<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Мы смотрим друг на друга так, что глаза чуть не вылезают из орбит. Это заметно, если посмотреть со стороны на эти глаза. Хуан Диего учил нас взгляду Девы перед лицом безжалостного и абсолютного удивления Ее мира, где в каждый невесомый миг Она творила жизнь в морях, которые видела, в облаках, которых касался Ее взгляд, в ущельях и на вершинах, куда обращался Ее взор, в сель-вах и на островах, где улыбались Ее щеки, - Она творила жизнь повсюду.
И наконец Она приблизилась к этой планете, приблизилась так же, как и Ее Сын, но все-таки еще ближе, еще теснее, чтобы проникнуть в озаренное сознание Шамана, вышедшего Ей навстречу. Мы поняли: и его волк, и наши были зачарованы. Потом Она посмотрела на Луну, и мы полетели к Луне, и остановились на таком расстоянии, с которого она казалась точно такой же величины, как и Океанская Земля.
И вот она, Луна, цвета охры, мягкого желтоватого оттенка, без всяких клочьев, без всякого особенного света, вся она - просто лицо, похожее на лицо гейши, напудренное тальком, печальным тальком, пустынная, безжизненная, но дарящая миру утешение, прекрасная Луна и ее безусловная дружба в точных половинах ее затмений, наконец известных, наконец измеренных, повторяющихся, Луна, отраженная блеском ужасного солнечного ветра, который сечет ее, невидимый в темном пространстве, но такой ощутимый на этой поверхности, покрытой высохшими пузырями и призрачными кратерами с неподвижными гранями.
Мы описали плавную дугу над необъятным запустением Луны, однако она не казалась такой уж отсутствующей
и мертвой, словно жизнь могла возникнуть там подобно молнии. Но мы знали, что это отражение - всего лишь следствие тех долгих лет, что мы смотрели на нее. Она никак не могла послужить гнездом, хотя Дева точно так же любила и всю Луну; но у нее была своя, так сказать, роль, она являлась частью Откровения. Это непрерывное, тонкое отражение лунного климата, частью которого являемся все мы, ни с чем не спутаешь на ощупь.
Потом мы отдалились на головокружительной скорости, мы неслись со скоростью молнии, но все же скользили плавно, пока не оказались напротив Меркурия, планеты, ближайшей к самой близкой из звезд, к нашей звезде: к Солнцу. Нам пришлось немного изменить скорость, но в конце концов мы оказались - так же, как и перед Луной, - перед этой планетой. Она предстала нам в игре солнечных видений, они разбивались о ее поверхность, изъязвленную неимоверно высокими температурами, которые ей приходится выдерживать. Мы облетели ее широким веерообразным движением, чтобы должным образом обозреть ее удивительное и странное существование. Можно было уловить одинокое безумие скорости ее неутомимого бегства: она не останавливается, потому что, если она остановится, Солнце поглотит ее, она не может замедлить своего бега, потому что, сделай она хоть маленькую передышку, она упадет на Солнце и превратится в язык пламени. Находясь так близко от звезды, она не может даже надеяться на возникновение хоть какой-нибудь жизни; ее сминают и комкают обугленные полосы, ее обжигают более темные точки, сияющий блеск спокойствия, возмущаемого и сотрясаемого неукротимыми бурями, которые хлещут по ней, словно подвешенной в окружающем мраке, сведенном ледяным спазмом. Безжалостный холод и сухой пожар.
Две такие близкие, но такие разные планеты. Толстый, плотный слой (как окружность над другой окружностью, что похоже на слои луковицы, наложенные друг на друга) укрывает этот гигант, окутанный сплошным покрывалом
туч, а под этим слоем - сплошные бури, бушующие с неукротимой яростью. Этот мир предстает перед нами на том же уровне, что и Меркурий, но этот разлохмаченный, хаотический пожар гор и горных цепей, лишенный каких бы то ни было морей, этот неописуемый вихрь и смерч, все это вечерняя звезда - Венера, соседняя планета.
Свет ударяется об огромную массу плотно сомкнутых туч, отскакивая от нее, как от раненого зеркала, эту массу пронизывают странные, мрачные извилины, она издырявлена следами древних адских метеоритов, которые иссушают это безмерное светящееся опустошение. Никакое многострадальное излучение не может найти себе выхода - это сплошной рой сине-фиолетовых туч, ядовитых и беззащитных. Они сталкиваются с поверхностью солнца, которое набрасывается на них сверху и застревает в адской стуже, потому что слой туч не выпускает в пространство ни томящего планету жара, ни терзающего ее холода. И она тоже была перед нами, невероятная, но вполне реальная.
Таким вот образом мы приближались к небесным телам и зависали над ними, а тем временем взгляд Хуана Диего с тревогой и изумлением отмечал отсутствие жизни. Это был самый верный способ увидеть, насколько отличается от своих соседей мир Земли-Океана. Не стоит вдаваться в какие бы то ни было умозрительные построения: это было только изумление.

Пассаж об Осени Хуан Диего говорит с доном Хуаном в одиночествах своих странствий, а потом дон Хуан приходит ко мне и рассказывает о самом значительном или о том, что приходит ему в голову воспоминанием или сном о том невероятном исследовании, проведенном так быстро благодаря близости Отшельника. Иногда он бывает робким, нерешительным, уходит в себя (как будто за ним никто не наблюдает), однако дон Хуан воспринимает его настроения, сны и воспоминания так же реально, как будто все это происходит у него на глазах. "В этом великолепие Шамана и его талант", - подчеркивает дон Хуан, сознавая неизмеримое расстояние, отделяющее нас от того, кто должен был бы занимать самое необыкновенное из мест, являясь Ангелом Америк.
Кстати, вчерашняя ночь была только для того, чтобы продемонстрировать тебе хотя бы часть того хаоса, в котором жила наша благословенная Мексика, с тех пор как узурпаторы отняли у нас Святого-Шамана. Для того чтобы осудить скудость и равнодушие, они страшнее, чем то непосредственное преступление, жертвой которого он стал.
Я ужасно удручен предыдущими утверждениями и опечален. НАШИ АМЕРИКИ ОСТАЛИСЬ БЕЗ ПРЯМОЙ СВЯЗИ, БЕЗ МОСТА, ПО КОТОРОМУ ПРИХОДИЛ СЮДА ОН, ТОТ, КТО МОГ ИСЦЕЛИТЬ ВСЕ, СОХРАНИТЬ ВСЕ, ОБЪЯСНИТЬ ВСЕ, МОГ ПРИСМАТРИВАТЬ ЗА СВОИМ КОНТИНЕНТОМ. НА САМОМ ДЕЛЕ ОН БЫЛ ИССУШЕН, КАК ПАСТБИЩЕ, А ЕГО КОРНИ СОЖЖЕНЫ ЗАВОЕВАТЕЛЕМ, КОТОРЫЙ ТАКИМ ОБРАЗОМ ЗАВЛАДЕЛ ПСИХИКОЙ КОНТАКТА С БОЖЕСТВЕННОЙ БЛАГОДАТЬЮ ВСЕЛЕНСКОЙ МАТЕРИ.
Все это понятно, завоеватель пишет историю, манипулирует ею по своему усмотрению, а раса с кожей цвета корицы, раса, чьи корни вспыхивают от солнца, раса, владеющая реальными элементами магической интроспекции, погружения в мир, сейчас плывет по воле волн. Поэтому ей приходится "следовать" за другими колокольчиками. У нее были свои собственные, но их оторвали от тела вместе с мясом. Хуан Диего находился ближе всех к душераздирающему мистическому познанию неизвестного - был Мост.
Мне жаль, мне жаль поколений, предшествовавших нам, нынешних и тех, что последуют за нами.

Без своего Святого-Шамана, сотворившего столько добра, помазанного самой Вселенской Матерью Христа и Вечной Жизни посредством категорического утвердительного "Да", внушающего благоговейный трепет своим исступлением и глубиной, без своего Святого они жили, живут и будут жить, потому что отвернулись от него. Тот, кто пожелал игнорировать его существование, играет на руку узурпатору и открывает дорогу бесконечной духовной бойне. Дон Хуан предупреждает нас, что эта связь разорвана и будет очень трудно восстановить ее. Он намеренно меняет тему, чтобы это обстоятельство оказалось незамеченным.
- Наблюдай за его действиями, - повторяет он мне, - только за его невидимыми действиями, ты должен быть бесконечно мудр и восприимчив, только тогда ты поймешь, какова та Прозрачность, которую он практикует.
Я развожу костер - костер несказанной печали. Ведь нас скрывали в течение самого важного времени: в годы рождения этой Нации. По крайней мере, в Америках появились утвердительные ответы на надлежащее нам достоинство. Мы - мексиканцы - много раз становились Обещанием, исполнение которого отложено на потом, как будто наша прошлая жизнь вообще не оплодотворяет нас, мы словно засыпаны землей, огромными кусками долгов, за которые предстоит рассчитываться, это узурпатор отнял у нас Хуана Диего. И своей психикой, ее слоем забвения мы были вынуждены безоговорочно принять навязанную сказку, мы уверовали в нее, как последние слизняки, безропотно (и притом любой из нас, пожалуй, готов убеждать себя и всех остальных в том, что это мы ошибаемся, но перед нами непосредственный жизненный опыт Хуана Диего и разорванная завеса явленной тайны). В нас ни разу не шевельнулось беспокойство, и это при том, что мы вроде бы достигли зрелости. Нам еще только предстоит уяснить себе свое истинное измерение, в психическом плане наша судьба затуплена.
Но куда там. Я имею в виду, что нам следовало бы обзавестись по меньшей мере одной на сто процентов мексиканской орбитальной космической станцией, которая послужила бы катапультой для волнующей нас молодости, и жаль, что ее нет. (Вся Мексика лопнет от смеха, услышав это.) Но из твоего и моего искусств я предпочитаю свое. Нам нужно стать экстравагантными. ОДНО ДЕЛО - ЛЮБИТЬ КРАСОТУ ИЛИ ПРЕТЕНДОВАТЬ НА ОБЛАДАНИЕ ЕЮ, А ДРУГОЕ ДЕЛО - ПОГИБНУТЬ И ОТДАТЬ ЖИЗНЬ РАДИ КРАСОТЫ, ЧТОБЫ ОБЛАДАТЬ ЕЮ КАК ПОВЕРЕННОЙ МИРА.
Что произошло бы, не опубликуй я много лет назад свои книги за границей и не покинь добровольно Мексику? Как чистопородный мексиканец с кожей цвета корицы, да еще в компании дона Хуана, я готов схватиться с кем угодно. Все это - я и не подозревал - уже никогда больше не повторится. Я не знаю, просочится ли Святой-Шаман сквозь промежутки света эшафота нашей обыденной жизни, в повседневность, где должно было бы царить Поклонение Владычице и Ее приближенному, близкому, ближнему, принадлежащему к расе с кожей цвета корицы, может быть, к высшей расе Америк, который сам, на ощупь, достиг полноты человека. Однако по крайней мере мы должны согласиться с тем, что один из нас - и не чужак - был там.
И он доказал это. Говоря без обиняков, ОТКРЫТИЕ ТАЙНЫ ВСЕГДА СТОИЛО НАМ ЖИЗНИ.
Он не открыл - так уж случилось - ни электрического света, ни полюсов мира, ни кибернетики, ни Юпитера... никто не сможет повторить того, что довелось пережить ему.
А другие будут - хорошо ли, плохо ли - пользоваться прожекторами и электрическим светом; другие смогут побывать в Антарктиде или на Северном полюсе, или поедут туда в качестве туристов, или будут ночевать там, вместе с белыми медведями, ради развлечения охотясь через отверстие во льду за "Наутилусом". Другие будут в свое удовольствие пользоваться кибернетикой, эксплуатируя своих ближних; а некоторые, как минимум, во время ночных кутежей будут тыкать пальцем в Юпитер, даже не зная, на кого
указывают. Но никто в этом мире не сможет так естественно и так самоотверженно поддерживать Покрывало Владычицы Небесной, чтобы Она смотрела на нас и чтобы каждый мог СМОТРЕТЬ НА НЕЕ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ.
Мы находимся перед Марсом, Красной планетой, такой странной, обещающей нам достижимую чужую орбиту, по другую сторону от Солнца - это нужно понять, - вдали, в холоде, она лишена химеры защитной или несущей ужас атмосферы (если любая планета поддерживает на поверхности своей окружности какую-нибудь атмосферу, это значит, что она просит, просто умоляет, чтобы там, внутри, произошло чудо). Атмосфера Красной планеты запечатана и чужда, она так одинока со своими ранами и грамматическими рисунками, как будто эту неправдоподобную карту нарисовал на ней какой-нибудь великан-людоед, или Ван-Гог, или кто-то похожий на нас, но такой же чуждый нам. Заметно, что это был мир варварства, расшатанный, изломанный, разлаженный, к нему нет никаких подступов, он выглядит очень старым, запятнанным, металлическим, застывшим в ледяной стуже, но в нем нет ни льда, ни воды. И если даже на его полюсах некое светлое пятно кажется льдом, это другой, мертвый лед. Мы не смеем произнести ни единого слова. Мы молча созерцаем в течение трех наших часов, а потом отворачиваемся от этого заброшенного мира с той же печалью, с какой мы отворачиваемся от равнодушных. Жизнь там была бы жестоким извращением - любая жизнь.
Левитируя, я видел, как они возвращаются один за другим. Мои кости - был такой момент - распрямились от радости, когда я увидел их; и они собирались разжечь костер. Я сделал глубокий вдох, чтобы сдержать подступающую эйфорию. Пустыня вспыхнула. То был вечер неподалеку от Реаль-дель-Каторсе, и они уселись там, потому что дону Хуану захотелось положить голову на травы пустыни, наполненной жизнью. Было бесконечно приятно улечься в пустыне, такой отличной от других пустынь - пустынь зловещих и неподвижных миров.

- Эта трепещущая пустыня, этот осенний Пейзаж, почти идентичный Карте трепещущей в нас души. Перед этим пейзажем дон Хуан затаивает дыхание, вспоминая, что на его веках, как капли пота, выступают струпья век, подобно тон-кой шелковой шелухе, что падала, когда он моргал от переливов света и дышал Зимой той пустыни, любимой пустыни индейца яки, апачей, чероки и скитальца-ацтека.
- Мои ноги тан же крепки, как эта лежащая в перекрестьях земля. Они также стары, так же покрыты пятнами, как слои влаж-
- ного ила времен, образующие скалу. Я признаюсь в этом... -
- говорит он своим голосом, похожим на голос вьюги.
- Я люблю мир, и я приглашаю тебя, дон Хуан, хотя мне из-
- вестно, что ты знаешь все это наизусть, прояснить этот мир и дру-
- гие миры, ибо на твоих и моих глазах выделится Океан-Земля.
- плацента, на которую Дева возлагает свои бессмертные мысли.
- Она сказала мне: "Хуан Диего, среди заброшенных миров и их беспредельных пустынь жизнь - это блеск травы, костер, подобный далекому свету в открытом море, остров в одиноких пространствах".
- Когда Она шепотом высказывала эти мысли, я не мог понять. Она ли это говорит со мной или я с Ней, все эмоции во мне били через край и были обострены, я сознавал, что являюсь поверен ным, необходимым Ей, чтобы вновь утвердить красоту Ее тво-рения наилучшим образом. Я был ошеломлен и растерян, ведь, говоря со мной так, Она открывала мне доступ к своим сокровен ным мыслям. Она говорила со мной так, как говорила бы с кем угодно, но со мной не было никого, значит, Она говорила именно со мной. Она сказала мне, что создает своих детей не где попало. А еще сказала, чтобы придать сил моему сердцу - это было оче-видно, - что не собирается знакомиться больше ни с кем, поскольку ни к кому другому у Нее нет такого доверия, как ко мне. и что Она просит всего моего внимания и всей моей воли, чтобы проявить Себя.
- Дон Хуан перебивает его: - Я не могу себе представить, чтобы такое предложение прозвучало из Ее уст. Никогда не было и никогда не будет клана Хуанов Диего.
-
- Я ощутил твое исступление. - Дону Хуану было уже невмоготу выносить столько истин, как и ту крайнюю позицию, которую позволил себе занять Хуан Диего, я по нимал, что, когда дон Хуан прерывает монолог Хуана Ди его, он делает это, чтобы тот немного поостыл, а мы пере дохнули.
- Я могу проникнуть в твое Блаженство, а там, Свя той-Шаман, мы очень разные. Я - отшельник прост ранств и вершин, пустынь, рек и морей Стихии; ты же помазан. Досточтимый Хуан Диего, ты чужд всякому малозначительному признанию, ты принадлежишь к Се мье, наиболее близкой к Создателю Вселенной - неза висимо от того, признаем мы это или нет, - это не имеет значения. Святой-Шаман, живи ты в другие времена, со звездие Орион называлось бы созвездием Хуана Диего или Медведицей. Обители отшельников были бы сейчас увиты розами и наслаждались бы крохами от братской трапезы; в них еще звучало бы эхо шагов твоих босых ног.
- Скажи мне что-нибудь, Хуан Диего, скажи нам что-ни будь, досточтимый Шаман, я прошу тебя об этом, я тебя прошу, потому что знаю тебя и позволяю себе просить у тебя ответа: как могут люди с кожей цвета корицы или люди любой другой расы иметь доступ к своему Святому-
- Шаману?
- А для чего вы хотите раздвинуть дымовую завесу, кото рую сами же и повесили? Ведь мы уже много веков живем с этим закрытым занавесом, почему это вдруг вы так развол новались?
- Потому, что мы должны учиться у тебя. Потому, что мы - никто из нас - не можем позволить себе роскоши лишиться тебя. И если уж по какой-то причине мы тебя потеряли, то должны найти в своей памяти следы сущест вования того, кто достиг вершин крон деревьев - генеало гических древ, - произрастающих на нашем Континенте.
- Досточтимый Шаман и Святой, мы должны воспользо ваться преимуществами, которые нам дает твое безмерное, настолько свойственное тебе благоволение, мы должны проникнуться ощущением его и тем или иным образом
броситься в распахнутые пространства, чтобы нас озарило сотрясающее тебя сияние. Я действительно думаю, что это сблизит нас с миром. И тогда мы сможем узнать друг друга в мире, хотя и не имели этой великой удачи - ночевать вместе с твоими извечными Богами и учиться тому, что открывает их "чешуя". Мы должны признать нашего достопочтенного и благословенного Святого-Шамана, исчезнувшего, но неуничтожимого, Святым Покровителем Америк. Для того чтобы питаться от мира, который ты любил, и отражаться в нем, нам нужна краска из твоих корней цвета корицы. Быть может, досточтимый Шаман, мы, некоторым образом похожие на тебя цветом нашей кожи, принадлежим к твоей семье, и мы признаем себя равнодушными. Но мы, так же как и ты, являемся частью глубокой Мексики, а ты - Мост.
Я - отшельник, заблудившийся в необъятности своей хижины.
Волки вместе с тобой в твоей хижине, и люди с кожей цвета корицы, безумцы, обитающие в затерянных уголках на краю пропастей, - они тоже с тобой, ибо они принадле жат тебе.
Мои волки были со мной всегда. Безумцы никогда не по кидали меня. А хижины, в которых меня качала моя колы бель, - они в моем сердце. Льды - это границы моих костров, а мой "климат" - это те магические, вызывающие нежность места, где я могу растянуться во весь рост, мои вершины и до лины - это следы моих рук. Я сейчас говорю с тобой как Свя той, которым я являюсь, я был незаметен, и мои люди забыли меня, я решил, что они умнее, когда они отвернулись от меня, повернулись ко мне спиной, но ведь именно там, на спине*, мы, отшельники, обычно ходим по тропам... И меня приводит в смя тение отчаяние, превратившееся в море между берегами, меня так и подмывает крикнуть им в самое ухо. Но я не хочу кричать им в уши, потому что от моего крика у них лопнут барабанные перепонки и польется кровь. Мне не хочется никого пугать, * Игра слов: испанское слово "espalda" ("спина") может также иметь значение "обратная сторона". По-видимому, здесь имеется в виду обратная сторона горы Тепейяк.

