стр. 1
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Владимир Весенский (под псевдонимом Карлоса Кастанеды) - Отшельник

Эта книга - визионерская фантазия известного русского журналиста Владимира Весенского, раскрывающая подробности жизни выдающейся личности в истории Мексики, Хуану Диего, Святому Шаману, жившему пятьсот лет назад, во времена испанской конкисты. Хуан Диего, будучи самым влиятельным шаманом, во многом способствовал утверждению христианства в Мексике и, по существу, ренессансу христианства в мире.
Книга написано в сюрреалистичном стиле и полна странных аллегорий. Сам автор преобразовывается в Карлоса Кастанеду (или в него вселяется его дух?), а в диалогах участвуют Айзик Азимов, Октавио Пас, Сартр. Дополнена книга таинственными стихами Галины Голубковой.

"Недавно наше внимание было привлечено к тому, что в России издается книга, написанная человеком, который утверждает, что он является Карлосом Кастанедой. Этот человек также заявил, что он появится в Москве как "сам автор". Книга называется "Отшельник" и написана под "псевдонимом Карлос Кастанеда". ЭТОТ ЧЕЛОВЕК - САМОЗВАНЕЦ.
Эти события являются ЯВНЫМ МОШЕННИЧЕСТВОМ." --- CLEARGREEN

Это произошло не в глубинах континента и не в открытом море, это произошло не в отдельной реальности и не в повседневной, будничной суете.
Берега мирового Океана обрушили ветры на утесы, плоскогорья и горы.
То, что случилось, случается только в подлинном Одиночестве человека без следов, каким он был всегда.
На его языке: "Ее голос стал тише, сделался едва слышным, а потом совсем умолк.
Я подождал еще мгновение на ближайшем повороте, солнце скрылось, потеряв нас из виду, и Она, моя Небесная Дева, и я - мы остались наедине". Вот вам образ его восторга. Что означает: Это была Встреча.
Дон Хуан Сердечная тоска - это неописуемое мучение, если она не увенчивается розами.
Аспиду - змее - и Кецалю* хорошо известно страдание, говорящее: благословенны шипы кактусов, мы - плоды пустыни, звездное небо.

* Кецаль - птица американских тропиков, обладающая необыкновенно красивым, переливчатым зелено-красным оперением. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Одни пронзены ветрами, другие ранены беспрестанным дождем или бурей песчаников, изнемогающих от жажды, а некоторые из нас пронзены закатами, и все, в конце концов, увенчаны, полны миражей и Пейзажей. Жизнь, которая питается свежей водой, которая пьет там же, где пьют волки и собаки, - из благословенных луж, из трогающих душу рек, из водопадов и дождей, а некоторые из нас несут в себе синюю кровь, окрашенную кровью гриба камоте, и в ее биении заключен покой, позволяющий нам уснуть. У тех, кто окутан тайной, нет век. Таковы мы, такими мы были и такими пребудем. Дон Хуан Может, это неплохая мысль - притворная или искренняя - это не важно, мне взбрело на ум растянуться там, на плитах, снаружи, на лестнице любого из чердаков любой обители, в какой-нибудь пещере или просто сидя верхом на дереве.
Хуан Диего

Омоченный росой, ты все еще дрожишь от рвения, такой хрупкий.
Ты словно Океан-Земля, затерянный в бесконечности небес. . Дон Хуан

