<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

ешуйке, где находился желаемый пейзаж, и я оказывался в нем, так же как оказался здесь, сейчас. Царство моих Богов было самой большой территорией, где я мог бегать или ночевать.
И тогда я избрал эти странствия от океана до океана, от Севера до Юга, чтобы надо мной были все звезды, чтобы я мог бро-дить среди самых коренных звезд центра замерзших голов, участвующего в медитации мира. Делая это, я не претендовал ни на что, моим единственным стремлением было совершенно су зить мир, который я считал до такой степени своим; и я подсте регал его, захватывал его врасплох. - Как тебя убили?
Ни с того ни с сего дон Хуан снова его перебивает. Он так несдержан, и это побудило всех, кто пришел сюда, обращаться друг с другом совершенно свободно, чтобы растянуть ту магнетическую силу, которая, как мы знали, все еще имела огромную власть над Хуаном Диего, - потустороннюю силу.
Эти скоты бросили меня именно туда, где мне хотелось умереть. В глубокое ущелье, на мои корни, крапиву и орхидеи.
Эти глупцы не рассчитали - еще прежде чем мои убийцы верну лись домой, я уже снова возник в кронах деревьев и мчался вер хом на благоуханном ветре.
Нечто подобное произошло и тогда, - прервал его дон Хуан, - с Христом, с единственным не усыновленным Сыном Бога и Девы-Матери, твоего Видения; его убили, подняв на Благословенный Крест, на самую высокую и са мую близкую к небесам вершину, он испустил дух, вышел из этого мира и явился одесную своего Отца.
Просто убийцы не ведают, что творят.
Почему же в таком случае ты смирился со всем про исходящим?
Дон Хуан снова задает вопрос в лоб Хуану Диего, чтобы унять его явное волнение и дрожь, мы все замечаем ее, и, если мы допускаем какую-нибудь оплошность, все это превращается в порыв ледяной вьюги.
- ПРОЗРАЧНОСТЬ. ВОТ ПОВЕДЕНИЕ ШАМАНА. ПРОЗРАЧ НОСТЬ, ЗАКЛЮЧАЮЩАЯСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ УМЕТЬ НАХОДИТЬСЯ ГДЕ УГОДНО В ЛЮБОЙ ВОЗМОЖНЫЙ МОМЕНТ И В ЛЮБЫХ ОБ СТОЯТЕЛЬСТВАХ.

- В трех измерениях и в четвертом, - осмеливаюсь вставить я.
И они смеются. Этим своим странным голосом, к которому самые потаенные фибры прислушиваются, как к бегу ветра крови по жилам. Хуан Диего продолжает рассказывать, нежась - можно сказать - в иле драгоценного времени, так заражающего энтузиазмом, фибры сердца волнуются, и извиваются, и сцепляются в его руках, он отправляет их прямо к себе в желудок и выкручивает его, чтобы выжать из него все, что может выжаться, до последней капли.
Ради того чтобы позволить себе войти в пучину болотистого времени, где ил создает лотос, водяные лилии, орхидеи, нарциссы, плавающую на поверхности жизнь в любом месте галактик, в тех кустах скоплений звездных облаков, где идет дождь, так же как над нашими зарослями...
- Когда ощущаешь себя живым, ощущаешь, что находишься здесь, подавляя огромное желание уйти туда, хочется остаться тут на тысячу лет, - и это понятно. Тысяча лет для того, чтобы стран ствовать по миру, - это еще ничто. Когда понимаешь, что есть мосты, источники, родники, окна, сторожевые башни, маяки и что с помощью каждого из этих холмов - ведь во все это заглядыва ешь, - даже с помощью ласки или взгляда ты можешь оставаться там, странствуя; тогда не понимаешь всех тех, других.
Которые дрожат от холода при одном лишь намеке на ветер, которые закрываются от солнца, от его самого тонкого лучика, или пугаются при легчайшем дуновении грозы, или страдают от малейшего проявления презрения к их желаниям и сокрушаются так, словно речь идет о химере. Это непонятно.
Как можно не любить львов? Как можно не внимать дождю? Как можно не наслаждаться пределами юности и ее плодами? Стихией и неведомыми одиночествами?.. Вот я здесь - на несколько мгновений, - лежу на солнце. ..И в конце концов понимаешь, как постепенно сам учишься уходить из других миров, где на террасах безграничных пастбищ валяешься голым на солнцах - на трех, на четырех одновременно, и лучи каждого из них, вступая в заговор между собой, оглушительно взрываются на твоем теле, и оно обретает невесомое изнеможение вечной благодати.

Если ты ложишься здесь, на площадке этого прекрасного леса, и тебя уже не клонит в сон, потому что ты так наполнен здоровь ем и жизнью, то представьте себе, что происходит, когда ложишь-ся где-нибудь в этих иных мирах, словно для того чтобы тысячу лет пробуждаться и никогда более не спать.
Все вокруг наслаждалось этим голосом. Хуан Ди его, Отшельник, такой молчаливый и невиди-мый, превратился в присутствие своего звучащего голоса, о котором никто прежде не подозревал. Все животные и бактерии, личинки и кролики, гномы и феи, гусеницы и ласки, только нарож дающиеся, или взрослые, или агонизирующие, поднялись со своих лож, прервали свои дела, потому что интуитивно чувствовали и знали, что этот голос принадлежит Святому-Шаману: сок березы, райский плод, океанская птица, волшебное дуновение...
...и что имя ему - Хуан Диего. Отшельник.
Некая естественная и загадочная торжественность возрождалась в тенях - скитающиеся и странствующие тени излучали свет - из этого мерцающего света возникали бездны - из бездн восходили волны радужных переливов - и этот нежный ураган счастья преображался вдали, готовый вот-вот превратиться в явное и видимое Блаженство.
- Я здесь, я так далеко, что, даже проверив, что по Мосту можно идти, иногда я все же не решаюсь перейти на эту сторону. Я очень далеко. Туман, окутывающий большинство звезд, скры вает меня еще больше. Поэтому, находясь здесь и говоря с вами открыто, без утайки, я повторяю: я доволен. За все эти годы произошло бесчисленное множество рудиментарных событий, но не было смысла возвращаться, поскольку Ей было хорошо и Она была видима многим, некоторые приближались и видели Ее лицо. Невольно они удостоверились в природе Ее пречистой красоты. Потребуй Она чего-нибудь от меня, я немедленно выполнил бы
Ее повеление. ОНА БЫЛА ОЧЕНЬ ДОБРА КО МНЕ, ОНА ПОЗВОЛИЛА МНЕ НЕ ДЕМОНСТРИРОВАТЬ ВНЕШНЕ СВОЕ ПОЧИТАНИЕ И БЫТЬ ПОД ЕЕ РУКОЙ. ТАК ЧТО Я НЕ ИСПЫТЫВАЮ НА ЭТОТ СЧЕТ НИКАКИХ УГРЫЗЕНИЙ СОВЕСТИ.
Несколько мгновений назад ты попросил меня о помощи, когда потерял письмена, в которых заключается этот рассвет обновленного завтра, а еще ты испытал на себе то зло, которое царило на всей моей любимой земле, вдоль и вширь. Там, где некогда почти не возникало раздоров, потому что лесной ветер очищал воздух от всех колючек и уносил с пастбищ пучки засохшей травы и обломанные шипы, подтачивающие стены, теперь мои люди дышат с трудом, а их глаза слепы к действительности.
Мгновение назад ты попросил моего вмешательства, и я благодарен тебе за твою тревогу, но я не покинул бы тебя в этой попытке расставить все на свои места, в результате должно получиться то, что, по словам дона Хуана, называется малиновым эффектом, создать который может только Дева. Храни Бог Ее Благодать. Аминь.
Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра.
Точное положение площадки в колыхании чудесных, таких близких звездных волн соответствует тому, что считается первой великой стеной, откуда становятся видны границы. Так сказал ты.
- Мы говорим о разбитых сердцах? Или о чем-то дру гом?.. - перебивает дон Хуан.
И Хуан Диего продолжает: - Сердца трепещут в своих желудочках, привлекая дуно вения бесценной гибкости, готовые исчерпать себя до конца.
Воздушная вода. Вследствие этого любая близость тревожит сердца, кажется им незаконченной. Но там столько сладкой нежности, там, между такими близкими телами и такими сход ными душами... ха-ха-ха... что даже мои овцы чувствуют себя неловко.
Ты понимаешь, дорогой друг, до каких пор мы встречались, почему мы встречались и когда мы встретимся полностью, мы, древние... - шепчет Хуан Диего дону Хуану.
Тот молчит. Потрясенный великой необыкновенностью этой встречи и явным пониманием.
- Мы с тобой дули во флейту и в свирель, эхо их звуков отдавалось от затвердевшей пыли, покрывающей пол, мы наигрывали музыку, в ритме которой движется гигантская манта , когда она поднимается из своих морских вод, чтобы плыть по воздуху, чтобы качаться на поверхности неописуемо знойных морей, и скитается, голодная, и иссыхает в смерче, подхватывающем ее и уносящем к морям, которые все еще колышутся в ее древ-ней памяти, и она не находит их, потому что они превратились в пустыни.
Подобно этой манте, мы были и остаемся верны растрес кавшейся Колыбели, которая безостановочно раскачивается на своей хенекеновой (хенекен - разновидность агавы - Примеч. ред.) веревке с кошмарным скрипом, он наводит ужас, но мы зачарованы восхитительной сонной атмосферой большой комнаты, которая защищает родной уголок, как и лив ни, готовые разразиться в кронах деревьев. Это постоянное и подсознательное колыхание как бы внутри непрекращающе гося покачивания колыбели происходит от вращения Земли, без помощи рук, это колыбель, в которой мы начали ощущать, в себе ритм природы, в которую нас выбросило кораблекру шением, блаженных, без снастей и инструментов, на волю стихии.
Потому что именно там, в этой колыбели, мы впервые ощуща ем запах влажной земли, излучающей жар своей неудержимой нежности. Мы - дети этой одинокой хижины, стоящей на краю пропасти безумцев. Это наш род.
Ты говоришь обо мне, - заключает дон Хуан.
О нас; о луне. О ее высохших морях и о ее скрытой стороне.
О площадке и об олене. О бабочке, убаюкивающей тех, кто ка чается в этой колыбели, жестокой, но подготавливающей нас к чувству, объединяющему десять тысяч чувств, которые атакуют нас и ставят перед лицом реальности без стен; а еще я говорю тебе о том, как избежать горького глотка.
О том, как избежать сна.
О том, как переходить стремнины и как падать в водопады, когда течение захватывает нас.
О том, как оседлывать облака.
*Manta - гигантская рыба (ucn.).

О том, как произносить по буквам слово "открытие" и уметь довести до конца спряжение глагола "открывать", и заключенное в нем действие, и его прикосновение.
О веревке, на которой качается колыбель.
О том, как становиться спокойными, прозрачными, даже не дышать, чтобы демон перестал содрогаться и чтобы он, бед няга, даже не подозревал, что мы находимся в пределах его досягаемости.
О комале* и копаловом дыме.
О нопале** и змее. О камнях, сожженных солнцем. О слезах благословенного и омерзительного гриба камоте, о круге серого пепла, оставшегося от костра, о дыхании домового.
В реке, лежа на солнце, валяясь кверху брюхом, чуть не рожая диких червей, которые поползут жевать помет сумеречных койотов.
В затмениях.
В раскатах грозы и бури.
Плененные там... усеченные там, зрячие беглецы и ана хореты.
Забравшиеся в пещеру.
И погрузившиеся в сводящие с ума чувства роз.
Шуршащие рядом с Владычицей Небесной, обратив шейся в вихрь.
Сотрясаемые Ее блеском и распятые на нем.
Вот на таком языке говорили, ведя каждый сам по себе этот диалог - шаманский монолог, дон Хуан и Хуан Диего, временами появлялся Святой, временами - Шаман (весь этот диалог в форме монолога поддерживала в глубине постоянная левитация эха священного бум-бум, бум-бум, бум-бум).
Да, вакханалия...
Да, прощальный ужин...
* Комаль (comal) - глиняный диск, на котором пекутся тонкие кукурузные лепешки - тортильи (ucn.). Традиционный предмет мексиканской домашней утвари, использовавшийся индейцами задолго до прихода в Америку европейцев.
** Нопаль (nopal) - кактус опунция, иначе называемый индейской смоковницей. Его плоды съедобны (ucn.).


