<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

грабят сначала самих себя, а потом и всех подряд. На их герметично закупоренные головы ни разу не упало ни единой капли дождя, для них это просто вода, они даже представления не имеют, что это за вода. Вода, несущая в себе следы всех тех миллионов лет, что она циркулирует повсюду: в соли, в жилах, в дереве, в облаках, в реках, в песке, вода, содержащая плазму, вода, которая поглощает солнце и увлажняет воздух, касаясь ультрафиолетовых зон, чтобы превратить их в Купель Крещения. Мария Гуадалупская - это Святая Вода. Прекрасный океан благословенной воды, превращающейся в Жизнь, освященной Небом.
Разумеется, они несут в себе облик Луны и Земли; они не задумываются над положением, которое занимают в мире, а еще менее - над положением, которое занимают в ближней вселенной Солнечной системы, им абсолютно неизвестно о необыкновенном отсутствии жизни там, в этих чудесных сферах, лишенных голоса и эха. Поэтому человек ощущает себя потерянным. Его сбивает с толку любой взрыв зеркал, тех бесполезных зеркал, в которых он (по его мнению) находится, и он цепляется за любую химеру, потому что у него нет карты его собственного мира.
Планета Земля-Океан со своей луной, плывущей в прекрасном и полном согласии с ней, описывают круг в застывшем от ледяного холода пространстве вокруг Солнца, где Святой-Шаман вершит повседневное Действо своего планетарного сознания на карте своего сердца, на карте своей Головы, на карте своей кожи, на карте недр своего тела.
Однако его голос и его прикосновение проявляются втайне. Когда олень-бабочка приближается сзади к горе Те-пейяк, он уже не принадлежит к сфере этого мира - ни он, ни его волк. Вся судьба необъятной Дуги оленя-бабочки превращается в Святого-Шамана, когда он останавливается на этой высокой вершине. Он с восхищением созерцает долину внизу и другие отдаленные вершины и заснеженные зубцы гор, так и пышущие мощью жизни, невероятные озеpa и реки, леса и долины, где плодится и множится олень-бабочка, отражаясь в луне воды, которая, подобно зеркалу, отражает усыпанные звездами небеса.
Это его хижина. Она была его хижиной и его колыбелью. Тогда, перед спуском к обители, где мы его нашли, произошло нечто необычное: перед тем как исполнить волю Смуглой Девы (он уже предчувствовал, что Она приближается среди бесконечных Пространств, уже идет по Радужному Мосту среди мириад солнц, удивительным образом застывших от холода в своих кострах), Хуан Диего молит Ее благословить его Континент - его колыбель и хижину.
Все и каждое из существ, живущих ныне и всегда, подобно цветам и плодам ее Эдемского сада. Дева вдали улыбается и говорит ему: "Именно это я и собираюсь сделать, - и мягко предлагает: - Иди, продолжай свой путь, ты зажжешь этот костер так, как никогда даже не представлял себе".
И тогда Святой-Шаман осуществляет свой любимый переход, спускаясь к месту столь ожидаемой Встречи. Он надевает на себя спереди защитную Накидку и подбирает ее, одновременно заворачивая в нее розы, которые падают в это мгновение, появившись неизвестно откуда. "Твой сад", - шепчет ему издали Дева. Он медленно спускается, и рядом с ним, шаг в шаг, идет его волк. На Западном горизонте уже появляется луна, появляются и звезды Покрывала Девы, они мерцают, отчетливо видные, расположенные точно так же, как во время того первого Явления на берегу Южного Океана; и посреди этого вечера Хуана Диего охватывает восторг. Он уже предчувствует Ее, такую близкую, в Ее звездах, он знает, что в любой момент Она явит себя, великая в своей Славе, какой он знает Ее. Он почти теряет сознание, но тут шаман-дикарь вновь стряхивает с себя чары Катарсиса и делает глубокий вдох, чтобы не исчезнуть, и глубоко вдыхает воздух своей долины, чтобы не взлететь.
"Хуан Диего, когда ты явишься перед теми, кто, собравшись, ожидает тебя, стань перед ними и разверни Накидку с розами", - шепчет Она ему на ухо.

Смотри повсюду. Смотри отовсюду. Смотри с вершин. Смотри из всех пределов. Смотри из всех глаз. Смотри из всех лбов. Смотри с полной ясностью мыслей, просветленный, на всю Долину, на моря по ее сторонам, на волны, на луну, на снега, на столбы дыма, на плеяду звезд, в которых идет Она, из которых выходит и шествует, с каждым шагом спускаясь все ниже, когда он вступает в передний двор, воцаряется великая, потрясающая тишина, которая парализует тела, а сердца дрожат, пронзенные этим присутствием, дверь открывается, и он входит в Зал Встречи.
Порою мир проходит через зоны тишины, где сияние Божественного потрясает, ослепляет и проникает в душу и тело. Но действительно невозможно, чтобы случилось невозможное, чтобы оно произошло так, как произошло, когда существует взятый камень, Пробный камень, камень Сигнала и Прикосновения*, воспринимающий и ошеломляющий.
Хуан Диего - камень - приходит на Встречу только однажды. Он не будет давать абсолютно никаких объяснений. Дева не явится, как являлась ему. Сам Шаман-Святой не знает, что произойдет, - он знает, что горизонт засиял так же, как во время Ее предыдущих явлений, и тогда он пересекает бесконечную радугу, улыбающийся и одновременно серьезный, и, миновав собравшихся людей, застывших в изумлении, обращается к главному из них...
Тайные барабаны убаюкивают свой непрестанный грохот в преддверии момента кульминации, который вот-вот должен наступить. Даже волк, по-прежнему держащийся вплотную к нему, находится в ожидании, как и все присутствующие, иногда он лижет его босые ноги в сандалиях, чтобы дать понять, что он рядом. И Хуан Диего восклицает: - Добрый вечер вашим милостям, я принес для вас розы из Эдемского сада...
Игра слов: испанское выражение "piedra de toque" может быть истолковано как "пробный камень" или "камень прикосновения".