ха-ха-ха-ха. Я должен смеяться, чтобы наслаждаться этим миром равнодушия, лежащим между нами, и противостоять ему.
Я просил тебя ответить, как можем мы, как могут они постепенно приблизиться к тебе.
Дай мне убедиться... Моя Госпожа сказала мне: "Хуан Диего, ты будешь долгое время оставаться вдали от земли, которая видела твое рождение, долгое время..." Я не понимал Ее. Я не желал оставаться на долгое время, я не был тем, кому хотелось оставаться. Я не хотел оставаться - зачем? - это Она поставила передо мной эту бессмертную дилемму.
Шаман постепенно превращался в язык пламени, это пламя было голубого цвета - и вдруг стало оранжевого цвета, потом зеленого, а потом фиолетового. Святому пришлось проснуться и выйти из жара пламени, чтобы превратиться в сноп света без призм. Затем белое пламя превратилось в прозрачное пламя, и в тот момент, когда оно пылало ярче всего, оно исчезло.
Мне жаль, - шепчет дон Хуан, - но именно благо даря этому бессмертному недостатку мы и нашли тебя.
Мне приходится противостоять, и принимать, и постигать, потому что, если я нахожусь в диадеме с головы бессмертных, досточтимый дон Хуан, я вполне могу соскользнуть и перейти через Мост. Борозды, оставляемые кончиками пальцев, -
они остаются навсегда, если вкладываешь в них сердце. Она пленила меня. Но Она сказала мне об этом, я шел по долине, довольный и радостный, как вдруг, в разгар прекрасного дня, без всякого намека на грозу, молния расколола огромное дере во прямо передо мной, и там, в темном следе ожога от ледяных слез на опаленной коже рассеченной коры, в плаче и стоне дерева и в сверкании молнии, пронзившей воздух, Она сказала мне: "Мое сердце - с моими детьми; я прикасаюсь к их тропам и знаю об их одиночестве в изгнании. Я буду протягивать им руку, когда они будут приближаться к краям пропастей, и там я буду воздвигать мосты под их ногами. Когда они будут спать, я буду тихонько, совсем тихонько будить их. Я буду раскидывать для них каждую ночь пределы моих небес, чтобы они


могли бежать и ложиться там, вместе с моими птицами и моими волками, с моим покрывалом и моими звездами, с моими облаками и бутонами моих молчаний".
Пусть пройдет время. Так вырастает плод случая. Время растягивается, обращаясь во вневременность. И тогда иди и собирай плоды, которые вырастают сами по себе, потому что невидимые небеса не имеют привычки заглядывать в окна. Полагаю, вы понимаете меня.
Выглянув в окно, мы видим вдалеке, в долинах, борозды на земле и обнаруживаем, как можно добраться туда и дышать, поддерживая себя в воздухе. Вдыхая воздух, мы задерживаем его, а затем выталкиваем его из себя, мы как будто взлетаем... но любое выглядывание или заглядыва-ние - это приключение, мы заглядываем даже в закрытые места, такое упражнение вырабатывает это ощущение, это чувство, эту способность смотреть сквозь воздух, сквозь тела, сквозь границы и стены.
- 8 ответ на твой вопрос - как и где кто бы то ни было мо-жет приблизиться ко мне: это очень просто. А вот достигнуть это-го приближения довольно сложно. Оставь на пересечении вер-шин камень, чтобы он мог наблюдать твои шаги. В монастырях и храмах, везде, где есть образ Девы, стань как воздух, вдыхай глубоко, зажги огонь и укройся, чтобы никто не смог ни видеть тебя, ни наблюдать за тобой. Не говори ни с кем. Там, незави-симо от скопления людей и шума, если ты один, мы останемся одни - пусть никто не заметит ни тени рвения на твоем лице. И посмотри на себя издали, а потом и я буду смотреть на тебя, - и если это возможно (все зависит от пространства, до которого ты доберешься в одиночестве), я увижу тебя таким, какой ты есть: без седины, без дырок в зубах, без бед и печалей. Без какой бы то ни было славы, без костей и без страхов. Я уви-жу тебя без имени и без возраста, без комплексов и без всяких отношений с другими; я буду смотреть на тебя такого, как ты есть, - и ты сможешь смотреть на меня.
Шаман, которым я являюсь, такой близкий матери-земле цве-та корицы, радуге, которая есть я, и такой близкий лазури неба, которая в этом мире есть я, - это Мост: дерево, постучи по дереву, если оно у тебя есть, - по дереву любой породы, - прикоснись к кресту, если у тебя есть крест - любой крест, - прикоснись к своему сердцу, и было бы прекрасно, если бы ты прикоснулся к другому сердцу, вытяни одну руку с помощью другой, если у тебя под рукой нет ни дерева, ни креста, ни какого-нибудь сердца - прикоснись ко мне - я кожа твоих рук, кожа твоих рук цвета дерева - я крест из этого дерева - и сердце. Эта кровь, что бежит по всему твоему телу, и ты слышишь, что она бежит, потому что находишься в долинах, одинокий, слушая, как бежит вода в ручейке, - это кровь, бегущая по твоему телу, и это моя кровь. Я - Святой-Шаман. Прикоснись ко мне. Этот куст - тог самый куст, где, может быть, идет дождь; омочись там, если можешь, или принеси цветок или камень любого размера, чтобы я смог открыть тебе мою радость и смог победить любое препятствие, возникшее на твоем пути, я - твои шаги, и я могу развеять сумрак, давящий тебя...
Положи свое сердце на лоб и склони свой лоб до уровня шеи, слегка согнутой, чтобы благословить свою голову - дочь неба. Если ты - в любом месте твоего тела - ощутишь словно бы прикосновение ветки, или дуновение легкого ветерка, или прикосновение кончиком пальца, или мягкое сияние, озарившее тебя, это будет означать, что я охватил тебя взглядом и вижу тебя.
ЗАБОТЬСЯ О САМОМ СЕБЕ, А НЕ О ДРУГОМ. ПУСТЬ НИКТО ДРУГОЙ НЕ ЗАБОТИТ ТЕБЯ. НЕ ОБИЖАЙ НИ СЛОВОМ, НИ ПОСТУПКОМ НИ МОИХ СОБАК, НИ МОИХ ПТИЦ, НИ МОИХ ВОЛКОВ, НИ МОИХ КОРОВ, НИ МОИХ ОВЕЦ, НИ МОИХ ОЛЕНЕЙ. ВСЕ ЖИВОТНЫЕ МИРА - МОИ САМЫЕ БЛИЗКИЕ СУЩЕСТВА, И ЦВЕТЫ МОЕГО САДА, И ПЛАМЯ МОЕГО КОСТРА, И ОНИ БЛАГОСЛОВЕННЫ. ОНИ ЗНАЮТ ПОКОЙ БОГА. И ОТЛИЧНО ЗНАЮТ МОЮ ДЕВУ, СОТВОРИВШУЮ ИХ.
ОНА СМОТРИТ НА ТЕБЯ ВСЕГДА; Я ЖЕ - ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ. Я выразился ясно, я - молния и блеск грозы. Я - солнце, и облако, и луна.
Бум-бум, бум-бум, бум-бум.
Как ты видишь и смотришь, Шаман и Святой прошли длинный путь и много странствовали по миру, и если Он - путь, то мы - перекресток.
ПОМНИ, ЦЕРКОВЬ, КОТОРАЯ СУЩЕСТВУЕТ СЕЙЧАС, - ТЕЛО. ТЫ - ТЕЛО. ТЫ - СВОД, ТЫ - ОТВЕСНАЯ СКАЛА, ТЫ - КРЕСТ НА ВЕРШИНАХ. ЭТОТ СВЕТ-МОЛНИЯ В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ, ЭТОТ МЯГКИЙ СВЕТ, ОЗАРЯЮЩИЙ ТВОЕ ЖИЛИЩЕ, ЭТИ ТАЙНЫЕ, ЕДВА СЛЫШНЫЕ
ШАГИ И ЭТОТ КРИК - ТОЖЕ ТЫ. ХУАН ДИЕГО БУДЕТ РЯДОМ С ТО-БОЙ, ДАВАЯ СИЛЫ ТВОЕМУ ТЕЛУ, ДАВАЯ РАДОСТЬ, ЗДОРОВЬЕ И БЛАГОПОЛУЧИЕ; ХУАН ДИЕГО БУДЕТ ЭХОМ ОТЗЫВАТЬСЯ В ТВО-ИХ ОДИНОКИХ СВОДАХ, ДЫША СВОБОДОЙ ПРЕДЕЛОВ ТВОИХ СВО-ДОВ, И Я БУДУ ТАМ, НА СКАЛАХ ВСЕХ ТВОИХ УГОЛКОВ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ - ДЛЯ МЕНЯ - ЭТО КРЕСТ НА ВЕРШИНАХ.
Апокрифические и неизвестные подробности твоей жизни, радуг твоей жизни - исполнись счастья - этот свет-молния, который пронзает твои подземелья и который тебе удается разглядеть в густом тумане, потому что это тайные подземелья, наверное за крытые для тебя. Я - этот тонкий свет, который просачивается и оживляет эти пространства темной сутолоки, он говорит тебе о Святом, которым я являюсь, я рядом с твоим жилищем, каким бы оно ни было, я в шагах, которые ты делаешь, где бы ты их ни делал, каждый твой шаг будет как мой шаг, и не важно, во что ты обут. в сандалии, ботинки или сапоги - а может, еще во что-нибудь, откуда мне знать, - это не важно: я иду босиком.
Если дорога извилиста и мучительна, я надену уарачес*, и тог-да каждое биение шагов по тропе я буду ощущать как свои собст-венные шаги, а твою судьбу - как свою судьбу; если ты будешь говорить или молчать и если ты будешь близко от меня и будешь знать об этом, я буду кричать от радости, и я буду присутствовать в твоих словах, как и в твоих молчаниях, буду присутствовать. громким голосом произнося для нас имя нашей Смуглой Девы, и Она будет улыбаться оттого, что Ее глаза и мои глаза смотрят на тебя, и, если я буду слышать тебя, Она будет слышать тебя как шепот, а когда Она нас услышит, мы скажем хором, вдвоем, или я один скажу: Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра.
И он запел.
Часто мы оказываемся в потоках рек, мощных пото ках, наполняющих нас страхом и ужасом, как нам перехо дить речные потоки?
Если ты переходишь реку, время от времени останавли-
вайся. Наблюдай за рекой, смотри на реку. Смотрись в реку.
Смотри на свои одежды, на свое лицо. Каждый камень возле * Уарачес (huaraches) - индейские сандалии из сыромятной кожи (ucn.).

тебя, каждая капля воздуха, который колышется над рекой вокруг тебя, который ты глубоко вдыхаешь, который мягко обволакивает поверхность реки и проникает в воду, каждый водопад, каждый мягкий изгиб, каждое течение реки, будь она большой или маленькой, - можешь быть уверен, это Шаман. Святой скользит в прозрачности воды, внутри нее. И тогда перейди реку, если тебе захочется перейти ее, или иди рядом с ней, если тебе захочется идти рядом с ней, иди, прочувствуй ее характер, ее берега и излучины. Перейди реку по камням или войди в нее, не тревожься и не бойся, это Шаман. А если почему-либо ты остановишься посреди реки, воспользуйся этим, чтобы всмотреться в прозрачную воду или в бурую воду (если вода цвета сепии, это значит, что Шаман помазан ее грязью). Понаблюдай, как течет вода, течет без всяких секретов и тайн, так, как должны были бы течь наши жизни, она почти летит, вглядись в ее игру, в отблески неба в ней, оно бороздит ее там, внутри, берега, облака, воздух: Прикосновение воды. Или наклонись с берега, зачерпни воды обеими руками и выпей, или хотя бы просто омочи в ней лоб, но будь настороже, и ты уловишь на другом берегу дуновение легчайшего ветерка, или заметишь птицу, или услышишь пение ветвей или вой волка. Ты со мной, это я.
А если мы стоим на углу?
Если мы стоим на углу, сколько улиц пересекается там, сколько проспектов и вихрей, сколько ветров, от которых стано вится трудно дышать, сколько недоумений, подавляющих шумов, или ничто. Ты видишь самого себя с другого угла, ты делаешь уси лие, чтобы посмотреть на себя, над собой или у себя за спиной, задержись на мгновение. Это перекресток дорог Хуана Диего, и ты найдешь меня там - где-то там, - однако не ищи меня чересчур усердно, потому что я прячусь. Следуй своим путем, я уже увидел тебя. Только повтори два, три, четыре раза: угол.
И все. И я уже понял тебя. Иди своей дорогой. Потом ты узнаешь, когда и как я подойду к тебе.
Не выспрашивай у меня, что еще делать, это очень просто. Америки - это моя родная земля, там ты легко найдешь меня в столбах дыма, в ветре, в зное и в кострах. Лечение подобно реке, ибо столбы дыма, ветер, зной и костры - это река и это углы. Отдельные слова - это дело Шамана и его тайны. И если я подойду и явлюсь, кто бы ни позвал меня и кому бы я ни явился или
как-то ответил, он узнает об этом. Это явление - явление Шамана, который превращается в тот благословенный Мост, что влечет меня. Конечно, в одиночестве я гораздо более доступен... Оставь дверь приоткрытой - чтобы я вошел. Оставь окно приоткрытым, для того чтобы я вошел и мог дышать, помни, что я движусь в Стихии. И если ты действительно захочешь увидеть меня или захочешь, чтобы я ответил тебе, спи как можно ближе к Стихии. Или отпусти себя. Отпусти себя немножко, подальше от себя самого, отпусти себя, стань похожим на облака, дай ветрам дуть свободно: я - Климат. Не строй козней, не плети интриг.
Этот человек, Отшельник, не рыбак, он не носит сандалий. Только не перепутайте ничего, не подумайте, что этот человек имеет какое-то отношение к этой эпопее, - в общем-то, легенде. Этот Святой-Шаман с кожей цвета корицы бродит по горам цвета корицы и обожает рыб. Он позволяет рыбам дышать в воде, выпускать пузырьки, он "открывает" им другие воды, дает им плавать в свое удовольствие по его благословенному миру. А если им захочется познакомиться с Духом воды, он знакомит их с ним. Если же им захочется выйти из воды, что ж, он тоже помогает. Он всегда и везде ходит босиком. Ступнями своих ног он касается каменных плит, касается пастбищ, касается камней, касается пыли. Он с удовольствием оставляет там следы босых ступней своих ног.
Он не пользуется сандалиями, он пользуется копытами, копытами своих животных. Он пользуется четырьмя, пятью, шестью пальцами и плавниками. Пальцами оленя, собаки, пантеры, ягуара, рыси, курицы, змеи, сороконожки, стрекозы, цветка и камней. Пальцами ветра. Поэтому он не может пользоваться сандалиями. А если вдруг ему захочется наловить рыбы, он просто входит в воду, туда, к рыбам, и ныряет. ЭТОТ МИР - ЕГО МИР, В ЭТОМ ВСЕ ДЕЛО. ПОЭТОМУ ОНА УВИДЕЛА ЕГО СВОИМ ГЛУБОКИМ ВЗОРОМ, ИБО СРЕДИ ВСЕХ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУЩЕСТВ В СКОРБЯЩЕЙ НОВОЙ ИСПАНИИ И В НЕПРИЗРЕННЫХ АМЕРИКАХ ТОЛЬКО ОН НЕ СМОТРЕЛ НА САМОГО СЕБЯ. ПОТОМУ ОН И МОГ СМОТРЕТЬ НА НЕЕ, А ОНА - НА НЕГО. ОН МОГ СМОТРЕТЬ НА НЕЕ ГЛАЗАМИ ВСЕХ ЕЕ ДЕТЕЙ, ОНА ЖЕ МОГЛА СМОТРЕТЬ НА НЕГО И НА ВСЕХ СВОИХ
ДЕТЕЙ В ЕГО ГЛАЗАХ. Это и значит смотреть внутрь себя, от звезд до радуги, от мозга костей до кожи цвета корицы, и до воздуха, и до ветров. Так было. Таков Хуан Диего.
Когда дон Хуан умолкает, я тоже молчу. Он садится на стул напротив меня, и к нему подходят мои неразлучные спутники, они ложатся у его ног и вздыхают. Вздыхают шелковые нити; бродят радары шелковых нитей; шелковые нити, рассыпавшиеся, как гуси, как ветки цветущих черешен, как колокола дальних обителей, полные страсти, юности и безграничного желания разодрать невозмутимый лик правды - если она только существует - францисканцев, так ожидавших прихода Шамана.