- В братской трапезе...
- И в посте, в таинственном посте.
- Вот так они разговаривают, приветствуя друг друга при этой встрече, а я - разумеется - не говорю ничего. У этих ответов нет вопросов. Между ними не существует вопро-сов, потому что они разговаривают друг с другом на ран-ных, на "ты", упоминая и вспоминая о том, что с ними было, и эти воспоминания становятся неопровержимыми фактами, и не всегда удается сразу определить, Святой ли это или опять Шаман; сотрясение, сверкание, блеск, по-том уход.
- И приходится ждать возвращения Хуана Диего. Святость сияет, когда он молчит; никогда не знаешь, уходит ли он, чтобы больше не вернуться, или только отдаляется, чтобы возвратиться в виде молнии. Однако на самом деле неизвестно, ни почему, ни куда он уходит, скажем так,. со сцены.
- Период молчания может повернуться спиной или удвоиться, чтобы сияние стало ярче, УЛЫБКА - ЭТО ВОСТОРГ ИНТОНАЦИЯ СВОЕОБРАЗНОГО И ТОНКОГО ВНУТРЕННЕГО ПЕСНОПЕНИЯ, СКОЛЬЗЯЩЕГО ШЕПОТА НЕУДЕРЖИ МОГО MISERERE ИЛИ GLORIA*- А бывает, что этот шепот создает стратегию донесшего-ся откуда-то крика или оглушительного молчания. Внезапно по зарослям скользит шорох, напоминающий шепот прибоя... вот он идет - на это указывают лесные животные - появляются его волки вместе с нашими, и дон Хуан восклицает: - Куда он идет, приближается он или удаляется, - это го не знает никто; отдохни, вздремни, это может затянуть ся; помни, что одна наша секунда, такая, к которым мы привыкли, - для него часы и дни. Так что он вполне может задержаться на пару сотен лет.
- "О Боже, для "них" времени не существует, а для меня оно всегда приходит к концу!" - думаю я про себя.
- * Gloria - дословно: слава; начало одного из католических псалмов (лат.).
-
- - Ты входишь или выходишь?.. - говорит вдруг дон Ху ан. - Тогда уж входи, и дело с концом.
- На камне появляется Хуан Диего, он словно зачарован и шепчет: - Я немного побродил там. Все волки с ног валятся от уста лости.
- Наши волки подходят и лижут меня. "Да, - думаю я, - добро пожаловать" (мы так никогда и не узнаем, как они пробрались сюда).
- - Каждое солнце содержит в себе окружности других солнц, которые накатывали волнами, а потом, расширяясь, они погибают одно за другим, становясь кострами, столбами дыма, бескрайней, волнующейся поверхностью моря. Неко торые из них, заблудившись, оказались в кувшинах или в мав золеях, некоторые ускользнули... но они будут существовать тысячелетия - так долго, что их можно отыскать в начале зате рянных времен.
- Так говорил Хуан Диего, а в это время кусты, над которыми шел дождь, "вошли" в нечто вроде отдаления, и в дождевом пространстве появилась радуга; а Хуан Диего продолжал: В угасшем ореоле каждого солнца - неувядаемый поток его излучения. Каждое создание несет в себе это солнце, на рождающееся и заходящее, его надир, его перигей, его апогей и его зенит... его солнечные температуры, его водяные затме ния и его луны светлых и темных ночей - ведь есть столько солнц, и все они сверкают.
- Он пользуется зонтами, как и мы. Когда нам надо едает блеск и сияние, мы поднимаемся на асотеи, террасы или смотровые площадки, а там уж его забота. Он показал мне. В безмерных безднах мы ставим зонты и растягиваем ся в их щедрой тени наподобие Святых, ха-ха-ха-ха (дон Хуан, очень довольный, говорит Хуану Диего, что мы похожи на Святых под зонтами, вот потеха). И тогда мы "видим", как идет поезд... как он останавливается на за брошенных вокзалах (их тысячи по всей территории обеих Америк), "видим" аэролит, Новую, или Посейдона, "Аура-
- Мазду", или Гипериона... к нам часто приходят те, кому нужен зонт.
-

Тогда давайте сделаем перерыв, заберемся под эти зонты.
Приготовь все к завтрашнему дню, - приказывает мне дон Хуан. - Террасу из тех, на которые обычно спус кался наш отшельник, найди ее.
Ту, на перекрестке дорог...
Значит, мы увидимся завтра, на рассвете, до восхода солнца, на террасе, что на перекрестке дорог, - подтверж дает дон Хуан.
Все произошло неожиданно.
У меня ушло пять часов на то, чтобы вернуться по лесной тропе, вдоль реки, вместе с моими неразлучными спутниками, при мысли об этой таинственной встрече у меня волосы вставали дыбом, мне нужно было подготовить эту дальнюю террасу, а кроме всего прочего, принести туда зонты. В тотI момент, когда заходит разговор об этих встречах, все кажется мне исполненным печали, это как перейти через улицу и оказаться в другом мире, где все не такое, иное - иное отношение к разным вещам, гул иных голосов, иные солнечные системы, иные жилища. Снова сарказм необъявленного визита - неурочного и неуместного - хозяйки асотеи. В конце концов, я одет кое-как, неряшливо и странно. Да и выгляжу плохо, я безумно устал и печален, потому что меня покинули. Объяснения? Это невозможно! Нет никакой причины откладывать подобную встречу, это все равно что забраться в жерло извергающегося вулкана, в безумие небольшого пространства между безднами лавы и пропастями. Этот перерыв между встречами сводит меня с ума, мы не знаем, сколько продлится полученная благодать.
Я, естественно, нервничаю - а дон Хуан, глядя на меня, улыбается, - хоть бы уж наша тайная встреча продлилась
достаточно для того, чтобы я сумел преодолеть свое ошеломленное состояние и воспринять ее. Все началось со странного Рождества. Нет никакой причины, я знаю это, но моя тревога не уходит; ужасная, неожиданная, она словно вышла из времен оранжереи, полной орхидей - как сказал дон Хуан, - орхидей с роскошными ароматами, из которых рождается (священная) ЧЕРНАЯ ОРХИДЕЯ. Речь идет о черной орхидее из мифа, о той, что каждый день на рассвете Кецалькоатль срывал в своем саду, чтобы подарить этот странный цветок - знак безграничной нежности - Тонанцин, своей возлюбленной. Лесные тропы, проложенные волей Шамана; они открываются и закрываются в такт шороху кустов. Его обычные тропы.
ЗАГАДКИ, ПЛЕНЕННЫЕ ИЕРОГЛИФЫ, ЧЕРНАЯ ОРХИДЕЯ СРЕДИ МИЛЛИОНОВ ДРУГИХ ОРХИДЕЙ ПОХОЖА НА ОБРЕТЕННОЕ ПРОЗРАЧНОЕ БЛАЖЕНСТВО.
Наконец у нас новая встреча. Я снова перестаю принадлежать миру. Я не знаю, отступаю ли я назад во времени или растворяюсь в черных тучах, застилающих небо, наверное, мое поведение выглядит странным и экстравагантным. Я не знаю, что я думаю о себе самом. Я не знаю, что думают обо мне другие. Я не знаю, чтб я делаю, потому что я ступаю по раскаленным углям, и развожу костры - всякий раз, как могу, - и пощусь.
Я перестаю принадлежать повседневному солнцу (и мне очень жаль), где каждое окно - это безумие всех тех, кто гоняется за химерой, в конце концов пережившее обязанность, сформулированную или не сформулированную разными, но абсолютно ограниченными дозволенным определениями.
Я не могу даже отступить в промежуток братской трапезы, где на асотее продолжает гореть костер мантры; мои неразлучные спутники с удовольствием прогуливаются там, в Стихии Отшельника. Я никогда не исчезну совсем из мира, вдаль от человеческого фактора и его бед. Эти способы действия и методы сильно отличаются от моих (так сказал мне однажды, много лет назад, в приступе какого-то странного милосердия дон Хуан).

Вот мы и на террасе заброшенной усадьбы на перекрест-ке дорог. Он пришел.
В эту новую субботу благословенной благодати, -
повторяет, смеясь, дон Хуан. - Наливай, - приказывает он мне. Мы пьем "Саусалито", в конце концов, мы же не едим камоте.
Твои методы, - говорит Хуан Диего, - это методы Шамана. Ты запечатлеваешь оттисни копыта, запечатлеваешь взмахи крыла, вдохи клюва, настороженность заостренного уха, тьму пещеры, голос фазана.

Пассаж о Террасе под Зонтами После соприкосновения с мистической интуицией она неистребимо остается внутри и благословляет - это благословение скрыто уже в самом присутствии Святого-Шамана, лежит ли он на площадке или приходит на асотею, скользит ли во воздуху или по волнам или, может быть, является прямо на улице - на пустынной улице, похожей на то место, где Хуан Диего всходит на мост, где скрытно входит и выходит, проникая в промежутки, где происходит человеческая жизнь, когда луна находится в фазах затмения. Сегодня же полнолуние, двадцать восьмое января две тысячи второго года, густой туман. Уже поздно. Календари указывают на огонь в небе.
Поэтому луна заливает светом местность вокруг пустынной террасы и еще больше защищает ее от браконьеров, которые вытворяют что хотят. Бескрайнее любопытство к формам этого знания под полной луной, шаманской и святой.
Вот я здесь, под лучами сияющего солнца и луны во всей полноте ее окружности, обращенной лицом к планете Океан. А площадка? Она так одинока. А асотея? Она как хижина отшельника-одиночки. А Дева? Она ждет. В этом заключаются параметры истинной антропологической теологии - источники уверенности находятся здесь. Святой в сумерках отходит в сторону, чтобы все миры направили свои взгляды и свой пыл на Нее, а не на него. Площадка вместе со всеми происходящими на ней откровениями
сверкает и содрогается, взрываясь, и становится как бы явлением внутри явления. Каждый крест на вершинах и каждый алтарь Девы - где бы и по какой бы причине он ни появился - это площадка.
Хуан Диего "запечатлевает" во всех подробностях присутствие Девы - Ее ожидание - и там, внутри, благословляет. Это Хуан Диего приглашает на братскую трапезу, встречает и принимает путников, заблудившихся, беглых, тех, кто проходит мимо. Это он открывает дверь, обращенную к закату; явленное Откровение. Асотея на площадке. Площадка на террасе. Мост на террасе. Крест. Содрогающийся. Воздвигающийся. Являющийся. Безмолвствующий.
Вселенское совершенство, явленные Небесные Врата: это Она, наша Мать - Дева Мария Гуадалупская с Тепей-якского холма, Владычица Небесная и Богиня Жизни.
- ИММАНЕНТНОЕ СОЗНАНИЕ, БОДРСТВУЮЩЕЕ ПОВСЮДУ. ПРЯМАЯ ИНТУИЦИЯ ЭТОГО ЗНАНИЯ, ЖИВОТВОРНАЯ И СТОЛЬ РЕАЛЬНАЯ В НАСТОЯЩЕМ, ЧТО, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНА "ПРИКАСАЕТСЯ" К ПСИХОЛОГИЧЕСКОМУ ОПЫТУ КАЖДОГО ИЗ ВЕРЯЩИХ В НЕЕ. ВМЕСТИЛИЩЕ ОЗАРЕНИЯ ЕЕ ВНУТРЕННЕЙ УВЕРЕННОСТЬЮ - НИ БОЛЬШЕ НИ МЕНЬШЕ. Вживе. Так она воплощает свой блеск, и тогда воздействие этого опыта удваивается - Хуан Диего обладает им, переживает его как реальный факт и проецирует его на других живущих в мире, - чтобы каждый занял свое место перед лицом Девы и обрел свой собственный - частный - доступ к опыту Откровения. Подобным же образом Бог создал мир и звезды; чтобы каждый осознал это, ощутил расстояние, прочность и восторг; чтобы оттуда он двинулся навстречу реальности - такой обширной - и избрал направление своего движения, пробудившись к присутствию Бога. Все зависит от самого человека. Вселенская Мать жизни снова и снова идет по этой прямой дороге к божественному, засевая живыми существами каждую тайную тропу мрака и сияющих солнц, каждое пространство нежности или запустения, каждое окно. Она различает каждую тень, возникающую во вселенной случай ного, распростертой на голубой планете цвета океана - жизнь пробуждается повсюду.
- Кто вздрогнет; кто удивится каждому волокну этого цветка, вырастающего из глубин пережитого, - каждый его лепесток пробивается как последняя и самая чудесная его частица; кто стряхнет с себя слепой случай, полный светлячков, которые зажигаются внутри каждого взволнованного и зрячего живого существа, и обнаружит: ПОМИМО ТОГО, ЧТО ТЫ ЖИВЕШЬ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ПОВСЮДУ ПРОИСХОДИТ ЖИЗНЬ - СВЯЩЕННАЯ ЖИЗНЬ.
- Чувства этого мира, от первого до последнего, мучительны, когда они открываются, а закрываясь, они превращаются в ужасные одиночные камеры; чувства же Святого-Шамана открыты, подобно хризантемам, во всех возможных направлениях, во все возможные миры.
- В глубинах Космоса - жизнь, шуршащая, ярко сияющая, действенная, реальная, и каждая из этих жизней есть Сигнал и Прикосновение.
- - Прикосновение? - говорит Хуан Диего. - Прикосновение каждой жизни и каждого существа, жизненный центр ощущения, которое просыпается внутри, когда ты одинок. Единственная возможная ближняя вселенная. Есть другая вселенная, безграничная, бесконечно огромная, но лишенная жизни. А если кто-то хочет удостовериться в этом, флаг ему в руки. У него кишка тонка, чтобы найти в иных мирах жизнь, такую, как эта. Каждое существо - это блеск Прикосновения. Таким его и благословляет Дева, таким Она его и создала, чтобы оно сияло, блистало и горело. Свет возникает из света. Солнце воссоздается тысячи раз. И это Она: "свет посреди вечной ночи".
- Дай мне из твоего кувшина, - говорит ему дон Ху ан, - дай мне из твоих рогов, дай мне из твоих запасов, до рогой друг, таков мой тост.
- Я должен был прийти на эту обетованную террасу*.
- * Игра слов, основанная на сходстве испанских выражений "tierra prometida" (Земля обетованная) и "terraza prometida" (обещанная терраса).
- Мы держим ее в качестве площадки для вынужден ных посадок, такой, как твоя зачарованная хижина и твои пляжи, как асотея и подвалы.
- Подвалы, - шепчет Хуан Диего.
- Подвалы и чердаки, темные холмы, где происходило приближение твоих шагов. Я хочу сказать тебе, что внача ле твои шаги звучали курлыканьем диких журавлей, потом они стали приглушенными стонами ягуара, потом шумом речушки и хрипом хижины. А потом в этой дальней хижи не происходило столько посещений, что наши бормочу щие и беспокойные головы стукались друг о друга и были словно в дурмане от изумления. Потому что мы не знали причины, не знали, для чего и когда... И меня, дорогой друг, и меня ты застал врасплох, ты подшутил надо мной.
- Ты разводил свои костры, а я не знал, кто это дерзает зажи гать свои ничтожные костерки в пустынях небес Мексики, мощной и поражающей воображение...
- Я не знал, что найду отражения костров и того, кто сумеет прочесть их сигналы, и уж никогда не мог представить себе, что обрету такого наперсника, как ты; это сюрприз как для тебя, так и для меня. Нет, не было и, думаю, не будет другого столь близко го наперсника.
- Очень жаль.
- Но мы должны принять эту ситуацию и справиться с ней. Не ужели ты и правда думаешь, дон Хуан, что у меня была бы хоть ма лейшая возможность разглядеть в стенке эшафота отверстие, сквозь которое я смог бы проникнуть в застенки, подобно лучу све та? Ты, который никогда не отступаешь, когда нужно состыковать между собой реальные события, происходящие сами по себе, ты, который умеешь улавливать само добро в биении сердец и в тенях, неужели ты думаешь, что я мог хотя бы надеяться отыскать доступ на такую террасу, как эта? Я - Шаман, и я не лгу себе. Святой, ка ким я являюсь, хотел бы узаконить эту надежду. Нам нужно осо знать, что этой возможности нет. То, на что я смотрю и что отража ет свет, - это всего лишь зеркала, призрачные диссонансы или вера, иногда такая мощная и огромная, а в большинстве случаев такая слабая, настолько слабая, что становится невозможным перейти Мост с помощью сомнительных стремлений и фальшивых приемов. Помни, что я передам тебе свои отпечатки пальцев.
-