Они потрясены этим восклицанием и этим голосом, в котором они ощущают истинный восторг, однако бросают на него колючие взгляды демонстративного равнодушия и, черпая из своих вен вновь ожившую ненависть, бормочут в ответ выражения недоверия. И тогда, прерывая внезапное изумление, выходит вперед, проложив себе путь, монах, который следовал за ним, такой же отшельник, как Хуан Диего, становится на колени, а потом садится на пятки перед Святым-Шаманом и громко, чтобы было слышно всем собравшимся, произносит, обращаясь к нему: "Некоторые из нас готовы принять дары твоего Сада, подрезанного тобою, мы посадим их в своих садах, чтобы они цвели там, наполняя своим благоуханием наши преходящие жизни, Святой Шаман Хуан Диего".
В это мгновение была подтверждена личность Отшельника. И от этой речи раскрылась завеса сдерживаемого оцепенения, и они вышли из своего смятения от слов монаха-чужестранца, такого же оборванца и отшельника, как Хуан Диего. Дальше все произошло так, как не мог предвидеть никто.
Розовые щеки и неподвижность пришельца, казалось, не соответствовали ситуации и вызвали несказанное удивление всех присутствующих. Один из них - сведущий - воскликнул: "Как ты смеешь претендовать на величие того, что в твоих руках? Руки, срезающие цветы в Эдемском саду, не такие, как твои, которые подрезали другие сады, те, что растут на иле и питаются болотной водой. И ты не Святой, потому что, будь ты Святым, ты выглядел бы иначе и принес бы в своей изодранной Накидке одни только розы, без стеблей и без шипов, и притом неувядающие".
Это немного сняло напряжение, но люди уже начали ощущать легкую дрожь - это сказывалось воздействие присутствия Святого-Шамана, и тогда, войдя в мысленный контакт с Девой, Хуан Диего услышал: "Разверни накидку и стой неподвижно".
Он развернул Накидку. В то же мгновение собравшиеся отскочили, монаха-чужестранца охватил восторг... - Это розы из Эдемского сада!

Владычице Небесной! - Хуан Диего заметил, что На кидка сверкает ослепительным блеском, и он ощущал Ее так же живо, как и всегда, и повторил то, что ему подска зывала Дева: Это Ее уста, и это Ее глаза, и вы можете смотреть на Нее, ибо Она сейчас смотрит на вас.
• Она не говорила, но они и не слышали, они пребывали в растерянности и восхищении.
- Я оставляю вам Накидку, образ Ее истинного облика, Ее фи гуры, Ее взгляда, Ее лба, чтобы вы смотрели на Нее. Известите весь мир, что Владычица Небесная, моя Госпожа, Дева Мария Гуадалуп-
ская с Тепейякского холма, Явила себя, чтобы благословить мир, мой Континент, океаны, своих любимых и своих детей.
В этот момент собравшиеся разделяются, трое из двенадцати выходят, а отшельник-чужестранец оказывается единственным, кто прикасается к Накидке и получает ее из рук Хуана Диего.
- Ты будешь благословен, - шепчет ему Хуан Диего и го ворит ему: - Ты тот, кого будут ждать, когда время позволит -
как сейчас, - пастырь одинокого волка; я буду с тобой, чтобы ве сти тебя сквозь пространства и помазывать животных, я явлюсь на встречу, ты позовешь меня. Тогда Она, Небесные Врата, протя нет Мост, и многие пройдут по нему, чтобы погрузиться в Блажен ство в колыбели Ее рук. Это будут времена радости для моей Гос пожи, Девы-Матери Жизни. Займись этим. Ты и твои люди, мои братья - Львы. Те, кто со мной, будут наслаждаться Ее присутст вием, а ты тем временем посади Эдемские розы на вершинах и на Кресте - мою, твою, моего волка, оленя-бабочки и кецаля-
змеи. Возьми это на себя. Будьте благословенны, сеньоры, с ва шего разрешения, я удаляюсь. Каждый из вас исполнит свою судьбу точно так, как она предначертана. Не теряйте времени.
Моя Дева благословила вас, будьте счастливы, не нужно бояться ничего, кроме нас самих.
И он удалился. Коснувшись внешней стены Обители, он поднял взгляд и прошептал: - Задача выполнена. Надеюсь, она принесет плоды.

"Она принесет плоды, - шепнула ему Дева. - Ступай вместе со своим волком прямо на Тропу Святого Духа, ибо я встречу тебя там, мы возрадуемся в ущелье".
И он пошел. Поспешил. Чтобы предаться в их руки.
На пути он находил отпечатки пальцев своей собственной судьбы. Он не мог даже и подумать о том, чтобы свернуть на другую тропу, или принять другой облик - что было для него легко и просто, - или спрятаться - любое дерево с радостью предложило бы ему свои ветви и свою тень, - или взлететь, чтобы укрыться в горах, на морском берегу или где угодно. Необходимо было как можно скорее воссоединиться с Девой, которая ожидала его, чтобы завершить возвращение по тропе радуги и увидеть - наконец, - как раскрываются Небесные Врата; он и его любимый волк должны были пройти по этой тропе. Поэтому он сразу же пошел по тропе, ведшей к ущелью, считавшемуся убежищем разного темного люда. Те трое, что покинули зал встречи, уже разошлись по тропам, которые считали путями возможного спасения для него, и крайне удивились, увидев, что Хуан Диего выбрал самый известный и считавшийся опасным путь. Это подтолкнуло их к решению действовать как можно быстрее, прежде чем проклятый дикарь успеет раскаяться. Они казнили его быстро и ловко, ведь у них был огромный опыт преследования и казней индейцев, которых они прозвали "мятежниками".
Любого можно было обвинить в подстрекательстве к мятежу по самой незначительной из причин, по подозрению или даже без него - просто за то, что у него была красивая женщина или имущество, достойное внимания. У этого же не было ни дома, ни пищи, ни места, где упасть мертвым. Значит, его следовало объявить мятежником - именно - за то, что он бунтарь. Те, кому предстояло привести приговор в исполнение, вооружились старыми аркебузами, острыми мечами и огромными дубинами, которые были усеяны шипами, - они служили для того, чтобы забивать людей насмерть. Сперва они собирались прикончить волка, а для этого нужно было как следует постараться.

