<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

- Нет.
- А что же?
- Туземцы подчинялись ему. Он был их Шаманом.
- Единственным.
- Единственным?
- -Да.
- Почему?
- Я уже говорил, остальные были не Бог весть что -
- он же знал слишком много. Потому что у него были знако мые среди францисканцев, доминиканцев и августинцев.
- Многие хотели привлечь его на свою сторону, но ОН ВСЕ ГДА БЫЛ САМ ПО СЕБЕ - ОДИНОЧКОЙ.
- Одиночкой?
- Да. Поэтому все оказалось легко.
- Поэтому. Вам это дорого обошлось?
- В общем и целом, не так уж дорого, дело стоило того.
- Вы знали, что произойдет? Для чего он назначил вам встречу?
- Нет, мы не знали, поэтому пошли несколько человек, а снаружи притаились еще несколько.
- Вы приняли верное решение.
- Гораздо раньше, еще за год до этого. Это решение было неизбежно.
- То есть вы уже держали его под прицелом?
- Или он - нас. В этом все дело; а он не был никем, он был чужаком.
- Что он представлял?
- Он воспламенил бы сердца против нас, он не рас суждал, для него все сводилось к одному: действовать и решать. И он погиб.
- Его люди не взбунтовались?
- Они ни о чем не узнали, узнай они, я не находился бы здесь.
- Кто-то из туземцев был связан с вами?
- Да, были - предатели. Они были мерзавцами. День ги, одна усадьба, две усадьбы - такова была их цена.
- Понимаю.
-
ЛУЧШИЙ СПОСОБ ОБЕЗВРЕДИТЬ ВРАГА- ЭТО УНИЗИТЬ ЕГО, ОБЕСЧЕСТИТЬ, ПОРОДИТЬ ПРЕЗРЕНИЕ И РАВНОДУШИЕ. ИГНОРИРОВАТЬ ЕГО. Так и было сделано. Были составлена декларация, и всех, кто пытался высказаться против, просто смели с пути. Правда, кое-кто раскаялся в содеянном, но позже. Со своей точки зрения, они победили. ОНИ СОЗДАЛИ "ХИМЕРУ": НЕСУЩЕСТВОВАНИЕ СВЯТОГО-ШАМАНА.
Я возвращаюсь домой. В то, что считается домом. Я воз-вращаюсь на асотею. Развести костер. Мне это необходимо. Чтобы избавиться от страха. Я хожу с открытым ртом, я об наруживаю, что похудел, я не ем, плохо одеваюсь, плохо выгляжу, наверное, - но я очень доволен. Это заметно.
- Пошли, - кричу я своим любимым неразлучным спутникам и вожаку с черной как ночь шерстью. - Ищи тропинку, и давайте возвращаться.
Они сами идут вслед за идущим впереди вожаком и заI нашим благословенным любимым и веселым наперсником, который объединяет и направляет нас. Вон он идет за вожаком, на мгновение останавливается и смотрит на меня, чтобы удостовериться, что я следую за ним. День. клонится к вечеру, и я невольно понимаю те "страх и трепет" Кьеркегора*, когда вершина приглашает и побуждает к жертвоприношению жизни. Пребывание, наши приходы, встречи - все это совершенно непостижимо.
Я не знаю, сколько они будут продолжаться и будут ли продолжаться вообще. Я не угадываю ни результата, ни тона голоса, ни - сквозь его сдержанность - возможного понимания и принятия. Но я присутствую. Я делаю это. Дон Хуан дает себе волю - продолжает наставлять меня, он бьет меня, толкает, пинает ногами: я благодарен ему за это.
* Кьеркегор (Киркегор) Сёрен (1813-1855) - датский теолог, философ-идеалист и писатель. Вел замкнутую жизнь одинокого мыслителя, заполненную интенсивной литературной работой; в конце жизни вступил в бурную полемику с официальными теологическими кругами. Один из его трудов называется "Страх и трепет".

Он не знает, до какой степени. Или, если знает, ему это безразлично. Я спускаюсь с вершины, почти кубарем, в глазах темно от блеска, я возвращаюсь. Судороги, усталость, упадок сил. Это означает не только исторгать, побуждать, продвигать, прикасаться и превращать, это упражнение заключается не только в этом, необходимо уловить тон.
Появление и присутствие Хуана Диего обращается в счастливое ожидание и Радостную Встречу. Это означает сосредоточиваться на его близости, чтобы он мог прямиком, никуда не отклоняясь, попасть сюда. Одно дело - верить, и совсем другое - констатировать перед кем-то его существование, симулировать этот мощный контроль, это безумие, уравновешенность, а также определить, что этот мощный контроль и эта уравновешенность реализуются в полной мере в ужасном, удивительном и истинном присутствии Святого-Шамана, благодаря которому было совершено чудо из чудес, уникальное, неизмеримое, бесценное и которое не может быть повторено никогда и никем.
Я ВХОЖУ В ПРЕБЫВАНИЕ, В ДРУГОЕ - ОДИНОКОЕ, ИЗГНАНИЕ, ЧУЖИЕ КРАЯ, УТОПИЯ, КОШМАР, МАВЗОЛЕЙ... ЗНАМЕНИТАЯ ХИМЕРА НЕЛЕПОЙ РУТИНЫ НАВОДЯЩЕГО УЖАС И РУДИМЕНТАРНОГО ЗАНЯТИЯ: ЖИТИЯ. Я настолько обессилен, что едва замечаю мягкое сияние этого факела, освещающего мое убежище. Я СНИМАЮ БАШМАКИ, Я БЕРЕГУ ИХ, ОНИ ХОРОШО МНЕ СЛУЖАТ, Я БЛАГОСЛОВЛЯЮ ИХ. МОИ НЕРАЗЛУЧНЫЕ СПУТНИКИ НЕМЕДЛЕННО СВОРАЧИВАЮТСЯ В КЛУБОК, УСТРАИВАЯСЬ НА ОТДЫХ. ВСЕ ТАК ВЕСЕЛО, ТАК ДОВЕРЧИВО, ТАК ЕСТЕСТВЕННО, ЧТО МЕНЯ ПЕРЕПОЛНЯЕТ ВОСХИЩЕНИЕ: ДО ЧЕГО ЖЕ ОНИ ТАЛАНТЛИВЫ! Я нахожусь рядом с краем мира, совсем близко, может, даже на самом краю. Я знаю это. Может, это как раз мой Мост. И Истлан, эти веселые годы, эти неописуемо яркие рассветы, эти игры, эти подъемы в горы, эти прыжки, посещения, дерзости, взгляды, капризы, открытия... Где сейчас след этого угасшего небосвода? Бесконечная грусть, но все превращается в Пейзаж... крик: Блаженство. И повсюду - небеса.