Они собираются позевать, чихая, легки ангелы в своих глубинах.
К. Кастанеда

ЧТО МОЖНО СКАЗАТЬ О КАРЛОСЕ КАСТАНЕДЕ

¦> Первая встреча
Среди всех неудач и неприятностей, поджидавших меня в Мексике, мне невероятно повезло. В который раз я поехал в эту страну, совсем по другим делам, совершенно не имевшим ничего общего с литературой. Там, в городе Салтильо (столица мексиканского штата Коауилья), я встретился с моим партнером по бизнесу доктором Бланкой Англии. Шел 2000 год, а мы с ней познакомились в 1995-м - не так давно, но и не вчера. Так что, когда она сказала мне, что со дня на день ожидает приезда Карлоса Кастанеды, ее близкого друга, я хотя и не сразу, но поверил, что такая встреча может состояться прямо на этих днях. Ведь самое главное в профессии журналиста - доверять источнику информации. Доктор Бланка Англии была достойным источником. Врач по профессии (была известна даже руководству страны), она принимала активное участие в спасении людей во время землетрясения в Мехико 1985 года. С Карлосом познакомилась примерно в то же время и знала его хорошо.
Я знал обо всех сомнениях и слухах о смерти Карлоса Кастанеды в 1998 году, ходивших в читательской и особенно в литературной среде. По версии, опубликованной в печати, он умер от рака в возрасте 72 лет. Но поскольку я был далек от этих пересудов, да и документа о смерти Кастанеды так и не появилось (кроме сообщения, что прах был развеян над пустыней), повода разбираться, жив Кастанеда или нет, у меня не было. Думаю, факт отсутствия нотариально заверенного документа и сомнения, которые каждый раз сопровождали известия о смерти Карлоса, дали нашему замечательному писателю Виктору Пелевину право усомниться в верности такого сообщения и в этот раз. На смерть писателя Пелевин опубликовал довольно своеобразный оптимистичный, если вообще можно поставить рядом эти два слова, некролог. Высказав сожаление по поводу кончины "величайшего поэта и мистика двадцатого столетия", Пелевин предположил, а можно сказать, и предсказал, что поскольку Кастанеда объявлял о своей смерти несколько раз, то он может снова появиться на свет божий года через три...
Вот что Пелевин писал в некрологе: "Мало кто из писателей вызывал такой восторг и такое раздражение. Этот восторг понятен - многие из нас помнят, каково было читать самиздатовекую ксерокопию Кастанеды в Москве, увешанной портретами черных магов из Политбюро, или закупать оптовые партии декоративного кактуса Lophophora Williamsi у ошалевших кактусоводов с Птичьего рынка - под подозрительным и растерянным взором патрульного милиционера. Понятно и раздражение - мир полон закомплексованных неудачников, которые подходят к его книгам со своей меркой. Этой меркой являются они сами, поэтому о Кастанеде всегда будут спорить. Но я сомневаюсь, что кто-нибудь станет спорить об этих спорщиках.
Кастанеда величайший поэт и мистик XX века. Миллионы людей обязаны ему мгновениями прозрений и счастья, и если даже потом выяснилось, что эти прозрения не ведут никуда, то в этом не его вина. Он сам писал в своей лучшей книге "Tales of Power" ("Сказки силы"): "В этом проблема слов. Они заставляют нас испытывать озарение, но, когда мы поворачиваемся лицом к миру, они всегда подводят, и кончается тем, что мы стоим перед миром такими же, как раньше, без всякого озарения".
Так и получилось. Ровно через три года. Карлос прилетел в Салтильо. Мы быстро подружились. Единственно, о чем он меня просил: не говорить без надобности, кто стоит за его литературным псевдонимом. Причин для этого у него было, насколько я знаю, несколько, и первая из них:
Карлос занимался бизнесом. А кому из суеверных людей будет приятно узнать, что его партнер - шаман (для мексиканца все равно что колдун), да еще самый главный шаман Мексики. К таким вещам в этой стране относятся весьма серьезно. Карлос приезжал из Мехико повидаться с Бланкой Англии несколько раз. Постепенно из разговоров очертания его жизненного пути более или менее прояснялись. Картину его юности по моей просьбе написала для меня Патрисия Родригес, литературный секретарь Октавио Паса - нобелевского лауреата. После смерти Октавио она начала работать с Карлосом. Вот как выглядит то, что она и близкие друзья Карлоса написали для меня. Это будет интересно для тех, кому еще предстоит познакомиться с творчеством этого удивительного человека и писателя.
Карлос Кастанеда родился в Мехико 10 октября 1945 года в мексиканской семье традиционных католиков. С юных лет отказался от католицизма, стал активным атеистом, участвовал в левом молодежном движении Мексики. С годами признал существование Бога и, как известно, создал свою модель понимания бытия. Кастанеда-юноша много читает, знакомится лично с выдающимися писателями, философами столетия. Среди его близких друзей Азимов, Сартр, Октавио Пас. Много пишет, не всегда под псевдонимом. Кстати, псевдонимом Кастанеда (Castaneda вместо Castaneda) он обязан старой пишущей машинке "ремингтон" с английским шрифтом, где отсутствовала буква п. И псевдоним получился довольно необычный и редкий, поскольку Кастаньед в Мексике как Сидоровых в России.
Долгое время Карлос путешествует: посещает Японию, проходит пешком Китай, задерживается в Тибете... Под псевдонимом Кастанеда появляется серия книг "Путешествие в Истлан". Эти книги - отражение опыта, полученного во время походов с мексиканским шаманом доном Хуаном Матусом и связанных с ними приключений на севере Соноры. О своих наблюдениях он пишет скорее как студент-этнограф, чем как писатель и философ. Но его записи сразу же вызвали огромный интерес публики. Примечательно, что первоначально они были
изданы в Соединенных Штатах Америки на английском языке, поскольку Карлос считал, что в этой стране легче воспримут его необычные мистические опыты, чем в католической Мексике. Была тому еще, как минимум, одна причина. И может быть, самая главная. Первым редактором и переводчиком его произведений была женщина, родным языком которой был английский - это его жена Лиска Ребекка. Она оказала на юного Кастанеду огромное влияние. Не знаю, чего больше - положительного или отрицательного - привнесла она в его творчество, в его понимание мира. Но одно ясно - она сделала его знаменитым. И сейчас популярность Кастанеды чрезвычайна. Стоит заглянуть в Интернет, как увидишь объявления о семинарах и сборах поклонников и знатоков его творчества и философии, причем с каждого участника собирают немалые деньги. Семинары бывают национальные и международные. По всему миру, и особенно в Соединенных Штатах, действуют клубы его имени. Как корреспонденту "Литературной газеты", мне было бы чрезвычайно интересно узнать, насколько менялся стиль и текст тех первых произведений Карлоса, ведь влияние женщины на десять лет старше автора могло быть огромным. А если бы этого влияния не было, то, может быть, мы сейчас знали бы только талантливого этнографа, антрополога, а не поэта, философа и мистика.
Когда по возвращении в Москву я рассказывал моим коллегам, журналистам и литераторам, что познакомился и подружился с Карлосом Кастанедой, первым вопросом был: разве он жив? А вторым: ему, наверное, сто лет?
Нет, не сто. Хотя трудно поверить, что человеку, который в шестидесятые годы своими первыми публикациями потряс души миллионов людей, было всего около 20 лет. Может быть, в этом и состоит загадка Кастанеды? Ведь после смерти от рака его жены Лиски Ребекки в 1972 году он не опубликовал ни одной книги. Тридцать лет молчания такого автора могут говорить о многом. Правда, интервью с ним в прессе появлялись. Интервью, которых Карлос не давал, но, как он говорит - готов нести за них ответственность. Впрочем, была опубликована одна по крайней мере новая книга, "Колесо времени". Книга, которая составлена из некоторых сентенций, удачных фраз и отдельных пассажей, набранных из ранее опубликованных произведений Карлоса. Я спросил Карлоса: почему он не писал все эти годы со дня смерти жены? Это было такое потрясение, которое не позволяло писать? "Нет, - ответил Карлос, - я писал все это время. Только не публиковал". И что же это были за произведения? На этот вопрос Карлос ответил мне в письме, которое послал уже в Москву на мой электронный адрес.
Краткое содержание его ответа можно выразить с помощью книги "Чужие жизни" ("Vidas Ajenas") - это несколько историй жизни различных людей, объединенные описанием сложных состояний психики. Книга может понравиться людям с хорошим вкусом, склонным к интеллектуальному чтению. Сюжеты как бы отдельных рассказов сходятся в конце книги, и чужие жизни становятся понятными. (Кстати говоря, один из рассказов этой книги - "Письмо" - мы опубликовали в "Литературной газете"). В документальном кино есть правило, которому должен следовать автор сценария: не включать в дикторский текст то, что показываешь на экране, то есть то, что зритель и сам увидит. В нашем случае читатель сам может прочесть рассказ в приложении к этому материалу, поэтому отмечу лишь то, что связано с этим эпизодом у самого Кастанеды. Когда я был в очередной командировке в Мехико, Карлос пригласил меня прогуляться по городу вблизи российского посольства. Оказалось, место было выбрано не случайно. Неподалеку находится католический собор, на территории которого похоронены его отец и мать. Года за полтора до этой прогулки я спросил у Карлоса о его отношениях с родителями. Исходя из того, что он ушел из семьи ортодоксальных католиков в юном возрасте, жил один и стал атеистом, можно было понять, что речь шла о конфликте с отцом. Карлос тогда не ответил на этот не очень, как я почувствовал, тактичный вопрос. Я не настаивал. Он вообще не шел на разговоры, темы которых, по прилипчивой журналистской манере, я ему предлагал. Но, как выяснилось позже, никогда не забывал
о том, что меня интересовало, и отвечал так, как ему представлялось нужным. Вот и теперь он вел меня по чистым, уютным улочкам центра Мехико и говорил об отце и матери. Говорил с такой нежностью, что становились понятными его отношения с родителями. "Вот здесь в храме они похоронены", - сказал он и показал рукой на большие деревянные двери старинной церкви. Он хотел сам посетить могилы и показать их мне. Как бы познакомить меня с ними, давно умершими... Но было воскресенье, и двери храма оказались закрытыми. А теперь я позволю себе привести упомянутый рассказ Кастанеды как раз об этом, о его отношениях с матерью и отцом. В этом рассказе нет ничего сказанного напрямую, но читатель все поймет. Я в этом уверен.
ооо Письмо В самом конце дня - уже почти вечером - в городе, на который наводит дремоту безветрие, отсыревшее от бесконечного дождя, я бреду мимо последних кучек одиноких (так и хочется сказать - покинутых на произвол судьбы) домов: почти вечером очередного, самого обычного, бессильно клонящегося к концу дня. Я прислушиваюсь к сбивчивому эху своих шагов, к собственному дыханию, ко всему, чем напитан этот холодный предвечерний час, к доносящемуся издали шуму поезда... Поезд - электричка - замедляет ход у остановки на углу; звонит колокольчик, возвещающий о его прибытии. На станции никто не ждет поезда, но он все равно останавливается. Просто так, для порядка, открывает и закрывает свои тяжелые двери и дает свисток перед отправлением. Снова лязгают рельсы, и электричка исчезает вдали, неторопливо рассекая пространство. Я подхожу к дому. От дверей меня отделяют десять ступенек, таких скользких, что, поднимаясь по ним, мне приходится крепко опираться на невысокую каменную стенку, отделяющую вход в мой дом от входа в соседний. Весь этот район - сплошные лестницы, целый квартал лестниц, ведущих в стоящие рядом дома, все похожие друг на друга, как квартал поставленных в ряд декораций, за которыми на самом деле не кроется ничего опасного. Это десять сдвоенных домов, выстроившихся четкой шеренгой, одинаковых, как будто нарочно, чтобы сбивать с толку почтальонов: они отличаются только дверями - деревянными или стеклянными - да почтовыми ящиками. Во избежание лишних расходов было решено устроить везде одинаковое освещение, и теперь это тусклое освещение заключается в небольших фонарях с полупрозрачными шарообразными плафонами; временами это создает какую-то мрачную атмосферу, хотя иногда, в сумерках, выглядит довольно уютно. Я слушаю, как в соседнем доме часы с кукушкой отмечают мое прибытие механическим звуком, напоминающим постукивание дятла. Ровно девятнадцать часов. Тот самый пресловутый час, когда предметы теряют четкость очертаний, а свет смешивается: нулевой час. Серое вещество постепенно становится зеленовато-черным, и чувства всех живых существ погружаются в дрему. Скафандры обыденности заключают глаза в какой-то неясный гул, присущий искусственной жизни, как будто находишься в палате реанимации с трубкой в горле, искусственно вдыхая и выдыхая миазмы стрелки, которая прикасается к мозжечку и погружает тебя во все ближе подступающий, пронизывающий насквозь сон...
Все мы, окрестные жители, обитая в своих камерах искусственного дыхания или изящно украшенных клетках, сделанных из какого-то вещества, напоминающего дрожащее желе, подвержены беспрестанным позывам застарелой привычки насыщения. Некоторые ученые говорят, что это похоже на вселенную, заключающую в себе пределы того, что, как принято полагать, существует.
В щели почтового ящика торчит письмо. Письма торчат и в щелях других ящиков. Железнодорожная станция извещает, что будет ликвидирована остановка на углу, где никто не садится и не сходит. Экономические соображения: город будет нести на столько-то процентов меньше расходов, если ликвидировать половину подобных станций. А еще это поможет избежать целого ряда потерь, о которых мы и не подозреваем, связанных с обслуживанием обычных призраков, предпочитающих пройтись пешком до другого угла, чтобы по пути читать объявления в газетах и оказываться поблизости от телефонной будки каждые три квартала.
Говорят, сэкономленные средства пойдут на устройство новой системы канализации. В извещении также содержатся рекомендации по улучшению гигиенической обстановки в районе: каждому из его жителей рекомендуется посетить поликлинику на предмет регистрации своих жалоб. Письмо из Японии. Странно: требуются приемные родители для пострадавших вьетнамских детей, еще не охваченных заботой. Интересно... Вьетнам - до сих пор? Победители в общем-то оказались побежденными: они не сумели в полной мере оценить нанесенного им ущерба и вот теперь просят международное сообщество взять на себя заботу о детях, попавших, как выясняется, в плачевное положение. О неопубликованных детях. Повторяю: неопубликованных. Ничего себе словечко!.. Вот уж не думал, что его можно применить по отношению к человеческому потомству. Хотя, может, они и правы. Или там, в ООН, чего-то не рассчитали, а может, это вообще какая-то неудачная шутка. Тем не менее речь идет о насилии - насилии со стороны бывших солдат армий-победительниц, оказавшихся в обстоятельствах подлинного экзистенциального кризиса: насилие и война до такой степени вошли в плоть и кровь покрытых славой ветеранов, что они могут только постепенно рушить свои семейные отношения, пока не запугают окончательно своих отпрысков или вообще не сделают из них котлету. Список детей, молящих о помощи и защите, нескончаем. Это превентивная работа. Во всяком случае, так говорят. Дилан - это еще не все. На ближайшей распродаже в "Сиерс" будет десятипроцентная скидка. Так говорится в рекламной листовке, присланной по этому случаю. Это настоящее бедствие почтовой системы: в твоем домашнем ящике может оказаться что угодно - от неопубликованных детей до одежды секонд-хенд со скидкой. Дебют симфонического оркестра из Филы в память великого Сибелиуса и его "Титана". Будут бесплатно раздаваться соответствующие постеры и полиэтиленовые воздушные змеи шведского производства. А также упаковки немецких презервативов. И еще: тех, кто первыми забронировал себе места в ложах, угостят шампанским. Фирма, производящая презервативы, - новый лидер в этой области, говорится в листовке. Кроме того, сообщается, что эти презервативы снабжены какой-то штукой, которая называется "гиперион". Будьте человеком, убежденным в том, что "дело не только в соблюдении необходимой осторожности, но и в получении заслуженного удовольствия". А вот еще повод поудивляться: предлагается в подарок одноразовый шприц плюс четыре пары билетов на представление балета на льду Большого театра. Русские катаются по льду и согреваются; мало-помалу они воспламеняют трибуны, посредством чудесных пируэтов, передавая им тонкую теплотворную энергию, пока сам не начинаешь ощущать себя феей или охотником, героем или чистой героиней... или чистым героином. Рай, творимый иммигрантами. Еще один почтовый бланк, на сей раз угрожающий: вы поставили машину в запрещенном месте, сумма штрафа такая-то, если будете упорствовать, вам будет предъявлен иск и у вас отберут права. Не расписывайте граффити стены метро, за нарушение - сутки за решеткой. Десять бонусов - скидка на кока-колу в жестянках. А вот еще один бесплатный конвертик: горчица - ни больше ни меньше как из Хорватии! Специальное предложение от "Сони", скидки на полеты на "Конкорде", чтобы вас не пугала эта проблема. Он возобновит свои полеты, а каждому путешествующему туристическим классом причитается бутылка шампанского. Бесплатные посещения дискотеки "Майя Верде" в Канкуне (прекрасная Мексика!), если вы оплатите вперед недельное пребывание в отеле "Лас Велас". И вот так каждый день. Такая вот почта. Или что-нибудь другое в том же роде. American Dream - американская мечта. Наконец побит рекорд Проста с Шуми. Горячий кофе со вкусом шоколада из Колумбии только для престижных клиентов (два конверта). Спасибо.
Но это же было предательство?!.. Потому что в этот такой уже поздний час одиночества она позволила себе заполучить этот рак. По какому праву? Она послала меня к черту. Она отказалась от своего обещания, что мы будем вместе всегда, до самой смерти, и послала меня к черту. Что я ей сделал?.. я просто-напросто посвятил ей жизнь, а ей это оказалось все равно, как будто речь шла о тех ягодах, что мы собирали возле дороги на Куэрнаваку в пятидесятые годы, или о плодах техокоте, совсем раздавленных, но некоторые она все же складывала в корзинку, чтобы сварить из них повидло, или о тех чудесных воскресеньях, об этом посоле (кукурузном густом супе. - Примеч. пер.), дымящемся, вкусном, который мы пили ранними утрами, и о столь желанном эликсире - любимой текиле - святого тоста в стаканчике "кабальито", двойная порция, на краю нашего счастья. Святые ночные скитания, когда мы готовились к той поездке в Чальму, чтобы увенчать цветами счастливые головы, которым ни к чему задумываться о жизни, чтобы находить счастье в наполненных зернами колосьях льна, и в сонатах, извлекаемых из чудесной скрипки Страдивари, и в огне лампады, скрепляющем обет. И в бегстве. Эти остановки возле прекрасных маленьких озер Семпоалы, посреди старого, густого леса, чтобы насладиться извилистой дорогой, бегущей через него, это "остановись", словно бы начертанное на сплошной стене недвижной, мрачной листвы, и мой отважный Отец - Ты, друг, привезший нас отсюда туда, чтобы принять участие в неслыханном познании сферического мира, который начиная с тех прекрасных лет детства медленно открывался каждым градусом своей громадной окружности, пока не открыл все свои 360 градусов... полные и круглые, без определенного направления в погоне за звездами (о Господи, как же я благодарен своему Отцу за эту погоню за звездами почти на уровне мира!), и моя Святая Мать, одетая в муслин, как королева, готовая соскользнуть со своего алтаря... Опять?!.. Да, опять, снова и снова, столько, сколько нужно... к морю, каждую пятницу или почти каждую пятницу - к морю, куда угодно, только бы к морю, эти таинственные пятницы на дорогах, где мой Отец отважно вел машину - целыми часами, без сна - по направлению к морю. И оно, море, всегда синее и голубое. В вихрях тайны на грани раскрытия. Карта. Это место мы уже проехали, и это, и это. Я наизусть знаю дороги, по которым мой Отец вел машину ночами, они отпечатывались на карте моего сердца, всегда находившегося начеку, на карте, являвшей собой благословенную гигантскую заводь на круглой земле, озаряемую в ночи полной луной; тридцать градусов вправо - покинутое имение под названием "Моя любовь". А потом, приблизительно в двух сотнях метров, на половине высоты холма, знак "стоп", потому что дальше идет однорядный мост. Господи! Я до сих пор знаю наизусть тогдашние дороги, стремительно несясь по которым я дремал среди своих сестренок на заднем сиденье машины, карта вен, где пробегала моя кровь и где мои грезы встречались с таинственным рассветом или умиротворенными сумерками. А мой Отец всегда улыбался - это просто невероятно, - смеялся, очарованный своей семьей, влюбленный в нее. "Будь умницей, - говорил он мне, - ты не знаешь ничего и не являешься никем, если не знаешь своей Родины". О Господи, я узнал ее как никто другой. Я познал ее как никто другой! Этим взглядом сонного ребенка, этим неблагоразумием юнца, обходящего ее дороги и тропы, этим упорством молодости, чье сердце полно карт. Одинокое и дикое сердце, накапливающее километры и километры в бортовом журнале своих синих морей, и незнакомых берегов, и миров, озаренных солнцем, и неисследованных территорий затмений. Тогда!.. Мой Отец задает себе вопрос: "Откуда, черт побери, взялся у нее этот рак? Ведь она даже не водила машину, ведь я ей дал все..." А в Париже, вечерами, моя мать, очарованная звучанием "Besame mucho" по-французски, по-английски и по-немецки, танцевала на гребнях волн и на спинах лебедей - тех самых, с озера, летала на райских птицах, слушала Болу де Ньеве, кубинского музыканта, с его джазом и Рэя Чарльза с его блюзами... но почему?!.. а по пятницам пировали - за столом множество друзей, самые лучшие друзья за столом - весь квартал - вся семья - все друзья, дальние и близкие...
Путь становился двухрядным, и отец предоставлял мне выбирать... "Если хочешь, поедем длинной дорогой..." Разумеется, это предложение было соблазнительным, и я выбирал длинную дорогу, потому что таким образом я переносил карту в неизвестное, к вершинам Акультсинго, и к гигантскому Ситлатепетлю, или в Халапу, и сундучок с кружевами - впервые в жизни у бродяги появляются кружева?! Но была и другая, более длинная и незнакомая, и мы ехали по ней "вплоть до самых последних последствий" и останавливались там, где нам взбредало на ум, чтобы поесть кокосов и попить крепкого ромпопе, и моя мать - роза в волосах, изящное ушко, - и мой отец - не понимаю, как ему это удавалось, - неутомимый. Ежедневно вся семья общается с друзьями... "Вот он... смотри-ка... На этом снимке он собирается забраться на дерево, чтобы нарвать огромных "мамеев" (это восхитительные плоды). Фотографию, которую я тебе показываю, я стащила из его архива". Он был весьма элегантным мужчиной, всегда в идеально отутюженных костюмах, сшитых на заказ, у него были тысячи галстуков и целый обувной магазин в его чудесной и торжественной гардеробной, где тебя прямо-таки шантажировали ароматы лосьонов и тайн. Его часы, его ежедневная церемония одевания, его безупречные рубашки, его телевизор, он слушает своего любимого Гленна Миллера и, как всегда, шепчет матери: "Под эту пьесу я влюбился в тебя". Слыша это, я преисполняюсь почтения и даже не могу представить себе подобной присяги на верность и выражения признательности. "Ну иди... - говорит моя мать. - Подойди, я благословлю тебя, и иди прямо в школу, не теряй времени по дороге, постарайся не опоздать, ради этого ты и выходишь на полчаса раньше". И я пулей вылетаю по направлению к школе, иногда вместе с сестренками: старшая командует и ведет, а другая подчиняется (так и будет всю жизнь). И вот я иду, пересекаю главный проспект, прохожу через парки. Останавливаюсь на углу, потому что там мой отец в своем огромном "паккарде" ждет, когда я подойду. "Держи", - говорит он и отдает мне камешек, который мы нашли накануне в поджаренной муке. Мне захотелось взять его себе, и он припрятал его. О Господи!.. Конечно же я прихожу в школу со своим талисманом вне себя от счастья, все идет так прекрасно, просто идеально. А вдруг вся жизнь тоже сложится так? Идеальные стены, идеальные окна, идеальный пейзаж, голоса учеников, идеально созвучные пению птиц, хорошенькие девочки, солнце, льющееся в окно, голос учительницы, волшебный дар понимания... и кино, как минимум раз в неделю кино, "Глория", "Лидо", "Ипподром" - идеальные кинотеатры, и до всех можно добраться пешком. Всю дорогу пешком. Вот куда меня заводят мои детские дела. Когда мы шли пешком, я вечно терялся, попадал в самые неожиданные места и тогда выбирал такие длинные пути, что, ведомый своим воображением, шел то вверх, то вниз, оказываясь в музеях, мысленных пробелах, парках, зоопарках, храмах, больших и маленьких магазинах, привлекательных местах со странными мавзолеями и в библиотеках... я сам открыл для себя библиотеки и их содержимое. И с ранних лет моей бродяжнической жизни я ходил пешком в библиотеку имени Бенджамина Франклина, в "Цитадель, библиотека Мехико", тогда я начал разбирать первые буквы чудесного слова моего второго, более взрослого "я", и из стен библиотеки являлось что-то вроде ангела, переводившего мне книги, которых я не понимал, и беседовавшего со мной о вещах, о которых не было написано ни в одной книге. В десять лет я носил под мышкой иной мир, открытый и услужливый: "Моби Дик", Хемингуэй, Сенкевич, жесткие и неподвластные воображению Капоте, Бальзак, "Царская почта", завоевание Запада, добыча на борту, подпольные фотоснимки Луны, подпольные снимки моих лучших книг, Нью-Йорка, игра в поддавки с Чеховым, Камю, Достоевским, стоящими в единой шеренге на том самом пути, откуда нет возврата, пути, который я избрал в своих ужасных, смертельных, кочующих и обольстительных мыслях, бросая книги под кровать, чтобы скрыть их от проницательного взгляда моего отца, объявившего себя врагом номер один такого количества ядовитого чтива. Миропомазание каждые выходные, когда мы никуда не выезжали, снова, хочешь не хочешь, взлетно-посадочные полосы на протяжении всего моего детства - абсолютно всего моего детства, прошедшего в разъездах по стране и за ее пределами, - с полновластием юности над собой и над остальными, и ее порвавшаяся блузка. Порвавшаяся о какую-то проволочную изгородь или во время корриды, где все соучаствовали в смерти, в криках "Оле!", в ужасном финальном жертвоприношении, в параде блесток и золотого шитья, в божественном, бесценном Рождестве в белые ночи, смутном и спутанном, но которое невозможно спутать ни с чем, в наводящей ужас полной луне над сумрачным озером Катемако, долгие дни и блистающие азартные игры, когда моя мать играла со своими подругами в канасту и покер, в разгар карнавала, на лестницах, за руку с ней к центру города, вдоль сточной канавы, проложенной среди гром-коголосья и кошмарной вони жилого квартала, и моя мать прикрывала меня, говоря: "Не дыши" - и мы брели не дыша, а по дороге время от времени плыли и временами исчезали, когда требовалось, она говорила мне: "Ты должен научиться исчезать". И нам это удавалось. Мы закрывали себе нос и рот или заходили в какой-нибудь ресторанчик угоститься желе и другими яствами.
Где она могла надышаться этой пыли? Ведь, наверное, не я был причиной того, что она дышала этим тальком, этим шелком, этим жемчужным ожерельем... о мама!.. если это был я, ты должна простить меня, или, когда мы смотрели вдаль, может, она взглянула на смерть? Я показал ей смерть?.. Тоскует и мучается мой отец. Его силой была она.
Мой отец, такой отважный, так никогда и не научился жить в одиночестве, у него не было этого Дара. А тем временем его сын странствует по пустотам, и волосы встают дыбом от мысли, что неопытный молокосос в ранней юности побывал у Сартра и что этот великий гений издалека проявлял к нему внимание и иногда писал ему по-французски. Но у меня была подруга-француженка, которая переводила мне мысли, блистающие льдом и агонией. "Ну и подруги у тебя!" - сокрушался мой отец. А она звонила ему по телефону оттуда, из другого мира, чтобы потребовать плату, а мой отец отвечал: "Я не буду разговаривать! Но скажите ей, чтобы берегла себя и чтобы, если соберется туда, шла по шелковому пути, если найдет его, но пусть позвонит мне снова, чтобы потребовать платы, даже если я не буду разговаривать". И снова - о Господи! Волосы дыбом... хищные зверьки, пересеченные границы, корсары, пираты, стены, перекрестки, повсюду развалины, повсюду разрушенные цивилизации, Апокалипсис, парадигмы, мосты, эшафоты, реки, замки, усадьбы, храмы, воздух мира странствий, которым наполнены эти пустоты и который необходим, чтобы дышать космическим вакуумом, и я набираю полные руки карт и знаков, пересекающихся как линии моих прежних рук, с тех пор бороздящих горизонты, протягивающих ветрам опавшие с них розы и прокладывающих борозды на земле. Мой отец пусть нехотя, но поддерживал мои эскапады. Я же был заботлив и пренебрежителен - бунтарь по жизни, одиночка по преимуществу и по вере.
Интересно, прибыл ли уже поезд на заснеженную станцию?.. до смерти замерзший в этот нудный снежный день, по всему проспекту разбросаны перья диких гусей, которых нигде даже не видно и которые, оставаясь невидимыми сами, по крайней мере провозглашают собственную неистребимость, несмотря на долгие перелеты, пока замороженное солнце дрожит чуть выше безмолвного горизонта. Мой отец придумал воздушного змея, того, тех, стольких и стольких, которых мы запускали. "Хватит читать, - повторял он мне всякий раз, когда представлялась возможность. - Ты останешься без друзей, - повторял он с тоской. - Без меня", - сокрушался он. А я втайне, но каждый день принимал в ванне свою ежедневную дозу цикуты, вскрывал себе вены, стрела ранила меня, попадала в цель, в центр моего сердца, моя душа рвалась на части, в то время как полярное небо все яснее проявлялось в моем рассеченном мозгу, изливающем кровавые потоки северных сияний.
Потом, всю оставшуюся жизнь, мы всегда наслаждались великолепным присутствием моего отца, озеро, его дом, по-прежнему полный друзей, семья, мои двоюродные братья, мои красивые кузины, мои сестры... струи за кормой лодок, узы любви, непоправимо иссыхающие в пустыне Господней. Хиросимская бомба, которая взрывалась в моем мозгу, и рассыпались в прах глубины Ису, снега Килиманджаро, освобожденный единорог, незыблемый Ватикан, стена... которую было видно с Луны. И внезапно всякий поэт, всякий мыслитель, всякое вместилище, всякий пир, всякие развалины... исчезающие виды, музыка - безжалостная, растаптывающая, мучительная, жестокая. Блуждающее дыхание. Без возраста и так рано. Равнины небосвода, невообразимые бесконечности, солнца, подобные цветущим бутонам, полным дрожащей и ревущей жизни, живые сердца, трепещущие в руках, идиотское неистовство и откровенное, дикое отвержение. Пустыня львов-анахоретов, пустыни Моря бурь, пустыни Плутона, пустыни великого, неизмеримого ничего, и вдруг, в одночасье - наконец-то - гром, порыв ветра, удар молнии - дон Хуан. Тот, другой.
Как ты подошел?! Я не подходил, это ты окружил меня собой. А мой отец? Невинные, они навсегда исчезли с твоего горизонта. Тебе больше нельзя терять ни минуты, мы идем к пределам. Идем безвозвратно. Идем не оглядываясь. И мы пошли зеркалами, тропинками, лепестками, при солнце, под дождем, ночами, ибо под рукой не было дней, всегда ночами, бесконечностью звезд.
Моргая, мы слишком скоро оставили мир. И покинули друг друга. "Когда ему пришло в голову оставить меня одного?" - взывает мой отец к моей отсутствующей матери. Он говорит с ее пеплом.
Письмо. Последнее письмо моей матери отцу. "Дорогой мой, мы с тобой делили хлеб и вино и, как велит мой святой, были вместе всегда и везде, и я никогда не представляла себе, что мир так велик и что можно чувствовать себя так надежно рядом с тобой. Я никогда не боялась. А ведь вспомни, сколько раз бывало, что мы" застревали в пути вместе с детьми, ночью, совсем одни, под защитой только благословенного Господа и твоей силы. Моя мать, если ты помнишь ее, поняла, что я буду счастлива с тобой, пока у меня хватит сил, чтобы жить в твоем ритме, она обожала тебя, твое неслыханно теплое отношение к ней, и ежедневно возносила благодарность за него и молилась, чтобы моим детям никогда не пришлось плакать и страдать от какой бы то ни было боли, но мои дочери, став взрослыми девушками, разошлись, а мой сын-бунтарь пропадал в чужих краях. Моя сестра, твоя свояченица, восхищается тобой. Мои племянники любят тебя. Мои дети удивляются твоему непобедимому и счастливому характеру. Ты очень хороший. Однако никто не знает, как знаю я, что произошло с моим сыном. Мне не хотелось бы говорить тебе этого, пусть бы он сам рассказал тебе, но все же выслушай. Мои дочери очень скоро остались без своего любимого брата.
Я была счастлива рядом с тобой. Спасибо, и да пребудет с тобой всегда благословение Господа, нашего Спасителя, я очень тревожусь о тебе, я знаю, что ты не сможешь жить один, и очень сожалею, я горячо желала, чтобы ты ушел из этого мира прежде меня. Чтобы ты избежал этого горя и тебе не пришлось жить, блуждая как призрак. Мы были очень, очень сильными, мы всегда жили очень интенсивно, очень хорошо. Я рухнула, побежденная. Как будто внезапно закрылись занавески на окнах моей комнаты. Как будто мною завладело нечто странное и чуждое. Голуби больше не кружат, как прежде, возле нашей террасы. Расстояния, которые я проходила столько раз, с каждым днем становились для меня все более громадными, и моим дочерям очень скоро пришлось страдать, и я испугалась, что недостаточно многому научила их, испугалась настолько, что каждое их рыдание, каждая слеза на их лицах ранили меня до глубины души, в то время как этот милый, нежный мальчик обратился в молнию, шквал, вспышку, и его порывы поразили мое сердце, и я ощущаю, как мне больно - может быть, из-за ошибки, но именно так оно и есть. Ты слишком велик, слишком великолепен для меня. Ты всегда боролся. Что произошло с миром? Я вдруг перестала выигрывать в карты, небеса вдруг закрылись для меня, мое трепещущее тело внезапно предало меня, и я уже не находила в себе того неистовства, которое нужно, чтобы быть рядом с тобой.
Твоя Алисия. (У меня нет ответов, и у тебя их тоже нет. Я сожалею об этом. И помню тебя, кажется, наш сын повстречался с ангелом)".
Теперь вам, читатель, хоть немного понятен этот очень сложный человек. И правда, в этом рассказе он не кажется сложным?

