произошло бредовое помешательство, которое в известной степени понятно в одном пункте, и с которьм прежняя личность работает теперь аналогично со старыми чувствами и склонностями.


6 К. Яспсрс. Т. 1




161





8. Личности представляют комплекс симптомов, сравнимый с гипоманическим: никогда не отказывающая уверенность в себе, возбудимость, склонность к гневу или к оптимизму с переходом при случае в противоположность, продолжительная деятельность, предприимчивость.

Обе эти истории болезни, очевидно, доказывают то, что часто оспаривалось, что есть случаи, к которым подходит определение Крэпелина понятия паранойи, что "медленно "развивается" устойчивая система бреда при полном сохранении разумности и упорядоченности хода мыслей". Если Зимерлинг (учебник Бинсвангера и Зимерлинга, с. 140) считает эту дефиницию неприменимой, так как в такой формулировке ей не соответствует полностью ни один случай, то наши случаи могли бы образовать эмпирическое опровержение. Но давайте сравним наши случаи с той паранойей, как ее типично представляет мания сутяжничества: сущность этой паранойи состоит в прогрессировании бредовых образований. Сутяжник никогда не довольствуется мальв!; там, где у него неудача, ему сразу помогают новые бредовые идеи, которые так же устойчивы и некорректируемы, как прежние, и со своей стороны образуют исходную точку для происходящего в дальнейшем. Совсем иначе в наших случаях. Бредовые идеи образованы в относительно короткое время, вероятные более поздние дополнения несущественны для вытекающих отсюда действий. После того, как, по сути дела, оправданные судебные возможности исчерпаны, наши пациенты удовлетворяются этим, хотя и внутренне возмущены и не забывают перенесенную обиду, но в своем поведении едва ли отличны от людей, которые на основе сходных действительных результатов, здесь они были бредовыми, должны были пережить сходные невзгоды. Образование бреда происходит, таким образом, не снова и снова вслед за новыми результатами реактивным образом, а в относительно короткий период жизни абсолютно эндогенно, не обусловленно никаким переживанием как реакцией.

Общим с бредом сутяжничества у наших случаев является внутренняя связь образования бреда, понятная логика, "метод". Если бредовые идеи так уж невероятны, все же они всегда включаются в последовательную связь. После того, как они однажды образованы, между ними негде вклиниться чему-либо совсем чуждому, несвязанному, непонятному. Следствием этого является то, что как у сутяжников, так и у наших параноиков, дилетант на первый взгляд может быть склонен принять все за правду и отклонить предположение душевной болезни.



162


И особое сравнение с бредом сутяжничества мы не хотим прежде всего развивать дальше, а чтобы сначала подвести своеобразие случаев по возможности под несколько четких понятий, разрешим себе некоторые логические рассуждения.

Мы расчленяем психические явления, с одной стороны, на "элементы", с другой стороны, обобщаем их в "единства" большей или меньшей сложности под разными углами зрения, так что, таким образом, элементы и понятия единств, не располагаются в ряд, а распадаются в зависимости от точек зрения на различные ряды. Такое единство связи в явлениях самих или только в форме мы подразумеваем под такими понятиями, как "бредовое состояние", "развитие личности", "форма течения", "процесс", "реакция" и т. д. Кроме этих чисто психологических понятий единств, мы образуем этиологические — к примеру, если мы обобщим все, что является или может быть следствием для жизни души введенного в организм алкоголя — и другие "единства". Самые обширные понятия единств при всех обстоятельствах — это наши единства болезней, в идеальной форме которых этиология, симптоматология, форма течения, исход и состояние мозга должны соединиться определенным, закономерным образом.

С этими самыми большими понятиями единств мы не имеем здесь дела. Мы хотим попытаться выделить понятийно по возможности ясно только некоторые простые, повседневно находящиеся в психиатрическом употреблении, как они нам служат при рассмотрении наших случаев. Речь идет о понятиях "развитие личности" и "процесс", употребление которых принято в подобных случаях.

