<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

достигается один «благотворный» результат: это помогает, наконец, сломить
сопротивление, которое мужчина-рабочий в мануфактуре ещё оказывал деспотизму
капитала.
Какова же цель, ради которой капиталист вводит машины? Не для того ли, чтобы
облегчить труд рабочих? Никоим образом. Машина имеет целью путём повышения
производительности труда удешевить товары и сократить ту часть рабочего дня, в
течение которой рабочий воспроизводит стоимость своей рабочей силы, в пользу той
части, в течение которой он создаёт прибавочную стоимость.
Но мы видели, что машина тем производительнее, чем меньше та часть сё
собственной стоимости, которую она переносит на определённую массу продуктов.
Эта же часть тем меньше, чем больше масса производимых ею продуктов. Масса эта в
свою очередь тем больше, чем длиннее период функционирования машины. Безразлично
ли для капиталиста, будет ли этот «рабочий период» его машины продолжаться,
скажем, 15 лет при 8-часовой ежедневной работе или 7&frac12; лет при 16-часовой работе?
По арифметическому расчёту время пользования машиной в обоих случаях одинаково.
Капиталист, однако, считает иначе.
Он рассуждает так. Во-первых, в течение 7&frac12; лет при 16-часовой ежедневной работе
машина передаёт общей массе продуктов не большую стоимость, чем в течение 15 лет
при 8-часовой работе. Но зато в первом случае её собственная стоимость
воспроизводится вдвое быстрее, чем во втором. Это создаёт для меня приятную
перспективу получить в течение 7&frac12; лет столько же прибавочной стоимости, сколько
во втором случае получилось бы лишь за 15 лет, не говоря уже о других выгодах,
которые приносит с собой удлинение рабочего дни.
Далее, моя машина изнашивается не только при употреблении, но и тогда, когда она
стоит в бездействии и подвергается влиянию стихий. Раз она стоит без дела, она
ржавеет. Этот износ представляет собой чистый убыток, который я могу сократить
путём сокращения времени бездействия машины.
Затем, в наше время непрерывных переворотов в области техники я каждый день
должен ожидать, что моя машина будет обесценена более дешёвой или более
совершенной в техническом отношении конкуренткой. Поэтому, чем быстрее я
заставлю её возвратить свою стоимость, тем меньше опасность такой потери.
Кстати сказать, такая опасность сильнее всего грозит при первоначальном введении
машин в какую-либо отрасль производства. В это время новые методы появляются на
сцене один за другим. Поэтому в такой период стремление удлинить рабочий день
проявляется с особой силой.
Наш капиталист продолжает: мои машины, здания и пр. представляют капитал в
столько-то тысяч марок. Когда машины бездействуют, весь мой капитал, вложенный в
них, перестаёт приносить мне прибыль. А потому, чем больше машины работают, тем
успешнее я увеличиваю не только стоимость, затраченную на машины, но и стоимость
той части капитала, которая вложена в строения и пр.
К этим соображениям капиталиста присоединяется ещё один мотив, который, впрочем,
столь же мало сознаётся им самим, как и его учёными защитниками,
политико-экономами,-- хотя сила этого мотива нисколько от этого нс уменьшается.
Капиталист обзаводится машинами, чтобы сберечь заработную плату (переменный
капитал), чтобы в будущем рабочий производил за один час столько же товаров,
сколько прежде производил за три или четыре часа.
Машина повышает производительность труда и потому способствует удлинению
прибавочного труда за счёт необходимого, следовательно,-- повышению нормы
прибавочной стоимости. Но она может достичь этого результата лишь путём
уменьшения числа занимаемых данным капиталом рабочих. Машинное производство
превращает в машины, т. е. в постоянный капитал, часть капитала, бывшего раньше
переменным, т. е. превращавшегося в живую рабочую силу.
Но мы знаем, что масса прибавочной стоимости определяется, во-первых, нормой
прибавочной стоимости и, во-вторых, числом занятых рабочих. Введение машин в
крупную капиталистическую промышленность имеет целью повысить первый фактор,
определяющий массу прибавочной стоимости, путём сокращения второго фактора.