Дон Хуан Матус Потом Карлос провел меня ко входу в парк Чапультепек где он совсем мальчишкой познакомился с шаманом до-ном Хуаном Матусом и вырезал дату знакомства на одном из деревьев. Это знакомство и перевернуло всю его жизнь О реальной жизни Кастанеды известно чрезвычайно мало Американские университеты даже проводили специальное исследование на эту тему, но ничего путного не выяснили и не опубликовали. Так считает сам Карлос. Слишком много было претендентов на известное имя-псевдноим автора

"Отшельник" "Отшельник" - это готовая к изданию книга, которую он предлагает издательству в России. По существу, эта книга была готова в конце 2001 года. Но литературный секретарь Карлоса, уже известная нам Патрисия Родригес, убедила его позволить отредактировать книгу. Дело в том, что Кастанеда пишет книги от руки - почерком, который очень трудно читать. Работает по 18-20 часов в день и никогда не правит текста. Поэтому их сначала переводят в электронный вид, а потом он проверяет текст. На наши с Патрисией просьбы о редакции книги Карлос возражал: она для людей, понимающих мистику, принимающих ее, книгу трудно читать, поскольку там есть повторения, но это особый язык, и упрощения, редактура может повредить читателю. Поэтому желательно издать книгу, не тронутую редакторской рукой.
Вторая книга - это книга рисунков, схем и карт экстрасенсорного характера третьего измерения, писал мне Карлос. Рисунки сопровождаются текстом типа хайку, написанным в японской буддистской традиции. За ними следуют короткие истории с описанием состояний сознания с необычной точки зрения. (Маленький комментарий Пат-рисии Родригес: "Карлос чрезвычайно талантлив. Я знала авторов, которые могли сочинить хайку. Одну, две, три в неделю. Иногда в месяц... Из Карлоса они вываливаются просто как из рога изобилия. Эти его стихи прекрасны".)
Третья книга - "По живому мясу" или "Жизнь без кожи", может быть, ее в конце концов назовут просто "Нагишом" - это история-новелла о том, как человек с момента его создания постепенно через обычные события в его жизни приближается к божественному.
Четвертая книга - "Ночь и день". Как говорит Карлос, довольно странный, как бы отдаленный от жизни роман о контакте с Адамом посредством некой маски из яшмы, которая вторгается в жизнь одной женщины и постепенно, сначала звонками по сотовому телефону, знакомит ее с человеком в возрасте пяти миллионов лет. Книга является фактическим повествованием о самом раннем, древнем состоянии сознания человека...
Пятая - это книга упражнений хатха (упражнения для лечения людей) в фотографиях, по типу опубликованной ранее книги "Магические пассы". Карлос дает такие уроки публично. Я присутствовал на одном из таких уроков.
С шестидесятых годов по настоящее время книги Кас-танеды, популярные в России и на Украине, издавались многократно, отдельными книгами и томами-сборниками. Только в 2001 году были изданы издательством "София" и "ЭКСМО-Пресс": "Второе кольцо силы", "Дар орла", "Огонь изнутри", "Искусство сновидений", "Активная сторона бесконечности", "Магические пассы", "Колесо времени", "Учение Дона Хуана" и другие.
Но это книги, написанные 30 лет назад. По всей видимости, права на эти книги были проданы или переданы одному американскому издательству Лиской Ребеккой. Карлос и сегодня не занимается юридической и финансовой стороной издания своих книг, предоставляя эти заботы своим близким друзьям - женщинам.
Права на книги, насколько я мог понять, были переданы на 30 лет. Лиска Ребекка умерла, и переоформить права, как видно, никому не пришло в голову. Так права на издание книг Кастанеды попали в руки счастливых издателей еще на неопределенный срок и, как говорят в США, должны были давать доход сиротским домам. Но вне Соединенных Штатов это условие могло не соблюдаться. Впрочем, ответственность за эту информацию на себя не беру и пишу об этом только для того, чтобы дать лишнюю зацепку тем, кто захочет исследовать жизнь и деятельность Кастанеды. Что касается самого Карлоса, то он совершенно не обеспокоен судьбой денег, которые мог бы получить за свои книги в прошлом. Его больше заботит издание новых книг, и первая из них готова к выходу в свет. Это "Отшельник" или "Одинокий". На сегодня, когда я пишу эти строки, ни я, ни издатель еще не решили, какое название дать этому замечательному произведению.
"El Solitario", "Отшельник" или "Одинокий", - эта книга (окончательный текст утвержден автором в январе 2003 года) посвящена выдающейся личности в истории Америк, и особенно Мексики, Хуану Диего, Святому Шаману, жившему в миру пятьсот лет назад, во времена испанской кон-квисты Американского континента. Человек и религиозный деятель Хуан Диего во многом способствовал, будучи самым влиятельным шаманом, утверждению христианства в Мексике (Новой Испании) и, по существу, ренессансу католического христианства в мире.
Огромная заслуга Хуана Диего в том, что он не допустил восстания индейцев против конквистадоров и тем самым спас миллионы индейцев от полного уничтожения.
Вокруг имени Хуана Диего - Святого Шамана - было много споров. Церковь, по указанию которой он был тайно убит, не признавала его заслуг. Видимо, поэтому книга начинается с беседы автора (для мистика не препятствие смерть в миру) с Жаном Полем Сартром ("заглянувшим в колодец Земли и ее внутренний ужас"), с Айзеком Азимовым - одним из тех людей, которые нашли в себе мужество заглянуть в иные миры, и с нобелевским лауреатом мексиканцем Октавио Пасом.
По существу, их беседа определяет основной ход книги - почему никто из современников не знает, кто такой Хуан Диего, шаман, святой... В беседах участвует и дон Хуан Матус. Тот, кто читал ранние книги Кастанеды, знает этого мексиканского шамана, увлекшего юного Карлоса, студента университета, в исследование практик мексиканских шаманов. Автор книги, начиная с этих бесед, берет на себя лишь роль регистратора, как бы летописца происходящих событий. Эта позиция выбрана потому, что Кастанеде по ходу развития сюжета приходится описывать действительно необычайные события.
Как и почему Шаман Хуан Диего уверовал в Матерь Бо-жию, Деву Марию Гуадалупскую, не предал ли он древних индейских богов, которые усыновили его, дали ему знание и сделали Шаманом? (Здесь автор и применяет ход для введения мистических практик.) Они научили его переходить в иные миры, показали ему тот самый "мост" перехода. Ведь с установлением христианства в Мексике и во всех Америках старые боги Тонанцин - Мать мира звезд,
Кецалькоатль - Отец мира небес глубоких освященных - должны были умереть...
Мексиканский, лучше сказать индейский Святой Шаман, веривший в своих богов, разгромленный и униженный захватчиками, вдруг поверил, глядя на МАТЬ МИРА - ДЕВУ МАРИЮ, что именно Она принесла в мир Иисуса Христа - бога из костей и мяса...
Почему мексиканский шаман поверил Деве Марии?
Кастанеда находит ответ на этот вопрос: ЛЮБОВЬ - ее Дева Мария принесла со своей верой.
Книга "Отшельник", по замыслу автора, должна способствовать возрождению и возвращению имени Хуана Диего - Святого Шамана - на должное, почетное место в истории Америк.
Произведение состоит из четырех глав, которые автор называет "книгами". И если первая глава посвящена в основном постановке вопросов, был или нет подвиг Хуана Диего, то в трех последующих главах мы становимся свидетелями возвращения святого шамана на Землю, его встречи с доном Хуаном, его старинным другом, а потом и его встреч с Девой Марией, становимся как бы свидетелями их бесед. Мы знакомимся с тем, как испанская Курия организовала его тайное убийство, как прошло его последнее свидание с индейскими богами, как происходят его перемещения в мире земном и космическом... Подвиг Хуана Диего косвенно связывается с подвигом Иисуса Христа. И тот и другой знали о том, что их земная гибель и страдания неизбежны, и тот и другой ничего не сделали, чтобы себя защитить, ибо на то была воля Божья.
Описание этих событий, в которых автор неизменно играет роль лишь свидетеля-летописца, перемежается авторскими поэтическими описаниями природы Мексики, рассуждениями о роли любви в вере, в процессе познания ("только то познается, что любишь...").
Отшельник не имеет последователей и верующих в него. У него нет ни дома, ни шалаша... "Это скандал, - пишет автор, - такой же, как с Христом, у которого нет истории". И дальше: "Хуан Диего превращается, достигает положения Святого, как и большинство святых, вознесенных вместе с Христом на высоту, на которую может вознести человека в этом мире только КРЕСТ".
По всем четырем книгам среди описаний событий читатель и почитатель Кастанеды, как и во всех его книгах, найдет примеры мистических практик, тексты заклинаний, молитв... описания способов мистических полетов в другие миры.
В то же время сам текст книги не церковно-мисти-ческий, а литературно-поэтический. Часто встречи и беседы персонажей книги сопровождаются описанием звуков индейских ритуальных барабанов. Кастанеда пишет: "В звуках этих барабанов отражается движение звезд и шорох лунной пыли, эхо темноты и биение пульса Солнца..." Заканчивается книга "Одинокий" несколькими эпилогами. В одном из них автор пишет о том, как он идет по улице в Мехико и спрашивает у прохожих, кто такой Святой Шаман Хуан Диего. И никто не знает...
С появлением этой книги и с работой над ее русским изданием связаны, я бы сказал, некие курьезы и совпадения, необычные обстоятельства. Отсутствие избыточных средств у Карлоса - состояние довольно обычное. Ведь даже когда к нему приходит какая-то значительная сумма, он старается от нее избавиться как можно скорее. И не то чтобы истратить, но как бы передать ответственность за деньги друзьям, любимой женщине... Поэтому, когда он позвонил мне из Мексики (дело это недешевое, поскольку Карлос коротко не разговаривает), я насторожился. А он с ходу начал рассказ. В прошлый уикенд он в сопровождении своих собак - волкоподобных овчарок Дунги и Антара - отправился, как всегда, в горы. Надо сказать, что шаманы Мексики всегда ходят в лес, в горы в сопровождении подобного рода собак или волков. Он забрался на самую высокую вершину гор, окружающих мегаполис, разжег костер, и только устроился в шалаше, как с неба упал большой метеорит и срубил тысячи деревьев горного леса. Этот факт подтверждается множеством фотографий. Карлос понял, что ему был подан знак, и стал ждать. Около полуночи у его костра появился дон Хуан Матус, его учитель, пролился яркий свет, и в этом свете возник Хуан
Диего - великий шаман. Они начали беседу, и с этого момента Карлос не спал почти две недели и только записывал разговор и события, происходившие вокруг. Так появилась рукопись "Отшельника". Через некоторое время Карлос позвонил мне снова. Теперь он звонил от своих друзей из местечка Т. "Как дела?" - спросил я. "У нас проливные дожди", - ответил он. "А у нас в Москве дым и нечем дышать, горят болота". - "Болота не могут гореть", - ответил он. "Но если нет дождей - могут", - сказал я. "Ну что ж, - произнес Карлос, - мы пришлем вам немного наших дождей". Эта фраза прозвучала как шутка. Однако наутро в Москве пошел дождь. Конечно, это совпадение, но...
Если откровенно, то в совпадения я не верю. Вот еще одно. По существу "Отшельник" был закончен в 2001 году. Один из главных персонажей книги, дон Хуан Матус, говорит в беседе с Карлосом: "Только когда Папа Римский признает Хуана Диего Святым, он получит разрешение умереть..." Посвященные знают, что человек не может умереть по своему собственному решению, на это есть воля свыше. И вот, как будто зная об этом, в августе 2002 года, во время посещения Мексики, Папа Иоанн Павел Второй объявил о решении Католической церкви причислить Хуана Диего, Святого Шамана, к лику святых. Вот такие совпадения... А может быть, нет?

