<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

- Над теми кустами идет дождь.
- Я схожу туда, не беспокойся, я схожу к кустам. И воспользу юсь случаем, чтобы помочиться.
- Там, где мочится самый главный, мочатся все. Это вызывает симпатию. Отшельник (Хуан Диего) встал и направился к кустам, в которых шел дождь; он прошел через луч света, которым наслаждался, за Отшельником последовал дон Хуан, потом я, потом его черный волк, потом его золотистый волк, а потом и его серый волк. Волк, говорит дон Хуан, улыбаясь. Какое зрелище. Мы возвращаемся на площадку, он садится на камень, солнце уже начинает припекать. Над кустами по-прежнему идет дождь.
- Я тоже знаю это место.
- Нам это известно, потому мы и пришли сюда -
- не только потому, что пригласили тебя на эту встречу.
-
- Не говори, что это за место - вот это, где мы собрались, рядом с кустами, где идет дождь.
- Я не скажу.
- Это сад цветущих черешен. Или сад их завершения. Одним словом, терраса. Любой сад возникает потом и покрывается зрением...
- Ты наслаждаешься им?
- Я всегда им наслаждался.
- В первый раз ты пришел сюда сам?
- Нет. Я пришел по следу львов вместе со своими волками.
- Львы и волки. Анахореты. Они поладили друг с другом?
- В те времена мы были так близки. Нам пришлось идти тай ными тропами, сокращая себе дорогу, и переходить реки по мос там, чтобы сбить со следа завоевателя и наших союзников.
- Это было тяжело.
- Это всегда тяжело. Любое восстание - дело трудное и же стокое. Аппетит приходит во время еды.
- Расстояние между нами уже стало гигантским -
- достаточным для того, чтобы вернуться или совершенно отдалиться друг от друга. Что в общем-то одно и то же. Мы говорим на разных языках.
- Мы говорим на одном и том же языке.
- Всеобщий, вселенский язык - это дыхание и слюна.
- Дело в том, что, если мы говорим на каком-нибудь языке, слюна - это дыхание, приводящее в движение нечто.
- ...Нечто? Мысль?
- Нечто, которое плывет, которому повинуется дождь, кото рое согревает солнце, которое поддерживает камень, которое мы, соприкасаясь с языком, понимаем, слыша его ушами.
- Это чувства мира, родники мира, часовые мира. Ве ликой ложью является утверждение, что есть три, четыре, восемь, двадцать сторон света. Каждая точка пейзажа - I это сторона света, каждый язык, каждое ухо, каждый нос и глаз, каждая рука, сердце, пупок и пасть, каждый зра чок, сумрак, шаг, поворот, движение, каждый танец, каж дое рвущееся солнце, каждый ветер... мы даже можем найти приложение слову "одинокий". Одинок Господь, перенесший муки, одиноки львы Святого Франциска,
- львы Африки, азиатские львы, одиноки странствующие, одиноки пределы, одинока соль морей...
- Я не убедил неверующих, неверующие так и умрут не верующими, приверженцы неверующих будут покоиться, чуждые собственным жизням - на самом деле они умерли еще при жиз ни, - и глупцы тоже не поняли ровным счетом ничего. Скептики придерживаются своих правил, ИХ ЗАКРЫТЫЕ ЗРАЧКИ ПОДКА РАУЛИВАЮТ ТЕНИ ХАОСА. Я не раздул костер. Я не смог. Меня предали. Им уже давно хотелось наложить на меня руки, а потом я стал их оленем. Их добычей. Которая оказалась совсем ря дом - только руку протяни. Да, в общем, мне было все равно.
- После Видения человек может умереть спокойно.
- Представь себе. Проглоти солнце. Вечернее солнце. Про глоти необъятность Ее света. Хотя бы попытайся представить себе всю полноту Ее красоты, лучезарное сияние Ее сверхъесте ственной улыбки. Улыбки богини. Нежная, мягкая, хрупкая, но твердая, как ангел, сильная, как сам горизонт, серьезная, как сама богиня - богиня, которой Она и является, которая во площает божественное и священное. Не будь так, этого события не произошло бы, а не случись все именно так, как случилось, Мексика не существовала бы - вот так, все очень просто.
- Шабаш, резня, восстание, страх, ужас, пожар потускнели и ушли, стали маленькими; они причинили нам боль и нанесли раны, но мы выдержали эту боль и эти раны, потому что с нами, на на шей стороне вновь была Вселенская Мать. И с тех пор, когда их удары попадали по одной щеке, мы подставляли другую, оста вались равнодушными или поминали их матерей, а сами сосали из этих грудей, туго налитых молоком, готовых лопнуть - так полны они были, - чудесных, нежных, дрожащих, им нужны были наши рты и наша жажда.
- Все, что говорит твой язык, - просто скандал. Насто ящий скандал.
- А по-твоему, жизнь - это не скандал, жизнь - это не опь янение, в котором иные, безжизненные миры дрожат от холода, замыкаются в своих беспредельных границах, страшась самих себя, своих одиночеств, их судороги нескончаемы, их без молвные голоса бесконечны и не знают эха? По-твоему, жизнь -
- это такая вещь, к которой можно привыкнуть - просто привык нуть? Это химера! Мертвецы нападают друг на друга, ссорятся
- друг с другом, галлюцинируют и выдумывают тысячи фантазии и саванов, выходят на свои улицы и воздвигают стены, устанав ливают законы там, где заблагорассудится их деспотичным и инертным сердцам. Шаман, которого я несу в себе, знает это. Это знает мир. Это знает свет, это знает коралл, Она сказала мне об этом, сказала и повторила много раз, повторяла до тек пор, пока мои уши не начали кровоточить. Она сказала мне: "Ты не ошибся, жизнь - это исступление и площадка". Ты, Мать! - крикнул я. "Я люблю жизнь, ибо я создаю ее, и я создала ее вечной" - вот что Она сказала мне. Теперь я повторяю это - только теперь, не раньше, теперь я повторяю это вслух и на своем языке, раньше я молчал об этом, не говорил ни зву ка. Чего ради? Если уши глухи. И дате так, видишь. Они испу гались Шамана.
- - Они ненавидят Святого. Разве Курия когда-нибудь понимала своих Святых? Никогда. Они замучивают их до смерти и унижают их. Они никогда не знают их. Блаженные историки исполняют веление своего хрупкого скептицизма; все так легко: это вода, говорят они; как будто это вода! В такой-то день, такого-то числа, до мельчайших подробностей. До подробностей, а не то, не дай Бог, кто-то испугается. Нет такого дня, нет такого числа, а ведь уже сколько раз мир обернулся вокруг своей оси! Всегда, в каждом "сегодня" есть день и есть ночь. Сегодня - это сегодня. Завтра - это никогда, и вчера - это тоже никогда. А сегодня - это навсегда...
- Сегодня - это навсегда... я припоминаю нечто подобное.
- Высасывай, впитывай, склонись, входи, это Блаженство!
- Что ты сказал?
- Исступление - это Блаженство. Кровь Кецалькоатля. Его исступление. Как же не вырасти крыльям у змеи, если они выра стают у волков и у собак? Если крылья вырастают у камней и у лесов? Если у Мира-Океана крылья вырастают везде, на всех горизонтах дней и звезд? "Мы на небе!" - сказала мне Она.
- Сказала то, о чем я, будучи Шаманом, уже знал, мне был открыт доступ к этой огромной, бескрайней дыре. Почему не вырастают крылья у всего? Если кто-то не видит крыльев, значит, у него нет глаз - ему надо лечить глаза.
- Или вырвать их из орбит.
-
- Вырвать их из их сонных ям, и отнести их к морю, и крикнуть им: Смотрите же, это лазурь! Это я и делаю. Я делаю это как Ша ман. И я буду продолжать делать это.
- Святые не делают такого.
- Еще как делают - и это, и многое другое. Блаженства у меня в избытке, и его хватит надолго. Ты думаешь, я могу уме реть после Видения? Эти глупцы. Они сбросили меня в какое-то ущелье, и, с тех пор как они меня сбросили, на вершинах моей Мексики явились кресты, и Ее образ, такой прекрасный и такой отстраненный, такой далекий и близкий, начертанный Ее соб ственной рукой, является в самых неожиданных уголках мо ей земли.
- Где твои останки? У нас нет никакого знака от тебя -
- ни косточки, ни горстки обугленных частиц, ни следа, хоть какого-нибудь.
- Просто невероятно, что целая страна и поколения ее жите лей принимают за чистую монету историю о добром индейце.
- СВЯТЫЕ НЕ БЫВАЮТ ВЯЛЫМИ И ПАССИВНЫМИ.
- ЛЮБОЙ АНГЕЛ УЖАСЕН.
- От того вялого и пассивного индейца не осталось ничего, потому что никогда ничего не существовало.
- Шаман-невежда? Это столь же нелепо, сколь и глу по. Он был Шаманом еще до того, как стал Святым. Он не смог бы удерживать Видение, как не смог бы трус или невежда..Трус приходит в ужас, и у него схватывает сердце, невежда поворачивается спиной и напивается на первом же углу... Великие события истории Человека происходили и становились известны, когда их испытывали на своей Живой Плоти те, кто обладал подходящим для этого характером, великолепным, уникальным, собственным, а не перенятым у кого-то, потому что его просто не возможно перенять, ему невозможно подражать. Величие характера измеряется лишь впоследствии, в соответствии с природой пережитого события. Хуан Диего не может быть человеком незначительным и заурядным - что впол не устроило бы Курию, - он не может быть ни хорошим сыном, ни хорошим отцом, ни лучшим из друзей, не мо жет развлекаться на дружеских вечеринках тот, кто был избран на роль Восприемника явленного Видения, тот,
кто возымел само Видение. У него были свои причины и мотивы, чтобы явиться вдруг, заранее зная, что не будет выслушан, - и он не произносит ни слова, заранее зная, что не будет признан. Он поворачивается спиной и исчезает; а кроме того, он уже знает: ему устроят ловушку -и он без сопротивления предастся в их руки.
- Я сдержался. Да. Шаман, которого я несу в себе, ответил бы на насилие насилием - до Видения, но Блаженство...
Святого.
Человека, обретшего Благодать видения воочию Вселен ской Матери, Марии, Божественной Матери самого Христа и Со-
здательницы Жизни Вселенной.
Тонанцин; Тонанцин, помазанной Кецалькоатлю...
Воскресшей. Другой Тонанцин, не той же самой. Другому Кецалькоатлю, не тому же самому.
Должно быть, трудно все время перемещаться, яв ляться то тут, то там, везде, в любом месте, в любой вещи и предмете...
Зачем беспокоиться об этом мне - Шаману, если у меня нет ни дома, ни хижины, ни колыбели, ни народа, ни рода... Я -
все колыбели, их рыдания и напевы - все хижины, их двери, пол, крыша, все, что их окружает - все народы, их традиции и мифы;
все рода - их пути и судьбы. Зачем же мне задумываться об этом? Я вошел - вдруг оказался внутри - в это восхититель ное естественное состояние судорожного ума, или назови его как тебе будет угодно, в состояние изменения основной материи, ко торое наполняет все тело светом и потрясает его...
Внезапно Хуан Диего поднимается с камня, на котором сидел все это время, - вдали воет волк, - и говорит: Я должен уйти.
Мы назначим тебе другую встречу в этом самом месте. Если только ты захочешь снова прийти на это же место.
Хорошо.
Он встал и так же бесшумно, как появился, быстро пошел в сторону зарослей. Птицы зачирикали. Мы остались | на месте, одни, в молчании, в ожидании, узнавая этот образ. Дон Хуан раскинул руки, сделал мне прощальный знак и удалился.
Город Мехико внизу до краев заполняет чашу окружающих его гор. Истлан окутывается туманом. Прошли века. Века неизвестности и той чудесной тишины, что приняла меня в свое лоно. БЕЗ ВЕК Я НЕ СМОГ ЗАДРЕМАТЬ. ОНИ У МЕНЯ КАК ЗАНАВЕСКИ - ОНИ ПРОПУСКАЮТ СВЕТ, ПОТОМУ ЧТО ОЧЕНЬ ТОНКИ. И вот мне чудится, что скоро мы отдалимся. Я не могу ни угадать, ни объяснить себе, как мы отдаляемся. Так далеко. ¦ Пассаж о Мосте Сколько времени мы будем ждать, скажи мне? Столько, сколько понадобится. Ты можешь сказать мне, сколько, скажи мне, просто чтобы знать. А если ты будешь знать, что из этого? Просто мне любопытно. Тебе придется надеть зимнюю одежду. И что, мы так и будем торчать здесь, скучать, сходить с ума от безделья, как будто мы в заложниках у этого моста? Мы будем ждать здесь, хочешь ты этого или нет. А если он не придет или ему вздумается пойти другой дорогой, по другому мосту? Он пойдет по этому. Я знаю. Мост пересекает то, что некогда было рекой, теперь он пересекает ее высохшее ложе, реку из камней, с песчаными берегами, реку, под дном которой скрыты ископаемые окаменелости. Древние моря. Теперь этот мост заброшен, по нему никто не ходит. Прежде Шаман ходил здесь. Ты действительно думаешь, что он вернется? Он вернется. Ну раз ты так говоришь... Мы удаляемся, отводим глаза, заблудившийся ветер - единственный, кто проходит по разрушенному мосту.
Вдали, среди Стихии, мерцает костер; похоже, его разжег Отшельник. Кто же еще? Костер горит уже много дней, и извивы его дыма, кажется, что-то означают. Это знаки. Он разговаривает с небесами. Небеса слушают его. Он озаряет звезды в море волков. В высохшем море одиноких волков. А чем он питается? Кореньями. Как ты, как я. Листьями, как и семенами. Листьями, как и плодами. Стеблями, наполненными кислым молоком. Он скоблит