- ооо Третий разговор Значит, в тот день ты пошел, и ты знал, что совер шишь убийство?
- Я знал.
- Ты хорошо знал свою жертву?
- Я не знал его, я впервые увидел его там.
- А когда увидел, каково было твое впечатление?
- Я испугался. Я раньше слышал о нем, но все-таки дрожал.
- Почему?
- Но ведь он пришел таким свежим, таким открытым, таким радостным, без всякой торжественности - и вдруг сделался таким серьезным, таким, как бы это сказать... озаренным, что ли. Он словно плыл по воздуху. Он показался мне таким довольным, что я сказал себе: да он же просто человек!
- И что же произошло?
- Он не был просто человеком. В тот день я обнаружил, что перед нами настоящий шаман. Это правда.
- И что же случилось?
- Ну, придя, он заставил всех нас замолчать и сказал, что должен выполнить некую миссию, сказал, чтобы мы постарались не испугаться, потому что во исполнение этой миссии он принесет нам дар такой ценности, что в сравне нии с ним жизни всех и каждого из нас, и его жизнь тоже, не стоят ровным счетом ничего.
- А потом?
- Потом он заставил отойти на несколько шагов всех, кто стоял перед ним, и распахнул свою накидку, она была большой и великолепной.
- А потом?
- У меня закружилась голова, со мной случилось что-
- то вроде сердечного приступа, а потом судороги. Это правда.
- Мне потребуется место, чтобы последовательно описать эти события; они вспыхивают одно за другим как звезды и слепят мне глаза.
-
- Временами у меня начинают литься слезы, а временами меня охватывает невероятная эйфория, и мне даже хочется вытворить что-нибудь эдакое, но я не буду. Может, меня беспокоит перспектива одной из следующих неожиданных встреч, они переворачивают все во мне, и мне уже не терпится, чтобы встреча состоялась. Но у меня нет ключа от ограды, от двери - она такая огромная, старая, как дверь в хлев, она скрипит, этот звук напоминает шипение раскаленного металла, а сама ограда - это словно разлука, которую невозможно ни отодвинуть, ни избежать. Ключ у дона Хуана. Потому что Хуан Диего не пользуется ключом, он просто толкает дверь ногой, и она открывается. Чтобы выгнать усталость из своих костей, я принимаю горячую ванну, потом открываю дверь ванной и вижу, что мои неразлучные спутники, как ангелочки, крепко спят.
-
- Пассаж о Присутствии Как я выразился бы в те годы - я устоял. Я сдерживаю дыхание. Возвращение домой предполагает необычный, всегда повторяющийся и верный маршрут. Как минимум. Дон Хуан отряхивается от бриза, который омочил его.
- Куда ты подевался?
- Бродил.
- Ты все намочил.
- Это не вода.
- А что?
- Подожди несколько секунд.
- Влажные пятна - от воды - начали ярко фосфоресцировать.
- Куда ты подевался? - повторил я. - Ты был у Хуана Диего! Да, и эти капли - это капли его Блаженства. Святая вода. Его тело?
- Нет, не его тело, его ореол, чтобы как-нибудь назвать это. Его воздух. Его атмосфера. Куда он забирается как в гнездо. Это его нора, его убежище.
- Но зачем ты пошел за ним?
- Мне хотелось найти подтверждение кое-чему.
-
Можно узнать - чему?
Он провел столько времени вблизи Девы, что напи тался ее светом. Когда он один - с нами он прикрывается и ведет себя осмотрительно, - он наслаждается этим всеподавляющим светом, купается в нем. Он как в бреду.
Он входит в свою личность и растворяется в ней.
Он "взрывается"?
Да. ОН НЕ ВЫНОСИТ НИКАКОЙ ГРАНИЦЫ, ОТДЕЛЯ ЮЩЕЙ ЕГО ОТ БЛАЖЕНСТВА.
О! Битва плоти и тоски, восторга и отчаяния Шамана и ослепительного света была решена в пользу Блаженств!!, которое досталось ему. Поглотило его. Он проглотил его. Выражаясь его языком, слился с ним. Поскольку он ша ман, его мозг и дух совершали экспедиции к пределам реальности всей вселенной, и он вторгался - почти ос-корбительно - в Обширность всякой поверхности, в неопределенность всякой бесконечности, и такова была cm судьба, но он возвращался на свое ложе - в свою любимую Мексику - из диких трав. Из его звезд, поверяющих ему свои тайны, из его снегопадов и пещер. "Луны", - объявля-ет он. Его Слава заключалась не в помазании Блаженству, а в возвращении из Блаженства. Однако его возвращение становится все более невероятным, его Мексика теряется в его судьбе. Шаман страдал как никто, и Святой страдал как никто. Его раскаленные докрасна костры, следствие одиночества, выработали в нем привычку держаться на расстоянии, на иных берегах, в иных океанах; Видение, очарование Видением пропорционально перспективе миров.
Хуан Диего сам выбирает, вернуться ему или нет. Это зависит только от него самого. Духовная дистанция между ним и всеми остальными огромна, он отделен ею от всех. Общение с необыкновенным захватывало его на целые века, которые в каждое мгновение являются Временами без Границ. Безмолвно страдая, он покрывает голову. Он сидит у Нее за спиной, и у него возникает ощущение, что Космическое облако превращается в одеяние Девы, в Блаженство Космоса. Путник, шагавший по полям Заката после захода солнца, проходит без всякого предупреждения, проходит сквозь ледяной холод и полумрак звездной ночи. Его окатывает, как волной, стоящим в воздухе радужным ледяным жаром, который вдыхает его нос. От его дыхания возникает нежность ледяных пастбищ, а в дрожащих кронах как будто бы все еще сверкает солнце, несмотря на присутствие уже взошедшей луны.
- Не останавливайся, - слышу я.
На него производит впечатление то, как Мария, Небесная Дева-Мать, ведет себя с ним (он ничего не знает об этом). Он внимает Ее сияющему присутствию, он по-прежнему шаман, но его эмоции перехлестывают через край, его знания превосходят сами себя и превращаются с состояние неизреченного света. Это та самая вода, которую он разбрызгал. Он дает полную волю своему огромному желанию прикоснуться к Ней (к Деве) рукой, он наклоняет голову, словно желая рассмотреть Ее, наполнить себя Ею, объять Ее, его заливает ощущение бесконечного Блаженства. А Она молчит. Она ждет. Ждет, когда Хуан Диего вновь обретет свою обычную уравновешенность. Мы понимаем, что он как бы находится внутри явленного ему видения. Как только он приходит в себя, возвращаясь из своего экстатического состояния, Она, бесконечно осторожная и мудрая, несказанно одаряет его, и Ее дар питает воображение Святого-Шамана, который изо всех сил роется в мыслях и памяти, пытаясь произнести хотя бы одно слово, но не находит ни своего горла, ни шеи, ни слюны, ни языка, ни рта. Он по-прежнему молчит, ему никак не удается начать причащение. Он охвачен восторгом, стыдом и блаженством, и потому этот момент все не наступает. Он переполнен чувствами и смятением в присутствии этой подавляющей реальности.
Он был ограничен и знал это. Никакое движение с его стороны, никакая перспектива его мира не сочетались с Видением. Мария, Владычица Небесная, появлялась и исчезала в любой момент без всякого предупреждения, в самый неожиданный и невероятный момент; Хуан Диего делал все что мог, стараясь понять, расставить все на свои
- места, никто из них не смотрел на другого: Она - из Блп гочестия, он - из-за крайнего волнения. Однако он решил, что должен заговорить достойно, когда наступи! момент, если только он наступит, и поймать подходящее мгновение, найти подходящее слово, точное слово и да же подходящее место, уловить какой-то знак в выражении Ее лица. Его мозг был ошеломлен, перед глазами все мешалось, жаркий воздух (воздух пустыни или моря, сопровождавший Ее присутствие), великолепие вечера, превосходившее многие чудеса, цветы - а может, и не цветы, - плавающие в воде. Сквозь тело Марии скользили плывущие облака, вздымались гигантские волны Прибоя, алые и золотые из-за выглядывающих из них рыб, если это был Океан, накатывали волны горячего воздуха, если это была пустыня, и выглядывали койоты, волки, шипы, цветы, изумленные птицы, и все было охвачено потрясающим молчанием. Причащение продолжалось, он знал, что Она ждет слова.
- Он всячески старался уловить этот видящий его взор, он смотрел на этот взор, проникавший сквозь него, заставлявший его мгновенно осознать смысл Откровения в экстазе этого присутствия, такого близкого и знакомого, этот взор принадлежал ему - он знал это, - он узнавал его, он не мог уклониться от него, и все же он знал, что волен в любой момент разрушить Видение, и его несказанно страшило даже самое малое предчувствие того, что это может случиться. Любая непредвиденная мелочь, неудачно сказанное слово, ошибка могли вызвать отдаление. От угрозы этого у него мурашки бежали по телу, Дева же могла одним только своим словом успокоить его, и Она раскрыла губы, и он услышал Ее проникновенный голос: "Ты должен прийти ко мне, найди свою тропу и приходи, поешь, напейся, насыться и приходи. Закончи свои походы и дела и приходи. Исцеляй, изучай, кричи, обратись в гром или в журавля и потом приходи. Узнай меня. Приблизься, дай мне увидеть тебя. Это смысл нашего одиночества. Не покидай наших благословенных, удались от деревни, от хижины и приходи в поля жить со мной и с нашими благословенными".
-
- Мария была погружена в божественное созерцание своего мира, в восхищение им. Она поднимала взор и, довольная, созерцала свой мир. Чтобы напитать этим память Святого-Шамана и вдохновить его, чтобы он смог нести свое одиночество сквозь невозмутимое и бесконечное время. И так Она сидела, отражаясь в заводях вместе с облаками, среди красоты мира, в лазурном пространстве, складками охватывающем Ее тело.
- Дон Хуан выпалил мне все это с умопомрачительной скоростью, ему было все равно, что может случиться с нами в будущем, ему на это наплевать. Перемены рудиментарны. Перемены в жизни у всех людей общие. Он навещал Хуана Диего после Видения и рассказал все мне - вот так, запросто.
- Четвертый разговор Так, значит, это вы добились осуждения и привели приговор в исполнение?
- Да, именно так.
- Что вы имели против индейца?
- Индейца? Он не был индейцем.
- Он был туземцем?
- Нет. Разумеется, он не был туземцем, он был Наслед ником, неведомым высшим жрецом, который получил посох еще в детстве. Просто он ходил в лохмотьях, потому что отказался от всякого благосостояния и очень рано пре дался жизни аскетов и ученых.
- Он не был индейцем?
- Такого человека, как он, нельзя классифицировать: где бы он ни появлялся, его личность подчиняла себе все и вся.
- Он был Шаманом?
- Просто его голос, его взгляд, его жесты были непре клонны.
- А вы были судьей и палачом?
- Палачом и судьей были все мы, те, кто понимал, что Порядок невозможен, пока этот Гений будет пасти свое стадо как пастырь; вот нам и пришлось уничтожить этого пастыря.
-
Омерзительный способ добиться мира.
Но эффективный. Кровавые битвы разыгрывались на полях Новой Испании, и мы предполагали, что Корона должна возобладать. Однако этого не случилось. По вине этого мошенника.
Хуана Диего?
Его самого.
Но ведь вы его убили.
Да, но слишком поздно. Он достиг своей цели.
Мятежа ведь не было, вы получили то, чего хотели.
Не было мятежа?! Еще как был!
Так что это такое - ложь или страна, совершенно отличная от Новой Испании?
Страна и нация.
Значит, шаман исполнил свое Предназначение Он повиновался какому-то высшему существу?
Какое там высшее существо, он сам все придумал.
Он раздавал отпечатки с изображения своей Владычицы, своей Девы, прежде чем встретиться с нами, он уже ус пел завладеть сознанием некоторых привилегированных лиц - среди тех же самых францисканцев, доминиканцев, августинцев, гностиков того времени, умных, смелых;
по большей части они были метисами. Хуан Диего был их вожаком. Он был Шаманом. Святым.
Святой надевает Корону.
Святого Корона не интересует. Во всем виновата Курия.
Курия?
Да, они боялись и трусили, они даже бежали, как крысы, они молчали, устроили возню на задворках, как пре ступники. Мы сожгли бы его живьем на площади.
НО КУРИЯ ОТДАЛА ПРЕДПОЧТЕНИЕ ИНТРИГЕ, ОНИ ОБО ЖАЮТ ИНТРИГУ, ОНИ ПРОСТО ДЕМОНЫ. И ТРУСЫ. ОНИ ТАК И НЕ ПОНЯЛИ, ЧТО САМИ ПОДГОТОВИЛИ МЯТЕЖ, РАЗРЕШИВ ЭТО ВОЗРОЖДЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА, OHO СМЕШАЛОСЬ С ЕЩЕ ГОРЯЧИМИ ОСТАНКАМИ ЭТОЙ НЕ ПОНЯТНОЙ, СТРАННОЙ, ЧУЖДОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ, СУЩЕСТВОВАВШЕЙ В МИРЕ, СОВЕРШЕННО ОТЛИЧНОМ ОТ НАШЕГО. ОНИ БЫЛИ ИЗ ДРУГОГО МИРА. Курия не проявила храбрости в противостоянии с Шаманом. Мы обвинили бы его в разврате или в чем угодно. Но они запаниковали. Помнится, за несколько мгновений до того, как его схватили, он вроде бы подошел ко мне, чтобы уговорить меня дать ему возможность продолжить свой путь. Тогда, признаю, я заколебался, я уже готов был отступить. Я сам был одним из тех, кто стал наносить ему удары в спину, кто потом завернул его в плащ, а затем сбросил в глубокое ущелье, в заросли. С ним погиб и его волк. Мы задали им.
Сколько их было?
Множество теней.
Каков был результат?
Одни покончили с собой, другие ушли в монахи, из третьих не вышло ничего путного, а четвертые, в том числе и я, до конца своих дней наслаждались богатством и даже добились положения в обществе, которое позволяет заправлять всем на матери-родине, и наше влияние еще больше возросло. Государственное преступление. Курия, трясина, многие из туземцев и еще другие.
Другие?
Да.
Кто же?
Колдуны. Варвары, свиньи, убийцы. Вы же знаете.
Нет, не знаю.