О Кастанеде будут спорить
И наконец тот или не тот Карлос Кастанеда предлагает к изданию свою книгу. Тот, который написал путешествие в Истлан, или это новый автор, пользующийся этим псевдонимом. Тот ли это Кастанеда? Этот вопрос будет будоражить умы и карманы (ведь права на книги дорого стоят) еще долгое время. Нет ничего проще объявить себя обладателем псевдонима. Правда, книги писать, даже подделываясь под стиль, труднее. Но для друзей Карлоса, людей, знающих его близко, - это он, тот самый Кастанеда. Для экспертов издательств, которые пользовались правами издания его книг, конечно - нет. Не будем разбираться в этом. Тем более что автор сам этого не хочет. И все же, как мне кажется, некоторые предположения высказать необходимо. Почему Карлос Кастанеда не публиковал своих книг в течение трех десятилетий. Он объясняет это тем, что просто жил, работал и развлекался вместе с доном Хуаном Матусом, шаманом, вовлекшим его в мексиканский шаманизм. Они вместе путешествовали, посещали псевдо-Кастанед, даже брали у них интервью и потешались над ними. Карлос не раз спрашивал меня: "Как ты думаешь, почему среди этих Кастанед есть перуанцы, бразильцы, нет только мексиканца. Может быть, потому, что мы более скрупулезны?" На этот счет (я имею в виду вопрос о подлинности Кастанед) есть забавная короткая история, которую мне поведала Патрисия Родригес, а ей в свою очередь - жена Октавио Паса. Однажды к Октавио пришел человек и назвался Карлосом Кастанедой - перуанцем. Они побеседовали, и человек ушел. А Октавио вышел к жене и, между прочим, сказал: "И этот чудак думает, что я поверю, будто он и есть Карлос Кастанеда". Однако эти слова, за отсутствием свидетелей в этом мире, можно считать лишь косвенным подтверждением подлинности личности Кастанеды. Но тогда соберем еще несколько косвенных подтверждений. Говорят, что Карлос, 1945 года рождения, не мог быть так умен, чтобы писать такие философские или теософские произведения. Но тогда Карлосу могло быть около 20 лет. А одному из претендентов на его псевдоним и авторство в шестидесятых было где-то под сорок, ведь он умер 72 лет от роду. Мог этот автор бегать по горам за шаманом и испытывать на себе влияние наркотиков? А потом писать об этом, как пишут в отчетах студенты на практике, - приглядитесь к первым книгам Кастанеды. И не мог взрослый человек дать себя провести шаману. Ведь первые шаманские практики, пока Карлос не стал действительно посвященным, были ненастоящими. Это были псевдопрактики, - для смеха, для проверки устойчивости, приверженности шаманизму. Вспомните, кто читал "Путешествие в Истлан", как Карлос говорит дону Хуану: "А ведь ты меня обманул". - "Да, - соглашается дон Хуан, - но ведь и меня обманули. Мне сказали, что если я стану шаманом, то у меня будет много денег и женщин... Иначе шаманами не становятся". Могло это произойти со взрослым человеком? Думаю, нет.
И еще один вопрос. Почему мы не находим ни одной книги Кастанеды, написанной на испанском языке. А ведь он мексиканец. Карлос разговаривает и пишет по-английски, как, может быть, и другие претенденты на его псевдоним, но не на таком же поэтическом уровне. В конце концов, Владимир Набоков один из немногих в мире! Дело в том, что по-английски писала Лиска Ребекка. Это I был ее родной язык. И она могла переводить Карлоса и править его как хотела. Я думаю, это был один псевдоним на двоих. Вот что могло сдерживать Карлоса. После смерти Лиски Ребекки он не находил в себе силы расписываться за двоих. Тем более что права на книги были проданы. И продавал не он.
Я спрашивал Карлоса: а как мы докажем, что это ты Кас-танеда? И он всегда отвечал: только одним способом публикациями, талантом и подачей читателю книги за книгой. По этой причине он хочет изменить псевдо-ним, поскольку считает, что он пишет, а рукой его водит его старый друг и учитель дон Хуан Матус - мекси-канский шаман, дух которого вселяется в него и живет и творит в нем.
На самом деле ничего доказывать нет необходимости,, документы об авторстве и имени (псевдониме) официальны И УТВЕРЖДЕНЫ на самом высшем уровне государства Мексики: Министерством культуры, Управлением по авторским правам. Вот что представляют собой эти документы: Нотариально заверенная Копия оригинала и перевод Государственного регистра Мексики по авторским правам на имя Карлоса Кастанеды (псевдоним) и назначение юридического, официального представителя автора - Хосе Луиса Санчеса Лад-рона де Гевара.
Копия оригинала авторского свидетельства на книгу "Отшельник" на Карлоса Кастанеду (псевдоним) и перевод текста на русский язык. Копия оригинала и перевод на русский язык доверенности юридического представителя автора на имя Владимира Весенского. Документ заверен консулом России в Мексике. Копия публикации отрывка из книги "Отшельник" в "Литературной газете" (в течение четырех лет протестов не последовало). Копия письма Карлоса Кастанеды на имя Владимира Весенского, в котором автор поручает Владимиру Весенскому подписывать контракты, получать деньги за книгу "Отшельник". Русский, заверенный консульством России в Мексике перевод доверенности, которая определяет права Владимира Весенского в отношении книги "Отшельник".
Копия документа, удостоверяющего личность официального представителя автора.
Вот такие дела.
А теперь - как он выглядит, этот Кастанеда, который не позволяет себя фотографировать.
Это плотного телосложения, широкоплечий, спортивный человек небольшого роста. Энергичный, сильный, ловкий в движениях. Занимается плаванием, экстремальным туризмом. Почти каждую субботу и воскресенье он идет со своими собаками в горы. Однажды в горах Карлос начал
соскальзывать в пропасть по сыпучему грунту, и только собака спасла его. Она бросилась к Карлосу и легла на него, остановив своим весом скольжение. Вместе они выползли на край горной тропы.
В заключение приведу полностью текст, написанный о Карлосе, наверное, самым ему близким человеком, док- i тором Бланкой Англии. И не важно, что некоторые факты биографии Карлоса Кастанеды упоминаются еще раз. Для] нас важен этот источник.
Владимир Весенский

Без ограничений
Карлос Кастанеда, человек, с гордостью называющий себя мексиканцем, сын Солнца и Пернатого Змея, с душой, сотканной из судеб его мексиканских праотцев. Человек, чьи поры пронизаны легендами и мифами истории древнего Мехико, человек, получивший в наследство культуру и религию своего народа, безграничную любовь к Богу и самой жизни, глубокое уважение и любовь к своим предкам.
Карлос Кастанеда жил со своими родителями в Колонии Кондеса, в федеральном округе города Мехико. Мальчик с детства отличался невероятным бунтарским характером, что было неизбежно при тех традициях свободы, в которых он воспитывался. Абсолютно свободный доступ к любой информации: дозволенной и недозволенной для его возраста, академической и универсальной. Он в раннем возрасте начал создавать свое собственное мировоззрение, хотя до конца еще не сознавал того, что с ним происходит. Он отдалился от семейного очага и своей веры, чтобы пройти через все опасности абсолютного атеизма и поиска своего собственного взгляда на мир. И, только пройдя через этот экзистенциальный кризис в раннем возрасте, развил в себе гениальную личность.
В отрыве от веры, традиционного в семье католицизма, проявляется его противоречивый бунтарский характер. Он бросается в бесконечные приключения, которые неизменно описывает в своих дневниках, очерках, книгах. Над этими записями он упорно, неустанно и увлеченно работает. Он пишет обо всем, что чувствует и видит. Он пытается раскрыть все тайны бытия, но эти открытия только ведут его к другим загадкам, которые он также неизменно описывает. Он все еще не знает, не чувствует, что это отразится в свою очередь и в свое время на нашей культуре и литературе. Он отдаляется от обычного стиля жизни в поиске убедительных ответов на свои вопросы и стремится к встрече со своим истинным Я.
На этом пути его сопровождает дон Хуан, его верный учитель и самый суровый судья, его лучший друг и защитник. Дон Хуан знакомит его с будущей женой, женщиной, сыгравшей ключевую роль в его личной жизни. Она дала ему любовь и поддержку, стала его редактором и переводчиком, открыв ему международные горизонты. Она поведала миру о том, что писал он о своих открытиях, путешествиях в Сонору и в бесконечность этой Вселенной, сохраняя человеческое и перемещаясь в магический мир мексиканского шаманизма.
Не избалованный ни в пище, ни в быту, он развил в себе железную дисциплину труда, постоянно практиковал вольное и невольное голодание, наполняя свою душу непосредственным контактом с природой. Он вернулся к своей вере и своему Богу. И тогда началось его собственное странствие по жизни, из которой он черпал безмерно свои встречи, опыты прикосновения к священному, магическому и земному, невероятному и невообразимому. Для своих последователей он описал часть этих опытов, он отразил свои открытия в черном и белом для всех тех, кто чувствует ту же необходимость и то же горячее желание познания жизни и хочет начать этот долгий и трудный путь навстречу самому себе.
Так он начал эту работу под своим собственным именем. Но не нашел того отклика у публики, который искал, и решил принять другое имя. Он сам нашел это имя, когда в один из моментов кризиса подумал, что встречи с доном Хуаном сводят его с ума и что место ему скорее в психиатрической больнице "Ла Кастаньеда" в Микско-аке. Потом он решил сохранить это имя как фамилию для защиты своей личности и своей семьи, а также по той простой причине, что фамилия эта, написанная на его пишущей машинке с английским шрифтом, не имела этого значка "энья". Под этим именем и начал свои первые публикации "Истлан". Под этим именем он и теперь продолжает писать свои произведения. С той же энергией, что идет из самого центра Земли, он работает в Мехико, в Соноре, Теотиуакане, он посвящает свои труды своим последователям, находящимся в этом круге силы как на территории Мексики, так и за рубежом.

После публикации "Истлана" он начинает серию путешествий по миру. Если говорить о наиболее важных - это Япония. Это путешествие вызывает его первое исчезновение. Он поселяется в одном из буддистских храмов. Здесь он принимает решение о том, что его "ЭГО" должно умереть, для того чтобы он мог достичь внутреннего мира, который необходим, чтобы отрешиться от человеческого тщеславия. Он убивает свое "ЭГО" и хоронит его в Киото, в Японии, на одном из кладбищ. Вот тогда и возникает слух о том, что сам Карлос Кастанеда умер. В действительности умерло его "ЭГО", а Карлос Кастанеда, целый и невредимый, с любовью к жизни и Богу, выезжает из Японии, возвращается в Мехико. И в это время умирает его жена, его опора и поддержка в Истлане. Он принимает решение отойти от мира литературы.
По дороге в Мехико он посещает несколько важных культурных и религиозных центров этой планеты. В частности, он посещает Ламастерио в Лассе, пересекает Гималаи, совершает путешествие наподобие того, что описано в "Истлане", но большей длительности, что позволяет ему сделать несколько открытий, подтверждающих ограниченность наших знаний о Земле, об истоках происхождения человечества... Естественно, путешествия и бесконечные раздумья об увиденном, пережитом опыте усиливают его любовь к Божественному, к жизни, его уважение к культуре в ее самых разных проявлениях.
Он путешествует в необычной форме, используя различные уровни сознания во времени и пространстве, сохраняя, как обычно, привычку описывать все, чему является свидетелем. Он накапливает оригиналы своих произведений, которые ждут издания.
Он замечает, обдумывает, изучает и ассимилирует всю красоту Вселенной, рассматривает Землю с другой позиции, устанавливает контакт с вселенской энергией, пространством и космической материей, через личные ощущения и с ясным видением мира, он описывает увиденное в своих книгах.

Мир суетный "похоронил" Карлоса Кастанеду по той простой причине, что он не публикует своих произведений и не дает о них знать, хотя никто не видел ни мертвого тела, ни свидетельства о его смерти. Тогда автор решает возвратиться из своей добровольной изоляции и предоставляет нам возможность разделить с ним его жизненный опыт, в котором отражена культура и жизнь нашего народа. Опыт, который одни воспримут с восторгом, другие едва ли смогут переварить. Но так было всегда.
Д-р Б. Б. Англии

ОТШЕЛЬНИК
ОПИСАНИЕ СОБЫТИЯ
Призрак, удалившийся в сотрясаемую судорогами пустыню, возвратился, изможденный. Он не захотел предаться покою и невольно омывался пеплом, вновь обретая утраченный рассудок, - наваждение исчерпанного до конца безграничного времени, сталкивающего между собой скалы и рвущего в клочья отрясенную с них пыль; и тогда шестое чувство камней, пыли, кактусов, судорожного воздуха, солнца в зените, густых лесов, звездного дождя, окоченевшего костра ожило и поднялось в пустыне души, суровой и угрюмой, непростительно обреченной на экстатическое молчание.