80
Отшельник
Карлос Кастанеда
81
Отшельник
агаву. Скоблит и бредит. Бредит и скоблит. Он Шаман - такой же древний, как эта земля, не принадлежащая Ни кому. Океан потерпевшего кораблекрушение. Вон он - а ты боялся, что он не придет. Но он ведь не двигается. Двигается костер, но его пламя колеблется, перемещается: сейчас он здесь, завтра появится в другом месте. Он пе-рейдет через мост. Пусть он перейдет сам. Предоставим этот мост его судьбе. И мы оставляем его. Одинокий как никогда. Прекрасный мост-призрак.
Он превращает дом в окна, двери становятся судьбами, столбы дыма - это колеблющиеся шаги Отшельника. Ладно. За окнами - возобновленное безумие мира. Мира, который, по его словам, очень молод, совсем молод. Так он говорит. Совсем молод. Как хочется, чтобы не было так холодно. Этот холод заполняет все низины и проникает даже в кости. Облаков нет, но солнце не греет. До земли доходит недостаточно тепла. Пустыня замерзает, покрывается льдом. Поэтому он разжигает один костер за другим. Ему даже не нужны спички. Он собирает сухие веточки. Потом разговаривает с ними, будто убеждая их загореться, или трет их одну о другую, похлопывает их по спине, стучит камнем о камень, кричит. Взывает. И костер зажигается. Его невидимые эмоции - это стигматы, которых никто не предчувствует, которых ни у кого нет, они подобны иероглифам на растрескавшихся камнях. Его эмоции исполнены суровости. Усталости. Исполнены ничего. Это сливки ничего. Целое болото ничего. Болото, из которого вылетят бабочки. Что он делает? Уж не зарядку ли? Зачем, черт побери, он разводит еще один костер? Для него не существует времени. Он никуда не спешит. Он перейдет через мост тогда, когда ему вздумается. Ты уверен, что это Хуан Диего? Уверен. Сколько ему лет? Множество. Он как будто только что родился. Он родился уже стариком. Он родился вдали от всего и от всех; его словно породила Стихия. Как рождается Шаман, как рождаются Святые. Что-то заставляет их преследовать то неизвестное, которое они подстерегают. Их жизнь - цепь поражений. Сколько печали там, где они проходят; они превращают ее в саван, сажают на этом кладбище благоуханные розы, прах оживает. Кажется, что Печаль исчезает в их присутствии; кажется, что эта болезнь - Печаль - излечивается одним их присутствием. Кажется, что их присутствие - такое далекое - беременно солнцем. Разноцветными солнцами. А их холод - кострами. Их ночи мерцают вспышками. Их небеса мерцают. Он поет или стонет. Среди воя и рева - и мантр - он варит мясо. Он кипятит свою кровь и отрыгивает.
Это не для детей. Тот, кто страдал, как страдали немногие, так зачарован своей радостью, что даже дети пугаются. Каждое одиночество он превращает в миры. А каждый мир - в крик, а каждый крик - в песнь. Он молится. Поэтому он зажигает костры; потому что чего же ты хочешь - чтобы он поджег сам себя?.. ему открыт доступ к безграничной радости и к Необъятности небес, помни о его Видении. Я помню, я никогда о нем не забываю. Оно проникло во все поры его тела. Оно затопило все его подвалы, все его богатства раскрылись, печати слетели, все стены обратились в стекло, все его тайные убежища - а у Шамана повсюду были логова и пещеры - осветились подобно террасам. Воздух в его ушах приносит незнакомое эхо неправдоподобных дыханий и шепотов. А на его лице, напротив, улыбка. Мост все там же. И останется там. Однажды он перейдет через него. Может, он ждет, когда снова начнет расти зимняя луна. Чтобы определить свое местонахождение, он должен пройти через ограду. Погода так же непредсказуема, как и он сам. Может быть, идет снег. Я не знаю. Ему нужно, чтобы солнца съежились. Никакого ужина, ни кусочка пищи. Он не разговаривает ни с кем. Только со своими волками. Только с ангелами. Только с небесами. Он по-прежнему рядом с Ней. Он по-прежнему думает о Ней, смотрит на Нее. Для него не существует часов, его дни и ночи могут тянуться, удлиняться и достигать размеров вечностей. Он - Отшельник на мосту.
Смотри, вон он идет, подошел. Он перейдет через Мост? Мы этого не знаем. Мы назначили ему встречу на этой стороне. Мы тоже разожгли свои костры. Мы тоже похоронили себя заживо. Мы тоже заставили замолкнуть тени. Он перейдет Мост и достигнет своего. Шаман не може перестать быть Шаманом, а Святой тем более не может перестать быть Святым. Какая ирония. Пребывать в про-буждении и изумляться в сумерках. Откровение было дано в одиночестве, как и все откровения. Какая ирония. Пере-мещаться в непостижимых одиночествах и найти Любовь.. в ее полноте. Дрожать от ледяного холода и пылать. Ос-таваться на месте и искать берега морей - и обнаружить, что горизонты - это врата небес. Он останавливается на середине Моста. Оставим его одного. Дадим ему воз-можность насладиться. Он это заслужил.
На середине Моста: Переход. Пассаж* или пейзаж.
Схема. Волшебство. Вернись обратно по своему следу. ОН НЕ ОСТАВЛЯЕТ СЛЕДОВ, ОН НЕ МОЖЕТ ВЕРНУТЬСЯ ПО СВОЕМУ СЛЕДУ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ОСТАВЛЯЕТ СЛЕДОВ. Посмотри на песок, на песчинки, рассыпанные по мосту. На песок, который сыплется в стеклянных песочных часах - каждую минуту, каждую секунду, постоянно. Он не оставляет следов: ни в грязи, ни в кострах. Они будто загорелись сами по себе. Днем они напоминают подсолнухи, а ночью - дождь из падающих звезд. Метеориты. Черные дыры, знающие о неизмеримости небес. Внезапно он останавливается. Он все делает внезапно, он вздыхает, нюхает воздух; смотри, как он шевелит ноздрями, словно впитывая аромат ископаемой реки, словно ощущая запахи других садов, словно принюхиваясь к ветрам этих призрачных морей. Смотри, он раскинул руки, словно навстречу накатывающему на него волнами лазурному океану мира. Земля! - так кричат матросы на мачте, завидев вдали темную полоску. Смотри на него. Сохрани в памяти то, что видишь. Тебе уже больше никогда не смотреть на него, стоящего на середине Моста. Ты будешь смотреть на него с той или с этой стороны или будешь смотреть, как он переходит * Игра слов: в испанском языке словам "пассаж" и "переход" соответствует одно и то же слово - "pasaje", а им созвучно слово "пейзаж" - "paisaje".

Мост, но на него вот такого, стоящего на Мосту, ты уже не будешь смотреть никогда. Он опирается на парапет Моста. У него нет ни жизни, ни смерти. У него нет ни бытия, ни небытия, он стоит на полпути, так что смотри на него. Он - то, что он не есть, и то, что он есть. Смотри на него как следует, его зовут Хуан Диего, Отшельник. Святой и Шаман.
Я бросаю камешки с моста. Это было в другой день, раньше. Я бросал камешки, прицеливаясь, мне хотелось попасть в ствол засохшего дерева, стоявшего неподалеку. Я забавлялся. А дон Хуан? Куда, черт побери, он подевался? Это было три года назад. Мой вездеход стоял с Восточной стороны Моста. Мои неразлучные спутники - со мной. Волки дона Хуана. Это было три года назад, а кажется, что вчера. Он еще не умер - как говорят, - он еще бродил там, как говорят. И все же, не знаю, что-то сказало мне, что в один прекрасный день этот Мост станет частью радуги.
Привет, как поживаешь?
Как могу.
Где ты находишься?
Когда?
Сейчас.
На одной асотее.
Что ты делаешь?
Чудеса.
Чудеса?
Ну я их не делаю, я их выявляю. Асотея - это радар и мост.
- Когда происходят какие-то события, они происходят одно за другим. Орел, которого я видел утром. Ледяная буря, случившаяся на днях. Та ночь, такая легкая, такая восхитительная, святая ночь Отшельника. Рождество после этой доброй ночи*. Доброй от слова "добро". Иде- * Игра слов: словосочетание "добрая ночь" по-испански означает сочельник (канун Рождества).