Долгий Закат еще не угас, когда раздался предсмертный вой его волка, которого он ни на мгновение не отпускал от себя, так что они оба неотрывно смотрели на зажженный костер вдали, в тот последний из своих вечеров.
Оба сдержали глубокие рыдания неслыханной боли, порожденной слепотой жестокого мира человеческой расы, и обменялись последним, исполненным улыбки взглядом великого прощания. Как грязные тряпки или мешки с мусором, они рухнули в ущелье, и их тела громко ударялись о вертикальные каменные стены, пока не достигли дна.
Звук раковин возвещал о Новой Новой* Рождения Америк и о встрече Владычицы - Девы Марии Гуадалупской с Тепейякского холма с теми, кто близок Ей.
Вдали - столбы дыма долгожданного Возрождения. Не сразу и еще не скоро воссияет Слава бесконечной цепи событий уже свершившейся судьбы; еще должно произойти множество обстоятельств, чтобы Сияние Девы укрепилось на земле, порабощенной завоевателем, который теперь сам завоеван; уже благословенны берега всего Континента, от его островов до других полярных пределов уже установлена свобода, и она волнует души и сердца, свершилось признание Нового Мира и его извечных корней, его истинных основ, данных шаманским Знанием, Святой уже пребывает в Славе Небес, ведомый за руку самой Девой, которая некогда нашла его в ущелье, омытого радугой, исполненного радости существования; теперь он и его волк, преображенные, впервые поднялись над событиями мира, вошли в Небесные Врата - они, их Делатели.
Раковины этого дня великолепной Славы и события, столь же великого, сколь и замалчиваемого, вливали эхо своего грома в раскаленное докрасна эхо, потому что они также возвещали об отсутствии Отшельника, Садовника Эдемского сада, ушедшего туда, за пределы "здесь", за пределы своей Колыбели цвета Корицы. За ними наблюдали издалека, их держали в тайне, их Вершина получила под- * Так у автора.

- тверждение. Было сделано множество копий подлинного изображения, одна из них - говорили, что это тот самый, первоначальный образ, - оказалась даже на территории, где (Корона замечала это) влияние старого мира все ослабевало, пока наконец Новая Испания не распалась на части, получившие названия собственных государств и отечеств; все графства разделились. А его Слава остается.
- Прозрачность Святого-Шамана породила печальную легенду, решительно переделанную в сказку о полуголодном индейце, которую, к сожалению, все мы, из-за мозговой усталости или из равнодушия - прах к праху, - приняли, покорно склонив головы под ударами бича и дубины. Львы окутали себя неизвестностью. Некоторые воспользовались избытком послаблений, поскольку Корона уже не так налегала на ярмо, и ушли как можно дальше, даже от покинутого Тепейяка.
- Ибо никому не хотелось замечать и признавать этот обман, эту ошибку, это дерзкое убийство. Ему пришлось угаснуть, в то время как вершины оленя-бабочки, Святого-Шамана и даже человека-волка медленно заселялись по мере того, как по ним разбредались монахи; а еще они уничтожали их; это была мука жертвы Блаженного самоотвержения его прозрачности, жертвы, принесенной ради бесконечности его восторженного присутствия.
- Седьмой разговор "В тот день, я не знаю почему, убийца потерпел поражение, как только перед нами оказалось это благословенное чудо. Кое-кому из нас пришлось признать, что они не готовы к этому настоящему, и тогда мы добровольно отстранились, умыв руки, мы не поддержали раздора, потому что он стал казаться нам идиотским после того, как мы побывали в присутствии Святого-Шамана. Это было нечто бесконечно удивительное, я никогда не думал, что у меня в голове все настолько перевернется, что я чуть не сойду с ума. Я потерял равновесие, и сердце просто выскакивало у меня из груди при воспоминании о его словах, запечатленных в глубине моей души, в тот день разорвавшейся на куски. Тогда я продал имение и роздал все, что имел, своим родным. Они окрестили меня сумасшедшим. Однако то, что я увидел в тот день, не позволяло мне продолжать жить по-прежнему, у меня больше не было на это сил, и все это длилось вплоть до дня, когда, обливаясь слезами, сокрушаясь обо всей этой интриге, снедаемый гневом и ужасом, порожденными этим преступлением, я потерял сознание. И вот теперь, когда возникает хоть малейший повод для огорчения и расстройства, я пересекаю границы Анд в направлении Южного моря, чтобы снова и снова поразмышлять там о лишившем меня сна Видении Владычицы Небесной. Оно зачаровывает меня, превращая мое тело, с одной стороны, в ведро воды, а с другой - в реку света, в борозду чудесного потока неудержимого счастья. Поэтому мне и пришлось бежать из долины, которая теперь была Хижиной, и от воспоминания о том, что (я понял это позже) было жатвой разожженного им костра".
-
- ¦ Пассаж о Мосте Принимающем Я Хуан Диего. Ты опять все видел, друг мой дон Хуан...
- Не все. Я видел, но не все.
- Все видеть невозможно, но если ты хочешь воспользоваться моими глазами, чтобы на них посмотрели твои глаза, возьми их.
- Мне не нужно, чтобы ты отдавал их мне, Святой-
- Шаман. Я видел достаточно. И теперь мои глаза наполни лись Пеплом. От радости, а еще из-за дали, далекой, слов но тайная мгла, поднимающаяся вечером - этим вечером, похожим на тот, другой. Ты не видел, как вершины брали одну за другой, потому что задолго до этого ушел вместе с Девой...
- Ты прекрасно знаешь, что Блаженство разделить невоз можно, что оно, непреодолимое в своей кротости, побеждает все и поглощает тебя.
- Да, я знаю.
- Я больше не мог позволить себе ни единого мига промед ления, сопротивления Ее зову. Она - Дева-Богоматерь. Мой
волн здесь, вместе с твоими, обезумевший от счастья. Он любит свою расу так же, как я люблю свою. И я готов перейти Мост, чтобы принять на себя боль его усталых лап, коснуться его кожи, чтобы облегчить его пределы, мои тропы, мои террасы, мои сады...
Те твои цветы, розы, прижились в некоторых обите лях, они до сих пор дают бутоны и дышат предвечерним ветром.
А что со Львами?
Они исчезли. Постепенно.
А доминиканцы?
Они спустились с вихрей и решили окопаться в своих церквах или покинули род человеческий и целиком посвя тили себя добродетели познания истинной любви.
Истинной любви?
Да, именно так. Единственная истинная любовь, воз можная в этом мире, - это любовь ко всему. Все осталь ное - это желание, химера и горечь.
Я ощущаю радость жизни.
После стольких веков.
Я ушел от вас, чтобы вы увидели все это без моей опеки и чтобы снова смотреть на это; я сдержал свои рыдания, но не свою великую радость. Теперь я зажигаю истинный костер возле Южного моря, моего Тихого океана. Ведь моя Госпожа, Дева Мария, так любила ходить в свете багряного заката - стольких закатов - по воде этого моря.
Она благословила его берега.
Да, Она благословила их.
Твои ущелья и твои пляжи.
Места моего уединения.
И ту пустыню - мою пустыню. Западную пустыню.
Индеец-яки. Шаман, знающий слои памяти, друг Бога и Христа, скажи мне, сколько же нам ждать, чтобы распростра нился этот документ, именующий меня Отшельником.
Ты уже понял...
Я до сих пор еще растерян и ошеломлен. У меня отовсюду растут крылья, и я ничего не могу с этим поделать. Птицы повсю ду - терраса - вот что я такое. Мой Континент. Прекрасные и благословенные птицы повсюду на моем Континенте.