Пассаж об Обители Они старалась усадить его поближе к алому сиянию костра, чтобы задержать его подольше, они очень суетились, организуя этот прием, потому что его визит был очень уж странным, ведь было известно, что он детально исследует пределы своего континента; потому что они, обитатели пустыни львов - все монахи всех видов львов всех пустынь - на следующий день дремали после своих принудительных работ, после дней, заполненных выслеживанием и подкарауливанием. Они так долго не двигались, что стали подобны кладбищам, издали они казались разбросанными крестами, они не трогались с места, они были подобны тем садам, что сами же и возделывали. Они наверняка могли бы проторчать в своих обителях до следующей зимы, но разве возможно удержать тайну убегающих ночи и дня?
Таково было для них отсутствие Шамана, столь же скрытого, как слово Бога, которое услышишь не каждый день.
Они оповещали друг друга звоном с колоколен, если в какой-нибудь из тысяч рассеянных повсюду обителей его замечали на тропах его старого леса. Бывало, что его поджидали у тропы, ведущей в обитель, а он вдруг являлся
вместе со своими оленями там, где не было никаких дорог, а были только скалы. Было очень трудно задержать em внимание, не было ума, способного приблизиться к нему и не отдаляться, но, когда это случалось, монахи - по странному совпадению, Львы* - воспринимали этот мед, несомый Шаманом, он капал даже с его губ. Их просто за чаровывало присутствие Хуана Диего.
Бога можно вновь обрести только в свободе чувств и ощущений, он врывается в них, подобно красоте. Мед на губах. Это дар шаманского При-косновения.
Жившие в обителях еще никогда не были так близки и так далеки от него, как в то последнее время. Они знали и предчувствовали, что потеряют его. Многие из них лома ли себе голову, стараясь придумать, как отвести его от пути, начертанного неумолимой судьбой. Как спасти ему жизнь. Вот такова была тогдашняя францисканская, доминикан-екая и августинская "атмосфера".
Монахи отдаленных обителей, отшельники, мятежные, дерзкие и склонные в крайним мерам, а также некоторые из менее значительных шаманов, еще слишком привязан-ных к своим извечным богам и упорствовавших в своих хижинах, на вершинах и в мистических пещерах, вдали от доиспанских руин и повседневности храмов, воздвиг-нутых Курией, усиленно размышляли в тишине, как полнее постичь Шамана Хуана Диего. Но - опять "но" - все они, так или иначе, были беглецами, усталыми или дерзкими, отправляющимися в отдаленную миссию или приход, или доминиканцами, которые переоделись Львами, - они, овцы. Как будто антиподы могли вместе усесться за стол в этом столь зависящем от обстоятельств и столь сложном мире таких разных человеческих обычаев. Они усаживались, особенно когда точно знали, что Хуан Диего - его ближайшие друзья-мистики называли его оленем-бабочкой, собакой-волком, совой-дятлом, птицей-орлом, благословенным кецалем-змеей - появится. Может быть, в последний раз, этого никто не мог угадать. Пересекая пределы своих пространств, они, монахи (как бы все они ни назывались), были Львами и встречали его так, как встречают рассвет, - так, словно наступает последний день мира.-
* Имеются в виду монахи - рыцари ордена Льва. Орден Льва - специальное подразделение ордена тамплиеров, предназначенное для защиты святых реликвий Запада. Тамплиеры (от фр. temple - храм), или храмовники, - члены военно-религиозного ордена Бедных рыцарей Христа и Соломонова храма, основанного в Палестине в 1118-1119 годах.


Складывая вот так костер, все они радостно сознавали, что рискуют всем, вплоть до жизни, из-за ожесточенных преследований, которым подвергался Шаман (единственной роскошью монахов были их жизни, и они рисковали ими, чтобы принять его). Они собирали множество веток и сучьев, разбросанных повсюду, - однако никто из них не рубил деревьев, поскольку шаман запрещал им опустошать леса, - чтобы разжечь костер, если приблизится тот, кого они называли Спасителем Пределов.
Шаман распахивал руки, охватывая ими пределы своего мира, потому они и называли его так. Это более всего приближалось к благоуханию Христа на Кресте. Шаманы же его расы с кожей цвета корицы называли его собакой-оленем, потому что с незапамятных времен, когда шаман чистит свои копыта, он чистит их целыми годами, или трет их о траву на пастбищах, или вылизывает их языком. Вот так. Это был новый вид, пульсирующий в пределах горизонтов, дикий день в грозовую ночь. Христос, разбившийся на зори и сумерки мира.
И приемный сын Кецалькоатля и Тонанцин - монахи очень даже учитывали это, потому что знали, что Хуан Диего несет с собой эту горсть ослепляющих потоков, которые есть он, неожиданных решений и случая, который есть он, и завес, снятых с тайны, которая есть он.
На самом деле Львы и шаманы были соком того дерева, из которого построен плывущий корабль нового мира, все еще готовый развалиться у них под носом. Завоеванная территория, еще такая нетронутая, была полна остроконечных рубцов уже кровоточивших ран, ран, которым, разумеется, не суждено было затянуться легко и просто. Если бы не вмешался Шаман Хуан Диего. У них - непосредственных, мятежных, хаотичных - это было в крови. Этой непосредственности, присущей им радости жизни, предстояло обратиться в печаль, тоскливую, замкнутую, в этот эшафот индейца. Мятежный дух еще владел ими, потому что они обожали свободу своих пределов, и всему этому предстояло вылиться в неустанный мятеж. И они были хаотичны, потому что старались читать знаки столбов дыма и пепла своих агонизирующих Богов, этого наследия будущих мексиканцев. ("Бог велик!" - говорил в этой связи Хуан Диего.) Львы собирались принять его, как Пожар, как солнце пересохших пастбищ. И еще прежде, чем приближалось это солнце, они уже принимали его в своем сердце, чтобы согреться этим его извечным жаром и немного сократить ужасающую смертность среди своих людей, как монахов-чужестранцев, так и местных, как монахов, так и шаманов, которые падали, замерзшие, как падают спелые плоды с ветвей зимы, отказываясь, к несчастью, от любого выбора в пользу выживания. Все мистики срочно нуждались в этом солнце и его тепле, оно приближалось к ним, создавая, кроме того, площадку из его пространств - площадку для разведения костра, даже после его вынужденного или добровольного ухода этот костер продолжал бы гореть в течение еще нескольких лет.
Дон Хуан сказал мне: представь себе, все это было столь тайным, столь присущим природе Шамана, в то время не дающим даже намека на то, что он станет Святым; призадумайся, это еще одна из причин, по которым Дева указала на него как на избранника своего мира, к сожалению окутанного тенями.
Некоторые из монахов, узнав о его приближении, уже заранее боялись ужасного помазанника древних Богов, их приемного сына, и заявляли об этом вслух. "Вот идет садовник подрезать свой сад", - говорили они. Так они смотрели на него, ты понимаешь, он обладал привилегиями знающих на вершине мира. Курия устанавливала порядок во всей Новой Испании, за исключением мыслящих обителей, не говоря уж о пещерах отшельников, - Курия нервничала.
Проблема заключалась в том, что Шаман, плод веков, понимал язык обеих сторон и их тайны. Он не торопился. Он не разжигал мятежа. Он не разжигал сопротивления. Он не разжигал восстания против террора убийц. Нужно было, чтобы шаман сделал неверный шаг, и тогда они могли бы схватить и сжечь его - в случае необходимости, - в Европе сжигали и за меньшее. Шаман был в осаде - Курия это чувствовала, - потому что его колдуны с легкостью предавали его, и тогда он отошел от своих колдунов. Единственным гнездом, где он действительно мог укрыться, точно зная, что его не выдадут, были пределы разбросанных обителей. Туда уходили зачарованные знанием Того, что не имело ни малейшего значения для Короны, поэтому Курия содержала эти замаскированные места ссылки для мятежников из Европы, не зная, что там бродят другие мятежники. Корона засылала своих шпионов, однако монахи, сведущие в подобных военных хитростях, немедленно обнаруживали этих "кротов" и притворялись, что ничего не замечают, а сами оповещали друг друга с колокольни. Эта обитель-островок была не-касаема. Тем же, кто движим глупой идеей преследовать знание несуществующего Бога, было лучше там, в крайних точках изгнания, от этих деструктивных посредников Корона не получала ничего, кроме колючих преград, где должны были застрять все.
Однако насколько они затрудняли дело, настолько же они были необходимы, поэтому им отдали на откуп кладбища, чтобы они там развернулись во всю ширь. Они считались признанными ворами, которым предоставлялась территория, где они могли без зазрения совести вершить свои дела, это давало возможность избежать позора ограбления. Корона поступила умно: действительно, все больные, страдающие судорогами, восторженные, мистики и педанты из породы шизофреников и слабоумных добровольно или принудительно пересекли океан, чтобы
очистить континентальную Испанию, разделенную и бившуюся в раздорах. Таким образом соблюдались интересы Королевства, это было главным для победы. Следует признать, что Львы были высшей и лучшей частью подготовленных. К несчастью, они со своими знаниями, со своими откровениями и оккультными науками обладали большой притягательной силой. Вот так.
Обители были запрещенными территориями, куда они отправлялись, скорее всего, для того, чтобы собственными руками выкопать себе могилы и освободить Империю от бурь своих эмоций, столь таинственных, что они вызывали ужас. Но один из них постепенно возвышался над всеми, уже было известно, что у него кожа цвета корицы и что он так же смертен, как все мы, и вот это непостижимое звено должно было рухнуть, и была раскинута сеть для охоты на Льва.
Худшим из всего было то, что на этой земле, проклятой для завоевателя - а из-за анафемы ее невозможно было завоевать, - планировалось Возрождение Христианства.
Однако никто не мог объяснить, когда и каким образом. Пока все это происходило, завоеватель постепенно копил преступления и злоупотребления, а также СКЛАДЫВАЛАСЬ СТРАННАЯ И ОПАСНАЯ РАСА, РОЖДАВШАЯСЯ ИЗ ВРАЖДЕБНЫХ СМЕСЕЙ. Пока процесс разрушения и эксплуатации природных ресурсов оправдывал злоупотребления Короны, нужно было только замалчивать эксцессы, выходившие из-под контроля, включая и постоянное истребление коренных жителей, оказывавших сопротивление непрекращающемуся потоку зверств. Были поставлены границы, которые постепенно сужались вокруг этого проклятого, такого скользкого мятежника. Было известно, что он слишком образован, что он умен, а в своих действиях столь же отважен, сколь и независим, что он не такой отшельник, как все, и что его всегда сопровождают животные - явный признак того, что он колдун. Но именно поэтому его и боялись. Его имя было тайной, о которой знали все. Это было и хорошо, и плохо для Короны. Хорошо, потому что одиночке трудно организовать сопротивление, а плохо потому, что одиночке легко проскользнуть
где бы то ни было незамеченным. Его называли Пастырем червей - его называли Делателем радуги, его называли луком и стрелой. Его считали Предвестником. Но никто не знал, как и с помощью каких средств он собирается раздуть уже давно ожидавшийся мятеж, и потому были распространены письма и объявления о том, что его ищут живым или мертвым, и ищут так срочно, что готовы заплатить за него столько золота, сколько он весит. Корона при помощи настоящей шпионской сети очень старалась разузнать о действиях преступника.
В то же время испанцы не так давно находились на этой территории и их присутствие не могло испугать непугливых, а к тому же считалось, что речь идет не об одном человеке, а о целом клане. Поэтому преследовали любого, кто практиковал культ Кецалькоатля, сатаны. Так считала Курия. Любой знающий, выделявшийся из мутного потока, мог оказаться им, переодетым. А значит, нужно было придать бойне еще больший размах, и дело дошло до того, что стали убивать на месте всех подряд, лишь бы сохранить прочный контроль над индейцами. Однако завоеватель не мог так легко проникать в глубь территорий. Женщины с кожей цвета корицы вставали на его пути, защищая своих детей.
Монахи, сведущие в геометрической науке и занимавшиеся составлением столь необходимых карт, внешних и внутренних, описанием и регистрацией территорий, людских масс, влияний, родов, племен, рас, храмов и даже второстепенных чуждых Богов, смотрели на деление Новой Испании как на диалектическую систему источников - долин, где можно собирать урожаи, и воды, необходимой для жизни, и охоты, дичь для которой всегда под рукой.
Эти монахи-геометры делили со Львами всех рас как тайны медведя, так и тайны золота, как тайны оленя, так и тайну серебра, а также Tedeum*, особый бальзам - ляпис- лазурь, янтарь, мудрость, цитрусовые, драму ягуара и такое прозрачное поведение жрецов-воинов, сеньоров орлов, сеньоров ветров, сеньоров раковин - и бесчисленные Величия потрясающей психической мощи. Однако составители карт ничего не могли возразить на то, что, несмотря на все их точки и промеры, так называемый Хуан Диего ускользает от них. Потому что на этого Делателя смотрели как на сторожевую башню, и его называли покойным дозорным воздуха, оленем-бабочкой, орлом-змеей. Карта не могла считаться законченной, если этот неукротимый, дикий ветер, ветер Шамана, носился - per s6* - в воздухе.

* Tedeum или Те Deum - дословно: "Тебе, Боже", католический благодарственный псалом (лат.).


Поэтому, когда они занимались тем, что НАЗЫВАЛИ НАУКОЙ - ПРОИСХОДЯЩЕЙ ИЗ НАДЗОРА НАД ОРГАНИЗОВАННЫМ ПОНИМАНИЕМ ПРИРОДЫ ВЕЩЕЙ, - они готовились поймать беглеца, а еще лучше - схватить его живым, чтобы под пыткой вырвать у него его знания.
Была организована целая сеть для слежения за его странствиями. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. В эту сеть редко попадался кто-нибудь из клана, хотя в нее попадались тысячи. Было известно, что он доберется до обителей поближе к зиме, потому что знали, что, как ни странно, этот чужак, претендующий на необыкновенность, считает время рождения Христа священным.
Они прикидывали, где он должен пройти, и было известно, что этот самозванец знает расстояние от Земли до Солнца и что он покрывает себя шрамами - так о нем говорили. И за то, что он подвергал себя этой древней муке, его считали подобным проклятым жрецам культуры разграбленного континента и знали, что он любит бродить голым по льду лесов, которые бичуют его своими ветвями, - так говорили. Однако у Львов из обителей была другая история, независимо от того, являлись ли они доминиканцами, августинцами, францисканцами или каким-то иным видом расы сумасбродов (потому что были и такие) и чужестранцев-авантюристов, рассеявшихся среди множества мистиков, и они смеялись над этим обманом.
* Per s6 - сам по себе (ит.).

И, говоря об этом между собой, они лопались от смеха: бичевать себя - он? Да такого даже в шутку не может случиться. Он не бичует себя. Он не впал в древнее варварство хаотичного мира, он достиг великого знания Шамана, вернувшегося на землю, да не будет никаких насмешек и издевательств над его поведением и ведущим его пылом. Вот его песнь, одна из его любимых, которая кажется нам выдающейся: "Исступление сельвы, благоухание яда зелени кецаля и крон деревьев, на которые он садится". Где тут мученические наклонности? Да ими и не пахнет! Важно отметить, что шаман Хуан Диего был либо настоящим просвещенным, либо по-настоящему умным обожателем мира. Когда его замечали, колокольни обителей надрывали свои колокола.