Примечание
Приписывать себе родство с Хуаном Диего может любой тупица: люди любят выставлять напоказ свои родственные связи, дабы чувствовать себя увереннее и уютнее. Однако все это чепуха. Хуан Диего - один из тех, кто очень рано перерезает свою пуповину, чтобы ринуться на поиски Правды Жизни, и если он обрел ее - а так ли это, никто не знает, - это замечательно. А если не обрел - что ж, мне очень жаль, что делать, значит, он ошибся, избрал неверный путь, и это никого не касается.
Однако Хуан Диего с раннего детства наблюдает за перипетиями жизни своих сородичей, сокрушаясь до самой глубины души. Никаких сказочек о том, что якобы Пресвятая Дева нашла в какой-то Богом забытой деревушке некоего бедолагу и отметила его и что якобы это и был Хуан Диего. Да ради Бога! Кто поверит в эту историю, сочиненную разными историками, которым не терпится выяснить личность и разоблачить того, кто по определению одинок"?
Да ради Бога! Пусть они рассказывают эти байки друг другу. Но нашей земле, земле пыли и молнии, незачем верить всей этой дурацкой чуши (именно так!). Прошу прощения. Довод, что у него якобы имелись родственники, - такое же вранье, как словоблудие Курии**, а потому и то и другое следует послать куда подальше.
Хуан Диего - носитель факела, вкрапляющего в Божественное память Мира, память обеих наших Америк. Вы можете указать мне какого-нибудь другого сильного человека - сильного духом и характером, обладающего сильной индивидуальностью, - который сделал бы сутью I и основой надежды Мира наш Континент Обеих Америк? Такой только один, и это Святой-Шаман. Разумеется, его личность соответствует духу и стилю Америк, ставящих Высшую Правду превыше интересов любой из своих составляющих.
* Испанское название этой книги - El Solitario - дословно означает "одиночка".
** Курия - система правительственных учреждений, возглавляемая Папой Римским и управляющая Католической церковью и государством Ватикан.

Человек хранит воспоминания, сложив их наподобие веера, и порой раскладывает их, чтобы освежиться. Уже миновали времена, когда ответом на "Скажи мне" было "Я скажу тебе как". Я вернулся к самому себе. Меня душило это варварство - разные уловки и хитрости в деле наставничества, формулы и формулировки тут и там; я задыхался от них, мне было скучно. Очень скучно. Наконец-то я освободился от необходимости давать готовые рецепты. Все это было похоже на цирк (а я - на клоуна), цирк с тремя аренами. На первой являлись экземпляры в процессе вымирания, на центральной происходили разные колдовские трюки и сальто-мортале без страховочной сетки, а на третьей - одна буффонада за другой. Очень смешные. Кто может выглядеть серьезным, шаля и прикрываясь маской? Тот, кто притворяется богом. Я помню его. Усталого от всего этого цирка - наконец-то я возвращаюсь, - в одиночестве, без свидетелей.
Я собираю данные и наблюдаю. Я словно бы действовал на полюсах, где "тень" моей личности удлинялась, как бывает при свете постоянно отступающего солнца. Лед полюсов питает границы северного сияния. Наконец спустя тридцать лет, накопив большой опыт, я вхожу в мир и выхожу из него без всякого притворства, без всяких волшебных сказок и бесконечных пустых игр. Я серьезно приступаю к совершению действа, которое проходит, раскрывается, объемлет, овевает и движется дальше.

Вступительный пассаж
Как-то раз я перечитал пролог, написанный Октавио Пасом* по заказу. Вскоре ему предстояло получить Нобелевскую премию. Он ее вполне заслужил, однако подбирался к ней украдкой, добивался ее с помощью удивительных азартных игр, пряча карты в рукаве; он таился в окопах, летел с трамплинов, ему до смерти хотелось получить ее. И оттого что он так ее желал, и тысячу раз представлял ее себе, и в жадном, исступленном сердце рисовал свою фигуру, облаченную во фрак ради этой неслыханной церемонии, и саму эту церемонию - получение премии, оттого что он столько раз воображал все это - в конце концов оно материализовалось. Хроника мечты. "О желание, куда впрыснуть тебе этот яд?" Мир и покой** для Октавио наступили поздно. Мой мир и мой покой, напротив, наступили слишком рано. Это случилось в тот день, когда я отказался продолжать участвовать в маскараде в цирке с тремя аренами. Я отказался и дальше ходить в учениках, отказался и дальше быть подмастерьем. Шаман удалился. Я ушел с ним. Наконец я замолчал. Нужно уметь уходить с цирковых арен. Потому что в один прекрасный день, точнее, вечер вместе с исступлением хорошо темперированной агонической музыки - этого хорошего конца повторяющихся уступок - приходит The End*** и закрывается занавес стольких и стольких театральных представлений. То была церемония изгнания призрака, длившаяся пять лет, до тех пор пока иссохшая змеиная кожа не отделилась от новой, увлажненной случайным, неожиданным и не-предвиденным, и сухие, растрескавшиеся погремушки не остались валяться в пыли. Дон Хуан исчез со сцены, цирк закрылся и остался стоять, безымянный, безвестный, под открытым небом, перед лицом Стихии. Я не вернулся в пустыню. Пустыня вышла из берегов, и в дельте космического Нила, в безжалостном ничто, произошла имплозия.
* Пас Октавио (1914-1998) - мексиканский поэт, эссеист, прозаик, философ, лауреат Нобелевской премии 1990 года, один из крупнейших литераторов Латинской Америки.
** Фамилия Пас (paz) дословно означает: мир, покой (исп.). *** The End - конец (англ.).

И не осталось ничего, кроме пустыни безграничного Бога.
Кстати, лик у вселенной яркого серовато-коричневого цвета, на нем выражение глубокого покоя, и он высечен в неизмеримости пространства, где он отделяется от себя и выглядит восхитительно темным, - вот таков он.
Предполагалось, что я поднимаюсь по перипетиям шаманского знания, однако на самом деле это не я всходил по лестницам - это солнце опускалось, и я вместе с ним. На меня обрушивался аромат влажной травы пастбищ, я узнавал красоту мира и его цвета. Я на-учился исчезать и растворился в воздушной засаде, в дельте космического Нила, впадающего в моря, наполненные жизнью и межзвездной синевой. И тогда я узнал себя: дон Хуан Матус "открыл" свои глаза без век и улыбнулся.
На церемонию встречи я пригласил троих друзей, которые могут считаться моими сообщниками. Азимова*, Сартра** и Паса: каждый из них - коктейль "Молотов" в сверхчувствительном бокале из чувственного хрусталя, и каждый бокал до самых краев наполнен хмелем, и каждый разбит. Они сами взялись исправно пить ядовитое зелье, которое было их кровью, и за этим столом, накрытым на счастье или на беду, возникла идея книги об Отшельнике. На этой вечере не было ни Христа, ни Грааля***, ибо речь шла о феномене жизни без любви, без той любви, которую невозможно отложить "на потом". И тогда содержимое бокалов было признано цикутой. Итак, добро пожаловать на этот горестный пир.
•Азимов Айзек (1920-1992) - американский писатель-фантаст, популяризатор науки. *• Сартр Жан Поль (1905-1980) - французский писатель, философ и публицист, глава французского экзистенциализма. **• Грааль - в западноевропейских средневековых легендах: таинственный сосуд, ради обретения которого и приобщения к его благости рыцари совершали свои подвиги. Считалось, что это чаша с кровью распятого Иисуса Христа или чаша для причащения, служившая Христу и апостолам во время Тайной вечери.


Пас: - Почему меня пригласили на эту странную церемонию, посвященную чему-то, чего мы не увидим? Ты говоришь, что через тридцать лет после удивительной истланской эпопеи будет издана фантастическая книга о Святом Покровителе Обеих Америк, ушедшем от нас и ставшем таким чужим.
Дон Хуан: - Так оно и есть. Тебя пригласили за твою внешность, в которой запечатлено безжалостное отсутствие. Пудра, которой ты посыпаешь лицо, чтобы казалось, что оно пышет молодостью, не действует, ты больше не тот юноша, что наслаждался покоем у церемониальных источников в своем обожаемом селении, в своей потрясающей Мексике.
Пас: - Мои улицы, мои переулки, их углы. Перекрестки из глины, из моей глины, железные брусья в моей келье. Поэт, навсегда изгнанный, оторванный от единственного напитка, могущего утолить его жажду: от жизни. У меня отбирали жизнь по кусочкам - отнимали, отрывали зубами. Я знал об этом, я притворился глупцом, поэзия расчленяла мой дух, который, заполоненный далью, покидал мое тело: жизнь - это агония. Все остальное - безрассудство.
Дон Хуан: - Ты достойный представитель классиков, ты - их голос. Твою статую воздвигнут на площади Великого Кирико*, чья задумчивая тень заставит умолкнуть мятежный иероглиф твоего олимпийского сердца. Я не знаю, какой славой ты пользуешься, но слава тебе. Я не знаю, на какую вершину ты можешь взойти в империи тела, столь чуждого тебе самому, столь наполненного икрой, столь беспомощного, столь чуждого солнцу... тебе никогда не приходило в голову окунуться в ближайшую реку?

Найти какое-нибудь уединенное местечко? Поваляться на солнце?.. Пас: - Подолгу - нет. Немного на Канарах. На Ямайке - только изредка.
Дон Хуан: А на своей асотее*?
Пас: Ни за что!..
Дон Хуан: - Да-а... Ты был призрачен... я признаю это. Ты часто бывал призраком, подстерегал тайну как ягуар.
Пас: - Тайна. Она так велика. Она так и не стала мень ше. Так и не далась в руки. Не позволила прикоснуться к себе. Не позволила приоткрыть ее - даже ценой всех моих трудов...
Дон Хуан: - Благодаря Господу.
Пас: - Господу?.. Благодаря тайным кодам печатей, камен ным плитам, пластам, высохшим морям, безмолвию солн ца, теней, листьев, возмущающему покой безмолвию кро ви! Безмолвию могилы, волос, капли воды. Безмолвие судьбы! О горе, боль - это классика, да; классическая боль Лаокоона**! Классическая боль Прометея! Боль, которая убивает!
Дон Хуан: - Поэт до мозга костей, до самой смерти.
Пас: - До смерти - поэт. А до жизни - мятежник, мятеж ный клич. И эта даль! Она приближалась ко мне, меня как будто настигали ее тень, ее пальцы, ее корона, потому что величайшей из всех королев, с которыми мне пришлось иметь дело, была она - даль!


* Кирико Джордже ди (1888-1978) - итальянский художник, глава "метафизической школы" в живописи, один из родоначальников сюрреализма.

* Асотея (azotea) - плоская крыша дома (исп.). ** Лаокоон (миф.) - сын троянского царя Приама, жрец Аполлона, задушенный вместе с сыновьями двумя гигантскими змеями.

Пас: - Почему меня пригласили на эту странную цере монию, посвященную чему-то, чего мы не увидим? Ты го воришь, что через тридцать лет после удивительной истланской эпопеи будет издана фантастическая книга о Святом Покровителе Обеих Америк, ушедшем от нас и ставшем таким чужим.
Дон Хуан: - Так оно и есть. Тебя пригласили за твою внешность, в которой запечатлено безжалостное отсутствие. Пудра, которой ты посыпаешь лицо, чтобы казалось, что оно пышет молодостью, не действует, ты больше не тот юно ша, что наслаждался покоем у церемониальных источ ников в своем обожаемом селении, в своей потрясающей Мексике.
Пас: - Мои улицы, мои переулки, их углы. Перекрестки из глины, из моей глины, железные брусья в моей келье.
Поэт, навсегда изгнанный, оторванный от единственного напитка, могущего утолить его жажду: от жизни. У меня отбирали жизнь по кусочкам - отнимали, отрывали зу бами. Я знал об этом, я притворился глупцом, поэзия расчленяла мой дух, который, заполоненный далью, покидал мое тело: жизнь - это агония. Все остальное -
безрассудство.
Дон Хуан: - Ты достойный представитель классиков, ты - их голос. Твою статую воздвигнут на площади Великого Ки-
рико*, чья задумчивая тень заставит умолкнуть мятеж ный иероглиф твоего олимпийского сердца. Я не знаю, какой славой ты пользуешься, но слава тебе. Я не знаю, на какую вершину ты можешь взойти в империи тела, столь чуждого тебе самому, столь наполненного икрой, столь беспомощного, столь чуждого солнцу... тебе никог да не приходило в голову окунуться в ближайшую реку?

Найти какое-нибудь уединенное местечко? Поваляться на солнце?.. Пас: - Подолгу - нет. Немного на Канарах. На Ямайке -
только изредка.
Дон Хуан: А на своей асотее*?
Пас: Ни за что!..
Дон Хуан: - Да-а... Ты был призрачен... я признаю это. Ты часто бывал призраком, подстерегал тайну как ягуар.
Пас: - Тайна. Она так велика. Она так и не стала мень ше. Так и не далась в руки. Не позволила прикоснуться к себе. Не позволила приоткрыть ее - даже ценой всех моих трудов...
Дон Хуан: - Благодаря Господу.
Пас: - Господу?.. Благодаря тайным кодам печатей, камен ным плитам, пластам, высохшим морям, безмолвию солн ца, теней, листьев, возмущающему покой безмолвию кро ви! Безмолвию могилы, волос, капли воды. Безмолвие судьбы! О горе, боль - это классика, да; классическая боль Лаокоона**! Классическая боль Прометея! Боль, которая убивает!
Дон Хуан: - Поэт до мозга костей, до самой смерти.
Пас: - До смерти - поэт. А до жизни - мятежник, мятеж ный клич. И эта даль! Она приближалась ко мне, меня как будто настигали ее тень, ее пальцы, ее корона, потому что величайшей из всех королев, с которыми мне пришлось иметь дело, была она - даль!


* Кирико Джорджо ди (1888-1978) - итальянский художник, глава "метафизической школы" в живописи, один из родоначальников сюрреализма.

* Асотея (azotea) - плоская крыша дома (исп.). ** Лаокоон (миф.) - сын троянского царя Приама, жрец Аполлона, задушенный вместе с сыновьями двумя гигантскими змеями.

Дон Хуан: - Ты отдал все, что мог - все, что могли дать твой мозг, каждая клеточка твоего тела и твоего сердца, - великолеп ному служению тайны жизни, и она закрылась.
Пас: - Закрылась, и закрылась навсегда. Другого случая |
у меня не будет!
Дон Хуан: Как у поэта - нет.
Пас: Как у садовника.
Дон Хуан: Может быть.
Пас: - Может быть, как у космонавта. Может быть, как у ка питана "Наутилуса"... но не как у меня самого. Как у меня самого - никогда. Я потерял время!
Азимов: Не жалуйся. Не жалуйся больше. Хватит.
Пас: Кто ты такой?
Азимов: - Айзек Азимов. Еще один гость за столом неописуемо го и кошмарного предисловия этого негодяя.
Пас: - Что, прошу прощения?..
Азимов: - Никакого прощения, даже не мечтай! Что за идиот ская манера обставлять свое возвращение? Да ради Бога!
Приглашать к столу, чтобы поговорить о какой-то агони ческой книге, - это же надо было такое придумать!..
Дон Хуан: - Ты приглашен к столу, так что посмотри, что стоит перед тобой, - только руку протянуть...
Азимов: Бокал.
Дон Хуан: Мартини.
Азимов:
Мартини... сухой?
Дон Хуан: Совершенно верно.
Азимов: - Тогда можешь рассчитывать на меня, но объясни мне, о чем тут речь.
Дон Хуан: О возвращении.
Азимов: Откуда и для чего?
Дон Хуан: Из бездны. Для того чтобы унять боль.
Азимов: - Боль нельзя уничтожать, она - важнейшая часть жизни. Люди думают, что таинство креста - это страда ние, но боль происходит от знания; страдание, поднятое на крест, принесенное в жертву, - это боль, порожденная знанием того, кто ведает все. Это не физическая боль.
Пас: Чтобы унять надежду.
Азимов: Надежду - эту шлюху.
Пас: Она шлюха, но услужливая - и такая реальная.
Азимов: Я потерял ее - полагаю - очень рано.
Дон Хуан: Ты жил в мексиканском сумасшедшем доме.
Азимов: Нет.
Дон Хуан: В гетто.
Азимов: Да, в Гарлеме.
Дон Хуан: Это то же самое. Тебе следовало уйти оттуда.
Азимов: - Я не мог. Я ходил только в зоопарк и в Центральный парк Манхэттена.