Хуан Диего возвращается в тело птицы Феникс, которая снова уселась у меня за спиной - на свою любимую антенну, - и улетает.
- Глаз-олень-бабочка... это произошло. Так же как взмахиваешь вуалью, как задергиваешь занавеску на окне, - бормочет (нечто наподобие длинного монолога) дон Хуан, вспоминая Вершину и ее чары, - как распахиваешь окно, как смотришь, не глядя, вдаль, так же отличаешь себя от того, кем ты был, и одна за другой раскрываются охапки облаков, и из них вырывают Закаты, которые они несли в себе; одним глотком проверяется эта капля воды и та, другая, и слегка онемевает тело, дрожащее от алого холода при каждом откровении памяти облаков.
Это обостренность чувств оленя-бабочки, вспоминающего бездонные ущелья, где он бродил, пересекая исступление зарослей и дикого свинчатника, то тут, то там ощущая нёбом восхитительную пытку плодов, жуя семена и листья с горьким вкусом, который ударяет в голову оленю, и он, гордо выпрямившийся, неоспоримо благословенный, проходит по самому сердцу старого леса своего мира, пересекая даже солнечные лучи, тающие в игре светотени, и останавливается там, и из его рогов вылетают бабочки. Это его сердце, разрывающееся от истинной любви - той, о которой он говорил, - он бабочкой пролетает сквозь вихри тайн и устремляется к клубам озаренного тумана, - как вдруг - внезапно и удивительно - протягивается нежная рука, и олень-бабочка делает шаг, и поднимается, и исчезает на раскрытой ладони Девы Марии Гуадалупской с Тепейякского холма.
Это произошло в тот самый миг, когда тело, ударяясь о каменные стены, падало на дно ущелья - потому что на самом деле засада оказалась легким толчком, и оба они, волк и Отшельник, взлетели, чтобы вместе оказаться на благодатных ладонях Смуглой Девы.
Глаз-шоколад-сова... это произошло. Лесная птица, наизусть знающая вечные тени леса и лунной стихии, вращает
1
головой, словно прожектором тревоги, и бредит в направлениях пронзаемых им теней, и обнаруживает мерцающую гроздь бобов какао, таких восхитительных на вкус. Сова не может ухватиться за ветку рядом с лакомством и взлетает, распахнув свои крылья, созданные, чтобы планировать без ветра, тихо, на бреющем полете, под кронами деревьев, так, чтобы никто не заметил ее, не ощутил ее присутствия. Она не может устоять перед соблазном, она на лету отщипывает один стручок и заглатывает его, ее твердый язык расщепляет оболочку, которую клюв и нёбо, действуя как идеальные рычаги, выбрасывают в воздух, и наслаждается вкусом этой священной пищи. Она растворила ее во рту и проглотила, еще прежде чем вернулась на свою любимую ветку, однако в тот момент, когда ее огромные когти касаются ветки, та оказывается вытянутым пальцем цвета розового дерева - пальцем Смуглой Девы, и Она уносит сову с собой в свой сад.
Это произошло, когда волк и Святой-Шаман - их тела - падали, предчувствуя, что они не падают, а летят над равниной к радуге, погруженной в ущелье, чтобы ухватиться за Покрывало Девы и превратиться в перелетных гусей разорванных Небес.
Глаз-ягуар... это произошло. В дебрях сельвы ягуар жертвовал своим голодом ради наслаждения, которое он испытывал (КРАСОТА ЕСТЬ КВИНТЭССЕНЦИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ), и видел вдали, как разгорается закатное небо. Ягуар, обрызганный пятнами сельвы, впечатавшимися в его шкуру, потому что при каждом удобном случае он валялся там, на влажных, увядших листьях, на узкой полоске земли у водопада, под ползучими лианами, где он так любит прятаться, мяукая, как котенок, или издавая стоны, как ягуар. Он лежал там, как брошенное угасающее солнце, чтобы освещать лесную ночь и поддерживать костер пробуждения. Он растягивается среди фиолетовых теней, чтобы его астральное тело побродило по великолепному, ослепительному закату. Но вдруг грохот далеких небесных барабанов, отдаваясь эхом, опустошает его распростертое
тело, забытое там, как отблеск солнечного луча, и перемещает его в другое тело, мощное, крылатое. И тогда ягуар делает огромный скачок и падает, не падая, на тыльную сторону руки Девы и останавливается там, не скользя, и, еще не пришедший в себя от изумления, лижет благословенную руку, которая забирает его из сельвы и уносит с собой на радугу...
Это произошло, когда волк и Отшельник подмигнули друг другу за миг до того, как распластаться, словно развернутые простыни, над зарослями равнины, над краем ущелья.
Глаз-орел-змея... это произошло. Шаман в исступлении своего самоотречения, когда он уходил после самого большого отдыха, такого мгновенного, что он и его волк (на какой-то сокрушительный миг) застыли в воздухе. Когда их тела были сброшены в ущелье-равнину, покрытую кустарником, камнями и крапивой, птица взлетела из своего гнезда на краю утеса ветра и в мгновение ока, беззвучно, оказалась над небольшим пригорком и, царапнув крылом покрывавший его золотистый песок, схватила гремучую змею. Бреющий полет - перо-сосуд, - распластанный на синих зимних небесах, крылья неизвестного орла. И вот, будучи уже единым существом, орел-змея, всепре-данный Деве стряхивает с себя тайну своих границ, и взмывает в воздух, и поднимается, пока на немыслимой высоте его не выбрасывает из мира и он превращается в нарцисс-розу на Покрывале, о которое он ударился, когда Дева, дунув на орла-змею, поймала его.
Глаз-волк-луна... это произошло. Неожиданно. Вой пронзил лунный свет, и сердце волка взорвалось, возвращая ему лед пространств, которые он пересекал столько раз во время своих долгих скитаний, в глуши старого леса, и стыл в густом тумане на испещренном следами ковре инея, ведомый инстинктом тайных времен. И они, развернувшись, стали волками и приобщились к мудрому миру Отсутствия Космоса, который, не умея выть, стонет от неслыханного одиночества.