Пассаж об Обители Льва Он появлялся внезапно и всегда там, где его ожидали меньше всего. Иногда руки, шея и лицо у него были исцарапаны.
- Просто я иду напрямик, под сплетенными ветвями, по пути лавины, скатывающейся с горы, и, избегая этих тайных туннелей, я падаю свободно, как камень, пробивая туннели, которых никто не знает, по которым обычно ходят мои волки, убегая от охотников: один из них черный, и он - вожак; другой - золотистый, он не дает странникам потерять друг друга, а третий - серый, и это дозорный. ОДНАКО Я ПРИШЕЛ, И МЕНЯ НЕ МУЧАЕТ ЖАЖДА. Я ПИЛ ИЗ РЕЧЕК. Я НЕ ГОЛОДЕН, Я ЕЛ ПЛОДЫ И КОРНИ, Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ВАС, КОТОРЫЕ СЫТЫ ПО ГОРЛО: НАВЕРНОЕ, ВЫ УСТАЛИ ОТ СВОИХ МОЛИТВ, УСТАЛИ ОТ РАВНОДУШИЯ СВОЕГО НЕВИДИМОГО БОГА, УСТАЛИ ОТ САМИХ СЕБЯ. Я ПРИШЕЛ ПРЕДЛОЖИТЬ ВАМ НЕМНОГО СОЛНЦА, КОТОРОЕ УДРУЧАЕТ ВАС, А ВЕДЬ ОНО ТАК ПРЕКРАСНО, Я ПРИШЕЛ ДАТЬ ВАМ НЕМНОГО СВЕЖЕСТИ - ВАМ, ТАКИМ ГОРЬКИМ. МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ЗАХОТИТЕ ПОЙТИ СО МНОЙ В ЧАЩУ ЛЕСА, ВЫЙТИ ИЗ СВОИХ ПОТНЫХ СТЕН, БЕЗ ВАШИХ ОДЕЯНИЙ, ЧТОБЫ ВЫ ШЛИ СО МНОЙ БЕЗ ЦЕПЕЙ, БЕЗ КЛЯПОВ, ЧТОБЫ ВЫ НЕМНОГО ОСВОБОДИЛИСЬ ОТ САМИХ СЕБЯ, ТАКИХ НАГРУЖЕННЫХ, И БЕЗ СТЫДА, ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ВЫ СЧИТАЕТЕ СЕБЯ ПРЕСТУПНИКАМИ. ВОТ ДЛЯ
ЧЕГО Я ПРИШЕЛ. Но сначала приготовьтесь и разведите костер, потому что начинается братская трапеза.
Костер был не тем огнем, плененным в каминах келий, монахи, когда приходил Шаман, разводили вне своих стен настоящий костер. Языки пламени были так велики, что их можно было разглядеть на контрастном фоне окружающего леса или в воздухе окружающей пустыни, как на стенах, и там были волки, олени, еноты, несколько леопардов, собаки, лисы, койоты и странные птицы, - может быть, они пришли издалека вместе с Шаманом. Монахи радовались жару пламени и пользовались этим - таким особым - моментом, сбрасывали свои тяжелые сутаны, свои трусы - у кого какие, - рваные ли, целые ли, но не такие маленькие, как Трусы Шамана, те, красные, и они либо пугались, либо умирали со смеху. Большинство из них были в сандалиях или босые. Они вытаскивали свои сокровища, открывали свои припрятанные таверны, и лилось столь драгоценное вино. Да, они давали себе волю так, как им говорил Шаман, или следуя его примеру, они не могли сопротивляться его силе.
Многие признавались Шаману в различных недугах своих тел и душ, и дикий отшельник приказывал им растянуться на солнце, и в этой позе, такой неудобной для них, "садовник подрезал свои цветы" - так он говорил. А потом просил их занять другое положение и обмазывал их увлажненным пеплом и грязью, любой грязью - он разжижал ее своей слюной или брал из лавы. Некоторым он плевал прямо на страждущие части тела или на иссеченные спины. Изношенные сандалии он бросал в огонь. Монахи молились и молча просили прощения у Святого Франциска, и просили, чтобы он позволил им воспринять Благодать Божию. Тогда шаман, услышав этот гвалт, царивший в их умах, еще таких юношеских, несмотря на их возраст, привел Святого Франциска - лично, живого и в цвете, чтобы он раздал собственной пастве свои розы, свои веточки ванили, проса и душицы, а также по колокольчику каждому. Колокольчики нужны для того, чтобы они надели их на
свои шеи, они должны были напоминать им, что движение звука этого странного звона соответствует той радости, которую необходимо испытывать всегда, при любых обстоятельствах, которую они потеряли.
Шаман и Святой Франциск некоторое время беседовали в их присутствии: "Тебе не нужны ни молитвы, ни церковные службы, ни крапива, ни колокольчики. Ты так радостен и так легок, ты обладаешь властью, позволившей тебе привести меня сюда, подобно доброй воле, раздвигающей мрак, - тебе стоило только явиться и прошептать мое имя. Мне хотелось бы странствовать с тобой, я тоже люблю животных, солнце и луну. Но тебе повезло больше, чем мне, ибо ты станешь Делателем Нового Мира". Это происходило в обители, и монахи страшно перепугались, услышав столь грандиозное обещание, а Святой Франциск - живой и в цвете - прислонился спиной к дереву, и оно изогнулось, и на нем появились плоды - хотя это была сосна, - и монахи удивились еще больше. Шаман взял гроздь плодов, и это оказались персики. Все сорвали по персику и, отправив плод себе в рот, насладились им. Облегчение и благоухание вернулись на их измученные лбы.
В старые времена в бесчисленных песчаных пустынях держали Обители, чтобы пустыни всегда были ухоженными, чистыми, помазанными каждая своему звездному небосводу. Теперь же, в этой неисследованной пустыне, Обители поддерживали благоухание в темных уголках, чтобы звезды могли немного прийти в себя от своих одиноких пределов. Это было что-то вроде обсерваторий, где монахи наблюдали за небесами снаружи и изнутри. Шаман, знавший об этом, сам был пределами и был отшельником.
Сосуд, наполненный глазурью со звездами на дне, и сосуд, наполненный водой, спокойной, чтобы удержать внутри истинные потоки и реки, в которые заглядывают бездны. Это различный язык. В Обителях не говорят ни языком, ни слюной, там не поют ни голосом, ни горлом, климат внутри них - это воздух и равнозначное ему безмолвие, не нарушаемое даже молитвой, а отсутствие голосов - это хор, позволяющий окутать себя лесом. Итак,
он пришел в свой сад и заглянул в него. Шаман изучал это молчание и хранил его как свое собственное, он сжимал его в руках как орех, ел его и усваивал всю ту бездну, что была в нем. Он вручал каждому монаху перевязанный камень и говорил: "Когда ты почувствуешь, что умираешь от холода, возьми камень в руки и разведи огонь, излучи его из своего сердца, камень - это костер. Или положи на него голову, и поднеси его к уху, и погрузись в сон, который он передает тебе, и насладись приливами и отливами вулкана, извергающего лаву, подобно раковине, в которой слышен шум моря, в древних камнях слышно биение сердца мира. Его отрыжка".
Шаман взял крест, который поставили на холме, и сказал им, что отнесет его на самый верх ближайшей вершины, чтобы этот крест оказался как можно ближе к небесам, ибо там ему и место. Монахи сопровождали его; хотя подъем был очень тяжелым; склон - очень крутым; крест - очень высоким; день - очень ясным; братская трапеза на истерзанной земле; земля радовалась; и они увидели, как он, к их великому сожалению, ушел - очень скоро, как уходят счастливые мгновения, им словно не сидится на месте. Он ушел в другую сторону, его волки - вместе с ним, и все его дикие животные одновременно исчезли из виду, только несколько птиц в таинственных и невидимых кронах тихо - очень тихо - пели, молясь.
Отшельник был подобен золоту, а Шаман был субстанцией золота и еще одним солнцем.
ВЕРШИНА ОДИНОЧЕСТВА - НЕ СМЕРТЬ, А ЖИЗНЬ. ХАОС ЕСТЬ ОТСУТСТВИЕ РАВНОДУШНОГО БОГА. ОДНАКО ТО, ЧТО БОГ ОТСТРАНЯЕТСЯ ОТ ВСЕГО, - ЛОЖЬ, ЕГО ОБИТЕЛЬ - ЖИВЫЕ СУЩЕСТВА: ВСЕ. Шаман скоро будет держать в своих руках, на своей Накидке Небесные Врата. Он знает, что Кецалькоатль и Тонанцин теряют силы и то, что происходит там, в отдалении, - это их агония. Его посещение Обители Львов состоялось за двадцать лун до этого. Однако событие было уже так близко, что ощущалась его
безжалостность, а одиночество и без этого каждую ночь усиливалось повсюду.
И тогда Шаман заметил знак, который должен был повести его к настоящей зиме. Это был гром среди безоблачного неба.
И он содрогнулся. Ему хотелось бы оборвать свою сдержанность и свое одиночество, немного побыть в Обители вместе с теми, другими дикими животными. Но он должен был идти по иным, скользким тропам, идти куда глаза глядят.
"Иди, приблизься к своим приемным родителям, ты нужен им".
- Иду, - ответил он. - Пыльные каштановые волосы. Моя кожа освежается. Я не теряю годы, наоборот, у меня их становится больше. Я иду так же, как лягушки прыгают из одной лужи в другую. Стрекозы балуют меня, они так меня любят, они приносят в своих ротиках пыльцу от пчел-маток и кладут ее мне в рот.
Все это дон Хуан рассказывает шаманским голосом, и я замерзаю от каждого слова, которое исходит из его рта как дыхание снежной лавины. Жизнь Шамана - это неведомое, неисповедимое исступление пернатого змея и выстрел в упор в возбужденную вульву, омачивающую взвихренную опавшую листву. Роза ветров теряет свою девственность и свежесть.
Ясновидящий взывает к Радуге. Разорванное пространство безжалостно, вскоре будут другие Явления женского вечного, которое возвышается в самом себе - погруженное само в себя.
"Это не я иду, меня ведут".
Нарождающаяся бесконечность является элементом Климата: любой покой есть суета.
Странный дождь, зимняя тьма. Обители - колыбели леса. Монахи не узнали птицу Феникс и сказали: странная птица, но какая красивая! Монахи - пока еще лесные плоды в пшеничных и кукурузных полях, они пока еще - мягкий металл по сравнению с золотом и серебром, они пока еще не обратились ни в рыб, ни в цвета, они еще молоды, эти Львы Божией пустыни, и у них еще нет памяти
курганов и песчаников, которые, взвихряясь, становятся бурями в пустыне и ее миражами. Но память, насчитывающая несколько тысяч миллионов лет с момента переноса на Солнце, не забывает, ее ближайший поверенный - это Шаман, у которого нет возраста; вообще нет возраста. Это реальность, на которую нечего возразить, он мог бы стать ископаемым и оставаться незамеченным, как ископаемое в слоях Океана-Земли; он мог бы стать прожилкой яшмы и оставаться незамеченным, как любое драгоценное вещество, высеченное в лучах пылающих солнц; он не мог бы существовать так, будучи безмолвной прожилкой яшмы в неведомой оливковой зелени цветущих времен, этом покрывале долгожителей - кусков аэролита, чье краткое существование лишено всякого обещающего смысла, потому что они упали на неукротимую землю. Далеко. Покинь мир - снова, - чтобы напитаться другими одиночества-ми. Это радуга северного сияния, которое в магнетизме полюсов кажется волшебным покрывалом.
...И тогда: - Подожди, - повторяет дон Хуан. - Подожди немного. Позволь Пассажу об Обители достигнуть конца, я еще ощущаю его как эхо, и волны, порожденные колыханием этих событий, достигают поверхности моей кожи; оставшееся с нами эхо - это шаги Хуана Диего по Обителям и Хижинам. Даже сейчас, после этого отсутствия, длившегося пятьсот лет, если измерять его в часах, минутах и секундах твоего мира, пятьсот лет, в мире сфер обратившихся в вечности, достаточные, чтобы тысячу раз выйти из Млечного Пути и снова проникнуть в него, проникнуть в такт со щедрым биением Блаженства, даже сейчас, после этого столь долгого времени, его отлично помнят леса пустыни тех Львов, его отлично помнят пустыни, где шипы, койоты и кактус пейот, жестокий и благословенный, его помнят эти ущелья, темные, влажные, где затаился во мраке благословенный камоте - может быть, он остался там после какой-нибудь братской трапезы или упал со стола Кецалькоатля, того, что ушел.

Шаги его босых ног грохочут как взрывы, отдаваясь от заброшенных склонов.
Это нужно понять. Я храню молчание, об этом просит меня дон Хуан, а он продолжает...
Как вдруг на фоне тумана, против света, вырисовывается фигура Хуана Диего: - С Нею и со мной произошло вот что: мы абсолютно поняли друг друга. И мы совпали в Закате, потому что Ее радуга - это аго ния и воскресение. Слава и Miserere. Моя шаманская половина под сказывает: родиться - эта невероятно. И подсказывает: Рожде ние - это свет. И все то, что он несет с собой, волнение оттого, что ты существуешь, разрушение оттого, что прикасаешься ты и прикаса ются к тебе, можно прикоснуться к свету молнии, можно искупаться в радуге и войти в воду - потому что жизнь питается жизнью.
Удивительным образом - мы этого не заслужили - мы превращаемся в мираж, в зеркало воды, в отражение воды, в водяной континент, в сосуд с водой. И в огонь. В живую воду, наполненную светом, она как стратосферическое покрывало чистого существования. А Шаман, которым я являюсь, знает, что если любое рождение - это нечто невероятное, то, пережив это потрясение свидетельством невероятного, можно удостоиться Рождения свидетелем происходящей повсюду вечности. Жить без этого знания означает потерять жизнь, потерять жизнь, не ведая этого события, это означает стать слизняком без всяких мыслительных способностей, омерзительно прилипать где угодно, жить бесполезно и умереть без стыда, и тогда трудишься на благо Короны или ее прихвостней или вслепую, каждое мгновение предавая Смуглую Деву; забывая, что мы находимся на небе (для современных знаний это просто стыд и позор).
Бум-бум, бум-бум, бум-бум...
Продолжается тайна этого благословенного звука и низкого звука трепета бездн Пространства, это вихрь крови, пульсирующей в сердце, что за пределами, там, внутри: бум-бум, бум-бум, бум-бум...
- Каким ты представлял себе Хуана Диего?
- Я никогда не думал о том, какой он.

- Его двойственная личность идентична двойственному миру света-тени, дня-ночи. Шаман - это оборотная сторона Святого, иногда Святой бывает для Шамана днем, и он бродит наобум во мраке бездн; а временами Шаман становится днем для Святого, и Святому приходится соскальзывать в вечную ночь. Когда Шаман крепко держится за слепой свет небосвода, это ночь для Святого, и таким образом они составляют полный, круглый мир.
С другими святыми такого не происходит, их природа обладает лишь одной стороной чар, поэтому им приходится должным образом входить в затмение, чтобы понять другую сторону вещей, знать только ослепительный свет света дня - это чудесно, однако Хуан Диего движется еще и по небосводу звезд (познавая этот небосвод звезд, обладая им, преследуя его, открывая его, любя его и живя в нем).
Изучение иных солнц, бесконечного Пространства и ослепительного света лазури, присущей дню, наполненному множеством красок, дало ему огромное преимущество перед другими святыми. Только ему из них всех Дева продемонстрировала такое величие и полноту любви - явилась перед его взором, чтобы исполнить обещанное: сделаться зримой, чтобы другие глаза увидели Ее глаза и смогли смотреть на Нее.
Это не стало возможным ни для какого другого святого. Святой созерцает Блаженство, а Блаженство созерцает его и проникает в него. Но он не может открыть источник божественного, его Благодати, не может сказать кому-нибудь: смотри, узри, смотри, и на тебя тоже устремлены глаза. А Святой-Шаман опирается на свою магическую культуру и возвращается озаренным и указывает на источник своего Блаженства.
Поэтому Курия избегает его. Потому что она еще не понимает его, потому что Курия не соучаствует в братской трапезе, она ревнива, от нее мало толку, она близорука, лжива и чужда. В Ватикане никогда не стремились к смирению. Это нечто несообразное, но именно так оно и есть, это заставляет Курию отделять себя от Блаженства, чтобы продолжать существовать, по их словам, потому, что они
не доверяют своей вере, потому, что их вера легковесна, она не выдерживает присутствия невинных и простодушных, и они завладевают ими, но их общность крепка, как свинец мрамора их основ.
Блаженство, которое не сопутствует своей Короне, а только носится со своим логосом, - это все равно что желание разделить с Христом ту вечерю без стола, без хлеба и без вина. Наш терпеливый и беспокойный Святой-Шаман отходит в сторону, чтобы его Народ мог непосредственно созерцать Ее глаза. Потому что если Она выполняет свое обещание - он так и не понял, как могло произойти это невероятное событие, - когда Она выполняет его, он тоже выполняет. Он становится прозрачным и незаметным, без всякого обмана или ego, в полном Блаженстве акта милосердия. Она знает об этом. Поэтому Она доверяет ему, ибо знает, что он не столкнется ни с какой надобностью, Она находит и пленяет его, чтобы свершился акт созерцания его Ею и Ее - им.
...Он останавливается. Его голос меняется, временами говорит Хуан Диего, а временами - дон Хуан, и оба, беседуя в моем присутствии, разрывают таинственную завесу.
Курия не может извиняться. Они способны - так же как они делали это в других случаях - заявить: "Мы приносим свои извинения Америкам". Ты увидишь, до какой степени они способны делать подобные лживые заявления. Ты увидишь, как их действия постепенно приводят к их ежедневному умыванию рук. Но для нас это не имеет значения. Нам наплевать на них. Мы тоже повернулись спиной к Святому-Шаману. Мы поверили в сказку, однако основное случилось, тайное преступление налицо, главная встреча состоялась, и судьба братской трапезы решена...
...но мы на все эти годы потеряли Святого Покровителя Америк.
Мы говорим это вот так, вдруг, потому что еще не компенсировали нанесенного вреда, понадобятся годы планетарного сознания - до тех пор, пока каждый из нас, Ее
детей в обеих Америках, проснувшись, не узрит Ее взгляда и не признает, что мы находимся на небе. Даже если волосы у нас станут дыбом, даже если мы содрогнемся, выходя на улицу или опуская голову на подушку, и это содрогание окутает нас сном падших ангелов, это будет началом нашего постепенного поднятия до уровня сознания Хуана Диего. Его мощь, его независимость и отвага вызывают уважение к его личности. Мы должны изучать Святого-Шамана, мы - индейцы, смесь рас, которую мы образуем, сила чар встреч эмигрантов, чар, которые овевали свежими ветрами наши лица, наша Страна, довольная или недовольная, внутри границ или за их пределами, - пусть все это поможет нам достаточно укрепиться в радости.
Но пусть обе Америки, от льдов Северного полюса до льдов Южного полюса, знают, что Святой Покровитель Америк (их позвоночный столб), отошел в сторону, чтобы позволить нам созерцать Ее глаза. Мать Христа, уста которой говорили с Ее Сыном, теми же нежными устами говорила с Хуаном Диего, и вот так, лично, Она явилась только избранному Ею континенту: Она, Владычица Небесная.