альной ночи. Ночи родов и озарения. На другой день. я увидел его.
- Кого?
- Дона Хуана, разумеется.
- Где?
- Повсюду. Я повсюду ходил с ним, с ними. Они были счастливы, а я - очень рад. Пока он не сказал мне.
- Что он сказал тебе?
- Ты задаешь слишком много вопросов. Какая тебе раз ница, что он мне сказал?
- У нас ведь интервью.
- А можно узнать, кого ты интервьюируешь и по чему?
- Потому, что уже пора тебе снова выйти на свет.
- А как же миф?
Любой миф возвращается. А теперь скажи мне, что тебе сказал дон Хуан.
Он спросил, хочу ли я встретиться с близким другом;
я ответил, что да, хочу. Если это друг, то само собой. Мы ус тали, нас все покинули, и, отдыхая, мы говорили достаточ но свободно - в разумных пределах. ОТДЫХАЯ ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ ОТ САМИХ СЕБЯ.
И что же произошло?
Он сказал мне - вот так, вдруг, - что Папа уже может умереть. Что его дело окончено. Я не понял. Какое отно шение имею я к Папе?..
А что потом?
Он сказал, что посредством Папы, может быть (хотя это прозвучало не слишком убежденно), прояснится тайна Хуана Диего, Святого-Шамана, но что бедный старик уже получил разрешение умереть. И что придет другой Папа -
Мистик. Тут я расхохотался. Папа - Мистик! И Курия до пустит такое?.. Это не выйдет за пределы Курии, - сказал он. Конечно нет. Я возразил: а тогда откуда же...
Это выберет Хуан Диего... Что?
Вдруг мне показалось, что дон Хуан играет со мной.
Да, - сказал он, - хотя ты и не веришь. Будет так.
И будет братская трапеза.
Праздник? - как дурак спросил я.

Нет, - возразил на этот раз дон Хуан. - Это будет не праздник, потому что праздновать будет нечего: это будет братская трапеза. Знаешь, что означает "братская трапеза"? Это восхитительное счастье, великая священ ная радость. Сам Христос будет так рад, что даже поз волит себе удовольствие дать Папе - этому Папе - на ставника: Хуана Диего. Святого. Я недоумевал. И вдруг...
вдруг я понял.
Так значит, друг, который придет к нам, - это Мисти ческий Папа?
Нет! - воскликнул дон Хуан. - Друг, который придет к нам, - это Хуан Диего.
"О Господи", - произнес я про себя. Дон Хуан взглянул на меня, чуть улыбаясь, но его взгляд выражал счастье, если под счастьем подразумеваются сияющие глаза; он под-пял указательный палец и поманил меня.
- Иди сюда, - сказал он, и я пошел.
Когда мы шли вместе с его волками, моими неразлучными спутниками, он поведал мне все в подробностях; в последнее время он держался именно так: мы были как один человек. Постепенно я начал понимать то, что могло показаться настоящей дерзостью, у меня мурашки бегали по спине. Ну и Рождество. Мы ушли очень далеко. От зари до зари мы преодолели около ста километров. Мы поднимались на вершины, вдыхали пространства, я подвернул правую ногу, чуть не сломал ее совсем, у меня чуть не рассыпались все кости. Мы шли так долго, что мне это стало казаться вполне естественным. Восхитительно будоражило меня то, что солнце бьет в лицо, что я дрожу от холода, что я повинуюсь, соглашаюсь, даже радуюсь неизбежной Встрече с Отшельником (так назвал его в первый раз дон Хуан в тот день), который был Шаманом и который, направившись к Тихому океану, внезапно превратился в Отшельника, пребывающего в Блаженстве. Хуан Диего не знал, что с ним произойдет, или знал, мы собирались прямо спросить его об этом. При мысли об этом волосы (увы, немногочисленные) у меня на голове вставали
дыбом, а кожа покрывалась мурашками. Так было суждс но. Очень скоро - я не знал точно, когда именно, - нам предстояло встретиться со Святым, единственным, кому предстала во всем естестве Владычица Небесная, Дева Мария Гуадалупская с Тепейякского холма. Странным и неприятным моментом было то, что из-за поврежденной правой ноги мне пришлось проваляться на асотее целых четыре безумно жарких солнечных дня.
- Полечи меня, - сказал я дону Хуану, - мне нужно ходить.
- Зачем? Что ты собираешься делать? Солнце и свет исцелят тебя.
На четвертый день я уже был сыт по горло, а моя вывих" | нутая нога болела чересчур сильно. Тогда дон Хуан полечил меня, и я вновь смог ходить.
- Это солнце исцелило тебя, - сказал он.
Пассаж о солнце (лежа на асотее)
В добрый час - когда я подумал, что это уже последняя капля, та самая, которая наверняка переполнит стакан. Как вы, вместе со мной, можете видеть, не слишком-то мне рад этот дом, где, к вящему веселью дона Хуана, я обнаружил ту самую асотею, террасу, и, поскольку я не могу открыть окна и СЕРДЦА ОСТАЮТСЯ ЗАКРЫТЫМИ, я живу, валяясь на асотее "вынужденных - и открытых" (заявляет дон Хуан), наслаждаясь этой крайней ситуацией - посадок; такая тонкая линия. Он снова высказывает свое мнение. Тонкая линия лучше, чем гамак. Крайняя линия служит ножом. А лезвием ножа я рассеку тебя на лету. Хорошенький способ заставить человека не ослаблять внимания и быть начеку. Я так и валяюсь там.
Погасший костер. Священный костер в честь той, о которой повествует Миф, костер, горевший всю ночь: осколки костей и пепел - в полной гармонии, - образующие звезду. Точное изображение мира американского Индейца, краснокожего: апача, навахо, сиу, чероки, тараумара, яки,
уичоля. Тот самый точный священный образ погасшего костра, на который взирают небеса, как в серое зеркало своих изменчивых мыслей, своих рассеянных сигналов, своих астрофизических радаров, своих потрепанных знамен, своих скрипучих надгробных плит. Этот костер - побежденный - победил. Разве ты не слышишь исступленного ритма барабанов, и завывания танца, и постоянно звучащего хора, сопровождающего своей песнью ослепительное прохождение солнца? Барабаны выдувают звуки из своих вибрирующих отверстий, проделанных в дорогом дереве, покрытых натянутой до предела кожей. Они изливают вызывающие содрогание звуки, они словно загоняют ветра в свои плененные впадины - и они дрожат, когда по ним скользит ветер, напоминая о стаях летящих в никуда перелетных гусей, напоминая об орле, о неисповедимых судьбах, эти звуки барабанов напоминают о дыхании звезд и завываниях пыли, об эхе сумерек, о пульсациях солнца.
Священный костер, разожженный на своем собственном мыслящем пепле, пылает, брошенный на солнце, и совсем разрушает асотеи, где мы горели как факелы, погруженные в себя. Кецалькоатль пятится назад. Я это знаю. Трава дымится, пастбище переливается светом, зеркала отражают зимнюю лазурь, я лежу на солнце, почти голый, только в тоненьких трусах из красного шелка, обтягивающих тело (наподобие "танги"), трусах дикого делателя меда, королевского меда, маточного молочка. В трусах, сотканных солнцем, цвета его пламени, цвета пожара и ожога. Потому что я горю там как Костер. Пока боль от вывихов и раздробленных костей переходит в набросок здоровья, превращающегося в мучительную легкость. Дон Хуан поставил меня на колени. В положение восприятия солнца. Я открыт, я высох, я превратился в серый мыслящий пепел, ничто не всплывает в памяти, зачем он заставляет меня находиться в этом невыносимом положении подгоревшей лепешки, обугленного кружочка? Может, для того, чтобы подготовить меня к другому восприятию, к приходу Шамана Хуана Диего, Святого? Я только потею и, чтобы не высохнуть окончательно, пью
много воды, а время от времени обливаюсь из шланга, Меня пронизывает тепло, и оно укрепляет меня.
"Пустыня пуста и уныла. Это нехорошо сказано?" -таковы его слова... это свет, и солнце исцеляет его. Я по-ворачиваюсь и смотрю на него. Я различаю вдали его спину - слепящую глаза. Его ослепительную спину? Он никогда не являл свою спину как ослепительную над-гробную плиту, что это такое? Солнце ударяет. "Дай-ка мне свою ногу, - говорит он мне на четвертый день. -Ступай за мной".
Он приводит меня к реке, похожей на водяное зеркало: - Вода в воде, вода омочит тебя и исцелит тебя.
Он приводит меня к закрытой хижине индейца-яки и говорит мне: - Дерево исцелит тебя.
Потом он стонет, испускает крик, который закручивается, как облако, и говорит мне: - Ветер исцелит тебя. Эта босая нога, переходящая реку, - твоя нога, эта нога, ступающая в грязь, - твоя нога, беги, беги быстро, ты можешь бежать быстро и без страха, прыгай, спрыгни со скалы, упади на стволы мягко го дерева...
Потом он удалился - он, Шаман. Дон Хуан, такой же, как всегда. Тот самый, которого я впервые узнал в тот день, когда пылал в лихорадке, и он исцелил меня. Но он смеется.
Это солнце и свет, а не я, - повторяет он, хохоча. -
Кстати, - вспоминает он, - тот, с ослепительной спиной, которого ты видел, - это тоже был не я, ты видел Xyaна Диего, что может быть лучше?
Пойдем на площадку на вершине, - и мы пошли на следующий день после того, как я пролежал четыре дня, и направились к вершине, к нашей такой любимой площадке.
Встреча состоится здесь, - говорит он. - Он приди на это место погреть свои кости. Ему понравится солнце, Он уже много лет не валялся на солнышке. Вот увидишь.