Пассаж о Происшедшем у Моря Я не знаю, где бродил дон Хуан, таких мест было много. Он скрывал, что доволен, он приносил фрукты и приходил ко мне, чтобы поваляться на солнце. Он ловил солнца, как рыбу в сеть. Он говорил, что ловит эти солнца в идеальных окружностях, надетых на шею Хуана Диего. Мы отдыхали уже три дня, открывая безжалостные механизмы состояния в ужасных, тяжелых и трудных разговорах, которые проводил дон Хуан, разыскивая тут и там свидетелей Откровения. Видение породило катастрофу: где-то в религиозной, духовной и интеллектуальной атмосфере тех лет культура этого времени прилагала громадные усилия к тому, чтобы истолковать язык Откровения. Это усилие, родившееся
из удивления, разделилось на части, разделились эмблемы, разделились различные стадии познания - параллельно, по размышлении, однако был ГРЕХ: БЛИЗОРУКОСТЬ.
Легионы держали под контролем дороги, потенциальные противники обдумывали свои маневры, феодальное господство усилилось. Хуан Диего был ловок. Теперь, когда он отсутствовал, его ловкость заключалась в умении исчезать. Однако некоторые ждали его, как будто он мог вер нуться. Наступала месть, испанская Корона переживала период угрызений совести и беспредельных раздоров,. То были тяжкие, роковые дни. Роковые годы, и они обеща ли отойти от чар и полностью посвятить себя познанию Девы; они знали, что без Делателя, без Святого Она уже больше никогда не явит себя столь непосредственно и ощутимо Тогда возросло величие Святого-Шамана, и в равной степени уменьшилась бедность преданных ему. Это было нечто вроде непрекращающейся войны. Некоторые колдуны об наружили следы Хуана Диего и свято уверовали в Откровение. Другие - их было больше - удалились в пустыни, в леса или в уединенные хижины. Этот процесс продолжается. Он еще не закончился. Есть целая армия серых неверующих, нищих духом, для которых важнее то, что срочно, а не то, что важно, которые утешаются, становясь конформистами, армия трусов, верящих, что они веруют. И все же ни один из них не взял на себя труд признать, что благодаря жертве Святого-Шамана Откровение являет себя в полной мере.
Начало этого последнего стратегического века пове дет тебя к южному вектору Тихого океана для того, чтобы снова найти его останки, то, что осталось после кораб лекрушения, и его неслыханные сокровища, таимые Небесными Вратами. Ты знаешь, о чем я говорю?
Я слышу тебя. Слушаю тебя. Я хочу понять.
Небесные Врата, которые ищут все. Которые дух человеческий искал с самого своего появления в мире, и он находит их тайные убежища; разные мелочи, отраже ния, миражи. Целые жизни расходуются и изнашиваются в бесплодных поисках таинственного туннеля, ведущего на Небо. Туннеля, по которому - по своей воле и повинуясь инстинкту - передвигается Святой-Шаман. Они настороже, целые народы постоянно настороже, вследствие этого развилась настоящая пиратская охота за полученными знаниями и технологическим инструментом, они подстерегают его и в этом своем стремлении заглядывают даже за пределы сфер - тех и этих шаров.
Шаров?
Да, шаров. Шаров, которые, отскакивая, внезапно появляются внутри их космических кораблей, снаружи их космических кораблей, внутри их телескопов, снаружи их телескопов, внутри их радаров, их антенн, их сотрясаемых судорогами лабораторий, молекулярной структуры, внутри и снаружи - умные наставники, учащие их зажигать свои костры на темной стороне луны. Принимать их сферы.
С удивительным энтузиазмом: морской бриз.
Мы реализуем парадигму, нечто вроде восточного коа-на*, доминиканцы обожают биологию, живые существа. Они входят внутрь живых существ, чтобы разобраться с их памятью, потому что теперь они считают, что у нас, живых существ, воспоминания в виде шариков вкраплены в костный мозг. Эта пламенная сердцевина - сверкающая вода, Блаженство Хуана Диего. Я еще храню на коже тончайшую татуировку этой воды, сверкающей, как солнечное масло. Превыше всех наук жизнь есть шутка - волшебство - основное событие вселенной, Малиновый эффект. Говорю вам, эффект "как", "почему", "для чего" и "каким образом" возникает из радужной химии безжалостного и изумленного Ничего, жизнь, исступление.
- Нужно было бы спросить у Хуана Диего.
- Он все.еще во власти чар.
- Но ведь он скажет нам.
* Коан - в дзен-буддизме: вопрос-загадка, вопрос-головоломка. По утверждению наставников школы Риндзай, занимавшейся распространением дзен-буддизма в Японии, если ученик, усиленно сосредоточившись на разгадке коана, перейдет от формально-логического мышления к подсознательно-ассоциативному, может наступить "внезапное озарение", "внезапное постижение смысла бытия" и состояние "сатори" - буквально "душевное спокойствие", "ощущение небытия", "внутреннее просветление".