Наше занятие вызывает в памяти бесчисленные состояния души, испытанные на протяжении того времени, когда мы были свидетелями этих ужасных, но благословенных событий, которые сейчас...
- Ты открываешь для себя? Думаешь, это точное слово?
Потому что во всем этом, когда это понимаешь, существует глубокая, неслыханная боль.
И я уверяю тебя, досточтимый дон Хуан, я никогда не представлял себе ничего подобного. Разумеется, я очень рад, я просто очарован. Я бесконечно счастлив, но пронизан прикосновением измороси, воздуха, речки, любой мелочи, в которой звучит Глагол мира, все это лишь усиливает контраст: я чувствую себя оторванным, потому что тогда я повернулся к нему спиной.
Нам уже известно, что его не знал никто, но неведение - это не утешение. Дева, которая есть Небесные Врата, никогда не явилась бы без прямого вмешательства Святого-Шамана. "Они" взяли все на себя и действовали в своих интересах, не ущемляя ничьих.
Святой Дух - это Время, которое проясняет все, теперь мы утверждаем то, что произошло столь неожиданно, непосредственно и ошеломляюще, этот чудесно простой и реальный факт. Именно таков он и есть.

Хуан Диего облачен в свои обычные золотые и синие (цвета ляпис-лазури - таким я вижу его, видел тогда, когда мне случалось его видеть) тона.
Твоя накидка золотая?.. она не белая.
(Может, она и была белая.)
Она стала золотой от времени?
Золотой цвет - это цвет времени, цвет дерева без коры, которое соприкасается со льдом и становится серебристым, а со временем - золотым. С психикой происходит то же самое, что и с древесиной... а дон Хуан хохочет.
Какое тебе дело до этого?
Мне есть дело до этого...
Может, ты и прав. Накидка у него золотая, вся его одежда золотая, это из-за того, что он так приближается к свету своего солнца. А ведь оно еще и обжигает. Мы долж ны отметить, что он подпоясан узенькой бело-красно-си ней ленточкой и что она всегда при нем. А еще мы должны отметить, что его лицо цвета корицы становится синева тым, как невесомый лед, - это из-за пределов, которые он несет в себе, межзвездных пространств и того, что находит ся за ними. Коричный цвет его лица идеально сочетается с его золотой одеждой.
А нам описывали его по-другому.
Это невежество или обман - не важно, преднамерен ный или нет. Он не был, ты же знаешь, тем импозантным индейцем в одеяниях цвета крыла белой голубки, свер кающих, как блеск молнии. Он был шаманом, которому было бы легче легкого стать серым, как его пепел, или об лачиться в темно-коричневое - цвет ила и грязи его зем ли, или в благословенные яркие цвета жрецов кецаля, -но нет, бессмертный одет в тряпки, хорошо выдубленные на солнце. И сам шаман, плод своей матери-земли, вы дублен солнцем времен. Он пронизан своими Закатами.
Полон своими пустынями. Чужд истории.
А этот синий цвет льда? Когда небеса покрываются зимней лазурью, он выбирает белый цвет и золотисто-
красные тона, чтобы его перевязанные камни загорались.
Ты прав, я несколько раз видел его таким. Он же святой и шаман, это глубинные нити зимы и отражение его зари.

Это излучение его пульсации. В золотом цвете таит ся смягченная чернота угля и вечной ночи, в его яркой желтизне - густой туман, космическая пыль, что обвола кивает его, синева льда, этот цвет дает ему долговечность.
Когда радость или волнение сотрясают его тело, его тем пература опускается, и его ярко-синяя кровь наполняется скрытой и бесконечной тьмой любой крови.
Птица Феникс.
- Шкура его волков: природа черного вожака, который видит во тьме ночи, а при свете дня, не видя, находит след.
Природа того, кто постоянно следует за ним и кто не дает путникам потерять друг друга, он золотистый, золотой, как само золото, он связан с солнцем и его опаляющим жаром;
и другой волк, не такой, как эти, волк, помазанный пеплом Шамана, памятью слоев пожаров и времени, особый волк Хуана Диего, одинокий волк. Как, по-твоему, удается со единиться цветам радуги, чтобы войти в мир? Не верь этим россказням, что, мол, это явление физическое, связанное с преломлением в природной призме, "этот мир - мир мысли и нагуаля", этот мир - мир ласки, он рождается и умирает в каждом из своих созданий. Как разрываются солнца, кровь солнц, тот жар, что проникает в глубь негос теприимной материи, все время изрыгающейся материи, замерзшей материи, как, по-твоему, солнца должны про никать туда и открывать эти ограды? Древние знали это, друг мой.
На протяжении всей короткой истории нашего нахождения вблизи друг друга, бурной и прекрасной, но в общем-то тривиальной, мы встречались и разговаривали во время наших долгих странствий, нам пришлось постепенно обретать смысл древних, присутствующих и отсутствующих, всех их рас, через все воспринятые коллапсы.
Этот особый синий цвет есть лазурь шаманского величия. Он содержит в себе границы состояния, именуемого Святостью. Мы никогда прежде не говорили того, что говорим. Этот ореол святости и близости к зимним небесам, пустынным, таким глубоким. Эти тона, сияющие в центре миров, которых коснулась жизнь, все они - это золотой цвет и тот, другой, синий, глубокий, отдаленный; в этом состоянии вещей, которые тяготят или радуют нас на перекрестке дорог, наших пересекшихся дорог, наполненных непредвиденным, Плутон, это море. Нужно, чтобы ты смотрел на эту такую отдаленную сферу как на последний из редутов берегов и их песчаных пляжей, где кончаются небеса и их пустыни; это их цвета.
Глаза Хуана Диего зелены, как яшма.
Так оно и есть. Они зеленые, как извечные камни, как сосновые леса и зелень, которая отряхивается, потея водой и светом. Ярко-зеленые, светло-темно-зеленые, как све жие листья крон в ущельях, зеленые, как сельва его Конти нента, как зелень его лесов.
Его волосы не седеют.
Просто в нем царит молодость. Молодость его черепа.
Эта радость жизни настолько мощная, что просто невоз можно, чтобы на этой голове появилась печальная седина.
Он никогда не бывает в угнетенном состоянии. Ни до От кровения, ни после.
Он силен и крепок, как дуб. Он такой живой, муску листый, худой, но мускулистый.
Это его неутомимые странствия, постоянный дождь, омывающий его, и солнце: пост.
Кожа у него совсем другая.
На ней нет пятен, она гладкая, влажная. Словно по ней не прошли годы...
У него нет возраста, Дева однажды обещала ему это, и Шаман не стареет.
- Бессмертие приходит к нему как налетающая вьюга, и вследствие этого он дышит Блаженством. Видимым и невидимым. Вся вселенная - тайна. Сама вечность сто рожит эту тайну. Думаю, рядом с Девой нельзя дышать нормально, нельзя кашлять или зевать. Ведь ты нахо дишься перед Матерью всего живущего, и это Она. Она обещала ему это, когда он однажды отдыхал днем, стара ясь, однако, не уснуть, но все же уснул, потому что очень устал, и Она сказала: "Почему бы тебе не приклонить голову на мою руку или плечо? Я не позволю тебе изнемочь и упасть, я нежно, насколько можно нежно, вручу тебе вечную жизнь, это будет для тебя так
же просто, как дышать воздухом и освежаться в воде. Ты даже ничего не заподозришь, когда она придет к тебе, ты уже бессмертен, так что отдыхай".
Мозг Хуана Диего повторял, подобно эху тех пределов, где он дышал: "Я больше не умру", но ведь сама Тонанцин и Кецалькоатль впали в агонию. Дева ответила ему: "Их смерть принадлежит не смерти, а бессмертию, - такому же, как твое".
А когда он уходил от берегов Океана, поднимаясь на вершину, где умерла его Тонанцин, все произошло при его возвращении...
Так оно и есть. Все происходило во время этой встре чи, и они шли рядом и смотрели друг на друга. Она появля лась время от времени, но постоянно, то тут, то там. Он шел рядом с Ней. Их приятные встречи могли бы продол жаться столько, сколько они захотели бы. Но он не хотел откладывать выполнение своей миссии, хотя и не знал по дробностей, он был так рад, что они смотрят друг на друга, что не обращал на это внимания. Она хотела остановить его и несколько раз приглашала его отдохнуть, погружая его в тихий, дотоле неведомый ему сон. Это был Океан иного моря, называемого Блаженством. Она сияла безгра ничной и безусловной Святостью. И Шаман улыбался, растворяясь в кротком сне.
Возникают мысли и тоскливые желания, порождающие горечь. Многочисленные перемены так легки и неощутимы, биение сердца так трагично, что это перевоплощение человека, являющегося Шаманом, в Святого становится одобрением его судьбы. Луч шаманского инстинкта скользит на рассвете ночи, всю ночь дон Хуан бдит, не позволяя себе приклонить голову. Дверь открывается. Я привязываю дверь арканом, чтобы она была как запертая. Я надеялся удержать их у себя, и дон Хуан подтверждает мне это: "С тобой останутся только твои неразлучные спутники".

И все же - Дева, Владычица Небесная, застала его врасплох. Восторг был его природным инстинктом. Благодать вводит его в состояние блаженства, но не сна.
Подобные слова слышатся веками. Мы, на протяжении всей своей жизни, даже старались изо всех сил не произносить их. Повсюду поднялись холмы и огромные Пирамиды, сторожевые башни и так далее, и все это устремлено вверх. Устремлено к Ней и посвящено непосредственно Ей, Владычице Небесной, но не на алтарях, не в каких-либо вместилищах человеческого величия, а посреди Стихии, такой, как она есть. Шаману для его искусства - необходимо, чтобы мы поняли это, - нужны только его собственный инстинкт и страсть его экзистенциального ощущения, он должен распахнуть свои чувства, чтобы улавливать ими весь мир - сверху донизу, неусыпно.
Он вынимает свои глаза и кладет их где-то. Он вынимает свое сердце, отделяет его от вен и кладет его где ему вздумается, чтобы оно дышало, или засовывает его в листья или в тростинку, или делает в нем отверстия, чтобы оно служило ему флейтой, и бредило вспышками его чувств, и облегчало его дыхание, и танцевало.
Она знает все это. Иногда, когда Она появляется рядом с ним, он даже не смотрит на Нее, или Она замечает, что он смотрит на Нее глазами своих волков.
"Ты знаешь мои солнца, погруженные в трепещущие жизнью закаты", - сказала Она ему.
"Ты знаешь, как дойти до моих закатов, и я видела, как ты вглядываешься в пределы одиночеств моего сердца, поддерживая огонь в своих кострах. Я знаю тебя, ибо я всегда видела, как ты странствуешь там".
Хуан Диего понимает, что Она знает его. Это любовь. Переведи: Необъятность - это любовь. Она - Любовь.
Если тот, кто любит, знает то, что он любит так глубоко и проникновенно, - Она знает его как никто другой. И он знает Ее во всех Ее созданиях, потому что любит жизнь, сотворенную Ею. Он восхваляет жизнь, которую любит Она,
и входит в реки времени, которое любит Она. Она знает Бога, а он - нет. Знать Бога невозможно. Он знает Блаженство, которое наполняет и отравляет его. Она родила Христа - не распятого, свободного, без цепей, - родила Его из своего чрева, и Она знает Его как никто другой. Он любит Христа, ибо считает Его единственным, кто знает Бога, он знает Блаженство, происходящее из соприкосновения с Божественным. Он знает Благодать, исходящую от Бога, однако лицо Бога и сам Он ускользают от него. А от Нее - нет. Медленно, но верно Шаман понимает свою миссию и посвящает себя Деве.
Она точно уловила момент этого всплеска чувств и улыбнулась. А потом сказала ему: "Теперь, когда ты восстановил свои силы, пойдем".
И они пошли.
- Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра... - Хуан Диего бор мочет эти слова, его искренность была столь реальной, а его рвение - столь неподдельным, что я почувствовал себя отделенным от мира, который был его миром. Рассто яние между ними не позволяло им разговаривать слишком много, однако, будучи так близко, они не переставали об щаться; когда он собирался сделать глоток воды, Она отра жалась в воде. Она появлялась на его руках, на его ладонях, вблизи холма у основания большого пальца, и появлялась на радужных оболочках глаз всех созданий, всех своих бла гословенных животных, которые видели Ее. Естественно, они встречались и этой зимой, и он бежал, а Она останав ливала его: "Давай будем идти медленно".
- Мы же никогда не дойдем.
"Считай, что мы уже почти дошли" - Еще нет, пока не произошло то, что должно произойти, а после этого мы должны вернуться.
"Тогда иди медленно, потому что, когда мы будем возвращаться, я окутаю тебя своим покрывалом".
Он понял. И пошел медленнее. Долгое путешествие казалось ему таким долгим, присутствие Девы - таким ускользающим, естественное в подобном странствии изнеможение - таким бесконечным, а Ей нужно было каким то образом сделать так, чтобы его глаза смотрели на Нее.
"Обратив свои глаза к моим", - сказала Она ему.
"Отряхнув со своих глаз завесу сна" - это Она тоже сказала ему.
"Отстранившись немного от своих дел и нужд", - шепнула Она ему.
"Они увидят меня, как ты увидел меня в первый раз", - подтвердила она.
И тогда Хуан Диего попросил Пресвятую Деву, чтобы они немедленно отправились на Тепейякский холм, чтобы таким образом проститься с памятью Тонанцин, Кецалько-атля и его народа. А особенно - проститься с животными, и Она сказала ему: "Не бойся за своих животных, ты будешь ближе к ним, чем когда бы то ни было, ты даже сможешь гулять с ними в полях, когда тебе заблагорассудится. Не бойся, Хуан Диего, за них, благословенных".
- Я знаю, что они сильны, они невинны, они знают Бога, но я действительно очень беспокоюсь, что на них будут так мно го нападать.
И тогда Дева сказала ему: "Хорошо, я знаю, что ты любишь жизнь как никто другой и любишь моих детей как никто другой, но, для того чтобы они были с тобой, тебе придется отделиться также и от них, как я некогда отделилась от Иисуса".
И тут он понял.
"А теперь иди в одинокую обитель на обратной стороне Тепейяка и жди там. Пока не поднимайся в горную обитель, я скажу тебе, когда".
Так он и сделал. Эта обратная сторона была не чем иным, как недавними, еще горячими, заброшенными развалинами Теотиуакана, но там, поблизости, была одинокая хижина, и она по воле Смуглой Девы стала его убежищем. Поэтому он шел довольный и радостный и даже позволил себе некоторую вольность - обошел некоторые из долин своей самой сокровенной Карты. Он отправился к термальным
источникам, чтобы укрепить свои силы, а на ходу тихонько разговаривал со своими приемными родителями, чтобы укрепить свое сердце. Там, в кипящей воде источников, Хуан Диего и простился с миром. Но он чувствовал себя не совсем хорошо, потому что Дева ушла семь дней назад.
Семь дней, ставших семью огромными пустотами, а Хуан Диего тем временем играл со своими животными и изнемогал, исполненный уже созревшей в нем прозрачности, погружаясь - он не мешал этому погружению - в нежный эликсир Блаженства Девы, он каждое мгновение входил в него не выходя, и проникал в него все глубже, и проникался им. Его искали повсюду. Можно сказать, что Курия не могла унять своего беспокойства, но искали его безуспешно, везде где угодно, только не там, где он очищался в пылающих источниках: один день - в одном, другой - в другом. Было семь источников, послуживших ему Мостом для предстоящего посещения, он не имел ни малейшего представления о том, что случится. "Но это случится", - говорил он себе.
То были прекрасные времена, чудесные дни, дни проснувшейся, но еще не окрепшей внутренней тревоги, дни праздника, намеренно откладываемого, потому что уже приближалась зима. Его костры уже тянулись как перелетные птицы, парили над горизонтом, солнце мягко плавилось в пыли горизонта степей, окружавших кипящие источники, подступала невесомость, присущая этому окрашенному легчайшей лазурью состоянию восторга, и его сознание, обретая все большую легкость, рассеивалось, подобно облаку, в струях кипящей воды, которые в ужасе вырывались из земли и, взметнувшись, опадали, склонялись в глубоком поклоне, мир прощался со своим Шаманом.
Дон Хуан временами умолкал. Было заметно, что ему очень трудно рассказывать и сопереживать эти события, присутствовать и не присутствовать, разделять с Хуаном Диего состояния его души и его странствия, а в его отсутствие ему приходилось позволять себе становиться свидетелем и впитывать опыт Святого-Шамана, стремящегося поскорее достичь Вершины. И - вдруг - дон Хуан сказал мне: "Запиши это и не теряй".
Птицы готовятся к перелету рядом с Шаманом, уже Святым, они чувствуют, что им хочется уцепиться за его присутствие и удержать его в памяти, а в его глазах остаться напитанными ливнем, исходящим из этого, иного солнца. Многие животные, каждое по-своему и в своем мире - и каждое охвачено его чувствами, - отправляются к пустыням на обратной стороне священного холма, где, как они уже знают и догадываются, Хуан Диего проникается своей благословенностью.
Кое-кто из его старых друзей подозревает, где он бродит, но лишь несколько из них пошли к нему за время этого последнего семидневного паломничества, одни отыскали его, другие - нет. Потому что животные отлично знают обо всех подробностях происходящего еще до того, как это произошло. И они приходят, их приходит - даже - много. Кроме того, костры, разведенные вдоль этого пути, были постоянными источниками света. Их было видно издале-ка, и животные, отражаясь в них, успокаивались.
Полярные медведи стонали вдали. Северные олени громогласно мычали. Тюлени и морские львы ныряли, стре-мясь достичь в глубинах синевы бездн Хуана Диего. Шаман был уже Святым, и он купался.
Все животные мира широко раскрыли глаза, их сердца звучали, раздирая воздух, раздирая землю, раздирая воду; все они - и каждое из них - превратились во вспышки костра, где четко отражалась Вселенская Мать.
Это происходило вдали от мира и от луны, радуга, про-тянутая в Бесконечности пространства, как Мост, как ко-вер из тончайших переливов цветов и оттенков, чтобы Владычица Небесная могла пройти через свой небосвод и достичь там, вдали, глубины бездны, мира, которому OНА собиралась явиться - такая, как есть. Все животные мира превратились в костер Ее встречи. Нужно понять то, что недоступно пониманию.