А еще он велел мне спрятаться за камнями, унять свое любопытство и не высовываться, потому что Хуан Диего может просто повернуться и уйти. Я послушался его - наполовину. Хуан Диего появился неизвестно откуда. Из травы пастбищ, из сплетения ветвей, из перьев птиц, из стволов деревьев, из цветов, появился неизвестно откуда-я так и не понял - и растянулся на солнце рядом с доном Хуаном, почти голый, как и он. На обоих были красные Трусы. Загорелые, смуглые, с дубленой кожей, они были похожи на два брошенных на землю винных бочонка. На два островка в открытом море. На двоих потерпевших кораблекрушение, которых вынесло на мелководье. На два листка, на опавшую листву, брошенную на солнце. В течение всего этого прекрасного дня я потел, я засыпал, я мочился, я кашлял, я боялся. Потом, когда солнце, еще полное жара, уже начинало клониться к закату, дон Хуан окликнул меня.
- Пойдем! - сказал он.
Я перескочил через камни.
Он уже ушел? - вырвалось у меня.
Так ты подглядывал!
Я не сумел сдержаться: взглянул один разок.
Ладно, пошли назад; наши неразлучные спутники уже отправились в обратный путь.
Долгие спазмы заставляли меня останавливаться во время того, что в окружающей нас атмосфере воздействовало на меня подобно молнии. Как ни привычна для меня была практика эфемерной и непосредственной интеграции с доном Хуаном, сказывалось приближение к великому обстоятельству, на него указывало естественное сопротивление окружающей среды; мне лишь с огромным трудом удавалось подступиться к нему. Дон Хуан был настойчив, он вводил меня в Кому столько раз, сколько это было возможно. Эта Кома отличалась тем, что я оказывался совершенно обессиленным. Мне нужно было питаться, но точность каждого "входа" вынуждала меня воздерживаться от еды. Не мог же я одновременно нести наперевес набитое брюхо и сердце: или одно, или другое.
То были многообещающие времена этого неимовер-ного присутствия, и тогда активность Благодати возрос-ла. Пропорционально этому усилилось и истощение, Особенно мне не хватало жидкости. Мне приходилось по-стоянно пить: это составляло главную потребность при каждом обязательном посещении. Силы совсем покидали меня. И я находился в опасности. Это было очевидно.
Я СОЗНАВАЛ ВЕЛИКУЮ ВАЖНОСТЬ ВСЕГО ПРОИС-ХОДЯЩЕГО; ЧЕМ ДАЛЕЕ, ТЕМ С БУЛЬШИМ ТРУДОМ ОНО ВПИСЫВАЛОСЬ В ПОВСЕДНЕВНУЮ ДЕЙСТВИТЕЛЬ. НОСТЬ; ПО ДОСТИЖЕНИИ СООТВЕТСТВУЮЩЕГО УРОВ-НЯ МНЕ НАДЛЕЖАЛО РАЗОРВАТЬ ВСЯКУЮ СВЯЗЬ С НЕЙ, ЧТОБЫ ЦЕЛИКОМ И ПОЛНОСТЬЮ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ РАС-ПОЗНАВАНИЮ НЕПРЕДСКАЗУЕМЫХ ЗНАКОВ И ОТВЕТУ НА НИХ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ БЕЗ ОШИБОК И КОЛЕБАНИЙ ОТСЛЕЖИВАТЬ ПОДХОДЯЩИЕ СЛОВА, ОДНАКО НЕ МОГ СПРАВИТЬСЯ С НЕПОЗНАВАЕМОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ.
Я выходил из хижины. Выходил в любое время. Хуан Диего выходил из своего тайного убежища. Дон Хуан, который вел бродячую жизнь, являлся - также выйдя из своего пристанища, - и я тоже выходил в любой час, в любой ситуации, и потому старался быть поближе к моим нераз-лучным спутникам, чтобы они могли предупредить меня о донесшемся зове и мне было проще ответить на него. Как говорил дон Хуан, это были не встречи, а совместная жизнь; мы одновременно оказывались в одном и том же месте (где угодно), чтобы направиться к ближайшей реке.
Во время наших встреч волк и мои неразлучные спутники, подобно часовым, стояли на страже на камнях. Меня призывали на эти встречи на рассвете - в любой час дня и ночи, - и мы становились Рассветом, свежие и бодрые. Еще холодные. Дул ветер, на вершинах лежал снег, в хорошие дни этих непредвиденных рассветов бывало по нескольку кряду (даже на протяжении десяти часов),
Мы двигались точно на пять градусов впереди солнца, всегда сохраняя и поддерживая рассвет там, где проходили. А Хуан Диего зажигал свои костры. ЭТО БЫЛИ СИГНАЛЫ; ДОН ХУАН ЗАМЕЧАЛ ИХ В ПОЛУСВЕТЕ НЕМЕДЛЕННО, Я ЖЕ РАЗЛИЧАЛ ИХ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ДРОВА УЖЕ ПОЧТИ СГОРАЛИ, МОЯ МЕДЛИТЕЛЬНОСТЬ ПРИВОДИЛА МЕНЯ В ОТЧАЯНИЕ. МОИ НЕРАЗЛУЧНЫЕ СПУТНИКИ, НАПРОТИВ, ПРИБЕГАЛИ РАНЬШЕ, А ВОЛК - ВСЕГДА, В КАЖДОЕ МЕСТО - ДАЖЕ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ХУАН ДИЕГО УСПЕВАЛ РАЗДУТЬ ОГОНЬ. Он извергал из себя огонь на ветки, он плевался огнем, и, таким образом, они всегда горели, даже если были мокрыми; даже ископаемые окаменелости. Они тоже горели. Я смог убедиться, что даже камни, оказавшись в огне, превращались в пылающие угли. Вот что значит шаман-одиночка. После этого вы можете поверить, что этот Святой-Шаман был просто неприкаянным бедолагой? Ближе всего к его истинной природе стоял Дракон!.. или, по крайней мере, так казалось. Однако он, улыбаясь, шептал: - Нет, не Дракон, просто я знаю недра огня с тех пор, как в совсем юном возрасте стал языком пламени, его легким бри зом, раскаленным угольком, каплей раскаленной лавы, тонким, почти невидимым лучом молнии.
Услышав это, дон Хуан разражался хохотом и говорил мне: - А чего же ты ожидал - луны? Тут речь идет еще об од ном солнце!
Тот, кто Освещает сам себя, - шаман. Дон Хуан, год шестьдесят девятый.
Слова трескаются и раскалываются у меня посередине лба, между глаз. От этого я испытываю резкую колющую боль. ЦЕЛЬ БЫЛА ЯСНА: РАЗОБРАТЬСЯ В МАТЕРИИ, ИЗ КОТОРОЙ СОСТОИТ ОТШЕЛЬНИК, ПЫЛАЮЩЕЙ, ЗАМЕРЗШЕЙ ИЛИ ПОХОЖЕЙ НА МОЛОКО, ТВЕРДОЙ КАК АЛМАЗ ИЛИ РАССЕЯННОЙ, КАК ТУМАН. НЕОБХОДИМО УКАЗАТЬ, ЧТО ЕГО МОЗГ ЦЕЛИКОМ РАСПОЛАГАЕТСЯ ВО ВСЕМ ТЕЛЕ. Перед нами уникальный человек, и потому приблизиться к нему, как приближаешься к другим, просто невозможно.

Это все равно что мериться силами с утесом; и я сам отве-чаю себе: тогда нужно попробовать приблизиться через эмоции, нужно отыскать струны его сердца, вневременные - кстати - и, пожалуй, непостижимые. Главное заключалось в том, чтобы пожить рядом с ним.
Мы будем идти, мягко раскачиваясь и скользя, в по-исках пути к Тихому океану, пути к окончательной и бес-поворотной встрече: мягко, нежно, туда, где Видение! Вселенской Матери склонилось с убывающей луны в ее зимнем положении. Мы быстро отдаляемся и вернемся] домой уже поздно вечером.
Через окно, следом за вожаком, за ним, который умел возвращаться по своему следу, за моим черным волком. За самым большим из моих неразлучных спутников. Этот опыт был самым главным.
Каждый день уводил нас все дальше. Целью этого скольжения (по словам дона Хуана) было оживить ею, стимулировать его присутствие в радуге, чтобы он ОТДОХ НУЛ ОТ САМОГО СЕБЯ.
Возвращайся домой, - просил меня дон Хуан.
Что, я выгляжу таким усталым?
Ты и правда устал! Уходи к себе и постарайся поле жать на солнце на асотее.
Пассаж об Ожидании Жуткая, призрачная зона. Похожая на адскую. Подобная ей. Жуткая темнота воздуха. Боли в позвоночнике. Затылок словно упирается в каменную подушку. Нет ни судьбы, ни небосвода, ни тоски в этом колодце молочно-белого болота хаоса. И все-таки ложе из диких трав, запах диких трав, трепет диких трав и благодатная близость моих нераз-лучных спутников поддерживали во мне надежду вернуть-ся к свету.
И тогда я слышал, как без всякого дуновения ветра во рочаются и шуршат камешки на узких темных тропинках
среди зарослей травы и кустарника; эти тропинки были так незаметны, что казалось, их вовсе нет, но они были. Они были, мои волки находили эти невидимые борозды; нужно было вырвать следы из песка, по которому Хуан Диего проложил свои пути.
Укажи мне направление, чтобы следовать за ним, -
умолял я дона Хуана.
Что тебе нужно - пунктир? Волшебная палочка? Ком пас на кладбище? Теодолит, который уловит его магнетизм и приведет тебя к той стороне света, где, может быть, нахо дится его мир?.. Я ДАМ ТЕБЕ КЛЮЧЕВОЕ СЛОВО, КОТОРЫМ ПОЛЬЗУЕТСЯ ОН: ПЕЙЗАЖ. СМОТРИ, НАБЛЮДАЙ, ИЩИ В КАЖДОМ ПЕЙЗАЖЕ ДРУГОЙ, ПОГРУЖЕННЫЙ В НЕГО.
А найдя, вспомни, что его Пейзажи растворяются, расплы ваются, и тогда ты придешь к его Пейзажу - к тому, где бы вает и бродит этот чужак, человек дождя, добрый и ужасный Хуан Диего. Всякое место, к которому он прикасается, ста новится философским камнем, помогающим обнаружить его там, среди отполированных камней его галлюцинаций, оплодотворивших его встречи великолепием своих озарен ных изгнаний. Может, тебе удастся собрать лунные образцы каждого из его затмений. И так, постепенно, время и его воспоминания повисают на шее ожерельями. Четками, которые запечатлеют у тебя на шее свои северные сияния.
Эта система данных - нечто вроде компьютеров, которые в некий предвидимый срок дадут тебе представление о Кар те его сердца, точное настолько, насколько это возможно.
Не забывай, что он бороздил русла древних рек, наполненных Эйфорией его восторженного сердца, все время глядя вдаль, вперед, на Распятого. Как будто сам Христос-Искупитель вел его за руку или пальцем указывал ему его маршруты. Встреча с Матерью-Прародительницей, Владычицей Небесной, не была случайной. То была его судьба. Мы будем постепенно входить в этого человека, чтобы ощутить его вспышки, открыть костры его солнц и таким образом вместе с Шаманом - не столько с человеком, сколько с Шаманом - вернуть себе Святого.
Я не знаю, выдержишь ли ты странствия по Пейзажам, это язык, который мы будем мало-помалу истолковывать