Если захочет.
Она это знает.
Конечно, знает. Ведь это она создала жизнь. Жизнь необходимую или пустую, жизнь удивительную или скуч ную, жизнь, сознающую самое себя или спящую, жизш.
дикую или мечтательную, жизнь, заставляющую бурлить все вокруг себя или бесконечно легкую, исступление, ду новение, дыхание...
Дева владеет всеми тайнами, которые обретает в своем Блаженстве Хуан Диего. Сам Христос, Единственный, получил жизнь от Девы. Этим все сказано.
"Мы вновь превращаемся, переходим в состояние упоения", - шепчу я дону Хуану. ЭТА МЕТАМОРФОЗА ОПАСНА, МЫ УЖЕ ПЕРЕЖИЛИ ЭТО И УСКОЛЬЗНУЛИ ОТ БЕДЫ, БЛАГОДАРЯ ЧЕМУ СДЕЛАЛИСЬ НЕВИДИМЫМИ. МЫ - КАПЛЯ OКЕ-AHA, МЫ ОБЛАДАЕМ ВСЕМ ПРАВОМ И ИНСТИНКТИВНЫМ ЗНАНИЕМ ЕГО БЕРЕГОВ, ВСЕМ ПРАВОМ ЗНАНИЯ ВСЕГО ОКЕАНА, ЕГО БЕЗДОННЫХ ГЛУБИН И ЕГО СИНЕВЫ, НЕВЕДОМОЙ ЛАЗУРИ И ЛЬДОВ. КАПЛЯ НЕ ЗАСТАВИТ СОСУД РАЗЛИТЬСЯ, ОНА - СОДЕРЖИМОЕ СОСУДА И САМ СОСУД. И губы, и жажда. И причащение, полная общность со всем этим.
Дон Хуан...
Что?
Ты говоришь о Граале: о Чаше.
Я говорю о содержимом Чаши: о Блаженстве.
Теперь я понимаю, почему Святой-Шаман все время держится в отдалении.
Он вовсе не далеко, он погружен в себя. Пожалуй, он не может даже пошевельнуться. Ты помнишь, чту он ска зал, когда находился в членах солнца?
Помню... Как ты думаешь, он уже покинул нас?
Но его костры пылают, я знаю это, потому что не разлучные каждую минуту выходят на асотею и воют -
я ощущаю это - они лают на орла - и это он - они лают на колибри - и это он - они лают на кецаля, что делает кецаль в самом центре Мехико? Что делает метеорит, про носящийся на бреющем полете? Что делают тут эти мириады прекрасных зеленых попугаев? И журавли? А гуси разве улетают зимой? А Феникс? Ты уже видел Феникса?
Я видел его, входя. Здесь, перед асотеей, я увидел Феникса - вымирающую птицу, окутанную легендами.
Это члены солнца. Это чудесный инстинкт его клювов, его перьев, его подсолнухов, его камней, несомых птицами...
Так, значит...
Его костры.
Значит, он поблизости.
Он уже близок к тому, чтобы вернуться на площадку.
Когда, сейчас?
Нет, не сейчас; сейчас он - скажем так - ратифици рует свое посвящение Деве.
Я должен снова услышать его. Надеюсь, ты подкарау лишь его, так же как подкараулил ягуара.
Ты ведь знаешь, если я подстерегу его, как ягуара, я поймаю его.
Он же шаман.
Его связи настолько важны, что он должен и не мо жет не скользить в сиянии, не окроплять им...
Он разведет свой костер?
Разведет, но было бы отлично, если бы огонь погорел несколько дней.
Ну так скажи ему, что мы готовы к восприятию дымо вых сигналов.
Кипящая лава.
- Волк его пустыни, таящей в себе множество пещер. Волк несет факел и спокойно обходит внутренность пещеры, он ведет за собой Шамана. А Шаман следует за ним, предусмотрительно держась на некотором расстоянии, чтобы его не сбили с толку сияние факела и изменчивые отражения теней, возникающие каждое мгновение и играющие на сталактитах, на стенах и в расщелинах... Таким образом шаман не сбивается с пути. А кроме того, пещерный волк перекладывает факел в другую лапу всякий раз, когда ощущает ледяной ветер, который обжигает мрак и вливает его во внутреннюю кровь, сине-алую от жизненного сока матери-земли. Что делает там Шаман? Он пришел к То нанцин; он ощутил это жжение, когда купался в леднике заснеженного вулкана, и сразу же отправился туда... Именно туда, где рождаются ее создания - во мраке, черпая из него и впитывая жизненные силы. Он пришел в этот черный сосуд, в темный, наполненный тенями рог, в за-тмение урны, где в матке бурлит плодоносная смесь, из которой появляются на свет ее птицы.
- Ее птицы?
- Все мы - создания странствующие, перелетные;
- с крыльями.
- Похожие на ребенка под Девой?
- На Хуана Диего.
- Это Хуан Диего в детстве?
- Нет, не в детстве, сразу же после рождения, на грани затмения - Тонанцин породила его, как светящуюся крас ками птицу гуакамайо*, благочестивого ангела, который еще не вполне стал ангелом, но уже заявляет о своем новом состоянии и происходящих в нем процессах, освежаясь купанием в лужах.
- Его крылья безумно ярких цветов.
- Внутри он гуакамайо. А снаружи - темно-коричневая летучая мышь. Знаменитая мифическая летучая мышь -
- шаман, которая, не имея глаз, воспринимает все интуитив но. Ее порождает матка луны - она же матка Тонанцин, а если она недоглядит, рождается кролик.
- Он еще не ангел...
- Но у него уже есть крылья, и он происходит от Бо жественного.
- Ангел окончательно становится ангелом, когда его благочестие достигнет зрелости. Будь он ангелом уже сей час, его крылья были бы белы чистотой Святого Духа.
- Однако он возникает из рождающей его матки, и по тому его присутствие еще более впечатляет: это присутст вие птицы - носительницы призмы, которую мы именуем по-своему - Кецалькоатлем.
- * Гуакамайо (guacamayo) - попугай ара, крупная, очень ярко окрашенная птица американских тропиков (исп.).
-
- Дева проявила уважение к шаманскому происхожде нию Святого.
- Тонанцин и Кецалькоатль усыновили ребенка.
- Ты хочешь сказать, что Хуан Диего - приемный сын древних Богов, Тонанцин и Кецалькоатля?
- Конечно. Ты думаешь, кто-либо другой стал бы Наследником, смог бы в указанный ему и самый печаль ный миг его существования отнести на кладбище и по хоронить своих отца и мать? И встретиться со Смуглой Девой? Только Приемный Сын агонизирующих Богов:
- Шаман.
- И все это - в одном человеке, в одной судьбе, НА ПРЕ ДЕЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПОЛНОТЫ.
- Все это - в одном человеке, вышедшем за пределы человеческого, а сейчас погруженного в Блаженство.
- Теперь ты понимаешь. Раскол, результатом которого стали обе Америки, освобождение, благословение и обретение Небесных Врат. Печати ломаются.
- Начинает вырисовываться профиль Отшельника. Скоро мы увидим его лицо, улыбающееся как ни в чем не бывало.
- Ты уже пришел в себя?
- Еще нет. Я едва могу дышать, у меня болит грудь, горло тоже болит, спина согнута, сердце разорвано..
- Дон Хуан улыбается и тихо произносит: Ты ведь хотел обойти труп его Братской Матери, и те бе это удалось.
- Я же не знал, что произойдет.
- - Этого не знал никто.
-
- Пассаж об Агонии Очень уж все это мощно. Все это. Но еще мощнее по ток Блаженства, укрывающего Шамана покрывалом Девы.
- Так что выдержи истину такой, как она есть.
- Этот Пейзаж согнул меня.
- Я знаю.
-
Кто вел тебя за руку?
Это была или твоя рука, или его; но я думаю, что, будь это его рука, она сжалась бы, и потом, у него рука более морщинистая, чем у тебя, и я почувствовал бы разницу;
она более жесткая - менее влажная, чем у тебя.
Так, значит, это ты вел меня за руку?
Так оно и было.
Как ты сумел провести меня там?
Это чтобы ты понял. Чтобы ты понял его. И в полной мере оценил Возрождение и Откровение.
Разве ты не мог доказать мне это иначе, менее жестоко?
Таково уж презрение. Можно было этого избежать, но я хочу, чтобы на этот счет не оставалось ни малейшего сомнения.
Я же чуть не умер.
Ты был в агонии, вот и все, а потом стал таким легким.
...Тучи над полем. Темные клубы туч и пробивающийся сквозь них свет луны - ее настоящий матово-желтый цвет. Пустые глазницы тысяч черепов презрительно глядят на это парализующее очарование, их еще не занесло доверху ни пылью, ни паникой. Они еще не закрывают ртов, не пытаются состыковать свои затылочные и теменные горизонты, не собирают осадок от своих пересыпающихся через край, высохших мозгов, давая настояться пище, необходимой для того, чтобы удерживаться там, рядом с безднами оцепеневших, исполненных изящества цветов, отдающих себя цикадам и пчелам, чтобы сотворить из пыльцы мед. Пищу королей.
Все, ароматы гардений, яд хлева, семя фаллоса; матка ящерицы, разнеженная, наполненная лихорадкой бабочек в разгаре преображения. Черепа являются один за другим, предоставляя себя на выбор Шаману, чтобы он утр-лил свою жажду, смертную и непреходящую, и вознес священный огонь костра, зажженного с помощью воска из медовой воды, сока сосновых лесов и воска ульев. Глупый, пустой огонь.

Матка Тонанцин после приступов боли, возвестивших ей о наступлении агонии, приняла в себя, в самую темную пещеру, своего любимца - будущего - Святого-Шамана и его волка-факелоносца.
Атеисты - это те, в ком нет внутреннего света, факела*. Это они образуют хвост тени мира, извивающийся под солнечным ветром, шлейф пещеры мертвых, такой длинный, что он простирается, подобно килю бездны, пронизывая тьму.
Покроем лицо белым порошком; тем, что рождается из несказанного божественного цветка, и из извести, и из белой соли потеющих морей. Покроем кожу пещерными татуировками, чтобы ощущать хоть какой-нибудь свет там, где не загорается никакого света. Тонанцин не любила солнца, которое с хрустом ломалось в ее руках, иссушая ее сказочную скользкую кожу и впрыскивая в ее желудочные соки смертельную кислоту молочно-белого ила. Тонанцин сама уже не выдерживала вони, исходившей из ее подмышек, ее рта и самого носа, а еще более того - кислоты своей израненной вульвы, своего сморщившегося ануса и своего дыхания, от которого столь любимые ею лисы и совы, приближаясь к ней, дохли как мухи. Ей самой уже было невмоготу от горького привкуса собственной разлагающейся слюны. Что с ней происходило?
И она призвала Шамана, своего избранника. Он не солжет ей. Воздух сделался шершавым от продолжающейся вибрации, это не невидимые лучи солнца, пронзающие тела, это печаль агонизирующей, безмолвно стонущей Матери. Она не может вынести звука, с каким трескается ее спинной мозг, иссыхающий в наполненном ужасом Космосе. Богиня агонизирует.
Вспыхивают темные костры. Ее дети страдают, их преследуют, им отрубают головы. Они напары- ' Игра слов: по-испански слово "ateo" (атеист) можно истолковать и как "не имеющий факела" (факел - tea).