Это не было делом человеческим. Она изливала свою любовь на этот мир, и пространствам в их бездонных глубинах оставалось только взирать, как Она пройдет по тайне радуги, чтобы запечатлеть себя на накидке Святого-Шамана.
Единственным, кто не знал, как осуществится все это, был Хуан Диего: что и как произойдет между ним и Ею. Как и животные, он тоже предчувствовал, что случится нечто чудесное, однако не беспокоился и не думал о том, что могло произойти, охваченный величайшим и прекраснейшим Блаженством, которое наполняло его и которое он видел разлитым в небесах. По мере того как приближалось событие, он все яснее понимал, что оно будет, и знал, что не потеряет никого из своих любимых, не потеряет ни своих пейзажей, ни своих пределов. Ибо это из них, как из пузырьков, складывалась радуга, по которой Великой Вселенской Матери предстояло пройти босиком, чтобы в неслыханной тайне войти в совершающееся во времени мира.
Семь дней продолжалось строительство тропы из глубины небес до другой глубины звездных небес, в пределах крошечного благоухания этой капли моря и соответствующей ей Бесконечности тончайшей жизни, прекрасной плазмы, выплеснутой туда, чтобы полностью воскресить себя. Святой-Шаман сдерживал восхищение, вызываемое у него присутствием этой невиданной радуги в таких огромных небесах - будущей тропы прихода. Предстоящее Явление уже было не только предчувствием, потому что готовилась братская трапеза. Его волки и орлы словно обезумели от радости. Монахи-Львы также пребывали в полном восхищении, ибо предчувствовали некий выплеск Божественного, но вместе с тем не скрывали своей тревоги, ведь они могли только едва соприкоснуться с таким странным событием, некоторым образом они участвовали в поведении всей природы. На Луну обрушилась целая серия таинственных встреч с аэролитами, которые ударялись о ее поверхность, над Океаном-Миром-Землей постоянно проливались звездные дожди.
"Произойдет нечто великое", - говорили между собой монахи. Курия опасалась только огромного взрыва вулка
на, который составляли индейцы и их соучастники, новая, такая молодая скрещенная раса. Однако перекресток еще не был равноудаленной точкой, не был даже эхом, народ был против любого события, так или иначе связанного с бойней. Было ли это тем мятежом, которого уже давно ждали? И тогда они получили послание, где говорилось о возможности встречи, и оно стало окончательным знаком того действия, которое собирался совершить мятежный Отшельник.
Он не мог бы увеличить свою силу, назначив встречу раньше, и ослаблял себя этим избытком доверия. В конце концов, он ошибался, он собирался явиться один, как это было указано в просьбе о встрече, переданной от его имени третьими лицами, он отправлялся прямо в пасть к ненасытному завоевателю.
До встречи оставалось всего семь дней, и нужно было все подготовить. Однако интрига финального удара должна была завязаться только после встречи и приема, чтобы прежде целиком и полностью выяснить, с чем он пришел. Успех этой интриги решал проблему предполагаемого контроля над Новой Испанией, а также поимки и убийства невидимого вождя давно предчувствуемого мятежа - грозового орла и наследника ужасного сатанинского культа. Наконец-то он собирался явиться.
Но Курия также умирала от смеха, нервного, бешеного, утробного, ее мозг скользил в этом наркотике, в этом насыщении еще до грабежа: заранее пережить свой яростный удар, заранее ощутить вкус первичной пытки. Это вызывало в подсознании завоевателя даже эротические выражения, мастурбации массируемой власти, готовой наброситься на жертву, повторение жестокого метода завоевания Гуакамайо, этого дурацкого Кецаля, невежественного древнего Бога с его идиотскими выходками - "вот ведь сукины дети" - так судили они.
Таков был круг спирального лабиринта ненависти, столь жгучей, что она туманила разум Короны, которая снова была близка к тому, чтобы засиять новым блеском, воздвигнувшись на единственный живой алтарь, признававшийся в качестве предназначения хроники агонии завоеванного.

Монахи-Львы и другие умные провозвестники континента были заражены странным и чудесным великолепием небес, пылавших в час алых закатов. Исполненные света, дни тоже загорались в кругах солнц, словно изливавшихся одно за другим. Влияние этих пространств, полыхавших молниями среди бела дня, при ярком солнце, не предвещало ни химеры, ни бойни, ни агонии, ни прочих невзгод.
Не было никого, кто думал бы то же, что и всегда, ужасная привычка человеческого существа, напрягающая закоренелых мистиков, конец времен; на сей раз все было по-другому, они погружались в сон, вдыхая этот воздух, напоенный ароматом цветов. Что-то произойдет, и причиной этому Делатель. Наконец на четвертый день седьмого* они обнаружили его и засели в своих обителях, полностью предавшись молитве и разводя костры от имени Шамана.
Обе Америки были проникнуты чарами Благовещения, извещения о чем-то таком, что должно было потрясти их до основания. Негромкий, но постоянный звук от горения костров сливался с отдаленным кличем всех поверенных Шамана, которые без устали стучали в свои - у кого какой - барабаны: бум-бум, бум-бум, бум-бум.
А Хуан Диего в это время находился у другого источника с кипящей водой. Как Святой, он был полностью сосредоточен на том, чтобы проникнуться непреодолимым блаженством. И одновременно, как всякий шаман, он сливался с чарами кипящей воды, становясь единым целым с центром земли, чтобы поддержать эту точку, необходимую его существу, как ось, чтобы никогда и никоим образом не отделяться от жизненного центра, где он мог двигаться в небесах, на равном расстоянии от бездн, сколь бы далеки они ни были. Память Шамана излучала все эмоции, испытанные им начиная от рождения мира, и укрепляла свои корни в сердце. А это было непросто после неизреченно прекрасного неба Блаженства.
Он тихо разговаривал с мощной, испепеляющей струей, кровью земли, ища склоны центра мира, чтобы навсегда, на все времена поместить его в свою память.

Костер, пылающий вдалеке, на фоне синей горы, растворяющейся в вечерних сумерках. Огромная, необыкновенная тишина, мягкая синева, лазурь, ожидающая сигнала и прикосновения.
Мы вместе, еще костры у подножия горы, и еще, и еще, и еще. Это Львы зажигают свои сигнальные огни. Непрерывно гремит "бум-бум, бум-бум, бум-бум", теперь в этот звук вплетается пение раковин, они тоже извещают о скором погружении Отшельника в недра звездного Покрывала Девы. По всему континенту раздавался стон свирелей, флейт, рогов и всех прочих инструментов, способных напомнить о пламени.
Эти звуки возникали от самого легкого дуновения ветерка на горизонтах, раскинувшихся на границе воздуха, они накатывали как волны неимоверных сотрясений, заставляя Мир-Океан-Землю пульсировать, как радужный путь, по которому Дева должна была пройти от последнего берега бесконечного Океана до утеса сердца, возвышаю-щегося на горе Тепейяк. Дни идут за днями, яркие и наполненные, горные цепи и холмы всего мира вибрируют -под солнцем ли, в тени ли, при ветре и без ветра, при чистом ли, затянутом ли тучами небе, эти содрогания также вызывают исступление молний, которые постепенно раз-рушают сад, где царит предчувствие Ее.
Мерцающий костер в небе. Мерцающий костер на тем ном силуэте горы. Доступный пониманию диалог психиче-ской природы истинного мира с глубью небес, откуда Она наблюдает за радугой и решается пройти этим путем, что бы запечатлеть в мире свой образ, и смотреть, и быть созер-цаемой вблизи. Костер на земле превращается в рой светлячков. Костер в небесах окутывается звездами.
Пятый разговор: Размышления Поверхностного Стороннего Наблюдателя "Я хотел, чтобы встреча была назначена на утро, а не на вторую половину дня. Однако никто не высказывал своих соображений, создалась атмосфера истерии, как будто нам предстояло встречать целое войско, а ведь речь шла всего лишь о каком-то голодранце. Я не понимал того,
что, с разумной точки зрения, следовало бы учитывать. Меня зовут Хосе Вальдовинос, я профессиональный и потомственный грабитель. Говорят, что никто не обращается с индейцами хуже меня. Что я - проклятый негодяй. Но что именно поэтому я им нужен".
А если это так, то нетерпеливая Курия вполне могла на него положиться.
"Честно говоря, я решил, что они там немножко сошли с ума".
Потом оказалось, что этот Вальдовинос являлся хозяином всех палаток, расставленных наподобие пограничных постов, чтобы собирать разные налоги, рекомендовать шпионов, надлежащим образом делить и размещать полномочия и семьи и задерживать подозрительных.
"Все, что у меня было, я поставил на службу Короне, эта сеть была организована лучше, чем ее войска. Вот это фиаско. Договариваться о встрече явился немногословный монах, доминиканец, в сопровождении кучки оборванцев, называвших себя тамилями, делателями тамалей*, или еще кем-то наподобие этого. Одним словом, распроклятая страна. Нам, чужестранцам, нравилась эта предательская земля, потому что на ней можно было делать то, что не допускалось нигде в Европе, даже запросто насиловать две-надцати-тринадцатилетних мальчиков и девочек. Здесь же было самым обычным делом отдавать их в этом возрасте в надежде отделаться от лишнего рта, да к тому же завести знакомство с чужестранцем, они были способны на все. Думаю, я выгляжу эгоистом, но кто-то должен был хоть немного контролировать это всеобщее безумие. Эта земля - грязь, либо камень, либо пыль. Она - пламя, какие-то непонятные праздники, координирующие программы и календари горечи. Она подавляет, она однообразна и огромна, бесполезно пытаться пересечь ее из конца в конец, потому что никто не может разглядеть ее границ. И она кажется еще больше, потому что в последних профилях происходит * Тамаль (tamal) - традиционное мексиканское блюдо, нечто вроде кукурузного пирожка, обычно с мясной начинкой, который перед выпечкой заворачивают в кукурузный или банановый лист (исп.).

захватывающая соседская встреча, где границы тянутся к морю полюсов или к морям Востока или Запада. Индейцы повсюду, верьте мне, куда ни кинешь взгляд. Кажется, что никого нет, и вдруг из-за какого-нибудь куста, холма или пересохшей реки возникает нечто странное и непредвиденное: ошалевший индеец. Я успокоился, когда придумал, как соблюдать нейтралитет с помощью своего старого ремесла и сети моих пограничных лавок. Втихомолку, еще до того, как появился этот мятежник, я договорился с ним, потому что так мне было удобнее. Мне было плевать на его дело. Я был с ним, чтобы уравновешивать и сдерживать ту тупость, в которую впадает завоеватель, когда теряет контроль над собой. Было совершенно очевидно, что он нежелателен. Так же как Корона или как я.
Итак, я прикинул все плюсы и минусы своего соучастия, исходя из того, что этот мятежник - никто. Мой опыт подсказывал мне, что есть смысл быть на стороне слабого, который обещает и прилагает усилия, и что мне следует дать ему возможность осуществить свои планы, какими бы они ни были, поскольку та сила, против которой, как предполагалось, он восставал, уже была знакома мне. Она была подвержена загадке его известных ограничений. Я держал это в тайне, потому что любопытство сильнее службы компромиссу палача или свидетеля. По моим соображениям, стоило подвергнуть себя столь незначительному риску, а если бы этот мятежник достиг своих целей, я занял бы рядом с ним привилегированное место. Послужить свидетелем мнимого преступления, задушенного в зародыше? Они действовали грубо и были глупы. Им нужны были не свидетели, а соучастники. Доверять словам проклятого негодяя и предателя трудно, поэтому я взял плату заранее. И заблаговременно явился на встречу, чтобы посмотреть, послушать и раскинуть мозгами. Проклятые знаки предательских времен. Уже ввязавшись в это, я счел за благо не придавать делу большой важности, а вдруг по той или иной причине все это (засада и все остальное) будет отложено?
- Не будет, - говорили мне. - Потому что у палача уже есть пленники - на случай, если произойдет резня или он оставит нас с носом.

Единственной проблемой, беспокоившей меня, были эти трубные звуки раковин, которые слышались постоянно и повсюду. Эти Распроклятые индейцы вечно устраивают черт-те что, когда у них начинает подводить живот. Ну да ладно. Я ни во что такое не верил. Это нужно увидеть, чтобы поверить. Разумное мнение человека, не имеющего никакого отношения к ситуации, хотя я и беру на себя вину. Я вижу все так: мятежник; Корона. Все очень просто. Корона далеко - и это плохо. С обеих сторон много неведения - это тоже очень плохо. Эта Новая Испания гигантски велика - и это создает неудобства. Мистики, их скитания и затворничество в изгнании - это опасно. Курия не проявляет ничего, кроме нерешительности, - и это уже совсем из рук вон. Призрачные индейцы - это жестоко. Смешанная ни в склад ни в лад раса идолопоклонников - это позор. Континент ломается на куски и тонет, как очередная легенда, и еще один распроклятый корабль дрейфует и пропадает - это интересно, но, честно говоря, не так уж важно. У нас есть Африка, безфаничный колдовской Восток, от которого у меня волосы становятся дыбом, гигантская Азия с ее буйными и непредсказуемыми слепыми порывами и Европа, старая, колдовская и злобная. Кому охота погрузиться в недра Левиафана*? Этим взбалмошным французам?" Взгляд скользит по неведомым звездам...

Зимний Пассаж - Вершина небес находится в темных впадинах, откуда можно разглядеть их яркий внутренний свет, звезды теснятся, висят гроздьями, заслоняя то, что предположительно является огромной бездной. Каждый из нас наверняка окажется в самой темной и неизвестной из этих дыр. КАЖДОМУ - СВОЕ. КТО-ТО ОБИДИТСЯ. ОДНАКО НИКТО НЕ МОЖЕТ ДОКАЗАТЬ ПРОТИВОПОЛОЖНОГО. Кому-то станет больно, и он будет голосить впустую. Кто-то заранее прикажет * Левиафан - морское чудовище, описанное в Библии, в Книге Иова. В наши дни это слово служит синонимом чего-то огромного и ужасного.

отполировать свою надгробную доску и купит третьесортного поэта, чтобы тот настрочил ему идиотскую эпитафию. Кто-то будет тревожиться понапрасну, кто-то - кричать и проклинать все на свете. Кто-то - даже - решит не ждать и сам устремится в эшафоту. Кто-то совершит насилие над самим собой, кто-то ужаснется и постарается пропустить вперед других. Кто-то захочет утащить с собой любимое кресло. Кто-то заплатит за химеру и захочет уничтожить препятствия, подмазав бедных священников, которым и так уже стыдно за дешевизну своих соборований. Кто-то не сможет воздвигнуть пирамиду и построит отхожее место. Человеческий фактор подвержен тысяче случайностей. Но никто не принимает неопровержимой истины. Лишь тому, кто заглянет в самую глубь небес, откроется величие Покрывала Смуглой Девы. Однако это страшно, а в одиночестве - трагично. Я - дон Хуан, и я признаюсь, что меня глубоко впечатлила красота Девы.
Моему другу, прославленному одиночке-отшельнику, я желаю добраться туда, где он обретет свое собственное братство и удовлетворение, мы оба возникли из безвестности покинутой земли и высекли в своих сердцах лик Стихии. Было так прекрасно находиться с ней лицом к лицу. Нет большего пыла, чем здесь, на эшафоте бесценного одиночества, где мы погружаем руки в сердце светлячков и вынимаем их покрытыми радужным фосфором.
Я молча слушаю дона Хуана. Голос внезапно вырывается из распахнутой двери, когда в нее ударяет крыльями ледяная вьюга: дикий лебедь...
- Друг троп мира, обитель неведомых индейцев, дон Хуан, я шел по кипящей воде, в которой чуть не утонула моя шаманская природа. Но я благодарен импульсу внутреннего огня моего мира, обугленного в своем очаге, где сфера пульсирует густым жидким огнем, как радужная оболочка, из которой исходят миллионы ско-пившихся там миражей. Не знаю, какое бурление предпочитаешь ты, но все они, кипящие, говорят на одном и том же языке.
Какой из них захочет стать источником или выплеснуться за пределы судорог лавы? Я проникнут Блаженством, и я лечу,
подобно серебристому озеру в отдалении угасших огней, покрывшихся пеплом. Я был и есть не столько весел, сколько радостен. Будь я веселым, моя Дева превратила бы меня в светлячка или просто в летний бриз островов везения. До которых люди не добираются. В других мирах тоже есть подобные острова, ожидающие, когда ангелы соберут их, как гроздья винограда. Ты знаешь это, дон Хуан.
Ты знаешь, на какие зверства и жестокости оказались способны мы, люди. Курия не может не воспринимать Христа только как самого дальнего из всех чужаков, Христа нельзя не воспринимать как вершину утешения песни о прощении.
В моей душе отдаются глубокой болью Его страдания на Кресте, сколько бы они ни длились. Будь я тогда свидетелем этого, я обратился бы в птицу, ринулся бы на Крест и разбился о него, чтобы освободить Его от ужасных колец Сатурна, удерживавших Его вместе с гвоздями. Будь я там, я обратился бы в ветер, потому что я прекрасно знаю сердце ветра. Я обратился бы в ураган и подхватил бы Его на руки, чтобы опустить на песок самого далекого берега, положить Его, овеваемого ветрами, и тут же отправиться на Крест, дабы заменить Его собой, и наполнить пространство мощными порывами ветра, которые сотрясли бы до самых корней людское злословие. Будь я в тот момент Его волком, я стал бы выть, чтобы у Его убийц полопались барабанные перепонки и раскололись головы. А потом, после того как это произошло, луна подняла бы меня из праха, чтобы я обернулся облаком и снял Его с Креста, незаметно подменив Его тело своим и Его стоны - своим воем.
Но, к несчастью, меня не было там, и я не мог вмешаться издали - что произошло, то произошло. Я не мог вмешаться ни как листок дерева или куст, ни как легкая пыль, ни как цветок, чтобы изменить Его предначертанную судьбу. Я не был там, в этой высшей боли, рядом с болью Смуглой Девы, которая в смятении и потрясении видела Его агонию и в своей Благодати проявляла волю любви, склоняясь со своих бессмертных небес, проникая в расползавшийся по всем швам мир. Она сама создала эту жизнь, чтобы она приняла свое пробуждение и напиталась любовью, восстав после сокрушительного удара о края ущелий, сотрясаемых разбивающимися о них беспредельными океанами.