- и понимать. Сейчас, в этот момент, в твоем мире две надцать часов ночи - полночь, и СВАЛЕННЫЕ НА ЗЕМЛЮ НЕПОГРЕБЕННЫЕ ТРУПЫ ИСПУСКАЮТ ОТВРАТИТЕЛЬ-. НУЮ ВОНЬ, НО ВМЕСТЕ С НЕЙ ИЗ НИХ ПОСТЕПЕННО ИЗОЙДУТ ИХ БЕДЫ И СТРАДАНИЯ, И ОНИ НАЧНУТ ПОД-НИМАТЬСЯ, ПО МЕРЕ ТОГО КАК СВЯТОЙ-ШАМАН ИСКУ ПАЕТ ИХ БЕЗУМСТВА. Время от времени Хуан Диего нам щает доиспанские руины Мексики и их хрупкие луны Он будет рисовать на камнях, словно возвращая себе рисунки древнего человека, но нет, краска на этих шеро-ховатых стенах - это кровь Хуана Диего. Иногда тайные убежища будут оставаться открытыми, и кто-нибудь будет задавать себе вопрос: чей это костер, еще горячий, на наве-сах над внутренними дворами заброшенных монастырей? Или на радужных пространствах тропинок. Это он, это его костер. Но успокойся, он также навещает свои нынеш-ние убежища, похоже, он собирает свои воспоминания Или сражается. То же самое он проделал и с тобой. Куда он повел тебя? Далеко?
- Очень, очень далеко. Я уже едва волочу свои босые ноги, они как будто вытянулись, все кости вывихнуты, ступни невыносимо болят. Ужасная усталость доказываем, что мы без отдыха движемся вдоль позвоночника... чьего.., Почему ты остановился?
- Ты мне не поверишь. И все же это ты вел меня. Дон Хуан, я спрашиваю тебя: как такое возможно?
- Да, возможно и необходимо, для того чтобы понять Святого-Шамана, пришлось рассечь Трупы его Древних Богов, как бы проложить в них туннель. Мы войдем и уг лубимся в них, НЕСМОТРЯ НА ИСПУСКАЕМОЕ ИМИ ЗЛОВОНИЕ, ОНО НЕЗАРАЗНО, УВЕРЯЮ ТЕБЯ, НАПРОТИВ, ОНИ ДАЮТ, Я БЫ СКАЗАЛ, ДЬЯВОЛЬСКОЕ ЗДОРОВЬЕ, Ха-ха-ха-ха... НЕКАЯ АУРА ОРОШАЕТ ИХ ТЕЛА. Нам придет ся шаг за шагом обойти дворец неподвижных бабочек их Храмов, окропленных отвратительной бурдой из ископае-
- мого Жизненного Сока, некогда струившегося в их жилах.
- Вступим же на их тропы и пойдем туда, куда они поведут нас, пойдем по их следам. Он поведет нас, освещая путь
- факелом, он не позволит нам превратиться в ошалевших стервятников.
- Дон Хуан, меня тошнит.
- Ну так сделай это. Облегчись настолько, чтобы перестать испытывать отвращение, потому что тебе пред стоит пройти по всему трупу, вдоль позвонков Тонан-
- цин, Богини-Жимолости, прародительницы погребен ных солнц.
- Мир Хуана Диего очень далеко, я не смогу проникнуть в его пейзажи, Пейзажи, являющие такое запустение.
- МИР, КОТОРЫЙ ДВИЖЕТСЯ И ВРАЩАЕТСЯ ВСЛЕД ЗА СОЛНЦЕМ, - ЭТО ВСЕ РАЗРУШАЮЩИЙ ГИГАНТ, ОН СТИСКИВАЕТ СЕРДЦЕ ШАМАНА И ВЫЖИМАЕТ ЕГО СОК.
- Это мир, полный червей, еще трепещущих рассечен ных сердец, всех до последнего червей, которые грызли го ловы на их околдованных Смертью пирамидах, в арках, на дорогах, на лестницах, в их покрывалах, в их кострах; я это знаю. Они обожали забирать головы.
- Они были опытнее вас; не важно, что вы поддержива ете безжалостные сети абсолютной трусости и кичитесь своим многознанием... сети проволочных заграждений, предназначенные удерживать пленников, невероятные виртуальные сети, ваши.улицы - сети, ваши живые изгоро ди, ваши страхи, ваши приливы и отливы - все это сети, вы даже не умеете любить так, как надо, вы похожи на зомби и довольствуетесь своими мирами неоконченных литаний (жертвоприношений, litar - приносить жертву. - Примеч. ред.) - только для трусов. Вы забыли Богов. Вы даже не зна ете Пресвятую Деву. Ту, что пленила Хуана Диего.
- У меня болит спина.
- Это страх. Это положение пугала. Есть способ -
- ты можешь унять эту боль и стряхнуть с себя прекрасный ужас, который вызвал у тебя наш Святой-Шаман. Про склоняй слово "Камень". И ляг, ты больше не нуждаешься в разъяснениях на эту тему, считай, что ты изучил равно удаленные точки параллакса, стратагему и перипетии.
- Ты - не тот, не ученик.
- Я знаю. Я буду бродить, как Камень. А его скакуны?..
-

- Это дикие кошки. Это прыжки пумы и резвою ягуара. Его кошки. Его одежды, его постели, его ложа, его логова. Зачем ему спальный мешок, или палатка, или про стыня, или пушистое шерстяное одеяло, зачем ему оста-навливаться на постоялом дворе или обрывать колокол, если у него есть - были всегда - логова его волков и его кошек? Где можно "провести" зиму удобнее всего? Где можно созерцать звездный дождь? Где можно спастись от такого количества хищников человеческой породы?..! скажи мне: ведь даже под навесом асотеи они не остав-I ляют тебя в покое. И не оставят, покуда ты жив. А между тем наш Святой Шаман продержался пятьсот лет в не-сказанном покое и наслаждался совершенством Видения; плодов его Блаженства и его непознанной тайны - це лые гроздья. Это все оттого, что он умеет жить в невиди-мом мире своих убежищ! Он может странствовать где-то среди сфер, и в то же самое время его благословенное тело может находиться в каждом птичьем гнезде. Что он от-ветил тебе, когда ты спросил его, где убийцы бросили его тело?
Он сказал, чтобы я не беспокоился, что его останки в зарослях кустарника, в шипах кактусов, в скелетах розо вых лепестков и в аромате Грома.
Ну так дополни свой список: Хуан Диего скрывается за любым камнем в поле, независимо от его размера.
Потребуется перевернуть миллионы миллионом и триллионы триллионов камней, чтобы обнаружить его за одним из них.
Вот что называется тонкий Ум; но Хуана Диего легче найти, чем Бога! Этого невидимку...
Еще он сказал, что нередко может скрываться за Свя тым Крестом вершин его Мексики.
Так оно и есть. Видишь, как у него много убежищ.
Я чувствую себя лучше.
Ты же рухнул, как камень. Представь, как чувствует себя Хуан Диего в неизвестности своего безымянного ми ра! Он может заняться раскрашиванием горизонтов, никто не требует его присутствия, а знаешь почему?
Не имею ни малейшего понятия.

- Просто Святой (как и многие другие, кого призыва ют мириады нуждающихся в них) защищен хитростью и искусством Шамана. Никогда не забывай этого. Не все Святые, прежде чем обрести Блаженство, овладели муд ростью Шамана. Это двойной туз в рукаве. Это как его двойное имя - Хуан Диего; потому он так легко раздваи вается, если ему захочется - вещь совершенно невероят ная, - он может появиться, рыгающий или сонный, в Сикстинской капелле. Или внезапно захватить Теотиуакан*. Однако я не думаю, что он это делает. Он обожает постоянно переходить от одного к другому... не старайся оценить его как человека, ибо Хуан Диего Безжалостен, как гроза с громом и молниями, и потому неуловим, как зачарованный легкий ветерок, покачивающий полевые цветы. А вот это совершенно точные данные, я припас их для тебя.
...Я сообщу тебе совсем немного точных данных, дело в том, что Хуан Диего вполне может находиться за свечками - теми, что любой человек бессознательно возжигает перед Пресвятой Девой на любом из алтарей мира. Он воздерживается от перехода границ, для него обе Америки - это колыбель, а Мексика - его гнездо, его чары освобождают его от уплаты пошлин и совершения формальностей, однако ему приходится принимать во внимание, что существуют и другие границы, и в особенности - поверь мне, что это так, - иностранная Курия.
Мы немного отклонились от его тропы или по-преж нему идем по его следу?
Мы двигаемся на приличествующем случаю расстоя нии от его долгой воскресной прогулки, не торопись, зачем торопиться? Он остановится.
* Теотиуакан - важный религиозный и культурный центр дохристианской Мексики, насчитывавший большое число храмов и пирамид, из которых до наших дней дошло лишь несколько.

Тропинка почти теряется, я ее плохо различаю.
Он хищен, как орел, и непознаваем, как волк.
Физически Хуан Диего, пожалуй, выглядит моложе, чем можно предположить.
Он молод. Как Святой - чересчур молод. Но как шаман он владеет той кривой, по которой движутся все далекие луны... Он рывком распахивает дверь в изгороди, и Святой-Шаман подходит к Хуану Диего. Они идут ря дом - вдвоем, вчетвером (Святой, Шаман, Хуан и Диего).
Ты можешь сказать, какая линия разделяет их? Нет ни чер ты в воде, ни натюрмортов.
Что он делал все эти годы?
Я задавал себе этот вопрос; похоже, он глубоко вды хал собственное Блаженство и взорвался, но он не желает говорить об этом. Вспомни, ты ведь тоже взорвался пять лет назад. Ты чуть не умер.
А ты, дон Хуан, ты взрывался?
Как сверхновая... тысячу раз... тысячелетия.
А Христос?
Один раз и навсегда. Он - сын Бога. А мы рядом с ним просто карикатуры.
Я очень одинок.
Не настолько. Вот Отшельник - он действительно одинок.
Он остановился.
Я вижу. Давай и мы остановимся. Может, он остано вился, чтобы помочиться. Или проливает слезы.
Если он примется лить слезы, я этого не выдержу.
Я захлебнусь в его морях.
Кажется, нет. Он не мочится и не льет слезы.
А что он делает?
Он разглядывает облако светлячков, которые кружат вон над той равниной.
Какое чудо...
И Святой, и Шаман боготворят мир.
Как ты думаешь, он и дальше будет стоять там?
Стройность ночи достигла своего полного величия.
Он способен остановиться, чтобы созерцать и другие небесные лампады, посмотри.

Шквал звезд. Мерцание оглушает. Мы резко остановились и застыли как камни, целиком превратившись в Глаза. Мы отдалились от пройденной тропы и, подобно запущенным снарядам, пересекли Орион - словно просто дошли до ближайшего угла, - чтобы погрузиться в огромность Фантастического радужного глаза его ягуара, взметнувшегося в прыжке.
Держи под контролем любовь к конкретным реально стям - не растворяйся, не взрывайся. Если он взорвется, мы вернемся, подождем, пока он не вернется туда.
А если он не вернется?
Этого не может быть. Книга резко прерывается, и скажи спасибо за то, что это возможно. Ибо ты преоб разишься, Святой-Шаман подобен цианистому калию, жидкому огню, глотку плазмы из Грааля...
...он просто возмутитель - это говорю тебе я, дон Хуан.
Он содрогается и умолкает. Внезапно я оказался один. Брошенный, как камень на землю. Вот так просто. (Это врата солнца, состояние духа Хуана Диего, где он под-питывается жизнью и смертью.) Разве об этом нужно говорить? Когда он свалил ограду, я понял, что его смерть бессмертна, а его жизнь вечна. Как порыв ветра, как вспышка света, как молния. (Его двойное имя означает именно это.)
Снаружи нет никого. Дверь, что никогда не закрывается, абсолютно спокойна - недвижная разорванная завеса. Иллюзия цепляется за ее глубину, похоже, мои неразлучные спутники решили прибегнуть к испытанному средству - вырыть собственную нору, чтобы мы смогли восстановить свои силы, и там, в этом логове, я собираюсь устроиться поудобнее и расколоть озаренную ночь, где взорвался дон Хуан. Вселенная не отдыхает, она расширяется. Свечи кружатся. Некоторые свечи, зажженные в полночь на некоторых алтарях, сонно мерцают - это их колышет легкое дыхание дующего на них Хуана Диего.