Дон Хуан: Ты катался там на коньках?
Азимов: Да, очень часто.
Дон Хуан: На льду?
Азимов: Тысячу раз.
Дон Хуан: Тебе бывало грустно?
Азимов: - Голова у меня была полна логарифмами. Я пи тался ледниковыми периодами и историей. Я рано раз вился.
Дон Хуан: - И познал любовь.
Азимов: - Да, так оно и было! Как я жалею, что не основал дру гого мира здесь! Какая потеря времени!
Дон Хуан: - Но ты наслаждался всем этим.
Азимов: - Не то слово! Даже Парацельс* не получал от жизни столько удовольствия, сколько я...
Дон Хуан: - Тонны текилы...
Азимов: - Откуда ты знаешь?.. Прошу прощения. Я знаю, что ты не такой, как все, совершенно особенный, но такие по дробности...
Дон Хуан: А видео?
Азимов: Что, ты и о видео знаешь?
Дон Хуан: * Парацельс (наст. имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм; 1493-1541) - средневековый немецкий врач и естествоиспытатель.

И о Третьей улице в Нью-Йорке, и о Венеции.
Азимов: Ты знаешь Венецию?
Дон Хуан: И о роскоши пещеры, и о туннеле, и о НАСА.
Азимов: - И о парниковом эффекте. И о музыкальных пытках в нью-йоркских кабаках.
Дон Хуан: Великолепные слова, ипостаси слова "прекрасное".
Азимов: Божественное.
Дон Хуан: - Неожиданное, непредвиденное, случай, пленитель ность умения умереть.
Азимов: Пленительность знания. Кто ты?
Дон Хуан: Дон Хуан.
Азимов: - Oh, my goodness!..* Сказал бы раньше! Что я делаю за этим столом?
Дон Хуан: - Ты дашь непосредственную, в свойственном тебе духе, оценку Святому Покровителю Обеих Америк, Хуану Диего.
Азимов: Кому?
Дон Хуан: Подожди немного.
Азимов: - Я подожду столько, сколько требует ситуация.
В своих любимых нудистских клубах Манхэттена я на блюдал голых людей, непревзойденных в своем неистов стве и своей пленительности. В обсерватории я наблюдал, как являет себя миру ее величество сверхновая; я выносил долгие дни ожидания и поста... я следил за мириадами * Oh, my goodness! - О Господи! (англ.)

перелетных птиц, чтобы определить вожака и маршрут полета. Я - как и Пас - проводил бессонные ночи в заводях иных, диких и прекрасных небес; я тысячи дней и тысячи ночей прожил в "ночах Шехерезады". Вдали, в круговороте звезд, вырисовывается вопрос: ради чего все это? Ради какой цели и есть ли она?.. Такие вопросы непременно возникают у новичков, у юродивых, у идиотов. Мы же, взрослые, не задаем подобных неуместных вопросов, мы искоса вглядываемся в отдаленную перспективу и превращаемся в сирен. Сирены и песни. Антропофаги. Пещерные люди... Нам приходится наблюдать за собой как за чужаками. Как бы нам ни хотелось вот так поскитаться, побродить по скользкой поверхности пространства-времени, превратившегося в космическое яйцо, мы не можем обмануть себя: это было удивительно. Я стал бесстрашным и невозмутимым. Все мы постепенно закатимся. Сначала один, потом другой, мы все полопаемся, как пузырьки, как шепот, без истории, без волнения, почти случайно. Дон Хуан: - А кто-то здесь слушает тебя, смотрит на тебя, проти рает очки, которые затуманиваются от твоих слов. Можно было бы сказать, что ты разбрызгиваешь слабый, сумереч ный, сказочный свет, но для него эти слова, произнесен ные таким мудрым и чуждым отчаянию человеком, как ты, весьма серьезны.
Азимов: И кто же он?
Дон Хуан: Сеньор Жан Поль Сартр...
Сартр: - Подпольные разговоры тоже вполне в твоем духе. Ты высасываешь из меня сок, как некое зелье. Мыслящая кровь после смерти обретает неистребимый охряно-зеле-
ный цвет (зеленый - это цвет гниения), серо-зеленый, красно-зеленый... как твои птицы.
Азимов: - Это не мои птицы. Это птицы рая. Это биение кры льев, поднимающееся спирально, как дым из трубы, возникшее из основного жара горячей жизни, прекрасные крылья, похожие на крылья кецаля... Сартр: Это такая большая птица?
Азимов: • Это птица Феникс.
Сартр: Мексиканский миф.
Дон Хуан: Совершенно верно.
Сартр: - Я знаю, потому что разгадал твою маску, ты дон Хуан - всегдашний старый дон Хуан, похожий на гамак...
Азимов: - На гамак? Как это?
Сартр: - Сеть, подвешенная между двумя пальмами, вполне по-карибски. В устах вулкана, в ранний час, на рассвете, в новом диком мире. Распахнутое большое окно отвле кает от великолепной внутренней залы, которая тихонь ко вспоминает про себя о пирамидальных монументах коридора - пустой площади, - содержащего в себе статуи, монолитные сады, твои тропические леса, твои горы, твои пустыни - в конце концов, ведь тебя, как и нас, тоже породило ничто, - но тебе это доставляет удовольствие.
Дон Хуан: - Скажем так: мне это не доставляет неудовольствия.
Сартр: - А он? Этот бедный анахорет?.. Великий Азимов все гда был таким. Его тень преднамеренно лепила странное поведение. То была тень добровольная, обладавшая силой свободы воли, обладавшая мудростью для воплощения этой воли, словно она была его душой, тогда как она была всего лишь его тенью. Великий, планетарного масштаба человек порождает гигантскую тень.
Азимов: - Кто-то пытается пролить свет на мой характер, а это не удавалось даже мне, диссиденту.

Сартр: - Дерзкому безумцу.
Азимов: - Я был темпераментным - да и как не быть? Ведь ручками, за которые можно ухватить мир, были речушки, все скользило, и единственной реальной вещью было воз никновение повального увлечения космосом. Его неиз менная пассивность... в общем, еще одна тень.
Пас: - Теневой театр притворных богов, которые сейчас живы и монолитны, а завтра превращаются в яблоко, рай ские плоды, муку, а то и просто в яшмовые или платино вые маски.
Сартр: - Ты говоришь об измеряемых постояНностях, сущест вующих в неизмеримом. А еще ты осуществляешь волю там, где не требуется никакой воли, где свобода есть осуще ствление акта высвобождения, движение без определенно го направления, отсутствие цели.
Азимов: - Это отсутствие цели, за которое ты заслуживаешь порицания, так же как и сила тяжести, свойственная существованию, - всего лишь животный инстинкт. Оре ол щедрого дара. Во всем этом есть некая скрытая игра.
Ее не может не быть. Как человеческие существа, кото рыми мы были, мы безмерно ограниченны и непред сказуемы.
Пас: - Отчаяние заключается в том, что человек избегает деконцентрации; за этим скрывается истощение, стрем ление избежать растворения в своеобразном тотальном удешевлении и развале ценностей.
Сартр: - Еще бы! Было бы попросту невероятно считать неза конным выбор, принятие решения. И это действительно невероятно. Без личности в жизни можно обойтись, а без сущности мы - никто.
Азимов: - А мы и есть никто.

Пас: - Но ведь никто - это никто; это формула вселенского масштаба. Никто не может стать кем-то.
Сартр: - Это может только тот, кто испепеляет себя при жиз ни. Не совершая при этом самоубийства. Такое удава лось лишь немногим. Что касается меня, могу сказать, что тень Азимова великолепно разъясняет его неизбеж ное заявление, дающее ему право войти в состав мис сии провозвестников. Тех, что заглядывали в иные миры.
Я же заглянул только в колодец, в землю, в ее внутрен ний ужас.
Пас: - И все же над мужеством витает призрак отчаяния.
А отчаяние - это тень, отбрасываемая нами. У дона Хуана возникла великолепная идея - разломать эту тень и раз ложить ее по полочкам; скелет говорит о том чужеземце, которым мы являемся. Этот Никто...
Дон Хуан: Хуан Диего.
Азимов: Недоступное беспозвоночное существо.
Сартр: - Чужеземец, созерцающий самый последний предел последней красоты.
Пас: - Пресвятая Дева.
Азимов: - Красота, которая превосходит нас и которая доступна лишь некоторым.
Сартр: - Ему. Если никто - это никто, то лишь кто-то подоб ный Хуану Диего может пасть ниц перед видением, он спо собен нести и передавать его и, в конце концов, пасть ниц перед красотой.
Азимов: - ...И передать ее дальше. Меня восхищает, как он про ецирует ее. Никогда прежде не существовало такого фено мена: все в открытую, никаких объяснений; этот Хуан
Диего просто молодчина. Я-то ринулся закладывать основы, а он поразвлекался в изначальной основе всех основ. Пас: - На его стороне наследие стенающего, страдающего знания...
Сартр: - Знания, приносящего жертву. За ним - бесконечное наслаждение. Сокровище. Нечто вроде венца. Сокровище.
Азимов: - Салют! Выпьем же до дна наше зелье, и пусть дон Хуан не отвлекается!
Пас: - Салют! Давайте выпьем и забудем.
Сартр: - Мы будем следить за его воскресением, доступ к ко торому открыт не каждому. Давайте же повернемся спиной ко лжи. Не будем поддаваться наваждению нашего явления здесь, подобного миражу. Мы будем следить.

Войдем же, чтобы очутиться перед лицом Блаженства, каковы бы ни были понятия, существующие относительно этого "ментального" состояния, или того состояния серого вещества, которое заполняет все тело и изменяет его настолько, что приводит к психической целостности; она же превращается в состояние постоянного счастья, а кроме того, проникает в Другого (кем бы он ни был) и порождает Благо: высшее состояние понимания, благополучия и внутреннего покоя.
Блаженство есть новое открытие Мира как единого целого, состояние бытия в мире и в Единстве с ним и - прежде всего - с его живыми существами; вся жизненная биосфера мира преображается в плоть и кровь чаши. (Я вынужден входить медленно, постепенно, стараясь избегать слов, порождающих предрассудки и даже скандалы или презрение - всегда по причине чрезмерного повседневного употребления этих слов, а также семантического невежества, свойственного состоянию каталепсии, которое под ними обычно подразумевается). Я не принадлежу ни к какой Церкви, но я также и не лжец, не скептик и не гностик. Наконец, и вопреки самому себе, я раз за разом буду прикасаться к парадигме и попытаюсь проникнуть в Тайну, заключающуюся в Блаженстве, если только оно заключает в себе какую-то экзистенциальную тайну, указывающую на присутствие изумления и предполагаемую им ментальную открытость. Скоро мы это увидим. А для этого что может быть лучше, чем идти по следам, которые
невозможно спутать ни с какими другими, - по следам незнакомого человека, в общем-то чужого, отдаленного от нас временем и неизвестностью, человека, которого история отказалась охарактеризовать - точнее, история характеризует его именно как чужого и чуждого. Просто об этой почти легендарной фигуре не известно почти ничего, а то, что известно, явно не устраивает ленивых или педантичных историков. Они изменяют все по своему усмотрению, и, в конце концов, возникают нагромождения лжи. И никто не осмеливается задуматься над причиной парадигмы, над причиной Зимнего Солнцестояния, и завеса отделяет нас от того, кто был и является проводником, громоотводом, Делателем и Восприемником Видения явлений Пресвятой Девы Марии Гуада-лупской с Тепейякского холма*, независимо от того, верим мы в это или нет.
В этом нет лицемерия, до сих пор это было вопросом веры, Доброй Воли или добровольного самообмана; многие верят в это, но есть и великое множество эссеистов-логиков (к ним относятся и представители Курии), которые абсолютно не верят в явления, непосредственно воспринятые Хуаном Диего. Никто не верит в святость Хуана Диего, даже те, кто свято верует в Смуглую Деву. В этом мы совпадаем, ибо о Хуане Диего не известно ничего. Вскоре мы вступим в бой, который будем вести на всем протяжении этого эссе: мы будем сражаться за него или отбиваться, отступая.
Есть одна вещь, в которой не приходится сомневаться: так или иначе, этот антиисторический персонаж существовал, но его существование окутано плотным облаком незнания. Просто невероятно, чтобы целая страна верила в историю о добром индейце, не отличающемся храбростью, хитроватом и невежественном. До сих пор великие события человеческой истории были связаны с соответствующими им личностями, выдающимися по своему характеру, уникальными и подходящими каждая для сво- * Тепейякский холм, называемый также горой Тепейяк, находится к окрестностях нынешнего города Мехико.

его случая; они не повторяли друг друга, да было и невозможно подражать им и повторить свершенное ими. Величие характера измеряется (впоследствии) в соответствии с природой пережитого события. Уже по одному этому Хуан Диего никоим образом не мог быть ни доном Никто, ни хорошим сыном, ни хорошим отцом, ни Добрым Индейцем. У него наверняка были свои причины и мотивы для того, чтобы внезапно появиться, сознавая, что его не услышат и не признают, что его подвергнут презрению, заставляя умолкнуть и исчезнуть навсегда.
До сих пор ни у кого в истории обеих Америк не хватало храбрости встать перед узурпатором и без всякого метода, без всяких странных предсказаний подробно, во всех деталях показать Явление своего непосредственного Видения и того мощного контакта, который предполагает эта миссия. Он не пытался как-то защищаться (подобно тому как Христос, помазанный в свою Святость, не защищался, потому что ему нечего было защищать); ОН ТОЛЬКО ПРИШЕЛ, СДЕЛАЛ СВОЕ ДЕЛО И УШЕЛ ТАК ЖЕ ПРОСТО, КАК ПРИШЕЛ. И эта ПРОСТОТА закрывает все проблемы. Говоря о Блаженстве, я подразумеваю одно из состояний Святости, на существование которой едва ли возможно или, точнее, абсолютно невозможно закрывать глаза вне зависимости от того, признаем мы ее или нет; действие, как это присуще Святости, прямое и необратимое - проявление в полноте Видения. Для других оно - чудо, для огромного большинства - обман, а исторически - основное событие формального Рождения Америк и новая молодость Христа и Девы-Матери на обуреваемом страстями, очень непростом континенте, сквозь кажущийся Хаос которого проступает образ континента, можно сказать, старого и дерзкого.
С исторической точки зрения: до Хуана Диего Мексика была одной, а после Хуана Диего - другой. Феодальная, колонизированная Мексика, где еще не совершилось или не завершилось духовное завоевание; Мексика, родившаяся уже зрелой, причем момент ее рождения покончил с доиспанской Мексикой, ибо в миг явления Видения Пресвятой Девы Гуадалупской погиб культ Древних Богов, и его гибель - гибель Тонанцин и Кецалькоатля, Вселенской Матери неподвижных звезд и Вселенского Отца освещенных ими глубоких небес, - стала началом ее собственного развития в слиянии с европейской Девой: испанской Пресвятой Девой Гуадалупской, увенчанной звездами. Это событие произвело мощный, подобный взрыву эффект в этой стране, среди этого завоеванного, страдающего, ожесточенного народа, жившего и плодившегося среди тысяч бунтов и мятежей. Наконец он смог лицезреть знак этого Видения, достояние своей близкой истории, теперь осознанной, преображенной и сияющей, подобной эмблематическому блеску Пресвятой Девы-Матери Господней Вселенной, непосредственной родительницы Единственного Невинного Существа, Сына Божия, пришедшего в мир из бездны, - Христа. Важно отметить, что для мексиканца распятие Христа - вещь повседневная, обычная и привычная, повторяющаяся каждый день, в каждом его действии; поэтому как бы само собой разумеется, что этот чудесный Бог, распинаемый вот так, всеми и везде по всей территории обеих Америк, - этот Бог находится здесь. Мексиканец воспринимает себя только существом из плоти и крови, каким-то случайным страшным помазанием обреченным Земле, Неведомой Матери; поэтому в своих традициях и привычках он почитает и превозносит Смерть как то, что она есть, - как некий грубовато поставленный спектакль Хаоса и соответствующей Тайны Жизни, который, однако, бесцеремонно расставляет по своим местам конечные истины.
Картина первая: действие разворачивается на кладбище.
Картина вторая: действие происходит под звездами.
Картина третья: действие перемещается в какое-то страшно холодное место, откуда никому не убежать (единственное существо, которому удалось избежать этой ужасной западни, - это Христос).
Картина четвертая: рядом с жизнью, которая продолжается, которая не оканчивается, снова вырастает трава и зацветают розы, вновь льется дождь и воскресает великолепие полей и лугов.