Мы же предвидели это. Отшельник, каким ты явля-
ешься, сохранит и подтвердит свою природу в тех измере-
ниях, которые управляют им.
Да, все так. Значит, мы договорились, что это подразуме вает совместную жизнь вблизи друг друга и тут, и там. Я имею в виду, дон Хуан, что, похоже, я больше не могу постоянно прихо дить просто так, для этого необходимо, чтобы другие переходили Мост отсюда туда.
Принятие эликсира означает то, чтобы пойти и посметь, в оди ночестве поднимаясь на развалины, которые, все еще будучи преждевременными, предвещают приближение потустороннего. Они разбросаны по различимым вдали полям. Ключ означает то, \ чтобы вот так постепенно разворачиваться, раскрываясь видимым полям во всей их бестелесности. Поля отражают все свои тени, весь свой блеск, всех их карты содрогаются от воспомина-ний и забвений, это их даль, их порабощающие дни, их сумрачные ночи и их луны.
Ночи и луны, похожие на эту, ночи, созерцающие эти дни, и луны, отражающие эти солнца.
Эта самая луна, да, полная и чудесная в своем необыкно венном блеске. Потому что эта луна, такая хмельная, - это та са мая, что напитала меня светом, что подняла меня из руин; ЭТО ТА САМАЯ ЛУНА, ЧТО РАССЕКЛА МЕНЯ, СТЕРЛА ЧЕРТЫ МОЕЙ МАС КИ, ПОДОБРАННОЙ ИЗ ПРАХА, НА КОТОРОЙ НЕ БЫЛО НИКАКОГО ВЫРАЖЕНИЯ, И ТОЛЬКО ЛИЦО БЫЛО УДИВИТЕЛЬНО ВЫТЯНУТО В БЕЛОМ СВЕТЕ ЕЕ СЛАВЫ.
Мы были одними из первых, кто находил утешение в родниках под этой луной, застывшей, белой, как лед, но сладкой на вкус, как "Саусалито", и легко касающейся лба исступлением дождя Блаженства.
Мы были одними из первых, кто сбился со следа в крис тально чистых водах и упал туда - это было свободное падение в яму. Мы не заметили, что было дерзостью напитаться белым благоуханием лунного света, который стирал профиль берегов, а пастбище отражалось в такой гармонии с этой ЧИСТОЙ ПОЛНО ТОЙ, что мы вступили в эти хрустальные воды, думая, что все еще ступаем по пастбищу, - и мы провалились. Довольные и радост ные, убаюканные этой безжалостной белизной, не зная, где начи нается наше тело или где кончается покрывающая нас вода.

Для этих отражений нет границ, они до сих пор еще не кончаются - и вот мы здесь. Вокруг нас колышутся тени, они проникают в нас, и как же прекрасно это знание, что мы есть то, что мы не есть.
Знание того, что мы - тьма, приход которой предчув ствуешь, но которой у нас нет; и того, где, в конце концов, начинаются истинные границы.
Знание жизни и смерти. Знание того, что здесь, и того, что там, за пределами. Кто мы?
ЭТА ПОЛНАЯ ЛУНА, ВДРУГ НАПОЛНЯЮЩАЯ НАС, СОВЕРШЕННОЕ ОТРАЖЕНИЕ ЯСНОСТИ - ОТКРЫТОЙ И ПО ГРУЗИВШЕЙСЯ В ГЛУБИНУ. КОНТРАСТИРУЮЩЕЕ ОТРАЖЕ НИЕ СТРОЙНОСТИ ТОГО ТЕМНОГО, ЧТО ТАК ЧИСТО, мы -
береза у обочины дороги, мы - застенок, ветка и дым...
Сосуд. Мы - вот этот сосуд. Этот сосуд, который я беру в ру ки и прикасаюсь к его устам своими устами, устами жажды, уста ми слов, устами лепестков, раскрытых в вопле и вое.
Добро пожаловать в твой дом.
Голос моего приемного Отца сковывал меня молчанием;
его уста вместе со слюной извергали огонь. Уста моей прием ной Матери, когда она говорила со мной, источали раскаленную лаву. Уста же Смуглой Девы, Матери Христа, Сына Божия, еще одного Бога здесь, на земле, те же самые уста, которыми Она говорила с Ним, говорили и со мной, и произнесенные ими сло ва еще звучат в моих барабанных перепонках. Эти слова, этот голос, дивный, мягкий, нежный, и эти уста, говорившие и с Хри стом, истинным Богом, и со мной. И потому, услышав слова, исходившие из уст Девы, я сошел с ума, я сошел сума от любви и в это мгновение, в то же самое мгновение, слился Воедино с миром. В то самое мгновение, ни раньше, ни позже.
Я поднимаю тост за это твое пребывание, сколько бы оно ни продлилось; за твое пребывание здесь, с нами, на твоей земле, в твоей колыбели и с твоим народом: здесь и сейчас.
Та же самая луна, те же самые уста. Та же самая луна, тот же самый тост. Без жажды, сосуд, по стенкам которого сколь зит и скатывается на дно лунный свет...
Зонты укрывают нас нежной тенью даже сейчас, ког да стемнело. Но подвинься, выйди из этой тени.
И Хуан Диего подвинулся.

- Отлично. Эта терраса великолепна под белой луной. Теперь ночью сияет солнце. Великолепна эта волшебная луна и эта ночь, случайная, как любая другая в затмении Земли-Океана, она ви дела, как мы прошли здесь, через перекресток дорог.
- В апогее наших ожиданий.
- Жестокая реальность стала еще более жестокой, но мы сражаемся с ней лицом к лицу, эта ломка увеличивает то, что уже дано.
- После смерти твоих приемных Родителей.
Их скорое воскресение, принадлежавшее уже к иному миру, постепенно заменяла собой определяющая реальность, исполненная существенной неопределенности; еще никогда не происходило подобного состязания, турнира, в котором встре тились бы столь необыкновенные, гениальные силы, отправной точкой послужило то блуждание теней, которое вылилось в уход моих предков, в антикульминацию их истины, явленной впослед ствии - так мгновенно, - которой предстояло одним броском окончательно вознестись на вершину уверенности.
Идя через этот перекресток, Шаман уже предощуща ет скорое наступление восторга.
Еще нет. ЧЕРЕЗ ЭТОТ ПЕРЕКРЕСТОК, ГДЕ СХОДЯТСЯ ДОРОГИ, ШАМАН ИДЕТ НАЛЕГКЕ, ТОЛЬКО С ГРУЗОМ ЗНА НИЯ, НЕСУЩЕГО С СОБОЙ ОТДАЛЕНИЕ, ВЕЧНОЕ, НО ТАКОЕ ЭФИРНОЕ, У НЕГО БОЛИТ ВСЕ ТЕЛО, ИЗРАНЕННОЕ, ОНЕ МЕВШЕЕ, КАЖДАЯ РЫТВИНА ПОДЖИДАЕТ ЕГО, ЧТОБЫ ОН УМЕР ТАМ, РУХНУВ В ТРЯСИНУ ЗЫБУЧИХ ПЕСКОВ, ВДАЛИ ОТ ОЖИДАВШЕЙ ЕГО ПОЛНОТЫ.
Крик переходит в стон, а стон, обратившись в курлы канье журавля, улетает к Океану, унося тебя с континента как перелетную птицу.
Любое воскресение дается тяжело.
Я помню.
Как сейчас в этом пребывании, на этой террасе с зонтами, раскрывающей мой мозг под этим дождем, потому что на меня изливается дождь кроткой луны и дождь пылающего солнца, это связано с глубоко двойственным существованием этого перекре стка дорог и с Океаном Заката, настолько чуждым мне на этом перекрестке, насколько он может считаться преображением.
Сейчас мы говорим со Святым Хуаном Диего.