Мы спускаемся, расслабляемся, просим передышки. Звенья памяти могут заставить замолчать призрак, поэтому необходимо отдохнуть: немного поразвлечься склонением, растянуться на ежедневном перекрестке, где СПОРЯ I И БЬЮТСЯ В БОЛИ И НАДЕЖДЕ ЛЮДИ И НЕПОЗНАННЫЕ СУЩЕСТВА, ИМ НЕВЕДОМА - ВЕРНЕЕ СКАЗАТЬ, ОТ НИХ СКРЫТА - СУБСТАНЦИЯ БОЛИ, А ЕЩЕ БОЛЕЕ ТОГО УПОРСТВО НАДЕЖДЫ В ИХ ЖИЗНЯХ, БРАТСКИХ, ТО ЕСТЬ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ТЕНЯМ. Дон Хуан прислоняется к тени стены асотеи и отхлебывает воды, сочащейся лазурью.
- Красивый водопад, - шепчет он.
Я был ошеломлен, обнаружив водопад именно там, где мои неразлучные спутники обычно устраивались, чтобы подремать. Это же надо - я никогда не замечал, что он там есть! СКОЛЬ ЖЕ МНОГОГО НЕ ЗНАЕТ ЧЕЛОВЕК, ЭК) ОДНА ИЗ ФОРМ ЗАМКНУТОГО ИЗМЕРЕНИЯ, В КОТОРОМ МЫ ПРИВЫКЛИ ЖИТЬ, ОТДЕЛЕННЫЕ ОТ ЧУДЕСНОГО Вот это сюрприз! Разумеется, я подождал, пока дон Хуан отвлечется, потом он сделал мне свой такой милый знак - поднял указательный палец... и скоро мы увидимся. Он исчезает. Он становится на Клюв Ахускского Орла - без рубашки, только в своих красных Трусах, - и бросается вниз... Потом, насколько я понял, он "входит" и превращается в один из камней неподалеку от Креста, где непринужденно растянулся, тоже в красных Трусах, Хуан Диего: о Боже!
На уровне асотеи дрожат листья клена. Дрожат виски мира.
Дай Пикассо понять, что ему известно о существовании Вершин, он стал бы предтечей их изображения, написал бы их на холстах вместе со всем тем, что есть на них и вокруг них, вместе с ведущими к ним таинственными тропинками, вместе с их ручьями, их тайными проходами, которые так легко забываются, их пещерами и парой-тройкой обнаженных нимф. Вместе с рогами.

Волков с рогами, бабочек с рогами, воды с рогами, нимф с рогами. Бога Пана с рогами и флейтами. Всех с флейтами.
Одна-единственная линия очерчивает Вершины с их мягкими изгибами - так можно сказать. Лук. Стрела, цель. Все так просто. Изгибы, расположенные на разных уровнях, и фигура Чак-Мооля*, лежащего как на угольях. Крик... Похоже, начинается церемония: древний владыка, Солнце; нет, еще более древний - огонь. Это ты? И он приближается, переступая еще немного затекшими ногами, среди этого рассвета в семнадцать часов (время Ахус-ко). В старом лесу полным-полно голубых птиц.
- Твоя одежда, твои тряпки. Они некрасивы, они не сверкают, они лишь прикрывают. Это тряпки из обрывков облаков. Они пахнут исступлением вершин и нор, они пахнут плодоносным молоком, залитыми солнцем трясинами, пастбищами, напитанными спорами лаванды. Твои тряпки. Можно сказать, что ты сражаешься в Твоих тряпках. Что они - благословенный шатер, внутри которого, в этом пустом пространстве, возрождается слово Бога. Твои тряпки. Дай мне хоть одну ниточку, хоть один клочок от его тряпок, и я смогу вместить и укрыть в них полмира. "Это шелковые нити", - высказывает свое мнение шмель. "Это таверны таинственных пьяных чужестранцев", - полагает дятел. "Это водяные тряпки", - считают гуси. "Это металлические нити, сделанные из ртути и вольфрама", - говорит волшебник. "Нет! - заставляет всех умолкнуть агонизирующая Владычица, Тонанцин, - это пестики воплей светлячков и фаллосов. Слышатся - я не могу избежать этого - звонкие рога. Морские раковины, издающие звуки, и рога с отполированных голов. Головы отполированных птиц, образующие нечто вроде свистков из все еще поющих костей. Цветы, воющие от спермы, сковавшие флейты из того, что осталось от скелетов койотов и кецаля".
* Чак-Мооль - бог Дождя у древних майя (тольтеков). Его изображали в виде лежащей мужской фигуры с приподнятыми головой и плечами и подобранными коленями.