ваются на любую низко растущую ветку, провали-ваются в любую, даже самую маленькую яму, их колени не гнутся, их давит тоска, они глотают слюну и давятся, горло у них смыкается, и они задыхаются, не зная отчего. Их кровь стала как вода, она тут же начинает бить струей из любой раны - их кровь, некогда густая и страждущая, а теперь ставшая легкой, как язык пламени от вспыхнувшей циновки. Они тоже мрут как мухи под позорным гнетом чужестранной Империи, творящей произвол и не знающей, что дело не в том, что ее сыны направляют лезвия своих острых мечей, а в том, что Богиня-Мать индейцев, творцов песен и мук, потрясающих своим вдохновением и красотой, агонизирует, бесплодная. И забирает с собой в иной мир многих из своих детей.
Нужно остановить это множество бессмысленных и преждевременных смертей, иначе беда в конце концов сотрет с карты расу Триумфа Кецаля и Змеи. Животные, столь близкие к Матери, ощущающие ее, начинают убивать себя. Олень мчится, охваченный ужасом, пока не рухнет на землю, когда сердце взорвется у него в груди. Благословенный ягуар взбегает на утесы и бросается вниз или совершает жертвоприношение, удушая самого себя в развилках деревьев. Кецаль разбивается о скалы. Орел камнем падает вниз и разбивается о песок. Волк изливает свою тоску в вое и воет так, что проглатывает луну целиком и превращается в расширяющийся воздух; а все остальные, ее приближенные, ее дети, бегут или летят, ведомые воображением, надеясь последовать за ней в никуда, и тогда в пещере раздается крик о помощи, ужасный, тоскливый вопль! Это Тонанцин стонет, умоляя Шамана остановить резню и немедленно явиться к ней, чтобы наконец засвидетельствовать ее бессмертную смерть.
Шаман вместе со своим волком является на этот зов, он мчится как ветер над стволами горящих деревьев и врывается в пещеру в тот самый момент, когда она,
Тонанцин, в последний раз открывает глаза - темная роговица, темные зрачки, - собственными руками вырывает их и бросает в воду, в бесконечную бездну.
В этот миг все создания стряхивают с себя эту странную жгучую тоску и обращают лица к своим норам и убежищам, чтобы там, в одиночестве, найти утешение - теперь, когда пуповина разорвана. Алый мир осиротел. Головы пирамид закрыли свои рты, черепа сочли за благо вырвать из кладбищ память о себе; храмы с этого мгновения стали просто руинами; а печати, лишенные памяти, обратились в каменные иероглифы и закрылись.
Иди сюда, приблизься, пойдем. Все мы, мексиканцы, ходим в этот день на кладбище, сами не зная почему. Обе Америки в этот день приходят к своим неподвижным призракам, сами не зная почему. Это безусловный рефлекс той невыразимой печали. Миф смерти, белый, как молоко, летучий сок, часовой на страже у запечатанного Входа в Матку. С тех пор судьба стала сурова.
После прекращения бойни Шаман должен был реализовать кульминацию почти вселенского Miserere* темного грома, который, отдаваясь эхом, подавлял это солнце. Были мгновения настоящего траура, настоящего летаргического оцепенения. Столбы дыма от костров, обратившихся в пепел. Серый пепел в глазах. Шаман убежал оттуда, убежал и понесся как молния к гигантскому Южному Океану. Его вели за руку неимоверность этой печали и надежда на Возрождение. Призыв. Тропы сами бежали вперед под его ногами, казалось, на пятках у него выросли крылья. Он изнывал от безутешного горя и от странной надежды, упорно гнавшей его к Закату, к вечерней заре.
- Теперь иди сюда и следуй за мной. Мы пойдем в пещеру, где лежит труп Тонанцин, - говорит дон Хуан. - Даже ' Miserere - дословно: помилуй; начало одного из католических псалмов (лат.).


не пытайся представить себе границы этого трупа, потому что их нет. Это пустоты, которые до сих пор находятся в ожидании, они разбросаны повсюду, в пространствах, которые, взорвавшись, поглотили сами себя.
Останки Тонанцин целые вечности плыли сквозь пустынное ничто. Иной Бог будет ждать их, что бы благословить. А Дева-Мать, зачаровывающая все и вся, будет собирать эти цветы и поливать эти сады и наполнит матку нежной спермой нежданных радуг; и тогда Тонанцин будет собрана и перенесена в чудесное пространство между сложенными ладонями Девы, и утешится там, и вернется к тайне своего изначального благоухания. До того, как это случится, пройдет несколько миллионом лет "переноса" на солнце, столько же, сколько их миновало до агонии и смерти Тонанцин.
Иди и не останавливайся, твои неразлучные спутни ки, мои волки, пойдут вместе с нами, если ты завязнешь там, в отвратительной трясине ее первородного жира, все мы останемся там навсегда или разожжем из остатков тру па костер, и, может, Хуан Диего явится нам на выручку.
Если он вернется. А если не вернется, по крайней мере мы проведем несколько вечных дней, разводя костер за ко стром, как в начале времен мира.
Иди, не сходи с тропы, как ты делал там, в горах, по тому что ты заблудишься, один из наших волков потеряет тебя из виду и тоже заблудится, а тот, другой, который ведет, уже не будет вести никого, и мне будет очень трудно найти вас. Не отходи чересчур далеко от нас и кричи, если потеряешь след; ты ведь знаешь, как надо кричать: чтобы воздух гремел от раскатов твоего крика.

Пассаж о Недвижном Трупе ...У двери в пещеру поднимается столб из взвихренных листьев, каждый из них вопит и стонет от горя, столб содрогается, они сшибаются между собой, крошатся, их надтреснутые голоса не смолкают; это горестный хор
шуршащих спазмов. Как только я ощущаю смрад сухого воздуха, все волоски у меня на коже встают дыбом. Мои волки сглатывают слюну, и этот звук сотрясает их кишки, дон Хуан улыбается, по его мраморному, алой белизны лицу скользят, как по надгробной плите, ломающиеся листья. Мы входим. Мы идем в таком молчании, что наши незримые шаги отдаются многократным эхом. Мы карабкаемся на густую тьму так, будто, связанные одной веревкой, взбираемся на край пропасти, если сорвется один, упадем мы все - так было сказано. В чернильной темноте ничего не видно и не слышно. Я продвигаюсь дальше, следуя за тем, что вроде бы идет вперед. Я ощущаю легчайшую дрожь и тепло шерсти одного из моих неразлучных спутников. Мы вздрагиваем от глухого звука, напоминающего звук падения неживого, обмякшего тела. Я впервые за все время слышу голос дона Хуана: - Это всего лишь один из закоулков трупа, не надо бояться, он пустой и сгнивший. Просто из него вырвалось что-то вроде гнилостного газа.
Но нас обрызгивает какая-то отвратительная завеса. Не останавливайтесь, настаивает дон Хуан.
Мы входим в извилистый лабиринт. Рассеченный продольно труп изрыгает прекрасные звуки, похожие на звуки фанфар, неслыханное Miserere плоти, предсмертные хрипы раздирающихся органов, некогда великолепной памяти, лихорадочно вырывающей из гнили свои самые тайные и необходимые крохи. Это кислотный дождь ее застывшего горла; ее позвонки с острыми, как клыки, выступами, подобные еще не утратившим своей органической природы стенам, рассыпаются, разлетаются без ветра, как бусины гигантского ожерелья, и съеживаются. Вокруг столько слизи, что нас начинает тошнить, мы почти превратились в призраков, оцепеневшие с раскрытыми ртами, готовые проглотить собственные головы, чтобы спрятать их от этой отвратительной мерзости. Я не хочу ни смотреть, ни подглядывать, ни подозревать, не хочу ничего, ничего, ничего - только выбраться отсюда и броситься бежать так, как бегут, спасая свою жизнь, но никто не осмеливается разорвать нашу цепочку, потому что иначе нас всех затопит ужас.
Дон Хуан предупреждает, что скоро наши глаза различат тьму безудержной ночи угасшего небосвода, царящей в трупе. Так и случается: возникают огромные долины сморщенных головокружений, стены которых образуют ее легкие, потом уже окаменевшие обломки темных солнц из черного коралла и миллионы чудовищных волокон - остатки того, что некогда было ее желудком, питавшимся солнцами, которые падали ей в руки как дикие плоды. Тонанцин так же необъятна и безгранична, как Богиня, которой она была, внутренность ее трупа, вырванная из теней, - это один мост за другим, безумное переплетение туннелей и переходов из тонкой, скользкой ткани. Хлюпающая, белесая грязь, бальзам из жидкого гелия, ртуть, грызущая ставшие похожими на желе кости, и дон Хуан предупреждает меня: Не прикасайся! Труп до сих пор еще гиперчувствителен.
Пойдем! - слышу я.
Смотрите! - раскатывается эхо его низкого голоса.
Это заросли адских амарантов, пятна всех необходимых цветов, подобные лавинам разлагающихся мысленных пустот, это отпрыски ее генеалогического древа, шевелящиеся, как змеи, и поглощающие друг друга. Цепь ошеломленных веков, которые на наших глазах превращаются в воющие призраки.
Давайте остановимся, - приказывает дон Хуан. -
Это самое счастливое место трупа и вместе с тем самое печальное. Это ее Мозг, который судорожно и бесстрашно рвется навстречу неизвестному и когда-нибудь сольется с Богом, прилепится к Нему.
Ты видишь этот кусок хряща?
И я вижу рядом с собой отвратительный язык и содрогаюсь. Это один из ее сосудов, одно из основных морей ее внутренних вод.
- Возьми кусок от него, сколько сумеешь захватить, наверное, он очень мягкий, так что осторожно, давай.