Таким образом, в применении машин с целью производства прибавочной стоимости
заключается внутреннее противоречие. Это противоречие заставляет капитал
возмещать относительное уменьшение числа эксплуатируемых рабочих увеличением не
только относительного, но и абсолютного прибавочного труда, удлинением рабочего
дня до последней степени возможности.
Таким образом, капиталистическое применение машин создаёт новые могущественные
стимулы для беспредельного удлинения рабочего дня. Вместе с тем оно до известной
степени создаёт и возможность такого удлинения. Так как машина может работать
беспрерывно, то капитал в своём стремлении к удлинению рабочего дня связан лишь
теми рамками, которые ему ставит естественное истощение сил человеческого
придатка машины, т. е. рабочего, и его сопротивление. Это последнее он
подавляет, с одной стороны, путём вовлечения в производство более покорных и
безответных элементов -- женщин и детей, а с другой стороны,-- путём создания
«избыточного» рабочего населения, состоящего из рабочих, выброшенных на улицу
машинами.
Таким образом, машина разрушает всякие моральные и физические границы рабочего
дня. Представляя «самое мощное средство для сокращения рабочего времени», она
«превращается в надёжнейшее средство для того, чтобы всё время жизни рабочего и
его семьи обратить в рабочее время, предоставляемое капиталу для увеличения его
стоимости» («Капитал», т. 1, стр. 413-414).
Маркс следующими словами заканчивает отрывок, в котором он констатирует это
явление: ««Если бы, -- мечтал Аристотель, величайший мыслитель древности,-- если
бы каждое орудие по приказанию или по предвидению могло исполнять подобающую ему
работу подобно тому, как создания Дедала двигались сами собою или как треножники
Гефеста по собственному побуждедию приступали к священной работе, если бы, таким
образом, ткацкие челноки ткали сами, то не потребовалось бы ни мастеру
помощников, ни господину рабов». И Антипатр, греческий поэт времён Цицерона,
приветствовал изобретение водяной мельницы для размалывания зерна, этой
элементарной формы всех производительных машин, как появление освободительницы
рабынь и восстановительницы золотого века! «Язычники! О эти язычники!» Они, как
открыл проницательный Бастиа, а до него ещё более премудрый Мак Куллох, ничего
не понимали в политической экономии и христианстве. Они, между прочим, не
понимали, что машина -- надёжнейшее средство для удлинения рабочего дня. И если
они оправдывали рабство одних, то как средство для полного человеческого
развития других. Но для того, чтобы проповедывать рабство масс для превращения
немногих грубых и полуобразованных выскочек в «eminent spinners» [«выдающихся
прядильщиков»], «extensive sausage makers» [«крупных колбасников»] и
«influential shoe black dealers» [«влиятельных торговцев ваксой»],-- для этого
им недоставало специфических христианских чувств» («Капитал», т. 1, стр. 414).
Чем больше развивается применение машины, а вместе с ним и специальный класс
опытных рабочих при машинах, тем более, естественно, увеличивается скорость, а
следовательно, и напряжённость, интенсивность труда. Такое повышение
интенсивности труда оказывается, однако, возможным лишь до того момента, пока
длина рабочего дня не переходит за известные границы. Далее, на известной
ступени развития повышение интенсивности труда становится возможным лишь при
соответствующею сокращении рабочего дня. Там, где дело идёт о регулярном, изо
дня в день повторяющемся труде, природа властно повелевает: до сих пор, и не
дальше!.
На первых порах развития фабричной промышленности в Англии удлинение рабочего
дня и рост интенсивности фабричного труда шли параллельно. Но затем растущее
недовольство рабочего класса привело к законодательному ограничению рабочего дня
и отрезало, таким образом, для капитала всякую возможность повышать производство
прибавочной стоимости первым путём, путём удлинения рабочего дня. Тогда капитал
со всей энергией стал добиваться желанного результата путём ускоренного развития
машинной системы и большей экономии в процессе производства.