Когда мы рассматриваем жизнь души, у нас есть два пути: мы представляем себя на месте другого, проникаем в его внутренний мир, "понимаем", если мы рассматриваем отдельные элементы явлений (которые, впрочем, сами по себе как психологические снова и снова рассматриваются также одновременно "изнутри") в их связи и последовательности как данные, без того, чтобы "понимать" эту связь как внутреннюю, через представления себя на месте другого. Мы "понимаем" только так, как мы понимаем связи физического мира, представляя себе объективный лежащий в основе процесс, "физический" или "неосознанный", в чьей сути лежит причина того, что мы не можем представить себя на месте другого. Оба эти пути мы должны проследить теперь точнее. Первый дает нам понятие развития личности, второй — понятие процесса.







163





В первом случае, представлении себя на месте другого, мы можем опять же "понимать" двояким образом. Если мы, к примеру, знаем цель человека и знаем, какими он обладал знаниями необходимых для ее достижения средств, мы можем его действия, к примеру, в судебном процессе, насколько они по уровню его знаний были целесообразными, "рационально" понять по этой цели. Упомянутое лицо должно было действовать так не по психологическим законам природы, а при знании определенных причинных отношений со своей стороны по логическим нормам, если он хотел достичь своей цели. Это поведение мы понимаем полностью как рациональное. Где мы имеем такую связь представлений, решений, поступков, там перед нами единство особого рода, которое, естественно, при данных болезненных предпосылках является как целесообразное при всех обстоятельствах "здоровым". Это единство, которое также при всех логических выводах выводится из здоровых или болезненных предпосылок, мы называем в дальнейшем "рациональной связью". От этого нужно отличать второй вид представления себя на месте другого и понимания. Если, к примеру, кто-нибудь узнает, что возлюбленная неверна, и после этого теряет самообладание, впадает в беспомощное отчаяние, думает о самоубийстве, то мы имеем не рациональную связь. Ни одна цель не должна быть достигнута, ни одно средство не привлекается для этого разумно, и все же мы все понимаем благодаря проникновению во внутренний мир этого человека. При определенных обстоятельствах мы можем до мельчайших нюансов следить за мимикой и чувствами, и, если мы "пробежимся" по этим бесчисленным качествам, ни одно из них не будет нам непонятным. Все собираются в единство, которое в таких случаях, вероятно, называется реакцией, но у которого здесь его корень и удерживающая вместе связь содержатся в одном чувстве обманутой любви с его разветвленными отношениями и частично обусловливающими, частично побуждающими инстинктами. Это единство определимо не целью и средствами, также объяснимо не ссылкой на любовь и "реакцией", а описываемо и неисчерпаемо, в особенности для каждого отдельного случая. Весь вид таких единств очень характерен для личности. Мы обычно подводим их под типы, не имея права хвастаться, что имеем какие-то более точные понятия таких типов. Для наших психопатологических целей нам нужно описать такие единства по обстоятельствам существенных пунктов по большей части всегда как-то индивидуально. Мы хотим такие единства прочувствованного



164


вида назвать "психологическими связями" или "прочувствованными связями".

Дефинированным здесь двум видам "понимания" через представление себя на месте другого мы противопоставили "постижение" связей аналогично причинным связям природы. Если, например, при развитии душевной жизни, душевном росте, в определенные периоды происходит ускоренное, в другие — медленное движение вперед, то оно так же мало выводимо прочувствованно, как вообще при последовательности стадий развития последующее выводимо из предыдущего. Там, где это для нас возможно, перед нами не подразумевающийся душевный рост, а психологические связи, которые, как единства, могут быть знаком определенного периода развития, но не самим душевным ростом в предполагаемом смысле. Таких связей, для которых душевный рост является примером, психология открыла много. Я напоминаю о правилах обретения и утраты следов в памяти, явлениях утомления и т. д. И здесь мы имеем единства, или причинные ряды, что редко, или регулярно возвращающиеся относительно замкнутые в себе последствия явлений. Такие единства мы хотим назвать "объективированными психологическими связями". В то время, как при рациональных связях, так же, как и при психологических связях, мы имели дело с представлением самого себя на месте другого, здесь мы все время имеем только явления, "симптомы" задуманного как основополагающей причинной связи, имеется ли в виду она как физическая или неосознанно психическая, или как и то, и другое. Противопоставление можно также выразить так, что объективированные психические связи мы "объясняем", но не "понимаем", другие можем только "понимать", "объяснять" только в лучшем случае в существовании их общей связи вообще. Для объясняющей психопатологии понимаемые единства можно бы в этом отношении рассматривать как "элементы".