Я подчиняюсь и, хотя все во мне противится этому, отделяю кусок.
- Зажми его в кулаке. Давайте возвращаться.
Тогда наш вожак становится впереди, и дон Хуан приказывает ему: - Давай, ты, который вместе со мной странствуешь по мирам, веди нас назад, только ты знаешь, куда идти.
Наш неразлучный волк-вожак бросается было в направлении выхода, однако дон Хуан останавливает его, говоря: - Но только медленно, с той же скоростью, с какой мы шли сюда, без малейшего шума, ничем не выдавая на ших шагов, так же, как мы вошли...
Так все и случилось. Мы вышли.
Мы раскидываем руки. Мы дошли до следующего факела наверху. Наши неразлучные спутники встряхиваются, мочатся, зевают, потягиваются, и дон Хуан окатывает их из шланга и благословляет их. Через некоторое время они устраиваются каждый на своем месте. Звезды мерцают.
Смотри, - говорит он мне, - вон там. Видишь, по лыхнул вулкан, это он зажег костер, а вон и другой.
Да, - говорю я. - Он знает о том, что мы сделали?
Нет, - отвечает он, - он все еще в своем Блаженстве.
А теперь вот что, у тебя в руке тот кусок хряща...
Да, - подтверждаю я.
Хорошо, - говорит он. - Проглоти его.
Что?
Проглоти его!
Это же горчица, огненная горчица!.. - пытаюсь со противляться я. - Это хуже яда, воняет черт знает чем, что это ты выдумал?
Тебе ведь приходилось есть напалм, дерьмо, сандал, кости и костный мозг всех видов существ, пейот, корни всех смесей. Глотай! Я тоже его ел.
Он поднимает палец и уходит.
- Увидимся завтра!
Я сижу, ошалевший. У меня в горле застревает Тонанцин, сабля, отвратительный язык пламени из волос и перьев
проникает во все клетки моего тела, взрываясь, как стремительно расширяющаяся сверхновая, и все границы заливает красным, это как бесконечная колючая цепь снарядов, слившихся в жутком ядерном взрыве...
Меня рвет четыре часа подряд. Мои руки сжимают голову, глубоко засунутую в унитаз, я снова и снова пью воду, чтобы смыть эту отвратительную кислоту. Глаза у меня закрыты, их жжет, из них текут слезы, в носу горит от едкого смрада колючих обломков позвоночника, от кислотного дождя взорвавшихся звезд, температура моего тела быстро опускается до нуля, оно стынет и худеет от той кошмарной ярости, которую я извергаю, чтобы изгнать из себя незахороненный труп, его проглоченный мною кусок; ядерная радиация, должно быть, кажется сладкой на вкус по сравнению с этим первородным илом, меня рвет четыре часа подряд, без перерыва, без отдыха, и под конец меня сотрясает дикая последняя судорога, она пронизывает меня насквозь, и мне кажется, что я уже в плену смерти. Я разрываюсь от омерзительного поноса и снова пью благословенную воду из унитаза, холодную, как я сам, как стена, как пол, как лед, как застывшая от холода жажда, и меня продолжает нести до тех пор, пока от меня не остается лишь пустой скелет.
Собрав последние силы, я ползу на четвереньках, забираюсь в постель и съеживаюсь среди моих неразлучных спутников, дремлющих в этом жутком леднике, несущемся в никуда, ИСПЕПЕЛЯЕМОМ ТЕМПЕРАТУРАМИ ДРЕВНЕГО ПОЗОРА И БЕСЧЕСТЬЯ. Если я сейчас заберусь под шкуру живого бизона, он замерзнет насмерть. Поэтому я решаю довольствоваться тем, что исторг из своего тела эту темную облатку, невзирая на принудительное искупление этого хаотического Причастия Божеству спя-шей Тонанцин. Мне все еще не верится. Я изверг из себя все до последнего: из моего рта вперемешку вылетали железы, органы... Сложенные руки Девы, пространство между ними, там, в нем, я закрыл глаза, плача, утопая в целом море слез.

Пассаж, Опрокинутый во Времени Чудо - любое - совершается только в одиночестве Бога.
На самом деле даже события нашей собственной жизни нам неизвестны во всех подробностях. Где уж нам надеяться познать события жизни человека, именуемого Хуаном Диего. Однако все же он единственный, кому Пресвятая Дева явилась во всей своей Славе, не только ему, но и всему его народу. НО В АТМОСФЕРЕ ДУХОВНОЙ НИЩЕТЫ, СТОЛЬ ХАРАКТЕРНОЙ ДЛЯ ВЛАСТИ, ПРАВЯЩЕЙ НА ЗЕМЛЕ, КОТОРОЙ ОН ПРИНАДЛЕЖИТ, В КОТОРОЙ НАХОДЯТСЯ ЕГО КОРНИ И ИСТОКИ ЕГО ШАМАНСКОЙ МУДРОСТИ, ВЕСЬ НАРОД ПОВЕРНУЛСЯ К НЕМУ СПИНОЙ, НЕСМОТРЯ ДАЖЕ НА ТО, ЧТО СВЯТОЙ ПОЖЕРТВОВАЛ СОБОЙ РАДИ НЕГО.
ПУТЬ НАЗАД СТОЛЬ ЖЕ ИЗВИЛИСТ, СКОЛЬ И ОЧЕВИДЕН. Медленно, один за другим, появляются сигналы его костров, а мы своей живой плотью приближаемся к его присутствию; он оставляет тут и там достаточно знаков, или надломленную ветку, или привязанный камень, или же дон Хуан бросает одну из своих сфер, и мы тут же спотыкаемся. Значит, мы идем правильно. Солнце пылает как сумасшедшее, посреди Зимы оно жжет, подобно космическому факелу, пришло время вытащить на солнце все простыни и развернуть их; так исцеляет Шаман.
Тогда я "достаю" то немногое, что у меня осталось, и раскладываю все это на асотее, так что она становится похожей на лагерь беженцев, или на шатер какого-нибудь арабского рода, или просто на место расположения жарящихся на солнце. Разумеется, я развожу костер и лью на раскаленные камни достаточно воды, чтобы поднялся густой пар и тяжелый сон обратился в легкий, прилетающий издалека бриз.
Не происходит ничего, просто я прихожу в себя. Дон Хуан высовывается сверху, из-за облака, и спрашивает: - Ты уже сошел с ума?

Я просто прихожу в себя; мои неразлучные спутники пользуются Случаем и сладко засыпают, задрав все лапы кверху, временами подергивая спиной, чтобы почесать ее об пол. Внезапно, пытаясь помолиться, я произношу вслух, громко, имя Хуана Диего, и из стены, в четырех метрах от которой я лежу в своих красных Трусах, доносится "Хуан Диего Хуан Диего Хуан Диего" - имя за именем, как зернышко за зернышком, падает и отзывается- эхом, отдается в антенне напротив. Она, наполненная электричеством, громыхает и упруго раскачивается, и вновь слышится "Хуан Диего", и провода извиваются, а простыни развеваются без ветра и спрашивают (они, простыни): "Что тебе нужно?" Опять высовывается дон Хуан.
Ничего, ничего, - говорю ему я. - Это просто эхо.
Какое там эхо, - возражает он, - ты же позвал его.
Мне просто пришло в голову прокричать его имя.
Ты не прокричал его, ты положил его на музыку, те перь, после твоего причастия Тонанцин, всякий раз, как ты заговоришь, в твоих словах будет музыка. Ты сотворил мантру, заклинание. Какое еще заклинание?
Хуан Диего - повелитель вечерних пространств. Вечеру принадлежит Хуан Диего, повелитель пространств.
Повелитель вечерних пространств - Хуан Диего. Повелитель вечера - Хуан Диего, принадлежащий пространствам.
И оно отдалось эхом*. Вот и все. Отдалось эхом в камнях, в металле, в зное и в красках, в свете и его молниях.
Отдалось эхом, говоришь?
Да, эхом...
В этот момент мои неразлучные спутники бегают за неизвестно откуда взявшимся мячом - он просто упал на пол, отскочил и ударился о стену, - они играют с ним.
• Далее игра слов: используемый испанский глагол "rebotar" означает одновременно и "отдаться эхом", и "отскочить".