Это Мистическая Мудрость предков, которые мыслят, присутствуют здесь своим разумом и своим сердцем и, без страха держа их на ладонях, с ужасом смотрят в Глаза Бессмертных. В этом изысканная мудрость ужасного, мудрость тех, кто умеет признавать свое поражение; и тогда завоеванный поедает завоевателя, проглатывает его, делает его частью себя, поднимается и выплевывает его; Ке-цалькоатль вновь обретает свои права. (Велика память о временах, высеченных в костях и запечатленных в крови.) Однако на сей раз все это происходит в Милосердии Нового и Неожиданного Знания: Любви. Является нечто дотоле неизвестное, на вершине Креста - ВСЕОБЩАЯ ЛЮБОВЬ. ЭТО НЕ ХРУПКАЯ ЛЮБОВЬ, НЕ ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ СТРАСТЬ, НЕ НЕДОСЯГАЕМЫЙ БЛЕСК, НЕ РАЗУМ - ПРОДУКТ ТАЛАНТЛИВЫХ, МЫСЛЯЩИХ ГОЛОВ, НАВСЕГДА ОТСЕЧЕННЫХ ОТ ЖИЗНЕННОГО СТВОЛА, ЗАВЯЗШИХ В СВОИХ АБСТРАКЦИЯХ ОТНОСИТЕЛЬНО ЛОГОСА ПЛОДОТВОРНОЙ МАТЕРИИ, В СВОИХ УЖАСАЮЩИХ И ЧУДЕСНЫХ ЗАНУДНЫХ РАССУЖДЕНИЯХ И СТЫЧКАХ (уж если называть вещи своими именами). Хуан Диего знает эти причины, потому что они есть хлеб насущный его размышлений и его повседневных занятий, окружающая среда его существования; а кроме того, мы ведь говорим не о каком-то голодном индейце - мы стремимся не отклоняться от темы происхождения его Блаженства и причин его Видения; потому что оно, Видение, является только и единственно человеку, полному жизни, невероятно сильному и подготовленному к событию энтелехии*, которое предполагает и влечет за собой приближение и соприкосновение с Шаманом, исполненным Блаженства и собственной силы. Они позволяют ему хотя бы заглянуть в иной мир - предполагается, что он существует в столь же очевидной форме, как и этот. Шаман как бы прыгает туда-сю-да: и в бесконечную Вселенную, и в То, Другое, неведомое, но такое близкое, окруженное тысячью граней затмений, ' Энтелехия - философский термин, введенный Аристотелем. В некоторых случаях употребляется в качестве синонима слова "энергия" или обозначения жизни после смерти (гр.).

ибо он знает и признает, что все мы, живущие существа, - лунные затмения. В любой вещи заключено нечто замкнутое и полное, но отдельное, занимающее определенное пространство и неизменное место во времени. Таким образом, все эти затмения каждой вещи составляют затмения лун и различных доиспанских лун, расширяющих и возвеличивающих реальный Мир. У КАЖДОГО СОЗДАНИЯ ЕСТЬ СВОЕ СОЛНЦЕ И СВОЯ ЛУНА, У КАЖДОГО СОЛНЦА -СВОЙ СВЕТ И СВОЯ ТЕНЬ, У КАЖДОЙ ЛУНЫ СВОИ ЗАТМЕНИЯ И ПРИЛИВЫ, СВОИ ПОЛЯ, СВОИ ТЕНИ, СВОИ ИМЕНА, СВОЯ СУДЬБА - И ВСЕ ЭТО И СОСТАВЛЯЕТ РЕАЛЬНЫЙ МИР. Солнце - это не Солнце: это все солнца каждого дня, каждого пастбища и каждой розы; луна - это Луна-Мать, чертог затмения, через которое появляется Вселенская Мать: она легко ступает на Луну, встает на Луну, чтобы удержаться во времени столько, сколько необходимо, чтобы явиться неведомой и блаженной в пространстве клонящегося к вечеру дня, которое ей так по душе, потому что Видение - это акт Любви. Это конкретная проекция Божественного, проявляющаяся в пространстве, куда заглядывает шаман.
Только посредством интенсивной и постоянной мистической практики можно сделать доступным недоступное - непосредственное интуитивное феноменологическое знание, истинное содержание подлинного изумления, выливающегося в мгновенный сполох. ЭТОТ ТАЛАНТ ОБРЕКАЕТ ТЕХ, КТО ИМ ОБЛАДАЕТ, НА ОДИНОЧЕСТВО И ДЕРЗОСТЬ, НА ПОЗНАНИЕ ПРЕЖДЕ ВСЕГО САМИХ СЕБЯ, А ПОТОМ -НА ГАРМОНИЮ С МИРОМ, ПРИВОДЯЩУЮ К ГЛУБОКОМУ ДОВЕРИЮ И ТАЙНОЙ ЭНТЕЛЕХИИ ВЕЩЕЙ И ИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. "Я - КЛИМАТ", - ВОСКЛИЦАЕТ ШАМАН. Тем или иным образом земная пища подпитывает Шамана исступлением, которого требует его поиск, и встреча становится столь естественной для его магической жизни, что Шаман может проявлять себя и раздваиваться, становясь кем или чем угодно. Особенно часто он ощущает жизнь через животных: если он желает подняться в воздух, то становится птицей; если желает подняться еще выше, то становится орлом; или мыслителем, если ему требуется
разобраться в мелочах повседневной человеческой жизни; или даже ветром, если ему угодно познать лес. Он может стать оленем, из оленя - бабочкой, ягуаром, исступлением колибри или кактусом, одиноким волком, койотом пустыни, новой луной, прозрачной рекой, пересохшей рекой, радугой, громом, зарей или рассветом. Этот путь - тихая, невидимая тропа Психики, чудесным образом намагниченной красотой мира в мозгу Шамана, который перестал быть обычным человеком, чтобы превратиться в фиолетовый эффект света и ночи мира. Это Пещера, листва, заснеженная вершина и долина. ЯЗЫК, КОТОРЫМ ОН ПОЛЬЗУЕТСЯ, ОН УСВОИЛ НЕПОСРЕДСТВЕННО ОТ СВЯЩЕННОГО СЛОВА, А ЧТО ЕСТЬ СЛОВО, ЕСЛИ НЕ ОСОБЫЙ ТОН, СОЛ-НЕЧНЫЙ КОД КАЖДОГО ИЗ СОЗДАНИЙ МИРА, КОД СОЛНЦ?
Шаман предупреждает: "Солнце - это не только Солнце, солнце - это перспектива его жара, жизненный дар и приношение всего того, что оно одушевляет, всего того, к чему оно прикасается. Солнце - это рыбы в море, это пастбища, это дождь, грозы, пустыни".
Шаман - это жизненный сок солнца, ложе реки, зелень, фосфор, пламя, Повеление, плавание через океан, Мост - еще один бесконечный, еще один неправдоподобный и дающий свободу. ОСВОБОЖДАЯСЬ ОТ САМОГО СЕБЯ, Шаман проникает в Другого во всей его Бесконечности. Хуан Диего испытывает это задолго до Видения: еще при первой встрече, на которую он был призван, при близком общении с Владычицей Небесной, Изначальной Матерью, исполненной света, доныне неизвестного, о коем лишь отдаленно напоминает блеск Кецалькоатля. Но теперь это Дева-Мать, носительница Жизни Вселенной, в окружении своих видимых звезд, бесконечно прекрасная, прекрасная как никто, улыбающаяся, - она назначает ему встречу и запросто является на нее. На мирном юге Мексики, там, в вечернем Закате, полном галлюцинаций, порожденных ревностным горением шаманского мира, проявляет себя, явившись в снопе света, Вселенская Мать всех Мифов и всех времен.
Носитель отражения, Восприемник света, Делатель Видения рано (перед тем как умереть) является на эту встречу,
столь же драгоценную, сколь необыкновенную и вечную, которая творит новый мир, венчает Мексику новую и искупает Мексику древнюю - в этом снопе ослепительного света, возвращающего все цвета и дарующего внутреннее знание Вселенной звезд.
...При наличии самого обычного здравого смысла становится очевидно, что Хуан Диего мог быть кем угодно, только не простым, обыкновенным человеком.
Шаман, составляющий величие Мексики тех лет, как никто испытывает на себе весь неслыханный ужас рождения этого нового мира, он присутствует при ежедневном кошмаре Бойни, развязанной завоевателем. Курия всегда проявляла мало рвения и веры - в лоне Церкви немного мистиков, им всегда удается оставаться чуждыми Империи Христианства. Но даже сама Курия вынуждена принять неожиданный, поразительный визит Шамана, которому суждено переплавить доиспанский Мир и соединить его с новым миром на благо новой нации и обеих Америк, слитых в единое целое. Доминиканцы и францисканцы собираются и с удивлением наблюдают полное искупление доиспан-ского Мира, еще такого живого в своей агонии: он вновь поднимается из пепла, возвращается, помолодевший, узнавший о милосердной природе истинной Любви к Христу и его непосредственного познания всеобщего и абсолютного Другого. Потому что ЛЮБИТЬ ОЗНАЧАЕТ ИДТИ К ДРУГОМУ, БЫТЬ ДРУГИМ: ЗНАТЬ МОЖНО ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЛЮБИШЬ. Конституционализированное невежество тех, кто принадлежит к Курии, всегда мешает им продвигаться внутрь познанного мира, ставшего таким неприятным из-за человеческих интриг, и велит им просто воздерживаться от любви или снять с себя духовный сан. Это странно, однако именно так уложены кирпичи Собора: некоторые из многих умеют любить, некоторые умеют мыслить, тогда как остальные повинуются приказу, о котором Курия в своем большинстве и представления не имеет. А НАД ОТШЕЛЬНИКОМ НЕТ ИНОЙ КРЫШИ, НЕЖЕЛИ РАСПАХНУТЫЕ НЕБЕСА, У НЕГО НЕТ УЧЕНИЯ, ОН ИСПОВЕДУЕТ
ТОЛЬКО БЛАЖЕНСТВО, ИМ ЖЕ И РУКОВОДСТВУЕТСЯ, У НЕГО НЕТ НИ НАПЕРСНИКА, НИ ИСПОВЕДНИКА, НЕТ НИ ДОМА, НИ ХИЖИНЫ, НИ ОБРАТНОГО АДРЕСА. Он - фигура скандальная, такая же скандальная, какой был бы Христос без истории. Единственный невинный человек, который был в этом мире, - это Сын Бога и Явленной Девы-Матери. Мы вольно или невольно присутствуем при Видении. Хуан Диего знает ключ: историю об испанском монастыре и о человеке, который крал хлебцы и прятал их в складках своей рубахи, но был разоблачен; ему велели показать, что спрятано у него под одеждой, он распахнул ее, и хлебцы выпали, но там был еще и образок Пресвятой Девы. Хуану Диего известна эта история, он готовится к Встрече и только ждет момента, когда Пресвятая Дева призовет его, однако вместо хлебцев он песет нечто совершенно другое - розы. Это полностью соответствует тому, что он решил и собирается сделать: роза - это мифический и первичный цветок страдающего Христианства и зарождающейся Любви; розы - теперь - это ожерелье древних богов и торжественный миф завоеванных алтарей, розы - это аромат радуги и сумерек. Пресвятая Дева в своем безмерном присутствии принимает знание жизни и традиций, несомое Шаманом по имени Хуан Диего: его имя Хуан - от Иоанна Крестителя, имя же ДИЕГО ОЗНАЧАЕТ "ЧЕЛОВЕК ВЕРЫ". Шаман хорошо знаком с традициями францисканцев, доминиканцев, августинцев, ОН ПИТАЕТСЯ БЛАЖЕНСТВОМ УМЕНИЯ ОСТАВАТЬСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМ И МОЛЧАТЬ.
Тем не менее, похоже, его осудили на смерть, и он исчезает со сцены так же, как и пришел. Об этом в памяти людей из Курии (согласятся они с этим или нет) должна иметься мемориальная доска, напоминающая о том, что они назвали креативной выдумкой. Они попросту мало-помалу адаптировались, кто насколько смог, к сложившейся непривычной и неудобной ситуации.
КУРИЯ НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛА НИ ОДНОГО ИЗ СВОИХ СВЯТЫХ.