До того времени метод производства относительной прибавочной стоимости в общем
состоял в том, чтобы путём повышения производительной силы труда сделать
рабочего способным с одинаковой затратой труда в одинаковый промежуток времени
производить увеличенное количество продуктов. Теперь же этот метод состоит в
том, чтобы путём увеличения затраты труда в один и тот же промежуток времени
получить увеличенное количество труда. Сокращение рабочего дня сводится для
рабочего к повышению напряжения рабочей силы, к необходимости «плотнее заполнять
поры рабочего времени, т. е. конденсировать труд...» («Капитал», т. 1, стр.
415). Ему приходится в один час 10-часового рабочего дня расходовать больше
труда, чем раньше в один час 12-часового дня. В данный промежуток времени теперь
выжимается большее количество труда.
Мы уже упомянули об обоих путях, которыми может быть достигнут такой результат:
это -- усиленная экономия в процессе труда и ускорение развития машин. В первом
случае капитал посредством методов оплаты труда (особенно системы поштучной
платы, к которой мы ещё вернёмся) добивается того, чтобы рабочий в меньший
про-межуток рабочего времени напрягал свою рабочую силу в большей степени, чем
раньше. Он стремится увеличить размеренность, однообразие, порядок и энергию
труда.
Даже в тех случаях, когда капитал не мог прибегнуть ко второму средству, именно
к выжиманию увеличенного количества труда путём увеличения скорости хода машин,
требующих приложения физической силы, или путём увеличения размеров механизмов,
требующих лишь над-зора,-- даже в этих случаях были достигнуты такие результаты
в деле повышения интенсивности труда, которые опровергли все ранее высказанные
на этот счёт опасения.
Почти в каждом случае сокращения рабочего времени в Англии фабриканты заявляли,
что на их предприятиях надзор за работой поставлен настолько хорошо, а внимание
их рабочих так напряжено, что было бы нелепостью ожидать сколько-нибудь
значительных результатов от ещё большего их напряжения. И всё же, едва только
проводилось сокращение рабочего дня, как тем же самым фабрикантам приходилось
сознаться, что их рабочие в более короткое время исполняют не только такое же
количество, но иногда даже больше работы, чем прежде в течение более
продолжительного времени, даже если орудия труда оставались теми же самыми.
Точно так же обстоит дело и с усовершенствованием машин. Сколько раз ни
заявлялось, что теперь на продолжительное время достигнута граница вообще
достижимого в этой области,-- всякий раз эта граница оказывалась вскоре
перейдённой.
Интенсификация труда рабочих при сокращении рабочего дня бывает настолько
сильна, что хотя английские фабричные инспектора «неустанно и с полным правом
восхваляют благоприятные результаты законов 1844 и 1850 гг...» («Капитал», т. 1,
стр. 422--423), тем не менее они в 60-х годах признавали, что сокращение
рабочего дня уже породило интенсивность труда, разрушительную для здоровья
рабочих.
Кто думает, что законодательное ограничение рабочего дня установит гармонию
между трудом и капиталом, находится в большом заблуждении.
«Не подлежит никакому сомнению,-- говорит Маркс,-- что, когда законом у капитала
раз навсегда отнята возможность удлинения рабочего дня, его тенденция
вознаграждать себя за это систематическим повышением степени интенсивности труда
и превращать всякое усовершенствование машин в средство усиленного высасывания
рабочей силы скоро должна снова привести к тому поворотному пункту, на котором
становится неизбежным новое сокращение рабочего времени» («Капитал», т. 1, стр.
423).
Там, где введён 10-часовой нормальный рабочий день, там обрисованные выше усилия
фабрикантов делают в непродолжительном времени необходимым восьмичасовой рабочий
день.
По нашему мнению, это говорит не против, а за ограничение рабочего дня. Как и
всякая настоящая социальная реформа, она перерастает свои собственные пределы и
ведёт к дальнейшему развитию общества, а не к его застою.
4. Машина как «воспитательница» рабочего
До сих пор мы говорили о результатах введения машин, имеющих главным образом
экономический характер. Займемся теперь рассмотрением непосредственно морального
влияния машинного производства на рабочих.
Если мы сравним современное производственное предприятие, котopoe ведётся при
помощи машин, т. е. фабрику, с мануфактурным или ремесленным предприятием, то
нам тотчас бросится в глаза следующее обстоятельство. В мануфактуре и ремесле
рабочий заставляет инструмент служить себе, на фабрике же он сам служит машине.