Вот видишь, как оно бывает, поясняет дон Хуан, -
что-то упало или прозвучало, отскочило или отдалось эхом, и я должен объяснить тебе кое-что: вот ты лежишь на солнце, и это похоже на лепестки Хризантемы или Под солнуха, ты только посмотри, как дрожат и излучают свет твои тряпки! Ты что, не понимаешь, что он погружен в свое Блаженство, а ты нарушаешь его восторг? Это все равно что плеснуть воды в костер, чтобы пошел пар.
И это тоже.
Что "тоже"? - спрашивает, на этот раз очень спокой но, дон Хуан.
Воды в костер я тоже плеснул.
Ничего себе! Ты позвал его; и он придет. Теперь уж ему придется явиться, напой еще раз свою мантру, только прихлопывай ладонями в такт.
Для чего?
Для того, чтобы, если он придет, он пришел в твой лагерь, раз уж ты здесь, и тут нам будут весьма кстати про стыни и лепестки хризантемы. Разведи костер, чтобы ему не пришло в голову появиться на улице.
У меня нету под рукой дров.
Воспользуйся тем, что есть.
Есть книги.
Ладно, жги книги. Но только будь осторожен. Чтобы не попалась никакая книга из его времени. Никакая древ няя книга. А ничего другого у тебя нет?
Несколько масок на стенах, но они не мои.
Ну возьми какие-нибудь из них. Но только осторожно, смотри, чтобы это не были маски его любимых животных, а то за ними последуем мы, имей в виду.
А зачем нам принимать его сейчас?
Ты же позвал его, и я только надеюсь, что он в хоро шем настроении. Не думай, что Святые, а пуще того шама ны любят ходить в гости.
А теперь что мне делать, что жечь?
И тут мне пришло в голову записать свое заклинание на листке бумаги, и я понес его к огню; бумага вспыхнула, но она не сгорала, не обугливалась. Так что я поспешил
исписать заклинанием все пожелтевшие листки, сколько их было под рукой, а потом поджег их. Костер получился небольшой, я и не рассчитывал на то, что он будет большим, однако огонь ровно и ярко горел на солнце, почти не давая дыма.
А что ты делаешь теперь?
Жду, - ответил я дону Хуану, который "вышел" из сво ей комнаты (как всегда, с довольным выражением на лице).
Что ты жжешь?..
Мантры.
Хорошая идея. Только надеюсь, что тебе не пришло в голову сжечь сферу.
Одна сфера упала, она у них... но это был мяч.
Они знают, что делают, а ты - нет.
Меня направляет твоя рука...
- Моя рука? Может быть. Но в этом я уже не направ ляю тебя полностью, ибо "все" мы покорствуем воле Свя того-Шамана и исполняем ее, поэтому ты ведешь себя не по собственной воле и делаешь странные вещи. Но не беспокойся - и я тоже. Мы все есть все. Мы всегда были ими, еще до того, как он появился в наших жизнях. По следствия его психического воздействия, в каждом случае разного, и его влияние настолько очевидны, что я сам -
такой, как я есть, - удивлен и благодарен ему за это упор ство, в котором нет и следов двусмысленности. Его дейст вия чисты и цельны. Без всяких приманок. Нечто, что было еще более великим, налагает полное молчание. По верхностная жизнь истории, рассказанной, записанной, занесенной на скрижали, не может даже осмелиться при коснуться к Гибели Богов. В этот момент неугасимые костры всех храмов континента, которые еще пылали, распахнувшись навстречу небу, на вершинах особых небольших пирамид в центре всех площадей родной и такой древней Мексики, рассыпали свои раскаленные угли и потухли.
Даже в обычных домах потухли жаровни, где дымились копаль - ароматная смола сосновых лесов - и мирра. Ни корица, ни ваниль не смогли более наполнять своим
благоуханием внутренние террасы, игравшие роль главной комнаты в хижинах. Эти подробности, как и безудержное таяние исчезающих видов, навсегда утерявших связь с существованием, никогда не будут подтверждены ни одним документом, удостоверяющим жестокую тоску, в которую впала потрясенная Природа. Беды жертв завоевания очевидны; мир, где обретается шаман, своею благостью превращая тот мир, что принято называть невежественным, в священную атмосферу повседневного восторга, отныне существует лишь для Приобщенных к еще живому исступлению Кецалькоатля, который остался один. Без своей Тонанцин.

Берега Тихого океана на юге Мексики - это грохочущие отвесные скалы и точно просеянные сквозь тончайшее сито пейзажи потрясающей красоты, никогда не перестающей утешать волнения Океана, великолепного, живительного, который разбивается о песчаные пляжи Закатов - таких нет более нигде, и каждый из них уникален.
Едва ли можно найти подобные Закаты где-либо еще в этом мире или в каком-нибудь из возможных миров. А точнее - попробуйте произнести это слово по буквам - н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о. Они бывают всегда, но никогда не похожи один на другой. Неведомые звезды, пронизывающие их сумерки, во время нежданных появлений Смуглой Девы образуют сине-зеленое покрывало, окутывающее ее тело. Она носит это покрывало, одаренное собственной красотой и идеально соответствующее ее собственной внутренней и внешней красоте. Это хорошо известно Шаману. Ибо он знает мир как собственную ладонь, он берет в руки судьбу, хрупкую и ускользающую, как розы, которые очень скоро, увянув, превращаются в аромат; повсюду дикие сады, подобно ручейкам, впадают в лазурь и разбиваются искрами света, того самого света, что укрывает наготу Девы-Матери, Создательницы Жизни вселенной.
Можно считать, что все берега всех миров проникнуты ее присутствием, ее жизнью, такой сильной и такой хрупкой, но столь отдаленной в своем проявлении, столь необычной в своих странствиях, оставляющей иные миры,
чтобы явиться в разорванных в клочья небесах этого мира, единственного одаренного кипением Чудесной Жизни.
Но как это возможно? Пройдут миллионы скандальных лет, в течение которых науки - если они просуществуют достаточно долго - так и не сумеют открыть этой Тайны, хотя они и кичатся тем, что уже почти уловили ее в материи. Они ставят опыты, создают смеси и даже научились производить кое-какие клоны живых тел, они уже пользуются преимуществами работы с живой субстанцией, которой у них в изобилии, им уже известны признаки, параметры и математические данные, координаты и плотность, и у них полным-полно электрических розеток.
Однако Создания исходных, первородных ядер среди неизвестности и одиночества, огромных, летаргических, не происходит; отсутствие жизни привычно нам, как лед, и нам кажется, что, скорее всего, мы во веки веков останемся одни. Это самое вероятное.
Но вот же она - жизнь, такая же истинная, как и сама Дева, проходящая по вершинам и долинам, мостам, садам и окнам, пикам, впадинам, снам, воде, воздуху, пыли, Дева-Мать, Создательница Жизни: привлекаемая, следуемая, воображаемая, касаемая, несомая и служимая...
...Святым-Шаманом, и только им.
В плену тончайшего и глубокого нектара вдохновения пребывает одаренный неслыханной силой приемный сын Древних Богов на своей страждущей и зачарованной земле, именуемой Мексикой: кровь, лицо, миф; колыбель, корень, воздух; судьба, воображение, жертва; упорство, суровость, поведение, сын земли, которую он благословил; сын золотого прибрежного песка, на который он ступал, сын, покинутый на чужбине, молчаливый - и замкнувшийся в себе - как никто другой.

- Пассаж об Извилистой Реке - Кто бы мог подумать. Посмотри-ка на нас. Валяемся тут на солнце и с солнцем. В одиночестве - и такие довольные собой. Неведомые мифу. Вдали от "аллилуйя". За пределами всех подступов. На заброшенном железнодорожном вокзале старого Истлана, словно в колыбели, где в сердце и в мозгу буйно цветут подсолнухи.
- Покрытые пылью савана, пользуясь тем, что можем, оставаясь в неизвестности, касаться струн сердца тайно, не возбуждая подозрений; а теперь - кто бы мог подумать! - возле горы подушки плывущих мимо облаков. Всего в нескольких шагах. Вблизи реки, километрах в четырех, вблизи огромных окон и их склепов. Вблизи медовой воды и ее пчел. Без страха перед безднами. Без ужаса перед границами. Без испуга перед лупанариями*. Без передышки. В пределах. В заброшенных скитах; полных, погруженных в себя, мыслящих, зависимых, нескромных, обнаженных, задумчивых, тайных и разорванных - идентичных Скелету Отшельника.
- Этот крик: ты помнишь?.. Вначале даже в желудке у меня ничто не шевельнулось. Потом, предвещая, зарокотало эхо, глаза ослепило неведомое дотоле никому сияние. А из него явился, в полете, он и стал колдуном, стал магом, воззрился, увидел, что мы смотрим на него, остановил континенты, встреча с потерянным, смрад его благовоний, благоухание его убежищ, он перепрыгивает крыши, атакует пределы, овладевает мостами, тональными тонами нагуаля и висящего подглядывающего глаза: луны! Пока тогда, в шестьдесят девятом, те, кто находился в моем заднем дворе, чванились тем, что попирают ногами луну, мне же пришлось ретироваться и одеться, потому что иначе они обнаружили бы меня в красных Трусах, валяющегося там словно какая-то ископаемая окаменелость, вот они перепугались бы!
- Потом, среди зарослей чертополоха Бесконечности, мне пришлось продолжать отрабатывать шаги, воссоздавать пейзажи и распарывать швы судеб. Убирать балласт. Грызть дерево, переплывать неудержимые разливы, заполняющие пещерные пространства Млечного Пути.
- Сколько мелочей у забвения? Сколько покинутых усадеб? Сколько мифов, которые бродят как призраки? Замерзшие руки, двери, распахнутые и закрытые настежь,
- пределы... Сколько их? Все они помнят и немедленно узнают тайные шаги, чары - это соприкосновение с доброй волей Добра, - как Сигнал*. Сигнал тревоги, сигнал трубы, сигнал фанфар. Стук в двери костяшками пальцев. Привкус матово-зеленой травы, свитой в спирали и вдыхаемой. Отзвук классической музыки. Отзвук сдержанности, расстояния, радости. Отзвук вершин. Прикосновение к судьбам в их зените и надире. Прикосновение к разорванным сердцам. Чудесный вибрирующий звук дерева, звук громов и молний, звуки камней, развалин, пирамид, голов, безмолвия.
- И среди всего этого, неожиданно, ангел.
- Или как я говорил?
- Прости, я не расслышал.
- Тогда, в первый раз. В тот первый раз. Среди всей этой возни с раскопками и золотой пылью.
- Что ты ищешь? Яшмовые маски, сокровище Мок-
- тесумы? Печати из Мертвого моря, спящую Атлантиду?..
- коралл, изумруды, саркофаги, свернувшуюся кровь, первые звенья цепи, позвонки, орхидею, небесного сокола, лотос, варварство, Бесконечность, Сигнал, Прикосновение?
- Снова раздается гром, превращаясь в однообразный стук церемониального Индейского барабана. Это отзвук.
- В моих барабанных перепонках еще звучит бум-бум, бум-
- бум, бум-бум грохочущего извечного барабана. Та пляска, священная пляска, ты помнишь ее? ...Без плюмажа, без перьев, без свечей, без людей, без свидетелей, без хи мер. Священная пляска Отшельника, пляска до полного изнеможения и даже после того, как он полностью и без возвратно вошел в транс, пляска пыли, пляска солнц, пля ска одиночеств и льда. Бум-бум, бум-бум, бум-бум, беско нечно, беспредельно, до катарсиса от иного мира. Отри нув иной мир, без цепей, приковывающих к иному миру, без якорей, привязывающих к иному миру, без возврата...
- "Прикоснись к нему", - сказал ты мне тогда.
-
-
* Лупанарий (от лат. lupanarium) - публичный дом.