Друг мой, дон Хуан, я исчезаю в этом кипении, я едва могу удержать слезы. Я понимаю соль сфер морей, разбившихся там на крохотные частички межзвездного света, изошедшего из сердца Девы, чтобы смягчить эти заброшенные части Млечного Пути, уже пульсирующие ужасами той безвестности, которая становится жизнью, когда она вырывается из мрака и снова встречается с судьбой, признавая ее необыкновенные истоки.
Я исчезаю, как любой человек, как химера. Я слишком скоро уничтожаю себя в Блаженстве. Моя Дева говорит мне: "Скоро ты будешь вместе со мной в своих горах, тогда ты увидишь меня вне себя и сможешь смотреть мне в глаза так же, как будут смотреть на меня мои дети. Значит, ты еще не перешел Мост".
"Мы вместе пройдем по радуге, протянувшейся в пространствах, и пойдем по тропе звезд".
- Тебе решать, - прошептал я, - я иду за Тобой. С закры тыми ли, с открытыми ли глазами я буду следовать за Тобой, не теряя из виду шлейфа Твоих знаков. Я знаю, что мы не можем бродить по нашим степям и пределам, потому что иначе мое те ло начнет рушиться, истощенное пыткой наслаждения, которым является для меня Твоя дружба до конца моих дней. Я признаю, что даже не смог бы вынести этого, я так рад, но так истощен, эликсир испаряется, сама жизнь уходит.
Тон голоса Хуана Диего меняется в зависимости от того, о чем он рассказывает, он громыхает целыми симфониями климатов. Но дон Хуан перебивает его: - Полное безветрие, разочарование. Медовая вода, ша манские премудрости, слюна улитки, слюна пауков, слюна волка, слюна клитора, ты плевал на больное место -
вспомни все это.
И Хуан Диего, изнемогая и деля свое внимание между Мостом, дверью, асотеей, кострами и воспоминаниями, без всяких лицемерных уловок отвечает: - Моя слюна излечивает тех, кто страдает от боли в желудке, от отвращения их рвет, и они исцеляются. Она воздействует на призраки, беспозвоночные, которые бродили вокруг, пугая не винных. Они лопаются, и погружаются в пузырьки пены, и тонут в них. Моя слюна поднимала умерших от спазмов: после того как
я плюну им в лицо, их мертвенно-бледные лица начинают улыбаться. А уж тем более моя слюна пробуждает спящих. Не раз, когда я плевал себе на ладони и смазывал слюной лбы, она изменяла роковые судьбы, превращая их в летнюю прогулку. Она гасила костры, успокаивала судорожные ветра; она создавала дотоле неведомые источники света и творила в темной воде синюю кровь.
Это увело Хуана Диего с опасного склона, где он так естественно наклонялся к кипению термальных источников...
- Дон Хуан, я надеюсь, что нынешняя встреча поможет выстроить другие Мосты и другие Хижины. Поможет оглядеть Америки, погруженные в сон, и разбудить тех, кто не спит, чтобы они поставили на голубятнях радужные шпили. Те, кто повернулся ко мне спиной, вряд ли сумеют победить инерцию привычки, породившей их, а те, кто даже ничего не слышал обо мне, может быть, высунутся из своих скучных жизней и немного взбодрятся, узнав, что по свету бродит отшельник-одиночка, исполненный радости. Может быть, они узнают, что на этих землях существовали шаманы с такой же, как и у нас, кожей цвета корицы и что они будут существовать и дальше даже после того, как принесли себя в жертву. Это средства Шамана и помазанного Святого, обе его природы - каждая по-своему, - скрещенные и овеваемые солнечным ветром. Возмущенные равнодушием пространства, темного и ограниченного, и недостатком белесого порошка, они взбунтовались и пошли путем собственной судьбы.
Когда Земля-Океан, двигаясь по своей необыкновенной, безумной и чудесной орбите, отдаляется от ее оси - Солнца, вдалеке появляются следы Зимы. "Но, - скажет кто-то, - это происходит на Севере планеты". А я приглашаю их поразмыслить, не оттого ли холоднее южная весна, что она происходит как раз в крайних точках отдаления планеты от Солнца. И тогда давайте разберемся с простыми катастрофическими состояниями здравого смысла и их оценками. И, пробудившись насколько возможно, взглянем другими глазами, умными, чуждыми всякой злонамеренности глазами животных, которые смотрят на все. Этого
сделать нельзя?.. это действительность, превосходящая нас. Но по крайней мере, хоть кто-то осмеливается взглянуть оттуда на объективную реальность, которая проходит незамеченной; потому что, не будь это так, реальность существовала бы только привязанной к презренному, несносному, скучному человеческому рассудку, битком набитому факторами пустых интересов. Открытие тонального сознания различает и другие средства. Десять миллиардов альтернативных средств. Так, значит, этого сделать нельзя?.. А еще можно вынуть глаза из занимаемых ими орбит и положить их перед лазурью, перед алым или зеленым. И тогда они увидят, что происходит в мире, это совсем не то, что видят их глаза, когда они заняты близорукостью привычек своих прирученных головок. Это шаман вынимает у них глаза или мозги и уносит их туда, к моросящему дождю, падающему с потолка, или к морским террасам - к мельчайшим брызгам моря, - или к измороси цветущих долин. Мы - сам пол и его орган, а не один пол и другой пол. С глазами. Мы - то, чего мы по привычке никогда не видели. И мы потеряли целый мир. Но теперь Отшельник, застывший от холода и все такое, вот он, здесь. Жив-живехонек, бодрый и свежий, бодрый Святой, и такая нежность. Осьминожьи чернила на кончике еще одного пера вот-вот кончатся. Когда это случится, я вполне могу выбросить их в мусорное ведро. Но не чернила истребления и кровотечения. Осьминог может выделять чернила из нижней части своего тела и не кончает с собой при каждом выбросе; солнце плавится, не возвращаясь к прежнему состоянию, оно уходит в пещеры и, подобно ангелу, вновь засевает моря присутствием своего волнующего существования. Нечто подобное происходит сейчас с чернилами, свободно летающими над пределами. Дон Хуан (а иногда Хуан Диего), если на этом птичьем пере кончатся чернила, возьмет другое перо
Г
и станет прислушиваться к чистокровным словам, чтобы отыскивать явные и тайные следы Святого-Шамана, который, пробудившись, сказал, как преодолевать углы и пересечения рек, лишать зубы твердости и прививать в сердце горизонты. Ему не важно, что к нему повернулись спиной, мы, такие послушные, остались без перьев. Его чернила сохранят на грядущие века другие кипящие смерчи, взвихряющие океаны. Друзья ли, враги ли, свои или чужие, это Зима, но теплица распахивает свои окна и стряхивает с себя извечные испарения, туманившие Сад Эдема.
Наш Святой-Шаман возвращается исступлением закрытых сундуков, где чердаки уже пропахли нафталином. Он не тот. Не другой. Он этот, и он проявляется в двойной ипостаси оленя-бабочки.
- Дева, Вселенская Мать Звезд, радостно проводила время с Хуаном Диего, как никогда близкая себе самой, -
во всяком случае, в этом мире. Она не только видела Хуана Диего, Она радостно видела весь мир и созерцала самое се бя. Ее Сдержанность уходила. Ее отдаление уменьшалось.
Для Нее было наслаждением оказаться вблизи мира, слы шать, ощущать, становиться своим собственным сиянием.
Хуан Диего отлично знал о Ее наслаждении и поэтому охотно согласился на этот семидневный перерыв. Однако Она появилась: "Хуан Диего, пока не превращайся в того, кто станет утешенным и ободренным".
- Почему ты говоришь мне это? - спросил Хуан Диего Деву.
"Потому, что перед нами стоит задача".
Я не забыл об этой задаче, - настаивал он.
"Я напоминаю тебе о ней, чтобы ты напомнил мне".
"Ты больше не хочешь, чтобы тебя видели?
"Хочу".
А тогда почему же? - воскликнул он.
"Я готова выразить тебе свою радость, если ты захочешь идти один".

- Нет, я не хочу этого, я не хочу рассказывать о Тебе, я не хочу ничего говорить о Тебе, о Твоем Блаженстве. Я предпочитаю, чтобы они увидели Тебя, потому что хочу, чтобы они видели Тебя так, как вижу я, а меня -- не видели. Я не хочу мешать; потерять Тебя было бы слишком страшно, я ведь смотрел на Тебя, я молю Тебя, Благословенная Дева-Мать, пусть они тоже смотрят на Тебя так же, как смотрел я.
Это очень обрадовало Смуглую Деву Марию Гуадалуп-скую с Тепейякского холма.
Святой говорил, говорил с Девой, говорил своим голосом, ледяным от одиночества и дали, а Дева говорила с ним своим чудесным голосом, тем самым, которым говорила со своим Сыном. И тогда Дева-Мать поняла, что Хуан Диего достиг Блаженства, и возрадовалась за него, за Себя и за мир.
"Хорошо, омойся еще в источниках, облегчи свои голову и сердце, ибо ты полетишь со мной по радуге на мои небеса" - вот что Она сказала ему.
Хуан Диего промолчал. Он уже почти не говорил, он отправился к другим источникам, но он уже насладился таким долгим отдыхом, какого у него не было еще никогда, у него, Святого-Шамана, уже лишенного век. Свежие, кипящие и ледяные воды его обителей и пустынь омывали его, очищали от шипов и пыли, от грязи, ила, измороси и ураганов. Теперь он наслаждался мощным соприкосновением с Блаженством, скрытым глубоко в небесах, и, погружаясь туда, обнаруживал, что кровь в его жилах все еще трепещет. Он был готов. И тогда он пришел к обители на обратной стороне Горы Креста, горы Тепейяк, к избранной им равноудаленной точке, откуда он был уже готов подняться, чтобы спуститься.
Пассаж о Теотиуаканской Обители Осторожно. Будь осторожен с Голосом, потому что неудержимый Святой-Шаман говорит очень издалека и совсем близко, его поникшая Спина привычна к равнодушию, но время от времени он оборачивается и, повернувшись лицом, поднимается на невероятный склон небосвода,