Волк-кочевник - это уклончивая луна холмов, на которые она поднимается, чтобы говорить на "ты" с Богом. Это происходит сейчас, пока мы с тобой пребываем здесь, а Святой-Шаман и его волк ступают на первую каплю росы бесконечной радуги, на которую они взошли.
Глаз-обитель-колокольня... это произошло. В колокола уже никто не бил, и они раскачивались по своей воле, блестящий холодный металл, колючий, низкий звук, накатывающий волнами хор. Монахи восприняли и уловили блеск этого звука только как тревожную тишину, от мерцания которой разгорался закатный пожар, - так они узнали о смерти Святого-Шамана и его любимого волка. Монахи горестно пели, потому что они еще не знали, что и как произошло, и Святой Дух не мог проникнуть в их головы, потому что он таился в верхней части Обители, подобно голубю-вестнику, таился, не взлетая, пока сами стены обителей не заскрипели в непрерывном молении, которое было слышно на пастбищах, в стволах деревьев, в заблудившемся ветре, в плену сумерек диких теней, в Западном полушарии. В его камнях отдавалось эхо шагов волка и Святого-Шамана: Хале эль Митхаб Упсала Дамасутра... хотя на самом деле оно доносилось вот как: Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
Этот ледяной вихрь был чем-то вроде иного, извечного языка сфер, и монахи вспомнили, что Святой-Шаман изнывает от любви к Бесконечному Безмолвию Космоса.
Это произошло, когда они отделились от своих тел, а сами тела были подняты из глубины ущелья руками Девы, которая, улыбнувшись, шепнула:
"Теперь иди и следуй за мной, Хуан Диего, и ты, волк". Но он услышал этот шепот барабанными перепонками своего тела, а волк, удивленный, повел острыми ушами, и оба они очень осторожно подобрали свои тела, снова войдя в них, и так, шагая по дну ущелья-равнины, они удалились, направляясь к сердцу Девы, ожидавшей их там, вдали, на Западе вечера.
Дон Хуан дрожит в раскрытых дверях асотеи и дышит, немного отдыхая от своих слов, а наши неразлучные спутники настораживаются - их тела крепко спят, - и они выходят из них и направляются к двери, чтобы ласково потереться о ноги дона Хуана, они узнали его голос. Барабаны вновь начинают вдыхать звук, как будто снова затрещало пламя.