* Текст построен на игре слов: повторяющееся в нем испанское слово "toque" может означать "сигнал", "стук", "звук", "отзвук", "привкус", "прикосновение".

- Что?
Прикоснись к нему...
Что это такое?
Это случай... птичье перо; это тайна, сумрак.
Оно холодное, холодное как лед, оно металлическое.
Просто это призрак. Лабиринт. Монолит. Желчь времен.
Я протянул руку к той, другой руке, и на моей руке, там, где я прикоснулся к нему, навсегда осталась Печать.
Это было все мое Тело. А ты в мгновение ока оказался на вершине холма напротив. Помнишь, я крикнул тебе:
"Это чудесно! Как ты это сделал?" И я проснулся. Барабаны смолкли, пляска продолжалась, застывшая в колдовстве непрекращающегося движения, я видел себя там, обессиленный, я выписывал спирали и круги, преклонял в нужный момент колени, затмевал солнца и луны, но так далеко - я обнаружил это - было уже поздно. "Ты уже видишь его?" - спросил ты меня, мне не верилось, но все было именно так. Всегда и везде. В любом месте. В любом времени. Снаружи или внутри. В тот или другой день. И они повторялись - без пути, без удержу, эти полеты исступления. Постоянно.
Это похоже на исповедь.
Это ты виноват, - говорю я дону Хуану, и он смеется.
Шаги: ты слышишь? Это снова он. Он идет босиком, или кто его знает. Он идет так, как идет. И он уже пришел, уже пришел. Он пришел, ушел и снова пришел. Он уже здесь.
Почему не идет дождь над кустами? - Это говорит Хуан Диего, беззаботный, как ни в чем не бывало.
Алая материя ломается в руках на мелкие кусочки и трескается или содрогается, как судьба, которая течет, не нуждаясь ни в колодах карт, ни в галлюцинациях, ни в нактоузах, ни в книгах записей, и исполняется. Такая, как есть. Блаженство. Для нее нет ни времени посещений, ни консенсусов, ни объяснений, ни дозволений; ни правил, ни мыслей, ни ожерелий, надетых на шею, ни колеблющихся, уклончивых ответов, ни трагического или счастливого вида, ни внешности, ни символов, ни бьющих колоколов, и она исполняется - такая, как есть, - и отделяется.

Жизнь появляется там, где ее меньше всего ждут (в этом мире).
Тогда для чего нужны телескопы, так стремящиеся обнаружить жизнь в иных мирах? Пока в этих иных мирах, рассеянных везде - и сверху, и снизу, и на улице, и даже в кронах деревьев, - над кустами идет дождь?
- Он уже идет - смотри.
И тогда Хуан Диего преспокойно раздевается до своих красных Трусов и купается в проливном потоке дождя над кустарником. Его волк и наши стоят в очереди, как вдруг неизвестно откуда появляется олень, а с какой-то ветки спрыгивает радостный орангутан (откуда он здесь взялся?), а из-за камня выходит единорог Нантикобе (смотри-ка, кто пришел). Все становятся в очередь - долой одежду, - все мы направляемся туда (последними - дон Хуан и я) и входим под настоящий водопад, обрушивающийся на заросли посреди ливневого леса.
Это мы знаем.
Мы все и каждый из нас освежаемся в грозу.
Так было, и так будет.
Это называется Блаженством.
Можно назвать и так.
Удачные времена восхитительного одиночества, когда мы можем как ни в чем не бывало и без свидетелей перейти Мост.
- Как они усыновили тебя?.. - внезапно выпаливает дон Хуан - что за глупость. Однако Хуан Диего нимало не смущается. Вот что значит этот неожиданный и не исповедимый Дар моего бесценного друга дона Хуана...
Какое поведение! Достойное этой наготы в мокрых крас ных Трусах.
Хуан Диего отвечает столь же прямо, сколь и учтиво, он даже доволен, потому что освежился как следует, - и он говорит, обращаясь к площадке, - так, будто лес слушает его и удивляется, Хуан Диего обращается к кому бы то ни было:
- Они меня усыновили в тот день, когда помазали меня. А помазали меня в тот день, когда я вдруг почувствовал себя от деленным и потерянным. А отделили меня потому, что я бродил, вынюхивая солнце, которое пряталось среди листьев, а я раска чивал листья, чтобы взять их в руки, потом прикасался к солнцу, а взяв его в руки, нес к реке и бросал в воду, и оно было как сверкающая сфера желтого цвета, колышущаяся на воде, а я забирался в воду, чтобы поиграть с солнцем и с рыбами в водопадах, там, далеко.
Они усыновили меня, когда я обернулся и не знал, как дойти до своей хижины; они усадили меня перед костром и укутали меня чем-то, и оказалось, что это облака, и я перестал дрожать - я не боялся, они были добры со мной. Я не знал, кто они, они усыновили меня, когда увидели меня таким одиноким.
Мы сидели тихо, эти слова произносил его голос, такой же настоящий, как звон ветра в арфе, как грохот лавины, которая беспрепятственно низвергается, накрывая леса, как шорох морского бриза, рвущего и сдувающего легкий туман.
Таков был его голос.
Мы с доном Хуаном затаили дыхание, стараясь не упустить ни одной, даже самой мельчайшей детали. Его голос по-прежнему плыл, вращался, проникая в барабанные перепонки леса. Мои руки были разомкнуты, они как будто тоже слушали. (Я вдруг обратил внимание на это.) Мои неразлучные спутники сидели, насторожив уши, вслушиваясь в звуки этого голоса. Повествующего о таких важных вещах. Это был одиночка, познавший Блаженство, а теперь одаренный жизнью. Прямо перед нами, словно нарисованный красками - кистями благословенного времени, - поблекший, милостивый, свежий и отдаленный.
Значит, они полностью открылись тебе, с того дня ты стал наперсником Богов, они усыновили тебя, и ты су мел выдержать это?
Я знал, что они нездешние, потому что никогда прежде не видел их там; мне не оставалось ничего другого, кроме как
принять их распростертые для объятия руки, их привет и приглашение в их стихию... я понял это сразу же. Их происхождение было таким же очевидным, как и ожерелья из гигантских драгоценных камней у них на шее. Их кожа состояла из чешуек, которые каждое мгновение изменяли цвет, словно отражая в себе порывы безудержных радуг, они вроде бы были покрыты какой-то странной татуировкой - так мне показалось, - но потом я понял, что это никакая не татуировка и что если присмотреться, сосредоточить взгляд на какой-нибудь точке их тел, то становится видно, что каждая крохотная чешуйка содержит в себе пейзажи, полные, сияющие, то есть пейзажи на каждой чешуйке каждого из созданий этого мира и даже полные пейзажи всего нашего возможного и изменяющегося мира; все это отражалось в каждой из тысяч тысяч их чешуек, и все это происходило на них.
Я понял, что внутри каждой из этих чешуек происходит то, что происходит. Там. На их коже. Желая отыскать тот пейзаж, который занимал сам, я внимательно осматривал чешуйки одну за другой, и все, что я видел, входило в меня, запечатлевалось во мне. Они смотрели на меня этими своими пустыми глазами - пустыми, как глубокие моря в их глазных впадинах. Это очень понравилось мне в них. Они всегда были довольны и никогда не спали, они были со мной, и я тоже был доволен, и не спал, и ходил с ними везде и повсюду. Они исчезали с моих глаз, когда случайно появлялся кто-нибудь из людей моей расы, но я знал, что они здесь, рядом. Стоит только руку протянуть. Но дотянуться до них могу только я.
Мало-помалу я накапливал опыт видений, опыт каждого из них, и наслаждался ими, всеми по очереди, одновременно усваивая их, уже усыновленный - я узнал об этом позже - То-нанцин - такой доброй и радостной - и Кецалькоатлем - таким отважным и преходящим.
У меня не было родителей, у меня не было счастливого младенчества, но у меня был этот контраст - все же. Меня усыновили, чтобы я не сгнил подобно клубню батата. Потом я научился разводить грибы там, где мне заблагорассудится, или колокольчики там, где мне заблагорассудится, и я превращался - это открывалось мне постепенно, по мере того как я превращался, - во что захочу. Мне нужно было просто сосредоточиться на той

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>