Все это - утонченная бойня диких красок, криков и воплей, пересохших мук, лавы, засохшей на пальцах, как чернила, полированной ляпис-лазури, пущенной на булавки, серьги и брачные ложа. Лазурные ложа защищают глаза, маски - носы, затычки - уши, от глухоты. Их делают из ляпис-лазури, чтобы уничтожить призраки й рассечь - раз и навсегда - столбы дыма. НА ПЛОСКОГОРЬЯХ, НА БЕРЕГАХ МОРЕЙ, В ИХ ПРЕДЕЛАХ, НИКТО НЕ БОИТСЯ НИЧЕГО. ЭТО ЗЕМЛЯ, КОНТИНЕНТ, ОСТРОВ, СВОБОДНЫЙ ОТ ГОРЕСТЕЙ И БЕД, ГДЕ ЦАРИТ УЛЫБАЮЩАЯСЯ ТОНАН-ЦИН, - ЧТО ОЗНАЧАЕТ КОД СОЛНЦА И ТЕНИ.
Шаман предчувствует опасность... Задумавшись, он отходит в угол. Кто угрожает Тонанцин?.. Шаман взывает; он просит помощи; а прекрасная дама, несмотря на то что она слышит проникновенные призывы своего друга, почитателя и наперсника, не отвечает. Как всякая женщина, она презирает его. Тогда шаман уходит в один из своих тайных уголков, расположенный под Куйей - хлебным деревом. Там он берет плод, высушивает его, измельчает в порошок, похожий на тальк, а потом посыпает себя этим тальком, омывается в нем, чтобы очиститься. Так, весь белый, он снова изучает чары, и стигмат указывает на то же самое, он подтверждает и поглощает его. Проглатывает его. Совершенно определенно: Тонанцин остается совсем немного дней славы.
Мрачные и строгие астролябии стервятников, сидящих на сторожевых башнях, беспокойны. Отчетливый аромат благовоний раздражает глаза и щиплет горло. Это тайна, о которой кричат. Шаман доволен, когда Тонанцин признается ему в любви и приглашает на свое ложе. Однако вместо той, какой была она в молодости, ему является старуха, ее голос едва слышен, она закатывает глаза, ярко-красные и голубые, как вода.
- Да, - молит она, - обними меня, в последнее время мою грудь пронзает молния.
И Шаман обнимает ее, охваченную огнем. Агонизирующую. Скальпель звуков диких рогов и раковин входит в Перигей стенаний, и лишь немногие робко подозревают,
в чем тут дело, и предоставляют Шаману делать то, что ему угодно, а сами бросаются наутек, или вешаются на ветвях деревьев, или топятся в речках, или бросаются с утесов. Симптом, о котором дотоле никто не подозревал, - скрытая боль, пронзающая - даже - годы.
В этих горизонтах мира, именуемого Америками, одна-единственная раса была свидетелем Гибели своих Богов и засвидетельствовала ее своей судьбой; эта раса - матка Девы и воскрешение ее встречи; эта раса похоронила Тонанцин и стерла последние предсмертные хрипы Божественного и чудесного Ангела-Бога: Кецалькоатля. Эта раса есть аспид, орел и змея.
По эту сторону морей мы были единственными, кто испытал на своей Живой Плоти Муки, Славу и закат могилы Богов. Святой-Шаман спас нас от катастрофы и повел нас в будущее прекрасной жизни на протяжении последующих десяти тысяч лет, навстречу Видению и возрождению Нового Мира в биении небес Пресвятой Девы Гуадалуп-ской с Тепейякского холма. Все мы несем в себе эту братскую и близкую Гибель наших Богов, заклинаемых, уничтоженных, испепеленных и изгнанных... и Хуан Диего подталкивает нас, запускает нас, как снаряд, в жизнь вечного настоящего Богини-Матери Распятого Христа.
Мы - возрождение Вселенской любви и братства, ни больше ни меньше.
И ВСЕ ЭТО БЛАГОДАРЯ ИНДЕЙЦУ, СЛАВА БОГУ. СУДОРОГИ, ОТГОВОРКИ, КРИКИ, ШЕПОТ, ОБМОРОКИ, ПРЕЗРЕНИЕ, РАВНОДУШИЕ, НАСМЕШКИ СЫНОВ ТЕХ, УЖЕ УШЕДШИХ ТЕНЕЙ. МНОГИЕ ИЗ НАС ТАК НИКОГДА И НЕ ОСМЕЛИЛИСЬ ПОДНЯТЬСЯ ИЗ ПЕПЛА; И ОНИ ПО-ПРЕЖНЕМУ ТАМ, В СЕРОСТИ - БЕЗ ВСЯКОЙ ВЕРЫ, БЕЗ ВОСТОРГА, БЕЗ МЕДА- И ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕДОВЕРЧИВЫ. НО ВСЕ ОНИ В КОНЦЕ КОНЦОВ ОБРАТЯТСЯ В ПРАХ, ТАК И НЕ ВЫЙДЯ ИЗ СВОЕГО УНЫНИЯ. ЗАВТРА СЕГОДНЯШНЕГО
-
- ДНЯ НАСТУПИТ ПОД ЗВОН ЛУКОВ, ПОД ЗВУКИ СТВОЛОМ ПОД ЗВУКИ ДЕРЕВА, СТРУН, ВЕТРОВ, АРФ, ГОЛОСОВ И ХО-РОВ. УТРО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ ВЕРНЕТСЯ НА КОЛЕНЯХ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ, КАК МЫ СНОВА ВОЗРОДИМСЯ С УЛЫБ-. КОЙ НА УСТАХ И ВЫСОКИМ ЧЕЛОМ.
- Куда ты ведешь меня, друг? - спрашиваю я дона Хуана.
- Мы вместе пройдем каждое из звеньев скелета не движной Матери.
- А мы не можем уклониться от этого начинания?
- Не можем.
- Почему?
- Потому, что иначе мы не поймем самоотречения и боли Хуана Диего и потеряем из виду величие возрожде ния и пришествия Смуглой Девы.
- Ладно, согласен, но зачем торопиться?
- Этот глоток горек, но любой глоток в конце концов проглатывается...
- Пассаж об Отсутствующем Трупе Доиспанской Матери Мы уже прожили несколько тысячелетий, нося на шее колокольчик с подвязанным язычком. Он был подвязан с тех незапамятных времен, в которые единый континент как бы существовал в реальности, напитанной здоровыми знаками, те долгие времена были временами многознания. Однако эти начинания длились совсем немного. Мы были как дети, мы размножались как дети и покоились как безбородые юнцы. Этот короткий период обучения был Водо- воротом, и поколения быстро сменялись одно другим, рождаясь на свет в блеске и благодати. Это было похоже на Рай. Это было ближе всего к нему. Сегодня одни руки мешали уголья в костре, а завтра жар того же костра мешали другие руки.
- ДЛЯ СТЫЧЕК И ПРИВИЛЕГИЙ НЕ БЫЛО ВРЕМЕНИ; НЕ БЫЛО ВРЕМЕНИ НА ТО, ЧТОБЫ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ. Тот,
- кто развлекался чем-либо еще, помимо хмеля, не возвращался. Не было времени на то, чтобы сбивать со следа летящих наобум, не было времени укладывать в постель сломанную ногу, вагинальный спазм или выбитый глаз. Это означало потерять жизнь. В исступлении, даже сейчас, наилучший возраст, чтобы родить ребенка, - это двадцать лет, не более того. Не было времени. И все же некоторые сопротивлялись страху, другие же к пятнадцати и более годам "переноса" на солнце созревали беспорочно среди полной вакханалии, гигантские покрывала разума развевались открыто, без всякого сомнения. После того как нас пронзили стрелы из лука, немного радуг наблюдали мы на протяжении этих таких коротких жизней. Может быть, двенадцать. Хотя некоторые, может, двадцать или тридцать. Все зависит от обстоятельств. От траектории презрения или счастья. И вот Владычица Мать, такая молодая, такая радостная, медленно является и постепенно поедает своих детей, создает и поедает, прожорливая, милосердная. Она никогда не гасит все. Никогда не забирает все. Никогда не истребляет какой-либо народ полностью. Никогда не доводит свое равнодушие до пресыщения. Она движется везде в арке своей благодати, не тая своей вагины, не пряча вздрагивающего клитора, не унимая жажды своей вульвы, не скрывая ни нежных, радужных переливов своих грудей, ни сладострастия твердых сосков. Она - мать. Жаркая, кипящая, плодоносная, дикая, изысканная на вкус и роскошная даже при одной мысли о ней, свежая, доверчивая, дерзкая, она, не зная меры, прикасается к лазури, проходит сквозь сумерки и напитывается тайной грустью своих ночей, светлых, осиянных, пронизанных мерцанием звезд, - она, Мать неподвижных звезд, Тонанцин, верная. Ибо, если тебя мучает жажда, она освежает тебя, ибо, если ты тоскуешь, она налетает на тебя как Порыв Ветра и заботливо дает тебе то, чему ты будешь рад: любимых, род, борьбу, передышку, раковины, черепах, змей... леса. Если ты просишь лесов, она дает тебе леса, если тебе хочется пошевелить мозгами, ты сойдешь с ума - она тебе это гарантирует. Если ты отлучишься, уйдешь - будешь чужаком, если ты друг оленей - будешь человеком-оленем, если ты лк> бишь сов - превратишься в луну-сову, если ты в охоте - она овладеет тобой, если попытаешься завоевать другом народ - она пойдет с тобой, лишит сознания дозорных, обратит в пыль их острые стрелы, остановит их дыхание, угасит их огонь, заткнет кляпами рты их призракам и отдаст тебе женщин, их судьбы и их семена. ОНА ДЕРЖИТ В РУКАХ НИТИ СУДЬБЫ ВСЕХ ВЕЩЕЙ, ОНА ЗНАЕТ ЭТО,. ОНА РАДУЕТСЯ И СМЕЕТСЯ. ОНА ВСЕГДА СЧАСТЛИВО ОПЬЯНЕНА ХМЕЛЕМ ЖИТИЯ. ОДНАКО, СОЗДАВАЯ ЖИЗНЬ, ОНА НЕ СОЗДАЕТ СУДЕБ. ОНА НЕ ВЕДАЕТ ИХ НЕ ЗНАЕТ ИХ. Ибо Тонанцин - та, которая укрывает, га, которая питает, та, которая воодушевляет. Тонанцин - ночь, она оставляет себе тепло своей земли, свои заботы и тревоги, она никому не отдает отчета, никому не на шептывает о своих минутах безграничной дерзости, она не нуждается ни в ком.
- Сейчас она, обнаженная, стоя в реке, встряхивает волосами.
- Сейчас она предчувствует странную тоску, изумление, невидимый призыв и резко стряхивает с себя это беспо-койство. Окропляя им темноту.
- Немилосердие времени, происходящего вблизи и внутри человеческого существования, состоит в том, что несчастья случаются одно за другим. Таковы веления Сокровенного. Сколь бы невероятным это ни казалось, именно так оно и есть. Асотея некоторым образом защищает нас от нам подобных. Однако она должна была бы принадлежать нам, а пока это не так, мы не отдохнем. Про- i блема в том, что, стань она нашей, мы покинем ее. Нам необходима каменная подушка, чтобы приклонить на нее голову ветра.
- ХУАН ДИЕГО ЯВЛЯЕТСЯ, ЧТОБЫ ПОБИТЬ СВОИХ ВРАГОВ, КОТОРЫЕ НЕ ОТДЫХАЮТ НИ ЕДИНОГО МГНОВЕНИЯ. ОНИ ИЛИ ПОДЖИГАЮТ, ИЛИ БЕРУТ ТО, ЧТО ИМ | НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ, ИЛИ УСТРАИВАЮТ РЕЗНЮ. ЗАНЯТЫЕ СВОИМИ ИНТРИГАМИ, ОНИ НЕ СПЯТ, А ИХ УГРОЗЫ ВСЕГДА ИСПОЛНЯЮТСЯ, И С ЭТИМ НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНО ПОДЕЛАТЬ. Но чего же еще? Чего же еще они хотят? Они высасывают кровь, высасывают золото, высасывают семена, уводят животных, забирают наших подростков - даже детей, они не знают отдыха, и их нужно остановить. Необходимо изменить историю.
- - Я убежден, - говорит Хуан Диего, в очередной раз ле жа на солнце, - что иногда абсолютная искренность бывает возможна.
- Это можно истолковать как попытку утешить, и потому это унизительно. Нам нужно, чтобы он сделал для нас что-нибудь - что-нибудь такое, что воодушевило бы нас. Когда я шепотом высказываю эту мысль, дон Хуан разражается хохотом, вспугивая стаю птиц, уютно расположившуюся на ветках, и говорит: - Ты что, не помнишь ту дверь в ограде, через которую Хуан-Святой и Диего-Шаман вышли вместе, бок о бок, погруженные в себя, и удалились? Уважение к его благора зумию только возрастает. Он не возглавил битву восстания.
- Сколько людей превратились в горячих и верных почитате лей Марии, Владычицы Небесной? (Хуан Диего сделал это, делает это и будет продолжать делать это...)
- ...Я получаю удар в сердце...
- Впервые Хуан Диего прикоснулся кончиками пальцев к моему телу.
- Вот, - повторяет дон Хуан, - его дар. Тебе стало яснее или тебе требуются другие, последовательные или поверхностные, чудеса? То чудо, в которое он превращает тебя...
- Мария слушала меня очень серьезно (когда я рассказывал ей о моей Мексике, такой великой и такой вожделенной стра не - о стране, белой от молока и воды).
- В какой части солнца ты проявляешь себя, ша ман?.. - внезапно спрашивает его дон Хуан.
- В его членах... - И он продолжает: - Чистые пространства неба, мы добрались до них, силой шаманского воздействия - гак
и надлежало быть - я отступал назад как только мог, я отстранял ся. Я не слышал пения жаворонка, не видел жалоб моих братьев, я останавливался и прислушивался к шуму близкого водопада, воды, жидкости, похожей на плазму; я останавливался в воздухе, ¦ парализованный... я мог пойти и проникнуть за эту прозрачную завесу, и, когда я проходил сквозь нее, щелчок моего языка во зобновлял поток воды, и она лилась, разбиваясь о камни и о мои плечи; все это объединяет меня с Марией, все это - Она. Это бы ла Она. Она была каждой реальностью, каждым мгновением, я двигался и делал все как Шаман, но под водопадом Блаженства. Марии нужны все силы моего существа для того, чтобы подго товить меня к передаче Ее в себе, для того, чтобы у меня не начи нали литься слезы и не лопались мозги в голове, ей нужно было подавить мой ужас и превратить его в точный штрих - я уже был убежден, что происходит нечто необъяснимое. Что должно что-то случиться оттого, что я пошел по этой тропе, такой отличной от всех прочих, совершенно не похожей ни на темную мап<\ Тонанцин, ни на слепое сияние Кецалькоатля; я был ошеломлен, охвачен ужасом, думаю, я должен был принять решение.
- И ты принял его, - поясняет дон Хуан.
Хуан Диего поудобнее прислоняется к камню, у которого сидит, и продолжает: - Природа иллюзий и мечтаний нашего жития никогда прежде не была для меня столь очевидной. Как и то, что ЖИТЬ ОЗНАЧАЕТ ПРЕДАВАТЬСЯ ИЛЛЮЗИЯМ В ЖИЗНЕННОМ ПРОСТ-
РАНСТВЕ, КОТОРОЕ НЕВОЗМОЖНО ПОСТИЧЬ ДО ДНА, В ПЛА ЦЕНТЕ ВОДЫ, В ПРИХОТЛИЫХ ОЧЕРТАНИЯХ ГОР И ХОЛМОВ, ГДЕ И ОТКУДА АТАКУЕТ БЕЗДНА, А В ТАКОМ СЛУЧАЕ СУЩЕСТ ВОВАНИЕ ЕСТЬ ВОПРОС СМЕШЕНИЯ СЛУЧАЙНОСТЕЙ В ПРОСТ РАНСТВЕ СВЕТА И ОГНЯ; ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВИДИМОГО ТОЛЬКО ТЬМА - тогда у меня было впечатление, что я прохожу через зо ну, в которой свет иллюзии еще делает желанным существова ние и борьбу за его битву. Однако было нечто такое, что приво дило меня в недоумение и растерянность, каждая заповедь, каждое слово, каждый шаг, каждый укус, каждый вздох, каждый столб дыма оставляли за собой след печали. И тогда, чтобы из бежать ее, потому что она прямо-таки набрасывалась на меня, я входил в транс. Я принимал Шамана. Я даже испытывал по-
требность встретиться с кем угодно, чтобы продемонстрировать
ему, ДО КАКОЙ СТЕПЕНИ ИЛЛЮЗОРНА ВСЯКАЯ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ И ОЧЕВИДНОСТЬ, ВОЗДУШНЫЙ ПОКРОВ, НАПОЛНЯЯСЬ СВЕТОМ, ОБРЕТАЛ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ФОРМЫ, РАЗОБЛАЧАЯ ПРИСУТСТВИЕ ПОКРЫВАЛА.
Так, значит, ты показал нам славу Марии Гуадалуп-
ской с Тепейякского холма.
Наверное, так... звезды, свет звезд. Закат, свет неба, раз бивающийся, чтобы родиться... я стараюсь ограничить свои мысли пределами этого пребывания - сейчас, здесь, я с вами.
Площадка - это окно. Отсюда можно воспринимать другие сады и их окна.
Каждое окно, каждый цветочек, каждый камень заставля ют нас чуточку осветить наше существование.
Сказав это, Хуан Диего потягивается. Потягиваются мои неразлучные спутники. Потягивается его волк. Мы зеваем - все мы, те, кто пришли, и зевок, икота и слезы сливаются в звук, подобный рыданию.
Нами овладел восторг садов, нами овладело ОЩУЩЕНИЕ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ ВЕЩЕЙ, К КОТОРЫМ МЫ ПРИКАСАЕМСЯ, нами овладел восторг красок, испарений, нашего дыхания...
И все это - Блаженство.
Блаженство с нами и за нами.
А тьма бьет крыльями, - прибавляет в заключение дон Хуан.
Нет, она остановилась. Дело в том, что, когда появляется Блаженство, тьма тихонько отступает; она спокойно раскрывается и вздрагивает...
И тогда?
И тогда эта гигантская тьма, заполонившая вселенную, всю ширь вселенной, входит в ее руки. Дева могла бы держать что-ни будь в руках, но из-за этого они были пусты.
Мы содрогаемся и молчим.
- Из-за этого они были пусты и молитвенно сложе ны, - подтверждает дон Хуан, держа свои соединенные руки на высоте груди, и мы с Хуаном Диего сделали то же самое, это было как благодать - держать вот тут, внутри, между ладонями, темные Пространства, озаренные и не ведомые.