- Так оно и есть, Шаман. Святой оказался здесь прежде, чем добрался до берегов моря по тропе своей связи с Божественным и с Благом Откровения. Он выбирал человека, чтобы передать ему весь шаманский гений, заново воздвигнув в нем ПОЗВОНОЧНЫЙ СТОЛБ БЛАЖЕНСТВА. Странник на перекрестке дорог пал духом, за этим таился его позвоночник, пронзающий казнимого Шамана. Это главным образом туземное яство: Кецалькоатль, которого так же трудно проглотить, как солнце, является открыто и на этом перекрестке предается своему восторгу, потрясению своего добровольного исчезновения, самоубийства.
И тогда они останавливаются, останавливают этот шквал судорожных слов - они оба. И оба, вместе, произносят нараспев: СВЯТАЯ МАРИЯ, БОГОМАТЕРЬ, МЫ ИЗБИРАЕМ ТЕБЯ СВОЕЙ ВЛАДЫЧИЦЕЙ И МАТЕРЬЮ.
Эффект этих слов - глубокое, ошеломленное безмолвие, терраса словно зачарована; волки поднимаются и вздыбливают шерсть до самого потолка, весь окружающий пейзаж светится и пылает как факел. Тишина становится гигантской. Внезапно мы все исчезаем. Не знаю, терраса ли поднимается и повисает в воздухе, или пейзаж, или все мы. Охваченные снопом света, похожего на свет Заката, который в этот миг исходит от Владычицы Небесной, - безжалостный, прекрасный свет, пленяющий нас.
Вселенная, в которую мы впечатаны как в изогнутую поверхность, - на самом деле это горизонты мира Океан-Земля. Не вогнутая, будь она такой, она вытолкнула бы нас из себя. Она выпуклая, поэтому мы сходимся на том, что оказались в небе сфер дона Хуана, и испытываем это восхитительное ощущение, малиновый эффект. Мы превращаемся в миры, в сферы - и повсюду небеса.
Мы медленно, с трудом возвращаемся из света заката, мы находим его там, как дрожащий ореол. Терраса все еще переливается оранжевым, желтым, фиолетовым, алым, зеленым, синим, всеми оттенками играющего на ней света, и они разбиваются в воздухе этой прекрасной планеты Пла центы, она поражает нас, мы сливаемся с корнями, служа щими ей границами. Хуан Диего, Отшельник, стоит на са мом краю кривой, где соприкасаются выпуклые и вогнутые небеса; выпуклый посох и вогнутая чаша, лук и натянутая тетива, свод и дно колодца. Встреча: хором...
ПРЕКРАСНАЯ МАТЕРЬ МАРИЯ ГУАДАЛУПСКАЯ ИЗ ТЕ-ПЕЙЯКА, ВЛАДЫЧИЦА, МАТЬ ХРИСТА, СЫНА БОЖИЯ, БУДЬ ВСЕГДА БЛАГОСЛОВЕННА БОГОМ.
Птицы, отряхиваясь, с трудом начинают высвобождаться из сита сумерек, снова поглощенных атмосферой террасы, которая опять становится тихой и хрустально-прозрачной; птицы щебечут, волки встряхиваются, дон Хуан и Хуан Диего улыбаются, чары все еще владеют нами, и пока никому не удается найти выход из них.
Вдруг, отделившись от левитации, в которую вошло все и вся, наверное, благодаря сгустившейся атмосфере, Хуан Диего отдаляется, поднимается выше и левитирует там, рядом с нами, но выше нас, настолько, чтобы заглушить голоса и сдержать прибой шепота, шорох свежего бриза, долетающего как дуновение веера. Он медленно опускается на террасу, открывает глаза и шепчет: - Вся Мексика - это терраса под зонтами.
Его смуглое лицо, побледневшее от света Заката пробуждения, приобретает легкий голубоватый оттенок.
- Она смотрит на нас, - говорит он.
Дон Хуан наслаждается, стоя на эллипсе встречи обоих миров, ореол Святого и радужные переливы Шамана - это все, что осталось от перекрестка дорог.
- Святой и Шаман всегда воссоздают друг друга; пол нолуние подчеркивает Блаженство Святого, а во время за тмений усиливается или ослабевает присутствие Шамана.
Луна - это судьба, одинокий друг, - говорит ему дон Хуан.

Хуан Диего наслаждается ощущениями, окутывающими террасу, от легкого столба пыли до солнца, плененного в камнях, которые были покрыты узорами и изображениями тысячу лет назад, а потом их разобрали и привезли из Теотиуакана с его шумными храмами, чтобы построить крепости, которые назвали усадьбами. ИНТРИГА И УЖАС, ПАНИЧЕСКИЙ СТРАХ ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ ВСЕГДА ВЛИЯЮТ НА ПЛАНЫ ИСПАНЦЕВ, НА ИХ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПОВСЕДНЕВНЫЕ ДЕЛА И ЗАНЯТИЯ, В КОТОРЫХ ТАК МАЛО ЧЕТКОСТИ, ПОТОМУ И УСАДЬБЫ ИХ ТАК ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ САДОВ, ПЕРЕУЛКОВ И ПЛОЩАДЕЙ, ГДЕ ШАМАН ЧЕРПАЛ УТЕШЕНИЕ - В СВОИХ ТАЙНЫХ ВСТРЕЧАХ.
- Это просто невероятно, - говорит Хуан Диего, - Шама ну приходилось скрываться от своих ближних, и от людей своей расы, и от других. Это подобно человеку, который видит перед со бой дерево, отягощенное персиками или сливами, и его природ ная склонность ко злу не выдерживает соблазна. Голоден ли он, нет ли - человеческая природа бестолкова и зла, и он начинает мучить дерево, пока не убьет его. Святой тоже вынужден скры ваться, потому что на него нападают и плюют ему в лицо. Когда они вышли на свет, как один, так и другой, их стали преследовать.
Преследовать, как оленя или колибри. Человек по природе своей - хищник, он отвергает всякую возможность знания, ведущего к доброте, частью которой является и щедрость природы к нему. Единственное, что его интересует, - это его обычные знания, касающиеся эксплуатации и разбазаривания ресурсов, ему неведомо, что знание - это причащение Миру, путь к слиянию с ним воедино.
- Ты входил и в монастыри, где Святой изнывал от тос ки по свободным голубым просторам за пределами любого эшафота, и в пещеры, где Шаман бился, как летучая мышь, в поисках отверстия, которое вело бы на волю.
- Моим любимым местом были террасы.
-
Пассаж о Пепле Мы покинули террасу, когда солнце, уже клонившееся к закату, начало побуждать нас не прерывать контакта с далью, ставшего почти жизненно важным для каждого. Хуан Диего уже довольно естественно вписывался в этот разгул
непредвиденного, мы - все трое - успели немного при-выкнуть к присутствию друг друга, не стесняли и не стес-нялись друг друга. Им приходилось делать усилие, чтобы держаться рядом, чтобы не упасть в зовущие их горизонты и раствориться в них, незаметно для кого бы то ни было. но сами, воспринимая во всех подробностях свои безграничные импульсы, они держались точно в ИЗМЕРЕНИИ ПЕРЕКРЕСТКА ДОРОГ.
Так что я вернулся в комнату, удалившись от мирского шума и хрипов жизни. Я расположился там отдохнуть, на-лил себе апельсинового сока, а мои неразлучные спутники тем временем млели от несказанного счастья, для них это означало находиться в зените полной жизни.
Собаки и волки словно родились на свет для того, чтобы повсюду преследовать своих лучших дру-зей, а если эти друзья скитаются в поисках таинст-венного странника, они улавливают Блаженство Святого и Шамана.
Итак, я отдыхаю, сижу спокойно, почти голый, ночь, подруга мира, кротко входит в состояние духа своих бесконечных затмений. Я закрываю глаза: очень далеко, за Плутоном - этой металлической сферой, такой блестящей и такой темной, - дон Хуан ведет меня с собой в направлении звезд, составляющих созвездие Ориона. Там он останавливается и говорит: Мне пришлось завести тебя так далеко, чтобы ты уловил вот это, - и он указывает пальцем на нечто вроде пращи, нацеленной на океанскую землю.
Это послания, - поясняет он, - и они пришли вот отсюда. - Он снова указывает на одну из звезд, такую про стую, но вместе с тем такую яркую, что она как будто под талкивает нас. И вдруг мы возвращаемся.
У меня складывается впечатление, что метод Пейзажей удлиняет интенсивность для того, чтобы эта же самая интенсивность постепенно восстановила в прежнем виде психическое тело, обозначающее личность Хуана Диего, и чтобы усилилось понимание этого его СОСТОЯНИЯ, ЧУДЕСНО ПРОЗРАЧНОГО, КОТОРОЕ СМЕШИВАЕТСЯ С ЗАБВЕНИЕМ ИЛИ НЕСУЩЕСТВОВАНИЕМ. Таким образом можно разложить по полочкам загадку Отшельника, как бы развернуть ее веером, чтобы обнаружились ее скрытые стороны и мотивы.
В момент, когда он оказывается в этой Колыбели, в хижине, стоящей на одном из холмов, принадлежащих клану шаманов в Мексике, на их священных землях. Эта хижина такая же, как все и каждая из хижин, в которых рождаются туземцы (что касается меня, я знаю из них только дона Хуана и Хуана Диего), это почти пещеры, и эти уголки в большинстве своем неприступны. В этой Колыбели, такой близкой к самому сердцу мира, в этой Колыбели, из которой клубился густой, призрачный туман, несмотря на то что окно было всегда распахнуто, хижина словно плела заговор, наполненная Климатом (поэтому дон Хуан говорит: "Я - Климат". Поэтому Хуан Диего с самого начала объявляет: "Я - Климат"). Там, внутри души и мозга тоналя и нагуаля, именно там, от появившейся тогда шаманской мистики, питается Пейзаж, складывающийся так глубоко в сердце младенца, качающегося в колыбели.
Когда появляется солнце, поднимаясь над горизонтом к Востоку от хижины, сумерки сопротивляются, но постепенно в них проникает слабый свет, предшествующий солнцу, большая комната с земляным полом - запах этой земли будет сопровождать его всю жизнь, он наполняет ноздри ребенка, качающегося в колыбели, тихо обволакивает Шамана, и, наконец, наступает день.
А потом гора - там, так близко к сердцу, к желудочку сердца; потом птицы, которые баюкают его, проникнув в самое сердце. И тогда он обретает ощущение абсолютной подлинности, земной и зрящей внутренние небеса, и пробуждается навстречу своему здравому смыслу, такому отличному от любого другого, которому учит его мир. Мир учит его этому здравому смыслу, который и вручает ему.
Это лучший способ учиться мгновенно, разом, с помощью творческой интуиции. Учиться для Хуана Диего значит пережить период обучения, он учится, как принять
в руки мир, учится постепенно воспринимать и усваивать его, бороздить его. Его призвание, великолепие его вокаль ного дара: голос. Тон голоса. Сигнал. Тон Сигнала.
Солнечный код для любого, кто поймет, что течение рек,. и ветров, и крови, течение повседневной жизни существ имеет некий тон, этот вокализованный звук, свой музы кальный тон, и территория континента, где происходи: этот тон, становится тональной. Синтония*, вибрирующая корона синтонии жизни, ее арфы, ее натянутые струны, туннели ее ветров и ее тростник: "В общем, флейта", - по вторяет дон Хуан. Эхо тональности вводит внутрь нее, в ее глубины и основы, добраться до которых иначе невозмож но. Поэтому Хуан Диего являет себя в прекрасной ипоста си звуков, ужасных или нежных, но необыкновенных.
Поэтому он стонал тогда, на террасе с зонтами, подходя к высокой башне, с которой мы любовались пейзажем, он тихонько стонал. И по мере того как стон становился гром че, он наклонялся, сгибался, пока не опустился на колени прижимая руки к области желудка, как будто у него что-то болело... В тот миг он издавал изначальный планетарный тон Земли-Океана этого мира, потому что держал этот мир держал его в своих глазах, в своих зрачках - сферу с обла ками, морями, полюсами, он держал весь мир, лишь слег-ка поддерживая его кончиками пальцев.
И наслаждался этим, потому что мир раскрывал ему свои тайны - все. Вот так, на половине расстояния от пла вающего мира, воспринимая его всем своим существом подавая ему священный сигнал.
Umale-sale octa, hasta, basta, pronto, toma; aire, awe, aire... -такие звуки издавал он.
Umale-sale octa, capta, soja, hondo, hondo, hondo... - таков был его крик.
Отпечатки его пальцев, следы его рук. Каждая кожаная сандалия, которые носят все, кто ходит по своим тропам.

к своим хижинам. Все эти растения и пальцы - это его следы. Оленя - прозрачного - даже не слышно, лес внезапно озаряется, и является он, со своим влажным носом и влажной, подергивающейся шкурой, он, олень, как молния влажной тени. На лбу у него букеты, и листья, и лепестки фиалок и лесного дурмана, они прилипли к нему, пока он бродил по оврагам - наши неразлучные спутники прибежали все мокрые, сильно пахнущие лавандой. Их едва слышные голоса повторяли: Umale. В клубах густого тумана, того тумана, что колышется везде в мире, и того, другого тумана, что неспешно колышется в межзвездных пространствах, и в нем почти угадываются контуры диких островов, которые как ни в чем не бывало плавают в пустоте; того тумана, что проникает везде и даже несет с собой накидки из шкур волков, которые, вместе с леопардами и дикими гусями, пожертвовали жизнью, чтобы дать Шаману Хуану Диего ложе, где он мог бы приклонить голову, - Umale - вот что означает Umale. Если попытаться перевести это слово, его можно истолковать так: тайна питающего корня, корня, питающего воздух, которым дышит лес, смуглый сосок, источающий особое, чудесное молоко, первозданный туман: Сома. Umale означает все это, а также многое другое.
Sale octa - сложный звук, обозначающий выход из миров, которые ожидают там, вдали, чтобы он проник в них один за другим. Иной, неразгаданный, неописуемый, неуловимый, обильный... он идет вперед, идет вперед, блуждая, идет вперед, изменяясь, идет вперед... Кажется, что он идет на ощупь, но это не призрак, он идет, перешагивая потоки, даже не глядя на них, идет там и не там, и вдруг этот звук: sale octa, обещание проникнуть там, на своем пути, во все. Он идет вперед, но об этом никто не знает, потому что он идет, изменившийся, по сферам других миров, и выходит* единым и двойственным, вот так: sale - octa; ему приходится быть таким, но эта двойственность восхитительна и трогательна, птица-облако, олень-бабочка, мост-водопад.