Летний Пассаж о Сокрытии Печали не существует ни рядом, ни близко, ни вдалеке, когда на нее смотришь оттуда - печаль исчезает, и вдруг ощущаешь, как тебя пронзает тишина, содрогающаяся от его благословенного Присутствия. Это происходит сейчас. Тем же, кто остался там, перед Накидкой, сначала пришлось прийти в себя от контакта с таким близким, находившимся непосредственно перед ними Образом, который, спокойно улыбаясь, видел их. И тогда они поняли, что те трое ренегатов уже убили его, но не смогли разузнать, что и как произошло, главной их заботой в тот момент было спрятать Священную Накидку, как можно лучше укрыть от людских глаз.
И тогда, поразмыслив, Монах-Чужестранец сделал знак еще двум, стоявшим ближе других, и втроем они осторожно подняли Накидку, положили ее на стол и свернули. Даже не зная, не сотрется ли Образ, не повредится ли ткань, да и мало ли что еще могло случиться, они позаботились только о том, чтобы спрятать ее. Остальные собрали Эдемские розы и осторожно сложили их в большие переметные сумы, оказавшиеся под рукой. Так они перешли в другую
комнату, постаравшись стереть все следы ужасного события, ибо знали, что Явление Девы ее Делателю, Святому-Шаману, завершило собою Блеск времен. Охваченные восторгом, пораженные, они никак не могли придумать, как же им следует поступить. Тогда Монах предложил, чтобы двое-трое из них вышли вместе с ним и отправились в Койоакан, в тамошнюю Обитель, чтобы спрятать Священную Накидку и хранить ее там, дабы защитить ее от любых преступных посягательств, поскольку ее цена могла даже возвысить Корону или любую другую империю до самой верховной власти. Вслед за этим предложением Монах протянул руку и сказал: - Клянусь Богом, Христом, Его Сыном, и Матерью Его, Нашей Владычицей Девой Марией Гуадалупской с Тепей-якского холма, хранить эту тайну теперь и всегда (и осенил себя крестом).
Другой, Густаво Кампосанто Гонсалес, принес ту же клятву. И Торкемада. И Сантиэстебан. И Арсенио де Севилья. И Арнульфо Мармолехо. И Гранадос. И Абисинио Сьенфу-эгос. И Таблада. И последний, Херардо Торребланка, также поклялся.
Трое избранных и Монах вышли через кузницу и направились к задней Вершине, потому что Монах, Абисинио, Таблада и Торребланка были сильнее и выносливее всех, и им не с кем было посоветоваться, что делать, а остальные тем временем разошлись по своим домам. Вот так Священная Накидка пересекла долину. Встретившись на другой день, в полдень, они решили затаиться на тридцать дней, чтобы пресечь любые подозрения и таким образом приступить к сокрытию.
То, что сделали Львы, облегчило задачу августинцам. Втайне, молча, жизнью поклявшись не выдать своего дела, они разостлали чудесный Образ в закрытом Святилище Койоакана. И лучшие из них, обрекшие себя на молчание под страхом анафемы, явились, чтобы постепенно (так они говорили, за этим они пришли) как можно тщательнее скопировать образ по частям, чтобы таким путем содействовать медленному процессу принятия, сохраняя в тайне весь
Образ до тех пор, пока не воссоздадут его целиком. И даже в сумерках он лежал перед ними такой свежий и яркий, словно это была Она сама, и, увидев Ее, все падали на колени, пораженные, охваченные восторгом.
Так тихо прошли эти тридцать дней, когда Империя странным образом отступила от своего упрямства и собиралась снять с непокорных Осадное положение. А за это время из тайного храма вышли три или четыре копии, которые были срочно разосланы в разные места, чтобы утвердить ставший очевидным приход Нового Христианства и его видимый результат.
Там была устроена пещера Хуана Диего, а Образ перенесли в пещеру Святого из Чальмы, с тем чтобы хранить его под огромными сводами. За ними наблюдали на расстоянии, с высоты священных холмов, оставшихся еще с доиспан-ской эпохи, - за пещерой наблюдали, глаз с нее не сводили несколько монахов, счастливых обретенным благом, и они допускали к нему лучших и самых надежных людей из числа индейцев. Индейцы сначала признали Ее Новопомазанной, Новоявленной наполовину неосознанно: как Бабочку-Владычицу. Так они назвали Ее, зная, что речь идет ни больше ни меньше как о Матери Христа. И, только узнав, как и почему совершалось сокрытие, можно понять, отчего Курия пришла в такое смятение при виде явного доказательства Святости своей жертвы. То было время, когда и Курия, и Корона - обезумев от страха - охотились за ликом Святого-Шамана, который им было необходимо скрыть навсегда. К несчастью. Тогда началось преследование Львов, и костры на островах стали угасать один за другим.
Поначалу сокрытие, хотя и втайне, шло громкими и радостными шагами, но постепенно они стали глохнуть, и спустя девяносто дней после того бурного двенадцатого декабря их сочли заглохшими окончательно. По крайней мере, появилось некоторое поверхностное самообладание, хотя дилемма тайны на самом деле заключалась в том, чтобы забрать Образ и как можно скорее вернуть на Тепейяк; но это было очень маловероятно.

Дева созерцает нас и замечает каждое движение, - вдруг говорит Хуан Диего, появляясь - неведомо откуда - перед доном Хуаном.
Она хочет спуститься на первый этаж и дает понять, что ты должен завершить то, что пишешь... (Ну и дела!)
Какое поведение диктует тебе чувство чести?
Еще одна обитель, - отвечаю я дону Хуану.
Но ни в коем случае - еще одно сокрытие, - серьез но говорит он.
Тень его пальцев может своим осязанием предвидеть движение разорванной завесы, - напоминаю я, имея в ви ду Хуана Диего.
Он нетерпеливо отвергает любую мешающую ему тайну, - говорит дон Хуан.
Но чтобы избежать переливания из пустого в порожнее или хитростей тривиального обмана игры видимостей общественной жизни, голоса стратегии должны имитировать смысл - чтобы была подлинная ясность на этот счет.
В воздухе вибрируют странная легкость и присутствие Хуана Диего; обучение, полученное на протяжении жизни, - это объективно единственное средство сделать следующий шаг.
Это лицо и изнанка. Сокрытие происходит сейчас и тогда. Не важно, кто именно принимает в этом участие, я могу битком набить этот документ какими-нибудь именами, чтобы он выглядел более убедительно, но это означало бы проявить неуважение к той прямой линии, которая просит о вознаграждении жертвенности. Следует понять, что имя Отшельник, или Одиночка, выбрано не случайно. Это состояние согласия Святого-Шамана.
Мы не можем разбить хрустального купола его мозга, потому что, случись это, его присутствие разлетится на мелкие кусочки, а мы станем просто горе-комедиантами. Бессмертный свет Девы превосходит границы мечты. Мы не будем руководствоваться ни авторитетными заключениями, ни результатами углеродного анализа Священного Покрова, который теперь висит в качестве "того самого", потому что если он и вправду тот самый, отлично,
примите поздравления, а если нет, то все равно отлично, примите поздравления. Она - это Она. И Накидка - хранит в себе - необыкновенное и достоверное присутствие того, кто передал ее вместе с Эдемскими Розами Ее Сада. У него завет велик и благороден.

Пассаж о Дне, Идущем к Зимней Ночи "Мост заброшенной железнодорожной станции заскрипел от предчувствий в тот самый миг, когда я появился там.
Я взглянул на пути, еще целые, непоправимо покинутые химерой завтрашнего поезда, который стал просто призраком.
Я заглянул также в инициативу утраченной перспективы, где крайняя точка указывала невозвращение - вечное - этого Зова прочерченного пути. На всем долгом протяжении путей, сплетающихся по всему скелету Америк, столько же покинутых вокзалов и станций, сколько жестокости было вложено в уничтожение призраков.
Желая самоидентифицироваться, мы вынесли века страха без метафизического посыла, без прямой линии, которая вела бы в иной мир, без киля в бесконечном Океане, без собственного острова, откуда мы могли бы ринуться на завоевание самих себя - сильных, осознающих себя. Нам нужно было обрести страсть восторга перед жизнью, коль скоро именно здесь, у нас, произошло Видение Явленного Откровения и с Нею мы лучше, чем без Нее. Устремляя (каждый из нас) взгляд на пути, ведущие к Невозможному, мы признаем заброшенность и запустение вокзалов, где нам следовало бы хлопать крыльями в пространстве. Нужно снова полюбить восторг".
Мост переходит Хуан Диего, пойдем к Мосту, чтобы подать ему руку на середине Моста, а не оставаться такими же беспомощными, занятыми и хилыми, как до сих пор. Мы - храм, Она - Дева, а Хуан Диего - Святой Покровитель. Все это для того, чтобы восхищаться им: он отступает в сторону, чтобы подсказать нам тропу, ведущую наш взгляд прямо к Ее глазам.
Вспомним: в здании заброшенного Вокзала есть теле-графнцй аппарат, который улавливает шаги по Мосту.