Он является «живым придатком» существующего независимо от него мертвого
механизма.
Философ, или, как Маркс его называет, «Пиндар автоматической фабрики», д-р Эндрю
Юр (Andrew Ure) описывает современную фабрику как «огромный автомат,
составленный из многочисленных механических и сознательных органов, действующих
согласованно и без перерыва для производства одного и того же предмета, так что
все эти органы подчинены одной двигательной силе, которая сама приводит себя в
движение» (цит. по «Капиталу», т. 1, стр. 424). В другом месте он говорит о
подданных «благодетельной силы пара». За спиною этой «благодетельной силы»
стоит, конечно, её господин, капиталист, который благодетельствует лишь самого
себя.
На каждой фабрике помимо массы рабочих, занятых при рабочих машинах, а также
подсобных рабочих мы находим также немногочисленный персонал, на котором лежит
обязанность надзора над машинами и содержание их в исправности. Этот слой
работников, получивших частью научное (инженеры), частью ремесленное (механики,
столяры и т.д.) образование, стоит вне круга фабричных рабочих и потому не
подлежит здесь нашему рассмотрению. Не будем мы также говорить и о подсобных
рабочих, чья работа ввиду её простоты легко может быть заменена машинами (это и
происходит повсюду где фабричные законы отнимают у фабрики самых дешёвых из этих
подсобных рабочих -- детей) или же делает возможной быструю смену лиц, занятых
этой работой. Здесь будет идти речь о фабричных рабочих в собственном смысле
слова, т. е. о рабочих, занятых при рабочих машинах.
Вместе с прежними инструментами (иглой, веретеном, долотом) и особенная
искусность в управлении ими перешла от рабочего к машине. Tenepь от рабочего
требуется искусность лишь в одном отношении -- в умении приспособлять свои
собственные движения к однообразным и непрерывным движениям машины. Такое умение
быстрее всего приобретается в юношеском возрасте. Рабочий должен рано поступать
на фабрику, а фабрикант уже не ограничен более тем слоем рабочих, который занят
обслуживанием машин: в подрастающем рабочем поколении он всегда находит
заместителей уходящим, быстро включающихся в работу.
Прудон в своей «Философии нищеты» определяет машину как «...протест
промышленного гения против раздробленного и человекоубийственного труда» и как
«восстановление работника...» (цит. по К. Маркс, «Нищета философии», К. Маркс и
Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 152). В действительности, хотя машинное
производство и выбрасывает за борт старую систему разделения труда вместе с её
техническими предпосылками, тем не менее эта система находит своё продолжение и
на фабрике, и притом в ещё более унизительной форме. Конечно, рабочий уже не
управляет в течение всей своей жизни одним и тем же частичным орудием. Зато в
интересах повышенной эксплуатации машиной злоупотребляют для того, чтобы
превратить рабочего с самой колыбели в частицу частичной машины, и таким образом
завершается его рабская зависимость от фабрики в целом, т. е. иными словами, от
капиталиста.
Его труд лишается всякого духовного содержания. Он принимает чисто механический
характер и, разрушая нервы рабочего, высасывает из него все силы. Специальное
умение рабочего, как жалкая и мелкая деталь, исчезает перед наукой, перед
огромными силами природы и перед массовым общественным трудом, воплощённым в
машинной системе. Рабочему приходится безвольно покориться как автоматическому
ходу машин, так и вообще предписываемой владельцем фабрики дисциплине.
Какова бы ни была форма общественной организации, совместный труд в крупном
масштабе и совместное применение орудий труда, особенно машин, всегда будет
требовать управления процессом труда, которое сделало бы его независимым от
произвола каждого отдельного лица, участвующего в нём. Если мы не желаем
отказаться от выгод машинного производства, то введение такой дисциплины,
которой все обязаны подчиняться, является неизбежным. Но дисциплина дисциплине
рознь.
В свободном обществе, где она обязательна для всех, она никого не угнетает.