* Синтония (sintonia) - одинаковая длина волны; настройка (исп.).

* Игра слов: слово "sale" по-испански означает "выходит".

Ой, мамочка, - бормочет дон Хуан при виде идущей навстречу красивой девушки.
Держи себя в руках, - шепчет идущий рядом с ним Хуан Диего.
Мы в самом сердце Мехико, мы прошли уже квартал (около двухсот метров). Мы идем по одному из проспек тов (ну и "проспекты"), на этот путь у нас ушел почти час. Целый час на то, чтобы пройти двести метров! Но какой это был час! Я не знаю, что за люди проходили мимо нас, они уносили с собой ореол присутствия Святого-Шама на. Болото - это не проспект. Болотом были мы. А про спект был ветром, потоком ветра, едва удерживающимся на веточках деревьев, проспект держится на ветках.
Ты видишь?
Это хорошо заметно, - подтверждает дон Хуан.
Это все равно что бродить тут в компании пещерного льва и пещерного тигра. Все равно что вывести на улицу Посейдона, чтобы он прогулялся и, если по дороге попадется какой-нибудь фонтан, окунулся в него, чтобы освежиться.
- Пахнет травой, - говорит дон Хуан. Один из тех, что так быстро идут мимо нас, курит марихуану. - А вот от это го пахнет хлебом. Уф! Этот проспект похож на сточную ка наву. На трубу канализации.
Они не выносят воздуха проспекта, а я умираю со смеху, ведь этот проспект - один из самых чистых в городе! И я говорю им (они не могут скрыть своего отвращения и прикрывают нос рукой): - Да-а! Вот уж не повезло так не повезло! Мы сумеем добраться до угла?
Они останавливаются как ни в чем не бывало.
Надо, чтобы пошел дождь, - говорит Хуан Диего.
Только не дождь, - умоляю я, - день сегодня такой чудесный.
Выведи нас отсюда, - приказывает дон Хуан. - Отве ди нас в какое-нибудь уединенное место на какой-нибудь из улиц, - предлагает он. - Или в какое-нибудь святили ще, или в библиотеку.
Или на пустую площадь, - подсказывает Хуан Диего.

- Зачем им эти зарешеченные сады? Я этого не по нимаю, - говорит дон Хуан, останавливаясь перед домом со страусами - со страусами? Я имел в виду пеликанов!
Но как только я произнес слово "страусы", мы оказались на другом проспекте, в другой стране, и я надеялся, что никто на прежнем проспекте не заметил нашего исчезно вения. А этот новый проспект, расположенный в другой части света (от него так и "пахло" Европой), вымощен ный камнями, спускался к морю, и находился он ни боль ше ни меньше как в Сиднее, в Австралии.
Воздух освежал нас, сухой ветер был очень горяч, но все же давал немного влаги. Наверное, мы выглядели как ночные гуляки. По этому проспекту мы не пошли. Думаю, они не захотели идти, чтобы не дышать пылью или вонью. Дон Хуан указал на очень яркую луну - она находилась в фазе затмения - и сказал: - Давай срежем путь и отправимся на твою асотею.
И мы пошли. Пошли в гости. Наши неразлучные спутники встретили нас так, словно мы вернулись из другого мира, - радостным гвалтом.
Орел бороздит равнины, - шепнул Хуан Диего.
Равнины были плоскими и тянулись в сторону моря, -
продолжает шепотом рассказывать Хуан Диего, и дон Хуан делает мне знак, чтобы я молчал. Вдали, на равнинах, про стиралось его отсутствие. Я скучал по нему. Это было все равно что идти на ощупь. - Мне было тяжело, я ведь уже на столько привык к полноте, а Кецалькоатль, теперь это очевидно, исчез насовсем. Я шел вниз, Океан ждал меня. Она ждала меня.
Не знаю, поздно или рано я пришел, но, когда я пришел, ог ромные волны бились о берег; я, уже не такой удрученный, немного прошелся по этому длинному пляжу, расположенному на самом краю моих диких земель. Я твердо решил погрузиться в это море. Однако чайки начали шумно кружить надо мной, они - почему-то - были очень рады, и пребывание вскоре ста ло изменяться. Ветер сменился легким бризом, море утихло, как будто стало продолжением равнин, а Океан начал меняться в цвете, и его краски, обрываясь на прибрежном песке, про должались, достигая гор, и там раскидывали невероятные покрывала своих светящихся тонов - я даже подумал, что вот- вот появится Кецалькоатль. И тут я понял, что слышу какой-то чудесный голос, и обратил взор к морю...
Это был первый раз, когда я увидел Ее, такую радостную, пре-красную, лучезарную; Она назвала меня по имени; Она просто видела и видела меня; Ее горло слегка трепетало, но Она не произносила ни слова, я Ее созерцал, а Она меня - видела!
ЭТО МГНОВЕНИЕ ДЛИЛОСЬ ВСЕ ВРЕМЯ - ОНО ТАК И НЕ КОН-ЧИЛОСЬ. Шелест бриза простерся у Ее ног, птицы простерлись у Ее ног, море едва не касалось Ее ног, Она легко стояла на лун ном затмении, словно охватывая Бесконечность, которая быпа Ею самой. Ее лицо было нежно и прекрасно, Ее руки были сложены ладонь к ладони, и Она улыбалась - счастливой улыб-кой, - я сразу же понял, что это Владычица Небесная. Сама Богиня, Хуан Диего теперь был менее сдержан, по-своему, своим языком рассказывая об Откровении. Он говорил, буд-то вспоминая, заново переживая вслух то, что произошло тогда.
- Ее взгляд словно растекался по всему тому, что окружало нас, Она созерцала свой мир и улыбалась его красоте, Она смо-трела на Океан, Ее взгляд наполнялся любовью, а временами - я замечал это - Она обращала его на свое звездное покрывало и созерцала самое себя, погружаясь в интроспекцию. И в Ее взгляде светилась Ее возвышенная сущность, а потом Она вновь обращала его на море, а на золотом пляже, как часть его, стоял я, стоял и смотрел на нее; и Она тоже видела меня. Так мы и стояли, не знаю сколько времени, пока Она не сказала мне: "Не прячься больше, где бы ты ни был и куда бы ни шел, я найду тебя".
И Она исчезла на фоне своих звезд, потом рассеялся свет радуги, в которую Она вошла, а потом море, вернувшись к свое му естественному состоянию, снова начало биться о берег всей своей синей мощью. А я остался там, с расширенными от боли глазами, с пронзенным сердцем, я бросился на песок, словно в агонии бесконечного восторга, и в конце концов уснул.
Я думал, что этот первый раз будет и последним. Поэтому, проснувшись, я собрал на большом пляже высохшие куски дере ва - то, что осталось после кораблекрушений, на пастбищах - сухую траву и все, что могло гореть. Я нашел камень размером с мой кулак, водорослями перевязал его накрест (как бы разделив
на четыре части), и бросил в огонь, чтобы разжечь костер. Костер вспыхнул как пожар, кусков дерева было много, и они были крупные, так что добрую часть пляжа будто окрасил закатом "треск" пламени, а во мне бились его отблески. Мой энтузиазм был так велик, и чары еще не отпустили меня, все мое существо сотрясалось, и я решил станцевать в честь Владычицы Богини, которую мне довелось увидеть.
Я ощущал благоухание Ее исступления и Бесконечность Ее существа, парящего там, сохраняющегося там, укрытого покрывалом. Ее творения - Она создает жизнь, чтобы медленно рассеивалась тайна тумана, окутывающего нас до взрыва исступления, порожденного созерцанием Ее.
Я мог бы созерцать Ее целые века, века, на протяжении которых время, отпущенное мне на целую вечность созерцания Ее Блаженства, не уменьшилось и не увеличилось бы, и я наслаждался бы тем, что вижу Ее.
Я начал танцевать, хватаясь за языки пламенного сияния, прикасаясь сердцем и мозгом к вздыбившемуся пеплу, к загоревшимся волнам, к гладко легшему песку, к священному звуку тишины и вечному ритму дыхания: бум-бум, бум-бум, бум-бум... До полного изнеможения, наступившего в конце этой ночи, когда угасший костер распростерся серой звездой, как либидо священного пепла, в который я зарылся, чтобы не превратиться в скелет на холодном, как камень, рассвете.
Там я и лежал, солнечный свет уплывал в открытое море; солнце еще не встало, и только что занявшаяся заря напитывала своими красками рассвет, когда Владычица явилась снова - Она показалась мне еще прекраснее, чем прежде, - Она была той же самой, на этот раз мои глаза глянули в глубь нектара Ее зрачков, и на этот раз Она простерла руку и сказала: "Благословен мир Океана-Земли, и благословенны мои дети, и ты, Хуан Диего".
После этого Она сразу же убрала простертую руку и опять соединила свою ладонь с ладонью другой руки, жестом милосердия, держа внутри этого пространства биение бесконечного Океана-я заметил это, - и ушла. И тогда я покрылся Ее Благодатью, я вдыхал ее, я прикасался к ней, это был светящийся туман, это было небо во всем, небеса во всем, осиянные молнией во всем, внутри, внутренние небеса внутри, а снаружи - снаружи безграничные небеса. Я дышал воздухом, и это не был воздух: я дышап небесами, которые входили в меня отовсюду, и пепел осыпался с моего тела, слетел кротким вихрем и лег на свое место в угас шей звезде зажженного костра.
Потом последовали другие встречи в самых разных местах, даже на дне непроходимых ущелий или на вершинах никому не из-вестных холмов. Повсюду. Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра.
Хуан Диего кричит и поет, он несказанно весел и радос-тен, а дон Хуан, внимательно слушавший его, улыбается, он встает, подходит ко мне и говорит: - Мы были пилигримами, бродягами, странниками,и нам стоило завязать эту дружбу. Сохрани в глубине свое го существа все услышанное и испытанное, даже если вес это будет переполнять тебя, старайся держать себя в руках, потому что я не хочу потерять тебя, не хочу, чтобы тебя со чли сумасшедшим, достойным смирительной рубашки ПИШИ, Я знаю, ты будешь писать. Напиши немного обо всем этом, только о том, на что я тебе указываю пальцем и что говорю тебе своими устами, но не обо всем, пол вергай цензуре то, что я велю тебе подвергать цензуре, и ты узнаешь, Хуан Диего уже идет по Мосту. Будем на деяться, что наши костры не угаснут, потому что он дви-жется в иных мирах, они - его задние дворы, его вытянунв-шиеся равнины, его беспредельные моря. На границах с помощью своих камней, укрощенных и перевязанных, он будет зажигать и зажигать огни и флейты. На самом деле мы не знаем, когда с него сойдет этот хмель. Одинокие дали, в которых он колышется как в реках, полных роз.
Что-то странное происходило с голосом дона Хуана, пока он говорил это: он немного изменился, казалось, я никогда раньше не слышал его настоящего голоса, он стал пронзителен, как звук льда, обращающегося в пар. Я был удивлен и даже немного испуган. Я подумал, что эти странники по мирам и временам - похоже, они и были ими - сейчас снимутся с места и отправятся в путь.
- Чужаком становишься, - говорил тем временем дон Хуан, - когда обнаруживаешь, что слился с миром воедино.