И мы поднесли руки к груди, оказавшись в той же самой церемониальной позе: а вдруг эта огромная тьма развали -ся на кусочки.
Хуан Диего замечает это и шепчет: Ты все-таки настаиваешь на том, чтобы убрать мои развалины.
Мы уничтожим расстояния, века, отделяющие тебя от нас. И прости, я тысячу раз прошу у тебя прощения за то, что приобщаю тебя ко времени разрушения и галлюци наций...
По крайней мере, ты взял на себя труд разводить свои но стры, это подбодрило меня. Я оставил горы камней на камнях -
эти камни были дровами для моих костров. Повсюду горы кам-
ней, которые оказались там уже сваленными в кучи, их собирал не ветер, их складывали в кучи не руки веков, не сотрясения земли, не судьбы троп, каждый ископаемый камень - это ку-
сок дерева, шнур, загоревшийся потому, что он загорается сам по себе. Он только ждет, чтобы на него подули. Или чтобы другой, подобный мне, подул на камни. Это костры моей Мексики, ее чувствительные точки, она вспыхнула когда-то давным-давно и стала Гореть. И горела днем и ночью, каждый день и каждую ночь, озаренная, пока костры постепенно не высохли, не пре вратились один за другим в дикие руины, гуси улетели в другие края, а кецаль погиб.
Дон Хуан с улыбкой делает мне знак, и я понимаю, что тон ужасно странного голоса Хуана Диего немного изменился, внезапно стал более человеческим. Похоже, Отшельник приободрился.
Когда-нибудь будут возжигать свечи в твою честь.
Пусть мне возжигают костры, а не свечки; костры перед храмами и среди развалин. Костры на своих террасах и на своих асотеях. Днем, ночью, неугасимые костры, чтобы они гасли и пре вращались в пепел мучения, - не свечки, - если захотят, чтобы я вернулся или чтобы открыл глаза...
Подобные нашим, - заключает дон Хуан.
Подобные твоему сердцу, друг, - отвечает Хуан Дие го, - твоему сердцу, брат.

Шаги в зарослях. Пойдет дождь. Пойдет снег. Уже появляются северные сияния зимы. Его зимы. Зимы, наполненной горением Отшельника и его удивительными затмениями, его лунами и этим великолепным солнцем, которое дрожит в безумии зенита, понемногу начиная клониться. И, не сказав больше ни слова, он поднимается, его волк следует за ним, и он снова внезапно покидает нас, он исчезает, однако на сей раз он направился к кронам леса, и листья, вздрогнув, раскрывались и прогибались под шагами Шамана, идущего через мост, к его другому, запредельному концу.
ПОКА ЕЩЕ ЕМУ С ТРУДОМ УДАВАЛОСЬ ВЫРАЖАТЬ СЛОВАМИ НЕКОТОРЫЕ ИЗ СВОИХ СОКРОВЕННЫХ МЫСЛЕЙ, ПРОСТОТУ СВОИХ ВОСПОМИНАНИЙ, ОНИ НАПОМИНАЛИ ПОТОКИ РАДИАЦИИ, ИЗЛУЧАЕМОЙ СИЯНИЕМ ЕГО ОДИНОКОЙ НОЧИ, ГДЕ ОН СТАНОВИЛСЯ ПЛАВУЧИМ, КАКИМ И БЫЛ, КАК БЫ РАССЕИВАЯСЬ ПО СОБСТВЕННОМУ МОЗГУ И НАКОНЕЦ ИСЧЕЗАЯ, ЕГО МЫСЛИ БЫЛИ НАСТОЛЬКО МОЩНЫ, ЧТО ОН НЕ МОГ ВЫРАЗИТЬ ИХ.
Дон Хуан зевнул. Это было невероятно. Дон Хуан зевает, мои неразлучные спутники, довольные и счастливые, бродят среди цветов, а я просто пропадаю. Тем временем. И тут дон Хуан нарушил молчание: - Он будет склонять свой голос, а его язык - мало-помалу находить подходящие слова. Помни, что его молчание было самым главным и что его одиночества столь же велики, сколь и неправдоподобны. И все же, это заметно, ему очень хочется постепенно привыкнуть к нам. Не бойся. Он не уйдет. - Дон Хуан выражает словами мои подозрения.
ОН ПОСТУПАЕТ КАК ЙОГ, ТОЛЬКО НАОБОРОТ; ОБЫЧНО ЙОГ СТРЕМИТСЯ ДОСТИГНУТЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ И ГАРМОНИИ, ХУАН ДИЕГО ЖЕ, НАПРОТИВ, УЧИТСЯ ВЫХОДИТЬ ЗА ПРЕДЕЛЫ САМОГО СЕБЯ, МЯГКО, БЕЗ СУДОРОГ И СПАЗМОВ. ПОТОМУ Я И ГОВОРЮ ТЕБЕ: С НИМ ВСЕ В ПОРЯДКЕ, ОН ХОРОШО УМЕЕТ ПРОДЕЛЫВАТЬ ЭТО СВОЕ УПРАЖНЕНИЕ. РОСТКИ ЗЕМЛИ НЕ ПРИЧИНЯЮТ ЕМУ ВРЕДА, ОН ОБЛАДАЕТ ЧУДЕСНЫМ ТАЛАНТОМ ПОНИМАНИЯ,
- К СЧАСТЬЮ, ВСЕ ЧЕТЫРЕ ЕГО ПРИРОДЫ СООТВЕТСТВУ ЮТ ДРУГ ДРУГУ: СВЯТОЙ - ШАМАНУ, ХУАН - ДИЕГО. СЕЙ ЧАС САМАЯ ДРАГОЦЕННАЯ ЕГО МЕЧТА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ, ПОТОМУ ЧТО ШАМАН -ОДИНОЧКА, И СВЯТОЙ - ТОЖЕ ОДИНОЧКА.
- Мы позволим себе немного отвлечься от его качеств и положения и протянуть ему руку. Будем надеяться, что это не окажется слишком трудно, поскольку он встречается с Христом и прикасается пальцами к его пальцам. Кончик одного из его пальцев соприкасается с кончиком одного из пальцев Христа. Будем надеяться, что и нам удастся проделать с ним то же самое. Это было бы идеально. Как обычно, после подъема на крутизну он прикоснулся пальцем к пальцу Иисуса Христа, будем надеяться, что Орел наконец спустится к нам и коснется наших раскрытых ладоней. Так оно и есть.
- - Ладно, я пошел, береги себя. И их тоже береги, это мои архангелы, я препоручаю их тебе, - и он ушел.
- Как ушел дон Хуан?.. Мои неразлучные спутники прово-дили его до самого дна небольшой долины, которая есть на площадке; вернулись они примерно через час. (Я никогда не пользуюсь часами, но хорошо ощущаю время.) Как чудесно это одиночество леса, небеса, окрашенные в голубые и розовые тона, ледяной воздух, аромат роз - аромат роз? Каких роз?.. Тут только до меня дошло, что С ПРИБЛИЖЕНИЕМ ХУАНА ДИЕГО В ВОЗДУХЕ ВОЗНИКАЕТ, ЗАПОЛНЯЯ СОБОЙ ВСЕ, АРОМАТ РОЗ, ОН И СЕЙЧАС ЕЩЕ ОЩУЩАЕТСЯ, ОН ОСТАЛСЯ, КАК ШЛЕЙФ ИЛИ СТРУЯ ЗА КОРМОЙ КОРАБЛЯ.
- Первый разговор т - Вы были там?
- - Был.
- - Что вы там делали?
- - Мне назначили встречу.
- - Кто?
- - Священник.
- - Для чего?
-
- Мы должны были встретиться с одним мятежником.
- Этот мятежник был знаком вам?
- У него не было друзей.
- Он командовал каким-нибудь отрядом, бандой, груп пой, предпринимал какие-либо инициативы?
- Насколько мне известно, нет. Однако он был опасен.
- Почему?
- Потому, что он был признанным Шаманом и умел постигать мысли, он делал все, и он знал.
- Что он знал?
- Он знал все, я же сказал вам, он был туземным Ша маном.
- Туземным?
- Ну, в общем, он был туземцем.
- Вы знали о нем?
- Да.
- Каким образом?
- Мы следили за ним, изучали его, расспрашивали доносчиков, подсылали ему друзей. Мы шпионили за ним.
- И как - успешно?
- Нет.
- Почему?
- Я же сказал, он был Шаманом. В конце концов все пугались и уклонялись от поручений.
- Вы назначили ему встречу или - как это было?
- Это он назначил нам встречу.
- Вы пошли на встречу с человеком, которого считали врагом?
- Да, именно так.
- Почему?
- Из-за священника. Нужно было избавиться от него, а тут как раз представился случай, а кроме того, не пойди мы, он был способен на все. Я уже говорил: лучше было пойти.
- о Второй разговор А кем были вы?
- Я занимался деньгами и разными светлыми и темны ми делами.
-
- Вы явились на встречу ночью или днем?
- Днем, ближе к вечеру.
- Почему?
- Потому, что речь шла ни больше ни меньше как о встрече с Делателем, с Шаманом.
- А другие были?
- Но не такие, как он.
- Почему?
- Другие уклонялись от общения, они были колдунами, вы же знаете.
- А он?
- Он - нет, он не был колдуном, он был хуже, чем кол дун. Он был Шаманом. Шаманом, и притом хорошим человеком.
- Почему?
- Откуда мне знать? Мы пытались подкупить его, но он не поддался. Мы пытались устроить ему ловушку, но он избежал ее. Мы шпионили за ним, но он исчез. Он был невероятен, как ветер, он был пришельцем и жрецом своей веры, вы представляете себе?
- Нет, не представляю.
- Ему помогали ветры, он пользовался ими, меня никто не слышит, правда?
- Никто.
- В общем, я панически боялся его. И мои женщины, все, тоже были в ужасе. А другие, самые лучшие, хотели быть с ним.
- Угроза? Он угрожал вам?
- Нет?
- А тогда что же?
- САМО ЕГО ПРИСУТСТВИЕ ИЛИ, СЛАВА БОГУ, ОТСУТ СТВИЕ - ОН ВСЕГДА БРОДИЛ ГДЕ-ТО - БЫЛО УГРОЗОЙ НАШЕЙ СТАБИЛЬНОСТИ.
- ВАШЕЙ СТАБИЛЬНОСТИ?
- ПУСТЬ НЕ СТАБИЛЬНОСТИ - ПОРЯДКУ. РЕЧЬ ШЛА О ПОРЯДКЕ. О НАШЕМ ПОРЯДКЕ.
- ТАК, ЗНАЧИТ, ОН ЯВЛЯЛСЯ УГРОЗОЙ ВАШЕМУ ПО РЯДКУ?
- ЕДИНСТВЕННОМУ ДОЗВОЛЕННОМУ ПОРЯДКУ.
-
- А туземцы шли за ним?

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>