Вводимая же принудительно в интересах отдельных лиц, она означает рабство. Она
переносится, как тяжкое ярмо, с крайней неохотой, только потому, что всякое
сопротивление оказывается бесплодным. Поэтому потребовалась жестокая борьба,
прежде чем удалось сломить сопротивление рабочих против принудительного труда,
па который обрекла их машина. В упомянутой уже нами книге Юр рассказывает, что
Уатт задолго до Аркрайта изобрёл искусственные «прядильные пальцы», но что
главная трудность состояла не столько в изобретении автоматического механизма,
сколько в изобретении и проведении в жизнь соответствовавшего потребностям
автоматической системы дисциплинарного кодекса! Лавровый венок за это на голову
«благородного» цирюльника Аркрайта, выполнившего такой «геркулесовский» подвиг!
Дисциплинарный кодекс или, попросту говоря, фабричный распорядок современного
капиталиста ничуть не заражен столь дорогой для буржуа конституционной системой
«разделения властей» или ещё более дорогой для него представительной системой.
Наоборот, он является выражением абсолютного самодержавия предпринимателя над
его рабочими.
«Кнут надсмотрщика за рабами,-- говорит Маркс,-- заменяется штрафной книгой
надзирателя. Все наказания, естественно, сводятся к денежным штрафам и вычетам
из заработной платы, и благодаря законодательному остроумию фабричных Ликургов
нарушение их законов, пожалуй, ещё прибыльнее для них, чем соблюдение их»
(«Капитал», т. 1, стр. 430).
Так ломается сопротивление и упорство рабочего. Притом он физически калечится
непрерывной и односторонней мускульной работой, изнемогает от дурного воздуха и
оглушающего шума во время работы. Вот в чём состоит благородное воспитательное
влияние машины!
Мы упомянули только что о сопротивлении рабочих введению машин. При этом,
однако, сознание того, что машина наносит смертельный удар свободе рабочего,
было скорее инстинктивным. В первую голову борьба против машины велась как
против способа вытеснения человеческого труда. Именно по этой причине машина для
тканья лент, изобретённая впервые, как говорят, в середине XVI века в Данциге,
была тотчас запрещена тамошним муниципалитетом. Впоследствии она же подверглась
запрещению в Баварии и в Кельне, а в 1685 г. особым императорским эдиктом была
запрещена во всей Германии. Бунты английских рабочих против введения машин
продолжались вплоть до XIX столетия. Имели они место и в других странах. Они
происходили ещё во Франции в 30-х годах прошлого века, а в Германии -- в 1848 г.
Нетрудно, конечно, фарисейски возмущаться по поводу такого варварского способа
борьбы против величайшего завоевания нового времени. Факт таков, что машина
прежде всего выступает всюду в качестве врага рабочего, предназначенного для его
вытеснения. В мануфактурный период разделение труда и кооперация внутри
мастерской проявляли себя главным образом с положительной стороны,-- повышая
производительность занятых рабочих. Машина же сразу выступает в качестве
конкурента рабочего. Для вытесняемых ею рабочих не может служить большим
утешением, что страдания их «преходящи» или что машины лишь постепенно
овладевают всем полем производства, а это уменьшает размеры и интенсивность их
разрушительного действия. «Одно утешение,-- возражает Маркс,-- побивается
другим» («Капитал», т. 1, стр. 436).
В последнем случае машина в конкурирующих с нею слоях рабочего населения создаёт
хроническую нищету. Там же, где переход совершается быстро, её действие носит
массовый и острый характер.
«Всемирная история не даёт более ужасающего зрелища, чем медленная, затянувшаяся
на десятилетия и завершившаяся, наконец, в 1838 г. гибель английских
хлопчатобумажных ткачей. Многие из них умерли голодной смертью, многие долго
влачили существование со своими семьями на 2&frac12; п. в день. Напротив, английские
хлопчатобумажные машины произвели острое действие на Ост-Индию,
генерал-губернатор которой констатировал в 1834--1835 гг.: «Бедствию этому едва
ли найдётся аналогия в истории торговли. Равнины Индии белеют костями
хлопкоткачей». Конечно, поскольку эти ткачи расстались с сей временной жизнью,
постольку машина уготовала им только «временные страдания»» («Капитал», т. 1,
стр. 436-437).