Пассаж о Переливающемся Океане - Каждая соленая капля морской воды содержит в себе неведомые слезы цвета охры, сумеречные рассветы и вечер ние зори, такие же невиданные и неслыханные, как воздух -
волшебная атмосфера, - что, подобно загнанному вовнутрь ореолу, питает и сохраняет жизнь, которую даровала нам Все ленская Мать, низведшая на эту цветущую планету небеса, полные садов, и вот мы здесь, коленопреклоненные, погружен ные в себя: Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра.
- Мы - вихри цветов, - продолжает Хуан Диего, - мно гострадальные цветы улавливают свет, реки цветов текут по всему миру, которому Дева-Мать каждое мгновение дарует свое невесомое дыхание, и цветы раскрываются; их шейки, их лбы, их уста, кончики их пальцев, их сердца наполняются Ее дыхани ем, Ее душой, Она становится переливами и оттенками каждого из них, они дышат и впитывают целые реки света; жизнь повсю ду, повсюду в лепестках разлившихся по миру цветов: недра.
Нам нужны успокоительные средства, когда опасность подступает отовсюду к этому дому, столь отличному от любой стороны света, мы возложили свою веру на эту вершину, на асотею, окутанную мягким покрывалом тайны, влияния иного мира - без комментариев. Суровость этой юдоли бедствий и ее площадки для вынужденных посадок, не известные никому. Здесь у нас нет адреса. Кто может хотя бы заподозрить, что происходит? Напрасны попытки убеждать кого-то в существовании этого места изгнания, такого близкого к площадке и к Мосту, граничащего с перекрестком дорог и с обителями отшельников. После появления Хуана Диего с его звездным Покрывалом в мир проникло священное имя Пресвятой Матери Марии Гуадалупской с Тепейяк-ского холма, и это оказало мощное влияние на формальное становление обеих Америк, они - молодость мира, общий язык мира и его стратосферных колыханий.

г
Слабой стороной образа Хуана Диего является фальсификация его личности, он всегда был От тельником и одиночкой. Вследствие этого могут возникать истории, в которых одни и те же факты изложены по-разному; однако его сильная сторона заключается в том, что Хуан Диего всегда дейст-вовал отважно, с глубоким чувством исступле-ния к реальности, преобразующейся перед ним, над ним, через него и в его свидетельстве. Знание этого факта связано с занятой им позицией - осо-бенно умной - и идет от Милосердия. От его вну-треннего милосердия, лишенного эгоизма, от его смирения, и это прямой эквивалент красоты Видения, приводящего его к восторгу. Хуан Диего обладает ресурсами, необходимыми для совершения акта преображения Богов, и потому, когда его психика прикасается к какой бы то ни было анафеме, он немедленно разводит костры, наклоняется, омывается в пепле и вновь обретает силы и спокойствие.
Новое понятие мира, данное ему, так же тонко, как и окутывающее его Блаженство. На самом деле Хуан Диего являет собой последний и самый великолепный плод генеалогического древа предшествовавших ему поколений, верхнюю чувствительную точку этого древа. Его ведет надежда, воплотившаяся во встрече, поэтому он отделяет себя от своих приемных родителей, собирает их и прощается с ними.
Он признает, что его родители умерли, и отправляется к Океану в поисках воскрешения новой эры, он останавливает Космическую резню, которая могла бы развязать Хаос Безбожия. Святость неизбежно предстоит ему, и она реализуется в акте самоотвержения перед лицом Откровения. РЕАЛИЗУЕТСЯ ЕГО ПОБЕДА В КАЧЕСТВЕ ШАМАНА -ПЕРЕД НИМ, ВНУТРИ МИРА, ВО ВСЕХ ВЗБУДОРАЖЕННЫХ ЧУВСТВАХ И ОЩУЩЕНИЯХ ЕГО ТЕЛА. КАЖДЫЙ ВЕКТОР, КАЖДОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ,
КАЖДОЕ СОЛНЦЕ, КАЖДАЯ ТЕНЬ, КАЖДОЕ ДЫХАНИЕ, КАЖДЫЙ САВАН УГРОЖАЮТ САМОМУ СУЩЕСТВОВАНИЮ ПЛАНЕТЫ, НА КОТОРОЙ ПРОИСХОДИТ ЖИЗНЬ. СВЯТОСТЬ ХУАНА ДИЕГО -ЕГО ВЫСОЧАЙШЕЕ, НАИБОЛЕЕ ВОЗВЫШЕННОЕ ШАМАНСКОЕ КАЧЕСТВО. Когда жизнь вдохновляет его, это качество, это Прикосновение, этот Сигнал становится благословением. На антенне сидит птица Феникс, сидит и поет, она прилетела с берегов Нила, она облетела вокруг всего мира, я не знаю, в каком из его уголков она проникла в сердце Святого-Шамана и когда родилась эта симпатия. Оперение птицы сливается с оранжевым цветом облаков, ее золотистая грудка и головка глубокого синего цвета ляпис-лазури напоены дикими песнями пустыни Космического Нила. Ее резкий голос так непохож на голоса лесных птиц, он словно вздымает пастбища, летя на бешеной скорости параллельно бегу Гиты. Птица оправляет перья. На Западе солнце уходит за голубоватое облако и сзади ярко высвечивает его контуры золотом. Прекрасная птица вдруг умолкает и прислушивается к звенящему хору птиц, подпевающему ей на разные голоса.
Хуан Диего - вдали, охваченный окружностью солнца, - потягивается. Дон Хуан медленно двигается в отдалении синей горы и встряхивается в такт ее внутренней дрожи, как под дуновением бриза. Вдруг, обернувшись, я замечаю, что птица Феникс взмыла в небо. Я не знаю, куда она направилась. Может, к солнцу, чтобы уютно устроиться в его священном сиянии, там, где оно "касается" атмосферы, ее самых верхних частей, непрерывно изливая струи света.
Мои неразлучные спутники тоже встряхиваются, они наелись до отвала, устроили себе братскую трапезу после всех последних дней, проведенных в дозоре. Я не смог вновь найти ни того элемента клинописных шифров, ни великолепного логоса иероглифов
майя, ни подходящего "климата", чтобы проскользнуть внутрь неведомого наркотика, из которого мы происходим, чтобы обнаружить там, под песчаным покрывалом, многострадальную реку из роз, о которой упоминает Хуан Диего, называя ее кровью мира. Я должен извиниться: возможно, было сумасбродством, когда дон Хуан послужил Святому-Шаману тропой, чтобы разглядеть его, пока он совершает переход; нам пришлось воздерживаться от самих себя. И я повторяю: Хуан Диего никогда не обращается ко мне. Я даже не претендую на то, что он видит меня во время наших случайных и неслучайных встреч, он вообще не воспринимает меня. Они говорят только между собой и являются тогда, когда "сваливают ограду".
Мои неразлучные спутники входят в состояние покоя, беспокоящее меня, потому что оно предвещает это странное ощущение близости Шамана.
Птица Феникс ускользнула у меня из рук и приле тела, - подтверждает мне дон Хуан.
Так оно и есть. Она сидела вон на той антенне.
Странно. Она хотела забраться в лесные сумерки, чтобы искупаться в одном из водопадов, а потом я увидел, как она полетела в неизвестном направлении, и увидел, как она, пересекая небо, летит к солнцу.
Так все и было. Может, она прилетала, чтобы вер нуться, чтобы соприкоснуться с чувствами, с этим отдале нием асотеи.
Или чтобы направить тропу Отшельника, который сейчас, в эту самую минуту, словно язык пламени внутри солнца.
Что с ним происходит?
Он горит. Вместе с солнцем, погруженный в солнце.
И опьяненный. Таким образом Хуан Диего уходит от само го себя, на то он и Отшельник, он всегда был таким. Одна ко не думай, что в нем царит только опьянение светом.
В любой момент он может взорваться в других солнцах
и стать планетами на закате, и рассеяться в чужих и странных рассветах.
Я оборачиваюсь и там, на антенне, снова вижу нашего Феникса.
Смотри-ка. Так уютно устроилась. Как ни в чем не бы вало. А сама только что вернулась с противоположной сто роны земли через "отверстие" в воздухе, рядом с антенной.
Где она пролетает?
Вдоль реки, она летит вслед за солнцем. Это птица, возвещающая о присутствии Хуана Диего, его воздушный волк. И орел, видишь?
Где?
Мне не сразу удалось разглядеть его, он как раз пролетел над вершиной Заката, чуть не задев пик Сан-Мигель.
Ага, вижу, он такой большой.
Большой?.. да он просто гигант. В два раза больше Феникса. Посмотри-ка хорошенько.
Он кричит?
-Да.
И этот колокольный звон, Богу ведомо, что здесь нет никаких церквей и никогда не раздается звон коло колов.
Это Закат бредит, а может, Пресвятая Дева заглянула сюда. Иногда она заглядывает так, не являясь. Может, Она как раз смотрит на нас.
Она смотрит на все.
Смотрит на все в томном свете этого Заката.
Феникс наконец улетел.
И орел тоже.
Лучи солнца куют прекрасную корону для этого Космического заката, происходящего здесь и сейчас.
В это мгновение в этой части мира все листья на всех деревьях и все листья, разорванные ветром, дрожат. Они удерживают солнце, которое глотали весь день; все лепестки всех цветов нежно удерживают тепло гнезда солнца, которое оказалось в их руках, они сжимают руки и проглатывают его. Все леса входят в сумерки тихого вечера,
который уже дремлет в каждой внезапно остывшей кроне. Волки в своих логовах опускают веки. Орлы поудобнее устраивают свои тела на сторожевых башнях, откуда они оглядывают горизонт. Это происходит здесь, сейчас - и это происходит с Шаманом, и он сменяет собой Святого; греясь на солнце, он знает, что его земля цвета корицы, похожая на его кожу, дрожит от холода.
Почему Дева не появляется без Хуана Диего?
Между ними, - отвечает дон Хуан, не обращаясь конкретно ко мне, - были проницательные, проникаю щие в самую глубь глаза; слова и факты, которые не могли не свести их вместе. Она не оставила бы его в горе и тоске после Заката его Богов. Она ни за что не оставила бы его в этом состоянии, Она ждала его - еще раньше, - чтобы заново возникнуть во всей своей полноте и укрепиться в новом мире; Она любила всех членов его семьи. А семьей Шамана были все существа. Его народ с кожей цвета кори цы, вызывающий беспокойство, определенно вызываю щий беспокойство и удивление очевидностью своей древ ней цивилизации и поразительным жизненным опытом невредимого завоевателя. Его народ, живущий вблизи солнц, в агоническом предвечерии. Народ с кожей цвета корицы. А он, Хуан Диего, разводил свои костры.
"Разве я не рада отдавать все, что имею?" - сказала ему Дева. Такова была связь между ними - посредством глаз, - проницательных, проникающих в самую глубь.
"Они, твои братья, всегда одеваются в яркие цвета или в самые тонкие оттенки моей радуги", - повторила Она.
"Я исполнена мыслей, я дала жизнь каждому живому существу, и они мои дети. Я исполнена любви ко всем моим существам, которых озаряют твои костры", - прошептала Она.
"Я готова к тому, чтобы они смотрели на меня собственными глазами", - обещала Она ему.
Он не знал, как они смогут смотреть своими глазами в Ее глаза. Однако он промолчал, думая: "Как это может быть?" Хуан Диего понимал, что эти мгновения никогда
не повторялись прежде и никогда не повторятся более, к каким бы вершинам ни вознесло его волнение, он не знал, как смогут его братья с кожей цвета корицы смотреть на Нее своими глазами.
Этот факт сам по себе говорит о Ее щедрости к нему. Он - Хуан Диего - не обращал на это внимания, он смотрел на Нее как зачарованный. Ему казалось, что он настолько близко связан с Ней, что может даже приклонить голову Ей на плечо. Любой, в любом месте, в любое время, в любой момент - даже сам Христос, - положив голову на Ее звездное плечо, знал, что Она поймет все тайны его сердца, - Она, излучающая непроницаемое спокойствие истинной любви.
Эта излучаемая Ею любовь сразу же стирала всякую покорность. Найти утешение на Ее плече - это ли не высшее счастье для утешенного, восторг в себе. Новое поколение могло узнать об этом месте утешения; возвысить свои деяния и свое отношение к миру, к существам, которые являются детьми Девы-Матери, которые родились для счастья. Это и означал жест Ее рук, поэтому Она и держала их в таком положении, они готовы были раскинуться, чтобы охватить пределы безграничного исступления существования в любом месте, где оно расцветало, порождая удивление и изумление.
"Ради тебя и твоих людей я готова наполнить горизонт небесами, которые всегда со мной и в которых я существую", - сказала Она ему.
Все эти слова Хуан Диего пересказывает, когда мы путешествуем к окраинам иных миров.
- Ему нравится бродить там, - говорит он. - Это один из инстинктов моей природы! - восклицает он. - И я наслаждаюсь этими пределами, которые также несу с собой.
Дон Хуан рассказывает мне обо всем этом после того, как вдали угас самый большой из видных нам костров; Хуан Диего ищет для себя Блаженства в действии своего жизненного опыта и сливается с ним, как сливается ночь со своими звездами, "покрывало",- говорит он.