В психических заболеваниях обычно понимаемые элементы ограничены в пользу нуждающихся в объективирован™ непонятых психических связей. Будь то, когда число прочувствованных психических связей уменьшается (тип параноика) или когда рациональные исчезают, прочувствованные еще в большем количестве проявляются (тип душевнобольного) и т. д.

Во-вторых, при психических заболеваниях объективированные психические связи нормальной жизни обычно претерпевают глубокое преобразование. У нормального человека мы, предполагая законченное знание его жизни и его нрава, "понимаем" всегда только отдельные связи, стремления, склонности, эмоции должны



165


быть приняты как нечто данное, из чего мы затем выводим соответствующие связи прочувствованно или рационально. Принятой нами как данная и только объясняемой, не понимаемой, является также по большей части последовательность явлений на протяжении всей жизни, появление склонностей и способностей, их расхождение, исчезновение. Мы имеем в определенной мере "объективированную связь", в которую уложены в большом количестве "понимаемые единства". По меньшей мере до этого только доходят наши понятия. В непосредственном восприятии индивидуума мы, однако, идем дальше, и поскольку мы используем это психиатрически, несмотря на отсутствие понятия, на это нужно указать. Мы воспринимаем всего человека, его сущность, его развитие и его гибель как "личность", мы воспринимаем в ней при точном знании человека единство, которое мы не дефинируем, а можем только пережить. Там, где мы находим эту личность, это единство, она является для нас существенным признаком, который позволяет нам выявить индивида из узкой группы психозов. При таких случаях, видимо, приняты неоднократно психологические рассуждения, почему эта личность существует как единство, почему не вторгся процесс как нечто чуждое. Но все эти рассуждения в действительности имеют целью только привести к названному восприятию, даже если тот, кто хочет убедить, ничего, якобы, об этом не знает. Если у нас будут завершенные психологические знания, мы станем ближе к понятийному обозначению единства. Мы бы могли выявить тысячи отношений психологических явлений друг к другу, их целесообразное соединение, их противоречия как следствия развития, и, таким образом, у нас было бы телеологическое единство личности как понятийное образование. Этого у нас нет и следа, несмотря на то, что мы работаем и должны работать с названным понятием личности, если мы в противоположность "процессу"1, говорим о "развитии личности".

Если бы мы хотели все же попробовать с помощью понятий закрепить это восприятие личности, мы могли бы, в противоположность только что сделанному утверждению, что при всей психической жизни в непонятную, только "объяснимую" объек-

1 Процесс мы берем здесь сначала без постулированного отношения к физическому процессу головного мозга, которое эмпирически достаточно часто недоказуемо и не может, таким образом, считаться эмпирическим критерием, после того как должно бы быть обосновано или отвергнуто подведение одного случая под понятие.

2 Ср. Vgl. Wihnanns. Uber Gefangnispsychosen. 1908. S. 49 ff. und a. a. 0.



166


тивированную психическую связь уложены способные к чувствованию и рациональные элементы, считать, что при восприятии личности эта объективированная связь бесследно распадается на такие объективированные единства. Это верно тогда, когда мы всюду, где объективированные предпосылки являются только таковыми, какие даны и в нас, не спрашиваем о них, а принимаем их как само собой разумеющееся и считаем, что все "понимаем". То, что объективированная связь, которая задумана как лежащая в основе паталогического развития личности, также дана и в нас, если и в различном оформлении, было бы тогда критерием, по которому мы воспринимаем личность как единство и говорим о развитии в противоположность "процессу".