Орудие труда убивает рабочего. Это проявляется особенно осязательно всякий раз,
когда вновь введённая машина вступает в конкуренцию с традиционным ремесленным
или мануфактурным производством. Но и в рамках самой крупной промышленности
постоянное улучшение машин оказывает аналогичное действие. Маркс для
доказательства этого положения приводит множество свидетельств из отчётов
английских фабричных инспекторов. Мы не будем на них останавливаться подробнее,
так как самый факт не может быть оспариваем.
Обратимся лучше снова от машины, как конкурентки рабочего, к машине, как его
«воспитательнице».
Множество «пороков», к которым рабочий класс, по мнению его капиталистических
друзей, проявляет явную склонность,-- отметим здесь лишь строптивость, леность и
пьянство,-- не имеют более действительного врага, чем машина. Она является самым
могущественным средством борьбы капитала против рабочих в тех случаях, когда они
сопротивляются его самодержавию или недовольны получаемой заработной платой,
рабочим временем и пр., или когда они дерзают восставать путём стачки и т. п.
«Можно было бы,-- говорит Маркс,-- написать целую историю таких изобретений с
1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала
против возмущений рабочих» («Капитал», т. 1, стр. 441).
Но так как всякое дальнейшее приложение научных открытий к промышленности, т. е.
развитие машины, является желанным шагом вперёд, то кажется, будто рабочие
нарочно наделены упомянутыми пороками специально для того, чтобы помимо своей
воли содействовать этому прогрессу. Таким образом, мы видим, что в
капиталистическом миро всё -- даже пороки рабочих -- в конечном счёте ведёт к
лучшему.
5. Машина и рынок труда
Машина вытесняет рабочего -- таков факт, не подлежащий сомнению. Но факт этот
очень неприятен для тех, кто считает капиталистический строй наилучшим в мире.
Поэтому было немало попыток затушевать этот неприятный факт.
Так, например, ряд экономистов утверждал, что всякая машина, вытесняя рабочих,
всегда освобождает в то же время соответствующий капитал, достаточный для того,
чтобы снова дать занятие этим же рабочим. Капиталом этим, по их мнению, являются
те средства к жизни, которые потребили бы рабочие, если бы не потеряли работы!
Эти средства освобождаются вследствие вытеснения рабочих и потому якобы требуют
предоставления нового занятия этим последним, чтобы быть ими потребленными.
Однако те средства к жизни, которые рабочий покупает для своего потребления, в
действительности являются для него не капиталом, а простым товаром. Капиталом
являются для него лишь деньги, за которые он продаёт свою рабочую силу. Эти
деньги вовсе не освобождаются при введении машины. Напротив, они служат для
закупки машин и, таким образом, связываются.
Введение машины не освобождает весь переменный капитал, служивший для найма
вытесняемых ею рабочих, а превращает его, по крайней мере отчасти, в постоянный
капитал. Поэтому введение новой машины при прежней величине прилагаемого
капитала означает увеличение постоянного и сокращение переменного капитала.
Поясним это примером.
Предположим, что капиталист применяет капитал в 200 000 марок, из которых 100
000 служат ому в качестве переменного капитала. Он нанимает 500 рабочих.
Положим, он вводит машину, которая позволяет ему получить тот же продукт с
помощью 200 рабочих вместо 500. Машина стоит 50 000 марок.
Прежде капиталист употреблял 100 000 марок постоянного и столько же переменного
капитала. Теперь же он употребляет 150 000 марок постоянного и только 40 000
переменного капитала. При этом освобождается только 10000 марок, на которые,
однако, можно будет занять не 300 рабочих, а лишь не больше 10 -- если эта сумма
будет употребляться на тех же условиях, что и остальная часть капитала. В самом
деле, из этих 10000 марок около 8000 должны быть истрачены на приобретение машин
и пр., и только 2000 марок остаются на долю переменного капитала.
Как видим, вовсе не происходит освобождения соответствующего капитала.
Маркс доказал совершенную необоснованность теории, по которой машина, освобождая
рабочих, освобождает в то же время соответствующий капитал. Единственное
средство ослабить этот неприятный вывод состоит лишь в том, чтобы самому Марксу
приписать какое-нибудь столь же необоснованное утверждение.