- Прежде чем уйти, - говорит мне дон Хуан, - Хуан Диего сказал: Дон Хуан, Она любит тебя.
Я знаю, - ответил дон Хуан.
Никому не под силу истолковать ни звуки, издаваемые жаворонком или кукушкой, ни свежее благоухание реки роз, ни гортанную песню Феникса, ни волчий вой - тем более странное пощелкивание камней и вихрь, в котором начинают кружиться пастбища, когда поблизости появляется Хуан Диего. Что уж говорить о его голосе, похожем на голос метельного ветра, и о его дыхании, похожем на солнечный ветер!
Ты похож на привидение, - вдруг сменил тон дон Хуан.
Просто я сильно худею с самого первого дня года.
Ты говорил, что дело тут в малиновом эффекте, - отве чаю я.
Кто заставляет тебя разводить костер и вступать в за говоры с тьмой?
Я ничего не требую, но ты ведь знаешь, в любом слу чае я люблю выражать то, что со мной происходит.
Еще бы я не знал! Все эти твои походы в обители и хи жины, и этот твой безумный поход к самой высокой хижи не, я знаю, ты не хотел, просто ты начал пробуждаться.
Я же не знал, что это его хижина, и тем более не знал, что это Хуан Диего.
А ты думал, что это мавзолей над скелетом Адама?
Именно так я и подумал. Я был в таком ужасе, что у меня волосы на голове встали дыбом. А кроме того, что, как тебе известно, я испугался, я заблудился ночью в лесу.
Я ведь шел вместе с тобой.
Я знаю. Потому я и пошел. Ты шел со мной, и при знай, что ты вел меня.
Я сделал то, что было нужно, что было необходимо, и вовсе не собирался давать тебе каких-либо объяснений.
Но я не думал, что эти твои дальние походы вблизи его тер риторий поднимут его из забвения, и уж никогда не поду мал бы, что он примется разводить свои костры.

Стать таким древним и одиноким, - может быть, это равнозначно.
Все дело в том, чтобы хоть немного понять, через что ему довелось пройти.
Ты говоришь о превращении Шамана в Святого?
Скорее о преображении бабочки в свет.
И вдруг дон Хуан восклицает: Нынешняя ночь будет странной и не такой, как все!
Я был ошеломлен. Он вошел в комнату, погладил по голове наших неразлучных спутников и удалился.
Пассаж о Странной Ночи Этот пассаж - пассаж об одиночке. Таком, как ты или я. Не о таком, как Отшельник, который в конце концов преобразился. А мы - нет. Мы не отправимся к океану, чтобы воскреснуть, по нашим жилам не струится кровь наших предков [sic]* - солнц. Мы не пытались воссоздать Гибель Богов нашей любимой ничейной земли - в конце концов мы (ты и я) поймем это, когда проклянем себя на каком-нибудь углу наших роскошных "благоуханных" проспектов и без всякого ущерба не будем присутствовать ни ты при моей второй мифической смерти, ни я при твоей смерти под открытым небом, где от тебя не останется даже пыли. Ты не способен испачкать палец пеплом, черт побери, даже пеплом сигары. Тогда с кем я вообще говорю? К кому, в конце концов, я обращаюсь? К призракам?
У всех нас на коже играют оттенки корицы (у кого больше, у кого меньше), привитые на березу, на охру, на желтое, на красное. Кожа у нас робкая, наполовину белая, наполовину черная, испятнанная тенями; мы - никто. Никто из нас не верил в Отшельника. Теперь, когда Папа вдруг стал слабеть, он ввел моду на Святого, однако нам неизвестны его истинные намерения. Может, он сделал это ради 1 Sic - так (лат.).того, чтобы искупить одну из своих ошибок, загладить преступление, подогреть страсть нашей Америки. А может быть, это очередная интрига - всегда интригующего странного поведения, замкнутого, фальшивого и ненадежного, интрига тех, кто царит в Ватикане, на вершине подземелья, где они сами приковали к забвению нашего бесценного Шамана. А ведь скольким они ему обязаны! - приемному сыну наших извечных Богов, которые агонизировали на руках Святого-Шамана по имени Хуан Диего.
Слава Отшельнику, делателю креста возрождения, подведшему нас так близко к Владычице, Богине, Вселенской Матери Жизни, Матери Христа. Слава Шаману. Мы с тобой - кем бы.мы ни были, Божественное сохранит образ того, что мы есть, мы, перелетные птицы в этом плавающем мире небес. И да будет известно, содрогнемся мы от этого или нет, при том что большинство людей даже не испытывает волнения, оттого что находится здесь, мы находимся на небе; на это они не могут возразить. Когда-нибудь кто-нибудь поймет, кто ты такой, кем ты был и кем ты будешь, тебя примут или снова устроят тебе жизнь в клеточку. В общем, слава Хуану Диего.
По крайней мере, он благословил землю, на которой мы родились (лучше, чем все мы).
- Странная ночь, - сказал дон Хуан. Уходя, он оставил меня одного. Оставил мое тело одно. Без костров. Он увел с собой моих неразлучных спутников. Конечно, я не жалею об этом, только вот я - мифический - остался в пепле. И я кашляю. Я вспоминаю одно из его последних слов и дрожу: "Плачьте не обо мне, плачьте о себе и о своих детях". Я действительно дрожу. Что будет с нами?
История показывает, что мы бесконечно малодушны, мы, граждане с бумажником и всем таким прочим, и что нас похоронит неизвестно кто и неизвестно где, в общей яме, где окажемся все мы. И там, среди ночных теней, будет лежать какая-нибудь паршивенькая надгробная плита, а если кого-то это не устраивает, пусть велит сжечь себя в крематории.

Ночь затмения. Мои камни не загораются. Из моего рта не исходят заклинания. Я не изрыгаю бабочек. Мне нужны деньги, чтобы жить и платить налоги. Из-за пумы пропадет следующее воскресенье. Идет дождь. Эта ночь тридцать первого января две тысячи второго года... и я осеняю себя крестом: Христос, Боже благословенный, прости нас всех и благослови нас.
Это какой-то странный дождь, он кислый, и от него гаснут костры. Мое настоящее имя - Никто. Говорят, что я удалился в пустыню. Так оно и было, потому что моих останков не нашли и не найдут, конечно же нет. Я забрался в самую глубь Божией пустыни, чтобы утолить жар Костра. Потому что я некоторым образом тоже воспламеняюсь. Ночь-перебежчица. Ночь печали. Ночь без братской трапезы. Она даже не в одиночестве Бога, это ночь отступления. Озноб.
Вдали какая-то собака скулит от боли, наверное, получила от кого-нибудь пинок, если бы этот человек знал, что пес, которого он пнул ногой, вполне может быть Хуаном Диего!
Что случилось?.. дело в том, что Хуан Диего надумал побродить там и унес с собой всякое вдохновение, проблема в том, что и дон Хуан, и мои неразлучные спутники последовали за ним. Оставив меня в ожидании до завтра.
Маримба* арок порталов порта Веракрус громыхает - до завтра, оставь все до завтра; весьма по-мексикански. Тревога, тоска.
История - надувательство, - говорю я, - сплошное надувательство. А что же Тонанцин?
Она знает. Кому какое дело?
А Кецалькоатль?..
Этот миф...
Еще по стакану для всех, я угощаю. Еще одна путаница. Еще по стакану для всех и для хозяйки дома. В конце концов, никто ни в кого не верит. История нашей Мексики.
* Маримба (marimba) - традиционный латиноамериканский музыкальный инструмент, напоминающий ксилофон (исп.).

Потому им и приходилось зажимать себе носы посреди проспектов Инсурхентес, Сур и Кеведо. Они категорически запретили мне давать консультации для какой бы то ни было книги на эту тему, вступать в какие-либо контакты и спрашивать чьего бы то ни было мнения, однако же - ничего себе контраст - велели мне издать свою книгу как можно скорее, пока Его Святейшество Папа не протянул ноги (несмотря на все уважение, которое я к нему испытываю, он волей-неволей протянет ноги, если только не захочет, чтобы его поместили в доиспанский сосуд, потом в плаценту, в матку, и отвезли в Сочикалько*).
Опасность этого издания заключается в том, что оно может открыть миф и обнажить клык койота из мифа, обнаружив, что известный архитектор [sic], археолог из Калькуттского университета (даже если он называется UCLA**), отправился вслед за миражом в пустыню есть кактусы, не взяв с собой ничего, с надеждой не вернуться. Но койот, который сосал его кровь, проглотил его, потом изверг обратно, и он снова появился неподалеку от Теотиуакана, почти на уровне истории Истлана (Астлана), возникшей там же. Мои прежние друзья узнали об этом. Или по крайней мере смогли себе это представить. Приходится ходить везде с удостоверением личности, таская его за собой, как обезьяна уистити свой хвост. Ну и ночка!
...Дождь перестал. Промокла только развешанная одежда, намокло и мое распростертое сердце. Я понемногу, словно речь идет о заклинании, сплетаю и расплетаю бельевую веревку, голова, кости, ногти (точно так, как говорил Сартр), каждый повешенный там эшафот, то ничтожество, которым являемся мы. Каждый полярный член голубого стада Северного Оленя - этого оленя-молнии, - который в это мгновение приходит в себя после обморока странной ночи и освобождается: кто знает, как и почему (о Боже!) на спине у него выросли крылья, и он взмывает в воздух.
* Сочикалько - место древнего поселения индейцев-тольтеков, расположенное к югу от нынешнего мексиканского города Куэрнавака. ** UCLA - аббревиатура от англ. the University of California, Los Angeles (Калифорнийский университет, Лос-Анджелес).

У меня болят кости, и у меня болит душа. Глаза как студень, сетчатка как разорванная занавеска, потрескавшиеся губы, зверски ноющие ноги стали похожи на палочки, руки - еще одно перо, которое следует выбросить на помойку.
Они действительно ушли в иной мир, вот уже наступает полночь, мы делили этот период учения, обучения тому, что некогда было вырезано на камнях Теотиуакана: все мы на земле кецаля и змеи делили этот иной мир. Помним мы об этом или нет, но у всех нас было другое солнце, у всех нас, ведомых или нет, уклонявшихся или подталкиваемых. Луки, стрелы, потоки муравьев, сборище спящих мертвецов - мы были сплошным паучьим переплетением стычек, уловок и хитростей.
Мы были инстинктом самосохранения некоего вымершего вида, который сами же и разграбили, мы вступали в заговор с призраками, все мы на этой земле, дикой и алой, прошли по Дороге Мертвых, некоторым из нас приходило в голову переночевать при солнце и время от времени разводить костер. А поскольку мы не находили ни масел, ни дров, чтобы разжечь его, ни даже признаков высохших кустов, мы сами вдруг инстинктивно улеглись в позу Чак-Мооля и загорелись.
Одни из нас поняли, что речь идет о том, чтобы вернуться Богами, и стали подниматься на эти камни, на скользкие священные плоскогорья, и увидели их сигналы. Другие даже не ощутили всей этой вакханалии и разбрелись по пляжам, точнее, предались странной церемонии поедания друг друга во время многочисленных и пышных визитов. Мы и по сей день продолжаем заглатывать и эксплуатировать друг друга. Однако некоторые, объятые ужасом, вышли из Теотиуакана и принялись похлопывать друг друга по спине. Нужно принимать историю на свои плечи.
Немного было нас, любопытствовавших увидеть врата Хуана Диего, если только шаман открыл их. Ладно. Вот так все обстоит. Вот таковы мы. Ночь-перебежчица. Ночь странствий и суеты. И правда что-то происходит, откуда взялись эти стены плотных туч? Они ушли?..