Напоминаем о том, что слово "развитие" служит для обозначения различных понятий, из которых нами принимаются во внимание только два. Развитие — это просто-напросто или становление и изменение, или "к понятию прибавляется ряд изменений мыслей, так что разные части вместе реализуют целое, и через это возникает всеобъемлющее телеологическое понятие развития" (Риккерт). Это понятие мы подразумеваем, например, при развитии организма. Только это понятие мы можем также предполагать при "развитии личности", если мы противопоставляем ее "процессу" и подразумеваем под этим последним простое изменение. Конечно, также и рациональные и прочувствованные психологические связи, которые входят как низшие единства в целостную личность, являются "развитаями". При таких единствах обоснованное использование понятия развития более или менее ясно понятийно выявляемо. При единстве целой личности этого не происходит, здесь мы скорее — и это слабое место этого так часто применяемого в психиатрии понятия — предоставлены нашему непосредственному восприятию. Если теперь говорится в общем о развитии личности, то это может означать именно только то, что процессы, которые по каким-либо .причинам называются болезненными, в этом случае мы можем понять и объяснить из игры друг в друга психологических и рациональных связей, которые уложены в единую, при всей дисгармонии и неустойчивости, изначально заложенную, объективированную психическую связь развития. Перед нами, возможно, экстремальная вариация, но единство личности в ее особом виде роста вплоть до гибели, как нам кажется, сохранилось. Где нам не удается единое восприятие развития личности, там мы устанавливаем нечто новое, нечто гетерогенное ее изначальной пред-



167


расположенное™, нечто, что выпадает из развития, чтоявляется не "развитием", а "процессом"1.

Но мы опять-таки не каждый раз называем это новое "процессом", например при приступах маниакально-депрессивного психоза или при психозах заключения. Здесь перед нами нечто, что "впрыскивается" развитию личности как что-то чуждое, не говоря при этом о "процессе". Мы называем процесс в разных случаях "приступом" или "реакцией". Далеко завело бы нас и не относится к делу рассмотрение особого взгляда на эти приступы как на повышение интенсивности нормальных периодических процессов, которые только при пересечении определенной границы интенсивности и при изолированном существовании противятся включению в "развитие" и рассматриваются как новое, чуждое, именно как приступ, и отнесения части психозов заключения к прочувствованным или рациональным реакциям, отклоняющегося от нормы типа и т. п. Мы должны здесь только констатировать, что процессом мы называем не все психические болезненные процессы, а только ведущие к устойчивому неизлечимому изменению. Личности должно быть внесено нечто гетерогенное, от которого она не может избавиться и кодэрое по возможности может рассматриваться как основа новой личности, и она теперь "развивается", возможно, аналогично первоначальной.

Здесь возникает вопрос, как относятся процессы к изначальной личности, и тем самым точка зрения различать процессы между

1 Легко вызывает недоразумение использование слова "развитие" Вильманнсом в двояком смысле. (Zur klinischer Stellung der Paranoia Centralbl. f. Nerv. u. Pzych. 1910, 207). Он говорит о бреде сутяжничества, который следует рассматривать не "как заболевание в собственном смысле", "а как сильно зависимое и психологически вполне понятное развитие особой душевной предрасположенности". Если тоща по внешнему поводу возникают непонятные мании величия или душевная слабость, то это по праву представляется ему несовместимым с понятным развитием психопата. Однако он и здесь говорит о "патологическом развитии", которое только потому прогрессирует, что сохраняются неблагоприятные влияния среды. Несмотря на использование того же слова "развитие", здесь имеет место фундаментальное различие, так как возникающие симптомы в нашей терминологии не могут быть поняты ни рационально, ни прочувствованнв. Бели более четкая тракт—ка понятия "развитие личности" представляете" правомерной, то правильность рассуждений Вильманнса нацелилась бы на то, нужно ли понимать те бросающиеся в глаза симптомы третьим, этим, к сожалению, растяжимым, способом "восприятия" всей личности. С установкой Вильманнса можно было бы согласиться, если бы это было так. Из трудности и необязательности этого критерия в пограничных случаях получается, что решение почти невозможно. Поэтому постановку вопроса обойти все уе нельзя.