Так, в одной статье, автор которой «научно» разделывает Маркса, мы натолкнулись
на следующее место:
«У него (Маркса) машина просто вытесняет труд, между тем как она ведь может
стать причиной повышения общего количества труда и, в самом деле, часто
оказывается такой причиной. И при этом совсем нет необходимости в том, чтобы
увеличение размеров производства освобождало, а следовательно, делало излишним
труд где-нибудь на другом конце света,-- как это впоследствии часто
категорически утверждалось в различных социалистических изданиях. Производство
увеличенных размеров легко может иметь место уже благодаря общему росту
производительных сил и связанному с этим повышению потребительной способности»
(статья профессора Лера в «Vierteljahresschrift fur Volkswirtgohaft». 23
Jahrgang, стр. 114).
А профессор Юлиус Вольф в сочинении, переполненном извращениями учения Маркса,
приписывает Марксу утверждение, «что если общая сумма капитала в стране растет,
то в самом лучшем случае может найти себе занятие рабочее население, по
количеству равное прежнему, и именно потому, что машины вытесняют всё больше и
больше людей» («Socialismus und kapitalistische Gesellschaflaordnung)).
Stuttgart 1892, стр. 258).
В действительности же Марксу никогда и в голову не приходило утверждать то, что
ему здесь приписывается. Маркс никогда не думал, что «машина просто вытесняет
труд». Напротив, он систематически и обстоятельно, как, насколько нам известно,
никто до него, изложил условия, при которых машина «может стать причиной
повышения общего количества труда и, в самом деле, часто оказывается такой
причиной», и это нисколько не противоречит тому положению, что машина вытесняет
рабочих.
Маркс утверждает, что машина сокращает число занятых рабочих по отношению ко
всему применяемому капиталу, что с развитием машин переменный капитал
относительно сокращается, а постоянный -- растет. Переменный капитал и число
занятых в этой отрасли промышленности рабочих может, несмотря на введение,
умножение и усовершенствование машин, одновременно с этим расти, если в
достаточной степени увеличивается общая сумма применяемого в производстве
капитала [К этому месту Энгельс, редактор 3-го и 4-го изданий «Капитала»,
«делает такое примечание: «Одна лошадиная сила» равна силе 33 000 футо-фунтов в
минуту, т. в. силе, которая в 1 минуту поднимает 33000 фунтов на 1 фут
(английский) или 1 фунт на 33000 футов. Это и есть та лошадиная сила, о которой
выше идёт речь» («Капитал», т. 1, стр. 394).]. Если в таких случаях число
занятых рабочих не уменьшается, то это следует приписать не освобождению
капитала машиной, а притоку нового добавочного капитала. Тенденция машины лишать
рабочего работы благодаря этому смягчается и временно преодолевается, но никоим
образом не уничтожается. Она снова обнаруживает своё действие, и вместо с тем
относительное уменьшение числа рабочих превращается в абсолютное, как только
приток нового добавочного капитала замедляется и падает ниже известного уровня.
Вернёмся для наглядности к нашему прежнему примеру. Мы имели дело с капиталом в
200 000 марок, из которых 100000 марок представляли переменный капитал, дававший
занятие 500 рабочим. Введение новой машины повысило размеры постоянного капитала
до 158 000 марок и уменьшило переменный капитал до 42 000, а число занятых
рабочих -- до 210 человек. Предположим, что одновременно с этим в предприятие
вкладывается 400 000 марок нового капитала, предприятие соответствующим образом
расширяется; в этом случае число занятых рабочих возрастает до 630 человек, т.
е. на 130 человек больше их первоначального количества. Но если бы машина не
была введена, то утроенный капитал, разумеется, утроил бы и число рабочих,
увеличив его с 500 до 1500 человек.
Однако если машина всегда вызывает относительное, а иногда и абсолютное
уменьшение числа рабочих в той отрасли труда, где она введена, то она может
вызвать одновременно увеличение числа рабочих в других отраслях, связанных с
первой.
Машина вызывает необходимость в новой категории рабочих -- машиностроительных
рабочих.
Введение машины в какой-нибудь отрасли промышленности вызывает увеличение общей
массы производимых в ней продуктов.

<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>