- Так же как в первый раз, когда я пришел в этот дом, у меня возникло впечатление, что его двери всегда закрыты, чтобы весь мир оставался снаружи. Просить или умолять бледное небо, чтобы оно наполнилось блеском с этой стороны, да еще в эту странную ночь, значит просить слишком многого. Чудо, которого мы ждали, затянулось тучами. Этой ночью горизонт становится следом ножа, полоснувшего по горлу. Расчлененное тело. Я подожгу самокрутку из кукурузного листа - у меня нет желтоватых листков, чтобы поджечь заклинание и загореться самому, - а лучше я подожгу все самокрутки. Я не пойду на встречу; мое "я" - в положении йоги, здесь нет никого - он ушел туда.
- Пассаж о Точке с Запятой* - Его тоже понесет сын, который родится. Мы не знаем, будет ли этот сын, которому предстоит родиться, сыном, помазанным - наконец - присутствием Святого-Шамана в качестве его Святого Покровителя, в качестве его хлеба насущного, иначе он будет навсегда, на все времена изгнан из священной колыбели.
- Воздух, которым тут дышишь, - это воздух бесконечных проклятий. Вон она полулежит на мягком подоконнике окна, забранного решеткой, уцепившись за эту металлическую завесу: со своими пальцами в кольцах, со своими вечно не в склад, не в лад надетыми ожерельями из драгоценных камней на шее, в своем порыжевшем до шафранового оттенка темно-коричневом платьишке. Кузина не кузина, седьмая вода на киселе, ростом добрых полторы тысячи метров, матовая ваниль, переплетение сетей, укрывающих ее в этом колыхании ее нынешней злополучной инерции, сетей, которые рвутся в эту трагическую, такую странную ночь (как будто Бог внезапно покинул мир), и остаются только пришельцы-скорпионы типа Толедо, цвета оахак-ского шоколада, выбравшиеся из своих обычных лабирин- * Этот Пассаж построен на игре слов, основанной на двойном значении испанского слова "coma": "запятая" и "кома".
-
- тов. И яд их раздора разливается повсюду по этой ничейной, уже такой измученной земле, столь далекой от благословения и чуждой традиции Святого.
- Ну так вот, вон она лежит - в коме, - я спрашиваю ее, чувствует ли она в себе призвание снова ступить на тайную тропу, которая - она это знает - по-прежнему открыта и находится на площадке для вынужденных посадок, на ее асотее. Чары ее слегка поблекшей красоты создают образ в духе Суньиги - такой мексиканский, - вон она лежит и тихонько дремлет внутри самой себя, отгородившись закрытыми окнами от всех тех возможных причин для беспокойства, которые могут за ними возникать; ее ежедневно сопровождает кортеж теней, среди которых она купается в глиняной, украшенной рельефами ванне, пространств не существует, если верить науке, их высыпали в цветочные горшки.
- Кома - и точка.
- Случилось так, что они ушли, как будто устали. От всей страны, от ее бедности и бед. От классовой борьбы. От работы под названием "жизнь". От ежедневного недомыслия, особенно от этого "недомыслия бытия". От подавленности. От атеизма. От материализации, распространяющейся все шире и шире.
- Они устают - такое в один прекрасный день случалось с каждым из нас - от массы тривиальных коленопреклонений. Они устают от недостатка способности испытывать восторг, они заняты просто выживанием. Точка. И кома.
- И разговаривают иным тоном, без тоналя и без эха.
- И достают из кармана предпосылки и крошки, которые каждый день, голодные, словно осужденные на смерть, мы привычно прячем туда, как будто совершая преступление. Не дай Бог, нас поймают на воровстве - или у нас украдут то немногое, чего (мы всегда так считаем)
- мы заслуживаем, или то многое; и что (по нашему убежде нию) мы зарабатываем - самое большее - мы скрываемся
в убежище, под защитой закона. Мы оглядываемся - к сожалению - на середине подъема по этой зловещей лестнице.
По какой?.. по той, в базилике с куполом? Я не по мню ее названия.
Где они лежат в спичечных коробках: это спичечные коробки, серебряные ящички или просто жестяные ведер ки? Пепел моих родителей, оба они были святыми по сво ей наивности. (Говорят, что наивные и святые попадают на небо.) Мои родители были ими, и они доказали это всей своей жизнью. Пока они радовались, они были счастливы;
а когда опечалились, началась их агония. А потом говорят, или кто-нибудь может посметь сказать, что мы не являем ся климатом. Купол, о котором мы говорим, та базилика, называется Ла-Сабатина*. Она совсем недалеко от цветов Чапультепека**.
Со времени пожара ее так и не красили. И купол так и не закончили, а денежки текли прямиком в карман похотливого сеньора Шуленбурга - что означает - гамбургер, биг-мак (круглый кусок дерьмового фарша).
Мы оглядываемся. Чтобы увидеть перспективу дороги впереди: тенистый сосновый лес.
Подъем по зловещей лестнице - не по лестнице Ла-Сабатины, там еще в незапамятные времена, когда устанавливали крест на вершине купола, бедняги священники забыли убрать последнюю лестницу, которая вела к самой верхней части креста. С тех самых пор он так и стоит - крест вместе с лестницей.
Но мы сделали это сознательно, - наконец говорит дон Хуан, - вспомни-ка, о чем мы говорим. Мы постави ли лестницу (заложили фундамент ее забвения), которая была необходима для того, чтобы ее не убирали, и сделали доминиканцев Ла-Сабатины францисканцами. Крест Ла-
Сабатины вместе с лестницей и две коробочки с пеплом -
останками твоих родителей являют собой требуемый фран цисканский символ: два черепа в ногах.
Дон Хуан... ты дон Хуан?
* Сабатина (sabatina) - буквально: субботнее богослужение (исп.). ** Чапультепек - парк в Мехико.

Да, а что?
Ты много лет назад ушел вместе с моими любимыми неразлучными спутниками.
Мы отсутствовали три твоих часа плюс еще три для круглого счета, в ночи, окутанной туманом.
Это было настоящее бедствие, нужно, чтобы ты знал, что были серьезные последствия.
Могу себе представить, не касайся своими руками ниче го из происшедшего, отойди в сторону, и более того - то, что все эти беды случились, дает нам огромное преимущество.
Я не понимаю, в чем заключается преимущество, я признаю это. Я знаю, ты считаешь, что здесь и так уже было сказано чересчур много, куда больше того, чем по желал бы сказать Отшельник.
Мы прошли ближний видимый мир с безмерным об легчением, сами обстоятельства будто подталкивали нас, а потом мы вернулись в твой лагерь, который ты называ ешь местом изгнания, вернулись вовремя, чтобы увидеть, как происходит бедствие. Мы допустили небольшое усиле ние напряжения, так что прости, что мы таким способом постарались облегчить неукротимую скорбь и муку.
Ты едва успел, чтобы не дать нам тут пропасть, все уже было готово рухнуть.
Мы там немножко поразвлекались, управляя возлюб ленным Царством... а еще, действуя мудро, обследовали заброшенные территории.
Нужно помнить, что эта севшая на мель сирена была чудесной девчушкой, и она по-прежнему упорно наводит порядок в своем мире, благословляя асотею. Она это уме ет, не беспокойся. Может, ее мозг не способен "отметить"
этого, зато отлично умеет ее тело, и если ее душа бродит, то эта душа похожа на ведро. Обращенное в сторону "Чи-
лам-Балама"* и "Пополь-Вуха"**.
* "Чилам-Балам" ("Книги Чилам-Балам") - хроники, написанные неизвестным автором на языке майя после завоевания Центральной Америки испанцами. До наших дней дошло только девять книг. ** "Пополь-Вух" - священная книга гватемальских индейцев киче, содержащая запись преданий, наследуемых в устной традиции. Известна по версии середины XVI века.

Она знает, почему, как и когда, в истории, полной тлеющих углей, все еще царит печальная ночь; нужно пролить немного мирры на сердце, и нужно обладать большим чувством искрящегося юмора, чтобы общаться с разыгравшимся бесенком. Ты отлично знаешь, что хозяйка уединенного приюта начинает скользить, как только закрывает ограду.
Заброшенный вокзал поблизости от Моста, по которому ходит туда-сюда Хуан Диего, заполу-чил телеграфный тик, потому что он, как лунатик, получает - без проводов и без электроэнергии - и собирает обрывки сообщений азбукой Морзе, идущих неведомо откуда неведомо куда. Нет ни приемников, ни пропеллеров, ни про-чей техники, маятник принимающего устройства улавливает "трис-трас, трис-трас, трис-трас". И призрачный поезд тащится, не останавливаясь, бесконечной, непрерывной линией. Вот это "трис-трас" с помощью сверхчувствительного приемника, оставшегося от подсознательного радара заброшенных подъездных путей, улавливает появление Хуана Диего на Мосту. Но в обшарпанном кабинете покинутого вокзала нет никого, кто принял бы основное послание. Только лисы укладываются на шпалы и наблюдают за благословенным странником...

Пассаж о Рассвете Новой Встречи И вот я валяюсь там, совершенно измочаленный, ошалевший и, как естественное следствие этого, исполненный сладострастия, - воды нет. Ночь иссушила источники текущей с гор струи, сумрачная ночь иссушила мозги у колибри и сов, и они остались, как и я сам, висеть на ветках, высушенные, как неподвижные песчаные тела.
Но по мере того как колдовство ослабевало - ведь нет такого зла, которое длилось бы тысячу лет, - мускулы тела начинали отвечать мне, уснувшие органы пробуждались,
пока в конце концов, незадолго до рассвета, вдали, около Истаксиуатля, между Попокатепетлем* и знаменитым - проклятым - Проходом Кортеса, не появилась тень, которую я узнал. Удивление первой молнии: Меркурий. Дон Хуан наливает напиток, подает мне стакан и говорит: Ладно, давай, собирайся с силами. Мир продолжает плести заговоры, нужно радоваться, чтобы произошло совпадение с его кострами. La dama inmovile**, хозяйка лестниц, уже вся изнылась по поводу твоего позорного существования. Она считает тебя не таким, каков ты на са мом деле, а таким, каким ты кажешься, а она кажется не такой, как есть, а такой, какой она себя считает. Вот так. Настоящая басня. Так что давай-ка встряхнись, сбрось эту наводящую тоску маску, которая так мешает, и вернись к радости жизни, - не ровен час, Святому-Ша ману взбредет в голову заглянуть сюда. Постарайся убе жать, если можешь, прежде чем он надумает послать тебя куда подальше. Беги в Аргентину, будь уверен, Хуан Диего ни за что на свете не сунется туда, чтобы бродить по их сонной пампе и вместе с ними травить себе душу их тоск ливыми танго. А то еще, не дай Бог, он окопается на Ог ненной Земле и примется за какую-нибудь аргентиночку, свихнется из-за нее и превратится в разнежившегося юн ца. Представь себе, этот камень, этот кирпич...
Юмор у тебя действительно черный.
Это из-за твоей жалостной физиономии. Спорим, я угадаю: если ты поздороваешься с ней, она обольет тебя презрением.
Ты угадал.
Послушай, бесполезно надеяться, что ей что-то понра вится, если ей так неуютно от самой себя, жребий брошен.
Вулканы мычат. Это идущее из их нутра мычание слышно издали, наверное, это он ходит там, разжигая свои костры. Я вместе с нашими неразлучными спутниками ухожу в Гималаи, я это хорошо придумал. Хилый рассвет. Надо захватить его врасплох и плеснуть себе в лицо водой, • Истаксиуатль, Попокатепетль - знаменитые мексиканские вулканы. ** La dama inmovile - неподвижная дама (ит.).

отпереть птичьи клетки, пойти в зоопарк и там освободить, рискуя, что нас схватят на месте, нескольких диких животных, чтобы восстановить биосферу; идти вслепую, чтобы не слушать, не видеть, не слышать. Китайский синдром - эта страна революционизируется, когда ее гражданам становится совсем плохо, - предложение: не вызывать сегодня Хуана Диего. Предпосылка: пусть всем займется дон Хуан.
Они посмотрели в глаза друг другу - мы смотрим в глаза друг другу - на их сетчатке еще виднелись легкие очертания фигур, окружностей, плывущих одна за другой, оставшихся от ночного путешествия. По эту сторону миров (в то время как по другую сторону некоторые обсерватории заметили галактический мусор) - странная направленная пертурбация - она словно повиновалась некой умной воле, едва не касаясь всех девяти планет Солнечной системы. Наверное, это была гроза из одиноких метеоритов, превратившихся в бродячие кометы. А может, это просто стрела последнего мощного солнечного выброса в этом году, предвещающем бури в Короне. Кто-то запустил одинаковые зонды, потому что одновременно появились пять следов, перемещающихся в направлении планет, кто может осуществлять такие запуски?
Когда чего-то не принимают, когда его происхождение неизвестно, его просто стирают из книги записей постановлений, согласно которым линзы, радары и радиотелескопы шарят наобум, без конкретной цели.
- Сначала мы остановились, - рассказывает дон Хуан, - на разумном расстоянии от планеты, где произошла Революция, мы видели ее лазурь. Лазурь, смешанную с зеленью. Лазурь, смешанную с сепией. Она возникла перед нами как гигантская, полная жизни садовая статуя. Это можно понять, если любой из вас отправится в какой-нибудь сад, где есть статуи, и вдруг обнаружит там Афродиту, мраморную, обнаженную, бегущую. Так и хочется прикоснуться к ней. Она вся напитана мхом, сеном, хлопком, глотками темных и светлых течений омывающего ее почти бесконечного Океана, этими северными сияниями, этими время от времени возникающими ореолами, этими ночами затмений. Тут и там влажные кусты, пустыни, охваченные пламенем, мягкие линии бризов и пены, несколько заснеженных вершин, берега моря, обведенные белой кистью, радостная земля - хотя и немного сухая - и холодная в своей верхней части, плотно сбитая и потная внизу. Вот она. Чудесно. Чудо в безмерной бесконечности темных небес.

<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>