168


собой. При процессе, с одной стороны, прежняя личность может полностью исчезать, только элементы ее "предметного сознания" (знания и т. д.) переходят в новое психическое бытие, так к примеру, происходит при тяжелых гебефренных заболеваниях (психотические процессы в узком смысле). С другой стороны, процесс может в определенной мере только один раз вызвать невыводимый из развития поворот, который вводит в личность, в остальном остающуюся неизменной, совсем гетерогенный новый момент (оба наших случая). Это вмешательство "процесса" можно было бы считать размноженным, и так был бы найден переход к психотическому процессу в узком смысле. Как вне рамок этого примитивного деления могут психологически различаться и осмысляться виды процессов, исследовать это — задача столь же трудная, сколь и важная, психопатологического анализа, в который мы не можем вдаваться здесь больше. Обобщенно мы можем теперь дефинировать процессы — неизлечимые, гетерогенные для прежней личности изменения психологической жизни, которые проникают в нее либо однократно и изолированно, либо неоднократно и обобщенно и в виде переходов между этими возможностями.

До сих пор мы полностью игнорировали, что все эти процессы представляются в отношении к процессу головного мозга, при этом последний представляет собой настоящий болезненный процесс. Это отношение подчеркивается здесь больше, чем при всех иных психических процессах, которые, однако, так же хорошо представляются обусловленными физически. Эти процессы причисляют, видимо, сразу к "органическим" психозам, т. е. таким, при которых может быть выявлено какое-нибудь состояние мозга, рассматриваемое как причина психического заболевания или как ее характерный коррелят, безразлично, удалось ли это уже или ожидается как в принципе возможное при теперешних вспомогательных средствах. В других случаях к этому опять не относятся точно и говорят о "функциональных" психозах, если имеют в виду маниакально-депрессивный психоз и Dementia praecox.

Чтобы по возможности освободить здесь наше понятие "процесса" от неясностей, нам нужно взвесить некоторые самые общие мыслительные возможности об отношениях между мозговыми процессами и психическими явлениями. Первоначально понятие "процесса" было получено из чисто психологических формальных признаков, как мы видели, из признака неизлечивого изменения, особенно, из признака идиотии. Дефинированное и ограниченное таким образом понятие процесса можно применять



169


к отдельным случаям с определенной уверенностью, если к этому прибавляется отношение к основополагающему мозговому процессу, то понятие отягощается очень гипотетическим, на опыте во многих случаях не проявляемым признаком.

Там, где такие процессы головного мозга, действительно, найдены (везде ссылаются на паралич как образцовый пример), мы говорим также о "процессах", но должны иметь в виду, что теперь понятие имеет совсем другое содержание, что оно выводит признаки и ограничения только из состояния мозга, и что все психически болезненные процессы, которые при нем встречаются, относятся к нему. Опыт учит, что везде, где найдены такие дефинируемые процессы головного мозга, при них встречаются все возможные психопатические и психотические симптомы, что общим в психической области является только образование дефектов, в то время как другие симптомы в лучшем случае могут быть более или менее характерными только по статистически определяемой частотности. Ни один из психических симптомов (настроения, бредовые идеи, импульсы и т. д.) не может иметь отношение к какой-нибудь определенной стороне или определенному месту процесса головного мозга. Назовем эти относящиеся к дефинированному процессу головного мозга психические последствия симптомов физико-психотическими процессами (например, паралич, атеросклероз), тогда нам можно будет назвать те процессы, которые характеризуются только психологическими признаками симптомов или течения, в отличие от этого, к примеру, психическими процессами. Как относятся тогда эти гетерогенные — исходящие то от физической, то от психической стороны — понятия процесса друг к другу?