Хуан Диего - Учитель Искусства Жизни и Приобщения к Исконному Знанию Мира. Каким же образом величие его личности могло свестись к какому-то выдуманному, бесцветному и малодушному персонажу? Таким его рисует воображение, взявшее себе в консультанты завоевателя, потому что его устраивает обесценивать богатство личности Шамана, его характер Пастыря, его живой образ неутомимого творителя новой нации и нового континента - континента, который начиная с этого мгновения рождает-ся для истории, освобождаясь от прошлого, полного горя и пропитанного кровью. Как почитать Святого? Кто по-нимает Святого в момент его полного исступления? Его горение таково, что он совершает это действие с величай-шим смирением, ибо Шаман знает, что это акт вселенский по своей сути и что он действует ПЕРЕД ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ в присутствии теней служителей Курии и их всегдашних приспешников, которые изо всех сил тщатся пра-вить миром, ускользающим из их рук. Миром, непонятным для их СЕРДЕЦ, ЗАКРЫТЫХ, ПАРАЛИЗОВАННЫХ В БЕЗУ-МИИ МИРСКИХ ИНТЕРЕСОВ, ПРИСУЩИХ ЗАВОЕВАНИЮ. БЕССОВЕСТНОМУ И БЕСПРИНЦИПНОМУ, КАК ВСЯКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ.
Хуан Диего предстает перед нами как Святой-Шаман и, подобно большинству Святых, восходит к Христу, на высочайшую Вершину, которой может достичь человеческое существо в этом мире: на Крест.
Если Христа распяли, то образ Хуана Диего был окутан I молчанием. Где труп Хуана Диего, его могила, его мавзо-лей, его надгробная плита? Просто в каком-нибудь оврагесреди наших полей, среди роз. Или в порывистом вечер нем ветре - ветре его главной Встречи, там, в сумеречном видении, где на него смотрит из своего снопа света Пре-| святая Дева Гуадалупская с Тепейякского холма. В перспективе она направляется к Волшебному Холму, чтобы там, в своем безмерном милосердии, проводить древнюю Тонанцин и оттуда же отправиться к Новой Новой (это не ошибка: так у автора; имеется в виду астрономическое]
понятие "новой". - Примеч. пер.). Зарождение братского восприятия Видения. Их договор о встрече происходит гайно - в указанный день, в указанный вечер, - и ее священный космический наперсник является на место, а она проецирует собственный нежный, но четко очерченный образ на Накидку Святого.
ШАМАН МЯГКО ОСВОБОЖДАЕТСЯ ОТ ВСЕГО, ЧТО ЕГО ОКРУЖАЕТ; он чужой в своей семье, которая не узнает и не признает его, ибо всегда считала его чужаком и одиночкой, сосланным в не принадлежащий ему мир. Так он превращается в страдальца, терзаемого душевной болью при виде истребления, которое ежедневно и неизменно осуществляется во всех концах его земли, и, как всегда, его сердце ранит повседневное презрение к туземцам.
Туземцы, истинные хозяева нового мира, и их дети, де-натели новой нации, еще далеки от надежды обещанного признания, которая скрыта в этом новом мире, наполненном богатством древнего накала чувств, наблюдающем за звездами и их изменениями, любящем Природу и поклоняющемся ей, хорошо знающем ветра и животных, обладающем тактом и мудростью. Это человеческие существа, привыкшие, а тем самым наученные воспринимать мир в его проявлениях посредством своих пяти чувств: эти пять чувств взрываются, и их обоняние осуществляет контакт с ароматом мира, их зрение осуществляет контакт со светом, который, разбиваясь, разрывает образы горизонтов, их слюна и язык переполнены вкусом плодов и грязи этого мира, кончики их пальцев прикасаются к его воздуху и его камням.
Да, не так уж просто подступиться к новому миру (теперь это известно науке, ибо мир наполнен чувствами и мудростью видений), пять чувств обращаются в тысячи, потому что ШАМАН ВИДИТ, ОБОНЯЕТ, СЛЫШИТ ВСЕ СУЩЕСТВА, ОЩУЩАЕТ ИХ, ПРИКАСАЕТСЯ К НИМ. Все глаза, все носы, все руки и усики, рога и копыта, все языки, все контрасты всех созданий: весь Священный доиспанский Мир, такой, как есть, здесь - где? ВО ВСЕХ СЕРДЦАХ КРОВЬ МИРА И ВО ВСЕХ ТЕЛАХ - ЕГО ТЕЛО. Единственным наперсником Бога, этого непознанного Другого Бога, Хуан Диего признает Иисуса Христа; в голове у него всегда звучит фраза: "Я - Кровь и Тело Вечной Жизни"; и Хуан Диего зажимает руками кровоточащие уши, потому что узнает Христа. Он зачаровывает Шамана, который становится полным и абсолютным поборником признания Девы-Матери. Он уединяется на побережье Тихого океана, чтобы его овеяли голубые морские ветра, и там неожиданно впервые воспринимает Видение Девы-Матери, Новой Девы Гуадалупской. Ибо Хуану Диего отлично знакома европейская Дева Гуадалупская - названная по имени расположенного поблизости испанского города, - увенчанная звездами, облаченная в белое и черное и стоящая несколько в стороне от жизни. И тогда, уже в благом познании Природы Девы-Матери, Шаман превращается в Делателя Откровения и уносит его с собой. Однако не для того, чтобы оставить его себе, не для того, чтобы обратить его в тайну, не для того, чтобы наслаждаться Видением Вселенской Матери этого солнца и всех солнц, этого континента и всех континентов, этого мира и всех миров, явленным Жизни, Жизни уникальной и неповторимой, служащей небосводом другому Видению. "Я ДАЮ ТЕБЕ ЖИЗНЬ В ПРОБУЖДЕНИИ, И Я ДАЮ ТЕБЕ ЕЕ ВЕЧНО", - говорит ему Дева. В этом и заключается обретенная благодать. ВИДЕНИЕ - ЭТО НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА С БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНЫМ ФАКТОМ ЖИТИЯ ВО ВСЕЙ НЕОБЪЯТНОСТИ ЕГО ХАРАКТЕРОВ И ФОРМ ВО ВСЕЛЕННОЙ, ВНУТРИ НЕЕ.
Даже если только попытаться представить себе приближение Шамана, призванного Девой, но еще не видевшего ее, к Тихому океану; даже если только попытаться представить себе, как он шел и как он достиг берега Мира-Океана, где синее море в своей бескрайней и ужасной реальности становится жизненной плацентой мира; даже если только попытаться представить себе весь этот долгий одинокий путь, становится страшно. Не каждый смог бы пройти его.

А потом - возвращение от Тихого океана, дорога на встречу, назначенную на Священном Холме. Сколько тайных видений, от первого до последнего, является ему на этом пути? Никто не знает об этом меньше, чем Курия и ее историки, и ни для кого это не имеет меньшего значения, чем для них, с такой легкостью создающих видимость веры и другие иллюзии. А ведь куда легче создать видимость практики интеллекта и логоса, чем взвалить на себя труд истинного познания, путь к которому открылся неизвестному одиночке, именуемому Святым-Шаманом Хуаном Диего.
Это признание другого, иной природы, абсолютно отличной от собственной, подразумевает именно любовь ко всему миру, столь мало свойственную человеку, к миру творения и созидания, ко Вселенской Матери, сотворившей все живые существа не только в этом мире, но и во всех возможных мирах. А если она является Матерью Христа, то она является и Матерью Вселенской Любви. Ничто не дальше от Курии и ее скептиков, чем встреча с одним-единственным необычным, необыкновенным фактом, встреча одного-единственного, одинокого и неизвестного человека с Пресвятой Девой Гуадалупской с Тепейякского холма, Марией-Богоматерью. Эта книга адресована не эрудитам; пускай эрудиты сами узнают все, что им нужно, или отрешатся от своего интеллекта. В познании Блаженства они невежественны именно в том, что владеет Святым-Шаманом, и это невежество делает их никчемными и бесполезными. После Видения человек может умереть спокойно.
Какое иное возможное знание способно заменить это? Какое иное веление может заменить это? Однако Хуан Диего, обретя его, не удаляется ни в пески, ни в свои пещеры, ни в свой прекрасный, исполненный блеска мир, ни на побережье Тихого океана, ни в затерянную в пустыне обитель. Он не уходит - ему незачем было уходить, незачем снова возвращаться к своей шаманской природе, он уже предчувствовал то, что произошло. Его просто
выбрасывают. Но Шаман знает нечто такое, что неизвестно временам: он знает, что образ Пресвятой Девы будет помещен во всех ущельях и на всех горных вершинах его Мексики, знает, что ее можно будет увидеть во всех родниках и водопадах его земли; Курия умерла - те, кто были свидетелями, умерли, и они будут продолжать умирать один за другим, но Хуан Диего, Шаман-Святой, знает, что он не умрет. Он знает, что не может умереть, он будет продолжать жить во Вселенной Видения, навечно зачарованный, хмельной от любви.

КНИГА ПЕРВАЯ
Непреодолима: таков ответ. Непреодолима притягательная сила возможности глубоко приблизиться к настоящему человеку, отбросив все предположения, отбросив легенду, принижающую его и устраивавшую завоевателя, потому что иначе он сам в конце концов оказался бы завоеванным. И действительно, Испания спасается от поглощения чужой культурой, изобилующей традициями, ориентированными на иной аспект нагуаля, который все мы несем в себе, на эпопею благодати жития, на присущий ей мятежный дух, который не подчиняется ни правилам, ни власти, для которого нет границ и который носится в воздухе свободно, как птицы. Это сокровенная мудрость континентального плоскогорья, чуждая обостренной рассудительности шизофренической Европы, различные возрождения которой всегда заканчиваются братоубийственными войнами. Европейские пространства закрылись, льды снова подступают, чтобы заморозить ее горячую кровь, повторяющиеся зимы парализуют ее мускулы, а ее виски тоскуют по средиземноморскому солнцу, палящему смертоносные берега Африки. Напротив, расположение Америк, где - на мексиканской территории и в ее окрестностях - царит иная цивилизация, привносит в мир совершенно отличное видение жизни и ее повседневной практики; однако МОЩЬ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЗАПАДНОЙ КУЛЬТУРЫ, ЗАКОВАННАЯ В ДОСПЕХИ ИЗ ОБМАНА И ИНТРИГИ, БЕСПОЩАДНО ВРЫВАЕТСЯ В ЧУДО ПЕРЕЛИВАЮЩЕГОСЯ ВСЕМИ КРАСКАМИ ПРОСТРАНСТВА
- ВЕЛИКОГО ПЕРНАТОГО ЗМЕЯ, ДУШИТ ВОЛЮ ТЕХ, КОТОРЫЕ НАЗЫВАЛИ СЕБЯ - ЕСЛИ ПЕРЕВЕСТИ ЭТО НА ЕВРОПЕЙСКИЙ ЯЗЫК - "БРАТЬЯМИ МИРА"; ЭТИ БРАТЬЯ ВСЕ ЕЩЕ ВЕРИЛИ, ЧТО ВОЗМОЖНО ВПИСАТЬСЯ В ПРИРОДУ МИРА, НЕ СОВЕРШАЯ НАСИЛИЯ.
- Наши предки знали, что означает слово "Эдем", и знали о падении того, что оно означает. Однако мы не можем ни безоговорочно восхвалить оба мира, ни безоговорочно отвергнуть один из них. МЫ МОЖЕМ ЛИШЬ ПРИНЯТЬ ЭТИ СОБЫТИЯ КАК НЕЧТО НЕОТМЕНИМОЕ, ФАТАЛЬНОЕ И НЕОБХОДИМОЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЭТОТ МИР ПРОДОЛЖАЛ ВРАЩАТЬСЯ ВОКРУГ СЕБЯ, А ЕГО БЕДЫ И ГОРЕСТИ ОБЛЕГЧИЛИСЬ (ЕСЛИ ТОЛЬКО ЭТО ВОЗМОЖНО). Правда, в те годы нам приходилось объясняться и стараться понимать друг друга с помощью рисунков, различных предметов и иероглифов, которые, сначала немые, закрытые, постепенно раскрывались, но мы были очень молоды, так же молоды, как этот мир, и всей душой рванулись навстречу Судьбе - прикосновению к знанию Шамана, тысячу раз именуемого доном Хуаном Матусом. Именуемого так в честь - он сам поясняет это - Иоанна Крестителя и в честь всех тех людей, которые еще не завершили свои дела, еще не добрались до своего седьмого дня отдыха и потому живут долго, очень долго, как Мафусаил-долгожитель*.
- МЫ ВОССТАЕМ ИЗ ПЕПЛА, КАК ПТИЦА ФЕНИКС.
- Сегодня утром, спустившись с Асотеи мира, где я приземляюсь, готовый выйти на улицу, я заметил, что вверху кружит настоящий орел, и услышал, как он проклекотал мне: Стой, не двигайся!
- Что ты делаешь здесь, в городе? Зачем так рисковать?
- Ведь какой-нибудь сумасшедший может подстрелить тебя.
- Ты в таком же положении: или ты выйдешь из этого дикого убежища - Асотеи, где тебе приходится призем ляться, или умрешь.
- * Матус - сокращение от испанской формы имени Мафусаил (Matusalen).
-
- - Улетай же, птица, улетай в горы... Не к стене по эту сторону горы - здесь для тебя опаснее всего: поднимайся ввысь, освободи вершины, углубись в таинственные горы, там тебе ничто не угрожает, давай лети, исчезни с моих глаз; возьми курс на густые кроны деревьев.
- Птица повиновалась мне без возражений: перестав клекотать, она взмахнула крыльями и направилась в сторону стены, потом короткими спиралями поднялась вверх и растворилась в тусклом свете горной глуши. Я больше не тот, кем был, теперь все мои действия предваряет дон Хуан; я научился только превращаться в континент его свободы, где он бороздит бездны, подчиняясь лишь собственной прихоти.
- А что же одиночка? Как его зовут?.. Помедленнее, пока что я не скажу вам его имени, хотя знаю, о ком идет речь. Сначала: "кровь агонизирующего тела - это чернила, чернила".
- Мы удалимся туда, где одиночества Отшельника позволяют идти по его следам. Снова в Истлан? Есть столько Истланов! Столько печали во всех них!.. Знакомыми путями, по залитым светом площадкам на холмах, по берегам рек, вдоль болот, заросших ивняком, за этими червячками, начиненными фосфором, по следу копыт Единорога, которые заглушают шаги бредущего куда глаза глядят оленя Нантикобе и позволяют ему исчезать в чаще леса; за дымом из хижин, туда, где Никто пасет стадо гор и говорит языком глагола "жить"; к месту, препорученному Богу, Христу, являющемуся везде, на всех тропах моих раскрытых ладоней, карты моего иссохшего сердца, в которое проникает воздух отовсюду, сквозь все лучи и раны, застывшие от ледяного холода следы и линии. Их вычертило на моих ладонях исполненное ужаса поклонение, выпавшая мне судьба. Мы идем за Отшельником, я обещаю.
- Пробудиться от сна.
- Или подобрать несуществующий труп того, кто во шел в самое сердце пустыни, и вернуться...
-
- - С ВЕКАМИ, ЕЩЕ СУХИМИ ОТ ЗЛОЙ ПЫЛИ ОГЛУШИ ТЕЛЬНЫХ РЕК МОЛЧАНИЯ И ОТ МЯУКАНЬЯ КОЙОТА -
- ЛУНЫ. Всегда ощетиненные шипы, горный орел, пернатый змей. Миф. Пепел мифа.
- Воплощение эпопеи таинственного Шамана, Святой он или нет.
- Отшельника... ты ведь говоришь об Отшельнике?
- Да.
- А его труп? Где его могила, надгробная плита, мавзо лей или кладбище?
- Его просто бросили где-то.
- Его заманили в ловушку?
- Его заманивали лестью, и он предался в их руки;
- он все знал. Зачем бежать, куда бежать? Шаман всегда вну шал им ужас, а его знания - панику.
- А если бы его не заставили исчезнуть?
- Мы не можем говорить в сослагательном наклоне нии. Потому что, не случись так, как случилось, истории нашей Мексики была бы другой.
- Бойней.
- Бойней, которая решила бы ее судьбу, объявленной бойней...
- Завоеватель насытился.
- А в завоеванном бурлили отвращение и мятеж ный дух.
- Но восстание было остановлено.
- Его остановил Шаман.
- Отшельник?
- Да, он.
- А где бросили его труп?
- Спроси об этом у него.
- Это его тень или он сам?
- Он сам. Его тень исчезла вместе с его трупом. Любой шаман сбрасывает с себя свою тень, у него нет прошлого.
- А Миф не требует доказательств: только вдохнуть ледяной воздух, а потом снова начать дышать - вот и все.
- Его лицо непохоже на лицо трупа.
- Так ведь это не труп - это он сам.
- Он приближается.
-
- Он идет к нам; он явился на эту встречу, так же как в другой день на другую встречу.
- У него нет морщин, он не боится.
- Он ведь Святой-Шаман.
- Да, он Святой-Шаман.
- Ты сядешь на землю или подложить тебе что-нибудь?
- Мне не нужны ни стулья, ни шнурки, ни ремни. Я предпочи таю вот этот камень.
- Ну садись на камень. Солнце еще не добралось до него.
- Почему вы назначили мне встречу в этом месте?
- Спорим, тебе скоро придется идти к кому-то дру гому...
- Почему бы и нет? Я могу приходить к любому, кто меня позовет. Я проникаю всюду, как ветер.
- Я догадывался, что должно быть именно так. Мы пред почли встретиться с тобой в этом месте, подальше. В этом странном, тихом и знакомом нам месте.
- Тебе нужна вода? А может, хочешь выпить?
- Нет. Только вода.
- Ты будешь ее пить или умоешься?
- И то и другое.

стр. 1
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>