Это был очень долгий день. Мы сбились с ног с самого начала. Начиная с того самого момента, как спросили, который час. Начиная с одежды, когда мы принялись искать, что надеть на себя. Начиная с интриги и борьбы, которые нам предстояли. Начиная с того, куда сесть и по какой дороге пойти. Чтб и сколько съесть на завтрак. Кто смотрит на нас. Как мы хотим, чтобы на нас смотрели. Кто судит нас - и кого судим мы. Кому мы подаем знаки, кого зовем, кому назначаем встречи, раскаиваемся ли во вчерашнем дне или помним, что все в нем было непредвиденным. Пожалуй, еще немного, и мы начнем вспоминать свои сны...
Она смотрит на нас. Хуан Диего, Святой-Шаман-ди-карь, вынимает свои глаза и благословляет берега, луга, равнины, химеры, благословляет воспоминания долгого дня, идущего к ночи...
Я кашляю. Меня рвет. Я мочусь. Телесные чувства усыпляют душу. Зачарованный, я купаюсь в воде. Я освежаю кожу, однако не понимаю, что речь идет о моем теле и о жизни в новом рассвете нового дня, который, возможно, окажется бурным или скучным, или, может, я поскользнусь на какой-нибудь мрачной могильной плите и упаду, а может, взлечу в воздух, уцепившись за воздушный шарик.
Есть ли в нас (или нет) что-то от Святых, или мы просто пребываем в невинном неведении относительно положения луны и мира в этот невозмутимый, затаенный миг странной гонки за Божественным, зачаровавшей весь Космос? Являемся ли мы (или нет) обитателями сферического (полные триста шестьдесят градусов) мира или плоско живем в ежедневной рутине, лишенной очарования долга и боли, неразлучных спутников этой работы - жизни? Пинаем ли ногой первого встречного пса? Принимаемся ли материть первого встречного дурака, которому пришло в голову зачем-то обратиться к нам? Повторяем ли, включив международные новости: что там опять за дерьмо происходит в этом Афганистане? Или где-то еще?.. дерево
печальной ночи засыхает. Мексиканские церкви по-прежнему закрыты, замкнуты, атеист Шуленберг множится в этих сведенных судорогой дверях, лишенных Бога и жизни - закрытых для всех - наших чувств. Запечатанных, как мушкеты, как будто мы скрываем солнечный код. Как будто прячем сокровища под мышкой или в гениталиях. Шутка заключается в том, что мы пока еще - никто. Вот такое веселье. Ничего себе...
Мы восхищаемся обманом завоевателя, а может, он даже приводит нас в негодование. Однако мы даже не улыбаемся, а еще менее того обращаем на Нее взгляд и узнаем как некий удобный и защитный нимб, нет. Мы узнаем Ее как то, чем Она является: Небесные Врата. И равнодушно припоминаем: Хуан Диего?.. тот индеец? "Ох! Проклятые расисты. Плебеи", - скажет кто-то... Эй, ты! Педераст!
Глаз-стрекоза.
Угол... "его" угол.
Собака... "его" собака.
Дождь... "его" дождь".
Солнце... "его" солнце.
Углы... его углы.
Собака... его собаки.
Дождь... его дожди.
Солнце... его солнца.
Бредящие. Его молитва: угол, собака, дождь, солнце... благословенные.
И он, окутанный благоуханием, повторяет: "Углы, собаки, дожди, солнца... да благословят они нас".
- Да встретят нас углы счастливыми и благословят нас. Да считают нас собаки существами своего мира и благословят нас. Да омочат нас дожди и благословят мир.

Да зажгут нас солнца, чтобы мы могли ходить по углам с собаками под дождями.
- Святы шаманские глаза углов, которые встречают нас, собак, которые смотрят на нас, дождей, которые окропляют нас, и солнц, которые оживляют нас ливнями всех цветов.
Так приговаривал Хуан Диего, танцуя на своем костре.
Уже так поздно, я чувствую, что Хуан Диего приближается по заднему двору дома. Здесь, в Мехико, поздно, но посреди Тихого океана еще так рано, что я ощущаю, как Святой-Шаман купается на склонах коралловых хребтов и окунается по самые глаза, а вокруг дрейфуют огромные куски плавучего льда.
Начнем полет на воздушных змеях в Париже, чтобы вернуться, а потом отпустить веревки, даже если нам придется жестоко ободраться в малиннике... (тон твоего голоса меняется; от твоего ледяного голоса до твоего молчания).
"Пресвятая Богоматерь, Дева Мария Гуадалупская с Те-пейякского холма... помилуй нас".

Пассаж о Ближнем Обучении СЛАДОСТНОЕ ЗНАНИЕ ИСТИНЫ ИСЦЕЛЯЕТ ОТ ЛЮБОЙ СУЕТЫ. Это ансамбль ее инструментов, Космическая Симфония ее ЯСНОСТИ. Я вел себя как последняя скотина - моя Дева знает это. На тропах Ее Поля Зрения я могу только препятствовать тому, чтобы на Нее перестали смотреть.
Теплый рассвет. Река роз.