Если мы поставим себя на принятую точку зрения психо-физического параллелизма , то, возможно, можно было бы сказать: "Там, где я имею определенный процесс головного мозга, я должен также наблюдать определенные психические последствия симптомов к параллели, и наоборот, там, где я имею определенные психические формы течения, я должен также однажды констатировать определенные процессы головного мозга. Психические процессы или физико-психотические процессы должны совпадать". Если мы, напротив, думаем дальше по принципу параллелей, то мы должны прежде всего установить, что в настоящее время мы нигде не знаем прямого параллельного процесса к

1 С точки фения взаимодействия, выражаясь иначе, для наших целей, было бы, видимо, достигнуто то же самое.



К оглавлению

170


психическому процессу. В поиске физических условий нашего сознания исследование перешло со всего тела на нервную систему, со всей нервной системы на центральные ганглии, желудочек мозга и т. д., наконец, на кору головного мозга. Но к постулированным прямым параллельным процессам только приблизились, их не достигли. И в отношении эмпирического подтверждения параллелизма в принципе безразличие, говорю ли я, что сознание привязано к организму или к коре головного мозга. В обоих случаях мы обозначаем только субстрат, в который мы считаем уложенными особые физические процессы, идущие параллельно психическим. То, что мы этот субстрат сужаем с сознанием, что, вероятно, во внимание принимается одна кора головного мозга, ничего не меняет в том, что настоящих параллельных процессов, мы называли их "прямыми параллельными процессами", мы не знаем, а только постулируем. В соответствии с этим нас учат гистологи, что известные нам по нашим представлениям элементы коры головного мозга могут быть обнаружены с тяжелейшими изменениями, не наблюдая при этом в психической жизни ничего отклоняющегося от нормы, и что, наоборот, известные нам и представляющиеся существенными элементы могут восприниматься такими нормальными, что тяжелые психические нарушения кажутся непостижимыми. В двух случаях только по состоянию мозга мы можем сделать уверенный вывод в отношении психической жизни: во-первых, если нервные элементы просто разрушены и исчезли. Это, впрочем, не означает ничего другого, как то, что я могу утверждать, что психическая жизнь больше не существует, когда я нахожу весь организм мертвым. И во-вторых, фундаментальным открытием в психиатрии является то, что, например, при параличе всегда выявляется определенное состояние мозга, и что такое состояние мозга в других случаях не встречается. Из этого можно заключить, когда выявляется это состояние, что имелись психические нарушения вообще. Но даже в этом классическом случае больше нельзя, никогда нельзя, делать вывод об определенных психических нарушениях, будь они еще такого обобщенного вида, как состояния возбуждения, бредовые образования или простая деменция. Эти особые психические нарушения имеют в качестве сопровождения именно не то, что обнаруживается в мозгу, а, естественно, прямые параллельные процессы, которые никогда не обнаруживаются. Мы тогда представляем себе, что мозговой процесс, который дефинируется гистологически как паралитический, имеет способность всегда как-то воздействовать на прямые параллельные процессы (механически, химически, рефлекторно и т. д.). Далее,

171


мы представляем себе, что кажущиеся глазу "трудными" мозговые процессы не должны иметь эту способность, и так толкуем наличие интактной душевной жизни при обращающем на себя внимание состоянии мозга. И наконец, мы можем представить себе глубокие изменения прямых параллельных процессов без охвата доступных нам элементов и таким образом толкуем тяжелые психические нарушения при нормальном состоянии.