и пробивает туннели времени, и переходит Мост своего пространства, чтобы приблизиться к дону Хуану.
Ты здесь, друг?.. - окликает Хуан Диего дона Хуана.
И тот восклицает: Я здесь. Дверь открыта, море спокойно. Планеты мерцают, похоже, зимние ночи приближаются, чтобы мы немного насладились легкими словами воспоминаний и тайны, такими легкими, что мы можем задувать свечи, укрываясь в муках асотеи с твоим серым волком и с моими.
Тогда подожди. Ты знаешь, что я шел к Теотиуаканской Оби тели извилистым путем, словно колеблясь, стараясь не пуститься по прямой, норовя на каждом шагу останавливаться на ночлег?
Я представляю себе это и понимаю. Ведь ты шел к последней обители, чтобы возложить там след и пепел последнего костра и получить там последнее средство, припасенное для тебя Девой.
Да, ты знаешь об этом, и я благодарю тебя за то, что ты ви дел и видишь меня.
Я вынимаю свои глаза из орбит. Обеими руками вы нимаю их и вкладываю в твои; в пастбище и в стены оби тели, к которым ты вот-вот прикоснешься; в пригорки и задумчивые камни дороги Мертвых и осыпавшейся пи рамиды Солнца и Луны, которые видят, как ты приходишь и уходишь, и содрогаются от этой тайны. Мои глаза сопро вождают тебя везде, куда бы ты ни забрался, и я не поте ряю тебя, и я смотрю на тебя.
В конце концов, я шаман.
Ты - усердный и прозрачный Святой Нового Христи анства. Ты - Делатель. Олень-бабочка, светлячок-поток.
Ты же знаешь, я всегда был со своим волком; бабочки пор хали, я видел их; светлячки звездами освещали тропу и ее пыль, и потоки волнения моего орла и моего другого солнца излива лись легким дыханием.
Я вижу всех вас, вы у меня перед глазами.
Точное значение всего этого вне пределов нашей досягаемости. Если кто-то умеет смотреть глазами, вынутыми из орбит, пусть он рассмотрит и увидит значение происшедшего. Действительность превзошла наше понимание
вещей. Изложенного здесь никто не осмелится судить, и тем не менее большинство людей предпочло бы возразить против самого существования Хуана Диего. Это из-за его безупречно Прозрачного поведения и смиренного принятия своей судьбы, ведь речь шла о том, чтобы Пресвятая Дева-Мать Мария Гуадалупская с Тепейякского холма воссияла во всем своем блеске, и так оно и случилось.
Так вот, большинство людей без всякого основания, без достаточных аргументов скажет: все это - сказка, и ничего больше. Потому что он не требует никакого ответа на свое прозрачное поведение, и, в конце концов, так уж была запрограммирована эта Нация, лишенная предназначения, чуждая обязательствам. Но вот он, Святой-Шаман, протяни руку - и сможешь дотронуться.
<Ю0 Шестой разговор: Рассуждения Интеллектуала "Им требовалось самое верное мнение с учетом потребностей момента, ведь подобные кризисы повторяются; эта тенденция к повторению происходит из замкнутой системы, навязанной Короной великолепным альтернативам, которые Новая Испания может выложить на стол и довести до конца. Однако разрушение намного превосходит строительство империи. Больше нет испанцев, готовых надрываться на этой обширной земле, сколь бы богатой она ни была. А значит, необходимо подготовить промежуточную расу, чтобы она вмешалась в дело на пространствах территории, потому что, если бойня будет продолжаться с нынешним размахом, Новая Испания вскоре останется беззащитной. Северные территории, занятые ордами индейцев-кочевников, которые держатся вместе, сбившись в кучу вокруг своего государства-галлюцинации и наверняка вдруг исчезнут, или же они сами перебьют друг друга. Территория Севера так и останется дикой пустыней. Да и на Юге такое же положение. Тропический лес - естественная преграда всякому организованному акту мятежа. Проблемой является обжитой Центр, это здание не успеет укрепиться, как снова разваливается, ни Корона, ни Курия не допускают никакой истинной концепции Новой Испании. А теперь еще и террор. Как вести к изменению уже
выстроенное Христианство, которое по определению должно было бы торжественно провозгласить независимость своих данников, а на самом деле творит в отношении туземцев полный произвол? Что можно укрепить, когда все еще существует столько необходимых диалектов, что кастильский испанский застревает в горле? Что можно построить с помощью одной только рабочей силы, бесплатной рабочей силы, и таким образом двигаться вперед, порабощая, строя повсюду усадьбы, которые вскоре будут покинуты и заброшены? Захворай кто-то, его смерть обходится дешевле, чем его жизнь, уже ни за чем не нужная Короне. Эта дилемма с трудом поддается решению, которое, возможно, придет только со временем. Почему нападают на этого возмутителя спокойствия, которого называют Делателем, и не позволяют ему делать то, что он должен делать, и используют в своих интересах его волю и его действия, втихаря извращая суть его ходатайств? Почему бы не воспользоваться этим шансом для продвижения чего-то, что можно было бы назвать понятным?.. Я не согласен и никогда не буду согласен с бойней. А еще более того - с убийством человека, который может стать вожаком. Мы сами не доверяем друг другу и таим друг на друга злобу. Это мы, а не они, ведем войну. Она у нас в крови. А их кровь была обожжена усталостью и старостью их Богов, это ведь так очевидно. Отсюда столько сарказма и бесконтрольных истолкований. Если исходить из наших понятий о том, что значит хорошо, этот оборванец может вывести нас из себя, но он же, как никто другой, может решить множество наших проблем, если мы будем советоваться с ним и предложим ему нечто такое, что пойдет на благо его народу. Мы встретимся с одним из них, мы собрали многих других, которые ничего не стоят. Но этому, которого, как и других, называют Шаманом, стоило бы дать оружие и немного власти, потому-то у нас все и идет так, как идет".
- В воздухе разносятся бесконечные завывания раковин; словно весь континент проникся эхом раковин, его заволокло густым туманом, исходящим из луны, а в небесах протянулась странная радуга. Предположительно усиливается блеск знания и планет, приближающихся к Земле-Океану. Похоже, наступает смена времен. Однако мы не знаем, ни какая смена, ни каких времен, ни где она произойдет, ни откуда придет.
- Я закрываю глаза, и они закрыты. Я наполнился светом молнии. Костер - это тот самый костер, что инстинктивно загорается в каждом живом существе. Или должен был бы загораться под влиянием инстинкта или восторга. В мозгу. В его галлюцинациях. В его чарах. Некто. Во вдохновениях и волнениях бытия и небытия. Вдохновения и волнения зажигают этот мир бесчисленными огнями. Я иду по тропе - по великой тропе, - что привела меня к кустарнику, над которым идет дождь, и извивается среди сосен и белок в глубоком "наброске" леса*, раскрашенного туманом и красотой. Вдали медленно вырисовывается та знаменитая пустошь, где (никто не знал, каким образом) должно было произойти милосердное и ужасное прибытие Святого Покровителя Америк, столь же близкого, сколь и неизвестного.
- Ну и сюрприз приготовил мне дон Хуан. Он так настаивал на том, чтобы добраться до вершин, а еще на том, чтобы найти исток восхитительной, холодной как лед речушки. Он настаивал, чтобы мы ступали на каждую тропинку, любой брод мог превратиться в новую тропинку, и таким образом сети идущего расширялись, и, обнажая гору, ее самые потаенные уголки, мы вырывали у нее столь ревностно таимые секреты, тысячи далей.
- И мы проникали все глубже, не зная ни границ, ни пределов, чтобы окунуться в эту великолепную, пронзительно холодную ночь. Тьма ослепила нас (если можно так сказать), небо раскололось на куски, как будто рушились изначальные небеса, гора превратилась в белое сияние. Задул ледяной ветер. Точно проснулась спящая Антаркти- Игра слов, основанная на созвучии испанских слов "bosquejo" ("набросок") и "bosque" ("лес").
-
- да, заброшенный, обледеневший полюс мысли. И тогда, в тот первый раз, дон Хуан сказал мне: - Кто-то развел костер и подает нам сигналы.
- Этот кто-то появился медленно, как крадущийся ураган. А может, мы увидели бы то, что было гигантской стеной или оградой.
- Ужасной стеной, воздвигнутой в наших произвольных действительностях, скроенных исходя из наших пяти чувств, пресыщенных и судорожных; иными глубинами реальности, которые обширны, как то, чем они являются, и которые постепенно открывались на той старинной карте И стлана.
- Разве что дон Хуан будет с нами. Тогда они становятся такими же видимыми и конкретными, как ты и я. Или как ты миллион лет тому назад, или как я через миллион лет - мы, которых не было, но которые все-таки уже были - задуманные, принимаемые в расчет, - все это так просто для дона Хуана. Незнакомец, зажигавший эти костры и подававший сигналы, грохотал неразборчивыми звуками от Плутона до горы. Правое и левое плечо. Он или выходил на свет, или терзал гору.
- - Разожги еще один костер у моря, вблизи Тихого океана.
- Он сказал это несколько дней назад, и вот он уже раз водит его. Гора грохочет. Голос горы.
- - Поднимись на нее по любой из обнаруженных троп, и пойдем к нему. Нужно выяснить, он ли это. Мы нахо димся в неприятном положении: нам приходится на блюдать, не будучи видимыми. Разве что, разведя другой костер, мы укажем ему, где находимся. Нужно покричать ему. Ему требуется Мост. Он находится неимоверно дале ко, он как будто пребывает в неком мифическом состоя нии. Как ты и как я. Так же.
- Нам было легко, потому что толпа невнимательных людей не может обнаружить летящую стрелу. Мы превратились в дым. В пепел дыма. Толпа невнимательных никогда не сможет уловить тона истины и его неистощимого импульса, потому что они движутся в своем тайном мире уклончивости и притворства. Они заняты своим состоянием сомнамбул, отчаянно старающихся остаться собой. Мы находимся в секретном путешествии, и наши переходы через границы выглядят как тайные исчезновения.
- До сих пор у нас был только один поверенный наших тайн. Теперь же у нас еще две компании. Такие замечательные и уважаемые, что мы ощущаем себя целым, полным миром. То были славные времена, и мы дышали неясной свободой, чье веяние, преодолевая разложение, отовсюду доносилось до нас, чтобы мы воздвигали перекресток за перекрестком, пересекая Истлан, который лежал там, на раскаленных углях, уже изнемогая, с раскрытым ртом, сочившимся слюной и затягивавшимся радарами паутины.
- Даже там мы не поднимали вихрей. Мы вознамерились исчезнуть, и это нам удалось, однако теперь, с этим дикарем, мы не знаем, что и как получится. Он способен появляться где угодно, и он выйдет оттуда только весь покрытый личинками и лепестками, целой завесой из лепестков.
- Совершенный образ, как тот, внезапно и неожиданно представший нам единорог, дикий и ангелоподобный, когда он выходит, как наши неразлучные волки, из таинственной чащи, окружающей водопад. На его волосах, на его плечах и лице - завеса из цветочных лепестков. Если бы с нами были Хемингуэй или Саган, если бы мы пригласили нашего дорогого Азимова или Сартра! Они помогли бы нам устроить для него висячие мосты, чтобы противодействовать обрушивающейся на нас дикости. Похоже, он собирается разнести ограду в щепки. Ты знаешь, что я редко называю конкретные имена, но сейчас тебе это необходимо в качестве отправной точки.
- Тайна начинает рушиться, потому что Святой-Шаман разрывает сеть и выпрыгивает из нее как дельфин.
- Он придет сейчас?
- Нет. Я не хочу беспокоить его, он погрузился в кипя щий источник последней Обители, там, в твоих прежних
- полях, исполненных великой неторопливости, где мы купались в радуге, помнишь?
- Ты тоскуешь по иным временам, и это странно.
- Это влияние Святого-Шамана наполняет меня тос кой и возбуждает во мне дух новой встречи с состояниями, предшествовавшими нашей разорванной завесе. Теперь, когда вокруг столько глупостей типа твоих пресловутых "сотовых", атмосфера переполняется самой обычной три виальностью. Ты уже понял, о каких отверстиях я веду речь?.. О местах выброса струи, о дыхательном отверстии твоего белого кита?
- Временами они немного выводят меня из себя.
- Хочешь, я немного поясню вам, как вы можете истол ковать мои слова, чтобы лучше понять их?
- Если тебе угодно.
- Когда по мне хлещут бесконечности содрогающихся безмолвии - я не слишком настаиваю, - я соскальзываю в тоску.
- И тебе хочется приблизиться.
- И меня охватывает тоска, когда я долго нахожусь в южной части Тихого океана твоего мира. Вблизи сияюще го Арктура. В последнее время твой мир наводнен множест вом горячих женщин, которые беременеют даже от взгляда и зачинают детей по поводу и без повода, словно их мучает тревога, им нужно ухватиться за что-нибудь, что пребудет всегда. Какое горе!
- Ожидая финала чудесного процесса, он уже готов принять Накидку, сначала он набрасывает ее на спину, а потом, повинуясь слову Девы, переворачивает ее наперед на Святой горе (кстати, она не выше, чем его пустыня, заросшая крапивой), он еще не вышел из своего зачарованного состояния, ты знаешь, что находится внутри последней Обители?
- Не имею ни малейшего представления.
- Орган. Да. Серьезно. Музыкальный инструмент -
- орган, на нем играет монах, который шел за ним вслед за волком.
- Ты хочешь сказать, что кто-то следует за ним и был свидетелем всего того, что происходило в местах его горя чих омовений?
-
Я хочу сказать, что некто следует за ним - как раз "от"
мест его горячих омовений, а теперь пользуется моментом отсутствия и транса Святого-Шамана и играет на его орга не, - и что это иностранец, принадлежащий к иному наро ду, и что он немец.
Что? То, что слышишь. По его следам идет немец...
он идет за ним потому, что наконец, после ужасных -
многолетних - поисков, нашел Святого.
Похоже, он монах, но кажется, что нет. Он человек беспокойного ума и потому находит землю в океане, он идет, следуя сознанию находящейся перед ним Святости, которая никогда не закроется, потому что Святой-Шаман медленно превращается в Делателя Небесных Врат. Этот человек - тоже - хочет предупредить его о западне. Однако Хуан Диего не обращает внимания на его слова. Он находится под потолочным окном на террасе Обители, где монахи, еще сохраняющие немного сил, размышляют о полученных милостях. Трое монахов присматривают за Обителью, они настороже, им известно, кто он, потому что они знали его раньше. Они не хотят, чтобы кто-то узнал о его присутствии, - они опасаются за его жизнь - им хотелось бы, чтобы Святой-Шаман остался там. Они уже знают о его святости и ощущают ее. Вся долина дрожит от волнения, и озаряется прекрасным розовым светом, и наполняется ароматом роз. Мир уже находится в Шлейфе законченной радуги, откуда Смуглая Дева пройдет по небесам, чтобы соединиться с Накидкой, когда Хуан Диего распахнет ее перед взорами призванных.
Наполняющий воздух аромат облегчает последние дни тревоги, сотрясавшие природу, и природа знает, что сияющая Дева-Мать вдали, но поблизости, однако никто не знает точно, чту произойдет, - мы движемся в разных мирах, в различных измерениях слоев, мы рассказываем не историю их прошлых времен, мы находимся там и здесь, сейчас еще более, чем когда бы то ни было. Это свидетельство об Отшельнике обретает соответствующее измерение-время. Пусть никто не ошибается и понимает ясно, я - шаман и могу без проблем преодолевать препятствия пространства и времени. Я вынимаю свои глаза и ставлю их на колени перед Святым, левитирующим вдали. Тот, кто следует за ним, словно насквозь пронзен звуками магической музыки, исходящей из его рук. Нельзя долгое время выдерживать Святость в этом состоянии на грани восторга и не перейти грань, но он не рожден для того, чтобы перейти грань и понапрасну уничтожить самого себя. Что-то должно произойти. Она уже идет...
"Хуан Диего, я готова. Возьми это покрывало, надень его, чтобы оно по пути защищало тебя от их стрел и копий, никто не увидит тебя и даже ничего не заподозрит о тебе, выходи, иди на свою гору".
Святой-Шаман немедленно отвечает на это действием: он берет Покрывало, поднимается, то есть выходит из Обители, и ступает на твердую землю, чтобы испытать дивное ощущение пыли и веса своего тела.
Неизменный звук "бум-бум, бум-бум, бум-бум"... он слышен во всех сторонах света, листья дрожат без ветра, вершины содрогаются без подземных толчков, голоса животных превращаются в песнь неудержимой радости и в тишину, воцаряющуюся для того, чтобы облегчить призванному Отшельнику приближение к обратной стороне горы Тепейяк. Он подходит так близко (с обратной стороны), что, вместо того чтобы подняться к верхней обители, он спускается с вершины, до которой уже добрался, и является на встречу как раз к назначенному времени. Он появился так внезапно, что ожидавшие его невольно (а может быть, и вольно) принялись бить в свои колокола, извещая о его окончательном приближении. Свидетели и соучастники сбились в кучу, а он пришел такой же одинокий, каким был, пришел так тихо, будто из другого мира, он испугал всех. Разумеется, на его чарующем лице был восторг, в котором он пребывал. Более половины пришельцев (ибо за многие мили было видно, что Шаман является хозяином и господином) тут же безусловно присоединились к нему и восхищались легкостью его присутствия - некоторым из них он даже показался похожим на мифическую птицу Феникс (сопровождавший его благословенный волк не отступал от него ни на шаг, отдаляясь лишь настолько, чтобы
не мешать ему идти). Кроме того, это был всем волкам волк, просто великан по сравнению даже с крупными собаками, и было понятно, что любой, кто вздумает приблизиться, рискует жизнью. Это сдерживало все выплески эмоций как "за", так и "против". Вокруг обоих - Хуана Диего и его волка - отчетливо виднелся ореол, состоявший словно бы из густого ледяного тумана. Раковины смолкли. (Даже там, в зале, где должна была состояться встреча, было слышно, что раковины умолкли.) Барабаны продолжали изливать все тот же ритм, но уже тише, как будто полумрак затаил дыхание. Потому что Небесная Радуга распахнулась.

Пассаж об Убывающей Луне Вестница-луна заливает странными излучениями Землю-Океан, связывает ее с все подавляющей памятью об осеннем 'присутствии зимы, в которой Космос наполняется, чтобы воспротивиться ходу времен, их шагам, шуршащим в каждой из сфер солнц и их оледенелых планет. Луна сохранила целый веер затмений, распахнутых в каждой дуге ее света, и оплодотворяет всех самок, сколько их ни есть на свете. Есть (некоторые) виды, которым для воспроизводства не нужны мужчины. На них оказывает воздействие некое магическое продолжение самих себя, жизненный опыт каждого живого существа накапливается в памяти их внутреннего, потаенного существа, где Дуновение Девы оплодотворяет матки и плаценты, вместилища, переполненные вихрями, жаждущими появления нового рассвета посреди затмений, недра неведомого присутствия, свойственного вновь утвердившемуся Космосу. Луна наблюдает, не имея глаз, и медитирует, не имея головы, ее титаническое, вдохновленное Плутоном присутствие пронизывает необъятность, в которую стремится мир, захваченный вихрем постоянного волшебства Возникновения жизни. Это странное присутствие того, что находится за пределами "здесь", сливается с атомным содроганием, преобладающим в недрах планеты Земля-Океан, цветущей и еще более благословенной нынешним зримым присутствием Девы Вселенской Матери и Богини Жизни, Марии Гуадалупской. Поэтому Она ступает на неизвестную луну и оттуда благочестиво заменяет Агонию межзвездного Хаоса безжизненных и бесконечных одиночеств межзвездной Агонией, присущей одиночествам благословенным и бесконечным, которые пронзены безжалостным светом, в которых есть пустоши, мосты и окна, тысячи точнейших чувств (каждое из них драгоценно), потрясенных красотой откровения озаренного Космоса. В миг, когда луна своим мощным влиянием мягко изменяет живые существа, обращает их в ритмы и паузы, в голоса и сады, в террасы и колодцы, даруя им невероятную способность ощущений и выражения себя, все эти существа оказываются под защитой Покрывала Блаженства - там, в недрах, не принадлежащих никому, в недвижных одиночествах вселенной, бесконечно пустынной и неимоверно холодной. Это пространство должно оставаться темным - холодным и прозрачным, - похоже, оно служит бесконечным вместилищем проявления зажженных солнц, которые в подлинной агонии своей славы взрывают все, и таким образом Блаженство, пребывающее в постоянном равновесии, готово создавать природу жизни, преобладающей здесь и сейчас (это измерение радостно отдающей себя природы называется "готовностью" - щедростью). (Поэтому человеческие существа насилуют и разоряют ее, потому что не понимают ее.) Среди существ, относящихся к человеческому виду, есть такие, кто поднимается над стремлением выжить и ломает его рамки, подавляя свое собственное, чтобы слиться с миром воедино. Среди этой странной пустыни Господней, заваленной льдом с самых границ Космоса, Блаженство, как сущность небес, открывается в необыкновенном откровении шаману и святому. В долгом и бесконечно огромном измерении времени те, кто идут навстречу распростершейся там, как скользкая поверхность, глубине, недоумевают, обнаружив равноудаленность в обоих направлениях - параллельных и непротивоположных. Благословенная сущность святости и шаманская структура разрушения баррикад; это случалось крайне редко на протяжении такой короткой истории человечества. Однако еще никому не удавалось удержать Благодать, воспринятую с обеих троп, составляющих основу Блаженства (внутренне присущего Космосу, в его глубинах, являющих себя в каждой поверхности), одновременно непосредственно приблизившись к сиянию Владычицы Небесной, когда шаман сливается с Космосом воедино. И зовется он Отшельником.
Отшельник, Хуан Диего - таково его имя. Святой абсолютно признает главенство Сына Божия, Иисуса Христа, Единственного. И тогда Мать Христа смотрит (внимательно) на Святого-Шамана, и находит его в безмерности миров, и приближается к нему, открывая Себя - такая, как есть. В своей Славе. Она будет взирать на человеческие существа прямо с его Накидки, на которой Она запечатлевает свой Священный образ во всей полноте его красоты, напитанной солнцами, составившими радугу Зимних Сумерек. Там, на Накидке, сияет Ее Слава, грозная, Космическая, близкая. Потому что это Божественное, принявшее облик Человека, - Небесные Врата.
Для всех нас, и особенно для живых существ этого мира, или любого мира, которого так же коснулась Благодать, Она распахнула Небесные Врата (и вот мы здесь), там, за пределами "здесь", в недрах вселенной, небеса во всем. ОТ ТАЛАНТА КАЖДОГО И ОТ СИЯНИЯ ЛЮБВИ КАЖДОГО БУДЕТ ЗАВИСЕТЬ, СМОЖЕТ ЛИ ОН НАЙТИ ЕЕ ТАМ, СМОТРЕТЬ НА НЕЕ. Ее Благосклонность потрясает. Ее Слава сияет. И все же многие проходят, не замечая Ее, чуждые Мосту, протянутому там, где Небеса дышат Блаженством.

Пассаж о Сиянии Оленя-Бабочки Большинство человеческих существ не замечают луну, она для них - что-то случайное и непонятное. Это относится к огромному большинству обитателей планеты Земля-Океан. Луна просто не имеет для них никакого значения, они являют собой что-то вроде некоего физического явления, столь же инертного, сколь и необъяснимого. К несчастью, у многих ум настолько рудиментарен и замкнут, что, будучи связаны с миром, они не понимают сложившейся ситуации, ее плюсов и минусов, и преспокойно

<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>