Теперь мы можем ответить на вопрос, как можно представить себе отношения между физико-психотическими и психическими процессами. При физических процессах, при которых мы сейчас и на необозримое время знаем только субстрат, в который мы представляем себе уложенными прямые параллельные процессы, эти прямые процессы и тем самым психическая жизнь охватываются вторично. Случайным, без выбора и смысла, является то, где и как часто и какого вида происходит нарушающее и разрушающее вторжение как-нибудь иначе вызванного и находящегося в совершенно гетерогенной связи физического мозгового процесса в психическую жизнь. Правда, мы можем представить себе эти вторжения в элементарные процессы расчленение и при каждом элементарном изменении запустить психический процесс в нашем смысле, но при этих физических процессах такое разложение пока невыполнимо (оно должно было бы, естественно, опять-таки произойти как с физической, так и с психической стороны, без того, чтобы между обоими видами разложений пока существовали отношения). Мы наблюдаем такую бессмысленную путаницу, такую неисчислимую серию психических феноменов при гистологически и этиологически полностью однообразном процессе, что здесь вначале мы не можем идти дальше. Но мы можем поискать в массе душевнобольних случаи, где мы находим процессы в нашем смысле, но где эти процессы по возможности просты и прозрачны. Здесь мы можем надеяться натолкнуться на психологические единства, т. е. типы процессов, которые распространяются все дальше и дальше и, наконец, заставляют нас внести порядок даже в бессмысленное множество явлений, к примеру, при паралитических процессах также с психологической точки зрения.

С этой психологической потребностью теперь благоприятно совпадает возможность осмысления, которая возникает из предыдущих параллелистических соображений. Встает вопрос: возможно, имеются прогрессивные (прогредиентные), ведущие либо к слабоумию, либо к неизлечимому преобразованию, причина которых не в более отдаленных, либо мозговых, либо органных процессах, а в жизненном процессе представляющихся чрезвычайно сложными прямых параллельных процессах самой психи-



172


ческой жизни, особенно в так называемых диспозициях (предрасположенностях) и именно вследствие врожденной способности сравнимых, например, опухолях в телесной области. Сравнение с этими телесными процессами, вытекающими из предрасположенности, потому возможно лишь с трудом, что мы всегда имеем здесь дело с относительно грубыми, химическими или механическими процессами, в то время как при психическом бытие вершины биолого-химической жизни органов, настолько сложной, что это трудно себе представить, образуют основу, которая у других органов, если бы они вообще имелись, не играет роли из-за относительно грубой деятельности этих органов, при осуществлении которой обеспечена жизнь. Все-таки сравнение с телесными процессами из предрасположенности — единственно возможное, если мы хотим посмотреть в нозологической области вообще насчет сравнений. Там нам предоставлялось для сравнения, например, развитие опухолей. При этих заболеваниях речь идет о вытекающих из предрасположенности процессах, которые не вызываются внешними условиями, а в лучшем случае вспыхивают. Сходным образом имеются также грубые процессы головного мозга, которые вторично, как следствие психических проявлений влекут за собой: опухоль мозга, формы идиотии. Все процессы головного мозга, которые сопоставимы с этими, являются именно только процессами головного мозга, и то, что психически возникает как следствие, вторично, как при параличе.

В противоположность этому мы можем представить себе начинающиеся в определенное время процессы в прямых параллельных процессах. Мы можем представить их себе как доброкачественные и как недоброкачественные, как ведущие к однократному легкому преобразованию или при устойчивом прогрессировании к идиотии. Эти процессы всегда были бы в противоположность "развитиям" "процессами" в определенном нами ранее смысле. Эти процессы совпали бы в "прямых" параллельных процессах с нашими ранее дефинированными "психическими процессами". Поэтому мы можем, несмотря на то, что они теперь установлены только с физической стороны, назвать их так же, тем более, что мы знаем их только с психической стороны.

Теперь мы определили, противопоставив другу другу три понятия: "развитие личности", "психический процесс", "физико-психотический процесс" . Мы представим их еще раз обозримо, схематично:

Само собой разумеется, что здесь идет речь о предварительных, эвристических понятиях, что эти понятия не могут по-настоящему исчерпывающе определить отдельный случай, что между ними существуют переходные случаи.



<< Пред. стр.

стр. 7
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>