Когда понимаешь, что Она - это самое близкое, потому что мы находимся на Небе, хочется броситься бежать куда угодно, чтобы как угодно и где угодно отыскать Хуана Диего, чтобы начать разводить костры.
Чудесная ночь с ними. Они похищают звезды, а потом говорят, что то, что мы видим, уже не существует. О да. Понимаю. Чарующий нас свет приходит из такой дальней дали, что оттуда, где мы сейчас видим блестящую точку, этот свет вышел десять тысяч лет назад. Значит, десять тысяч лет спустя звезда уже не там, где она видна сейчас, а может, ее уже вообще нигде нет, значит, и тебя нет, потому что, когда я вижу тебя, ты приходишь или берешь и исчезаешь, и никто не выдерживает этого потока...
...Только Она. И Хуан Диего. Она выдерживает его, потому что находится там, где хочет, смотря на того, на кого хочет, в этот или в любой другой момент, десять тысяч лет назад или сейчас. Может быть, та исчезнувшая звезда - это роза из Эдемского сада, или заброшенный путь, или заброшенный вокзал, или отблеск внутреннего света, горящего в пещере, где волк Хуана Диего и Святой-Шаман разжигают костер среди стихии пространств Космоса. То, что за пределами "здесь" и "сейчас", становится чудесным, если вынуть себе глаза. Луна становится безжалостной, более истинной, чем угол, она останется и пребудет, пока мы, словно мираж, исчезаем со скоростью света, такие легкие, что, может, моя Смуглая Дева даже не смотрит на нас, а просто предчувствует нас, может, мы выглядим чуть ли не призраками в Ее глазах, которые смотрят на все с истиной.
Или мы стремительно несемся в воде, которая исчезает, когда после падения с зачарованного камня вздымаются глубокие волны, а потом скрежет исчезает, и волны стихают. (Еще есть методичные люди, которые выполняют свои скучные обязанности.)
Единственное истинное, что есть на мексиканских кладбищах и в городах, - это кресты и образ Пресвятой Девы Марии Гуадалупской с Тепейякского холма. Все остальное - прах и пыль. И если поискать, то там, в каком-нибудь уголке, найдешь Хуана Диего, сажающего свой лес. Или купающегося под дождем, который льется над кустарником.
В Обители, удаленной от любых ответвлений того пути, которым шел Святой-Шаман, направляясь в Тихому океану, некий монах, лежа на солнце в красных Трусах, теряет последние силы: ...он уже приближается к ста годам своего юного возраста. С улыбкой говорит он: "я еще ребенок"; настаивает он: "стары эти холмы"; шутит он: "и Хуан Диего". "Ох уж этот старый лис, - громко смеется он беззубым ртом, - он научил меня ловить мух, ломать себе голову, подниматься на вершины, встречать первый проблеск зари; я следовал за ним. Я был для него призраком. У него я научился разводить костры. Раздеваться догола. Валяться на солнце. Странствовать. Не совершать глупостей. Не носить с собой слишком много. Есть мало или не есть совсем, чтобы испражняться мало или не испражняться совсем. Вызывать у себя рвоту, чтобы освободиться от всего. Чтобы чувствовать себя легким, как вихрь. А еще я научился у него молчать. И говорить умными словами с существами природы, с деревьями, кустами, потоками; с камнями, ветками, листьями; а с животными - важными словами. У него я научился разговаривать с животными. Громко разговаривать с ветром. А кроме того, он научил меня тому, чему учила его Дева Мария Гуадалупская с Тепейякского холма; и я жил у его ног. Сажая его розы. Ты слышишь меня?.." (Слышна только тишина, приятная, исполненная тайны.) "Если ты молчишь, это значит, что ты меня слышишь. Этому я научился у тебя. И я благодарю тебя за это, дикарь Отшельник. А еще я благодарю тебя за то, что ты дал мне возможность иметь волка, собаку, этого лучшего из друзей - навсегда. Он есть у меня, я уже не знаю, ни сколько лет ему, ни сколько лет мне. Я был терпелив. Этим кодом солнца и тишины власти прозрачности я обязан тебе. Моя собака, мой волк бредит, умирая. Я тоже, в тот миг, когда он уйдет из этого мира, я тоже уйду вместе с ним; в то же
самое мгновение, чтобы не вышло, что он побежит и потеряется. Ты слышишь меня?.." Монах-Чужестранец так и не нашел свою родину и принял Колыбель Хуана Диего. Он агонизирует.
Разве Хуан Диего не перешел Мост, чтобы быть рядом с ним? - спрашиваю я дона Хуана.
Он был там, он поджидал его по ту сторону ограды, держа в руке горсть винограда, чтобы насладиться им вмес те с умирающим Монахом, который был отшельником, пришедшим с севера Калифорнии. Он родился неподалеку от Мюнхена, а потом вместе с пионерами-первопроходца ми оказался в снежных горах, возле серебристого горного озера и соленого озера. Он с детства любил странствовать по миру; однажды в сожженной солнцем пустыне он полу чил сотрясение мозга, и его спас францисканец-Лев, нахо дившийся в то время в бегах. Там, в обители-убежище, он научился бредить надлежащим образом, чтобы обрести власть над своими призрачными предками. Он научился бредить миражами, а оттуда тайными тропами и пересох шими речушками, колючими зарослями, медленно, его ше стое чувство, ведомое звездой или безумным исступлением, приблизило его к Святому-Шаману, чтобы, раздвинув заве су неведения, он учился у него, и он стал как бы его тенью.
Потом он постепенно отдалился, чтобы иметь возможность разглядеть угрозы; так он завоевал для Америк доверие пришельцев и монахов, которые облекли его высочайшим достоинством восприемника и хранителя дивной Накидки, пришедшей со звезд. Он агонизирует там и умирает. Хуан Диего освобождает его от его дела и приводит его к исступлению Двери-Алмаза.
Двери-Алмаза?
Да. Двери, открывающей тропу будущих Небес, что бы разлить по кубкам вино со стола, Вино со Стола.
Его кровь.
Изначальный свет радуги - ореола Девы.
Так он говорил. Прекрасный низкий звук барабанов уже проник в пыль нашего ила и грязи, уже превратился в грохочущую кровь наших ветров.

Я встречаю Хуана Диего - без Накидки, - созерцающего долину, когда всхожу на окрестные вершины, и спрашиваю его: Ты разводишь костер или поднимаешься в пепле?..
Я иду по облакам, - отвечает он.
Спокойно, без малейшего усилия я насчитал тридцать два изображения моей Девы, висящих тут и там. Одно - на низкой стене напротив. Другое - на окошке двери сторожа. Третье - на повороте, там, где проспект выходит на скоростное шоссе. Еще одно - в витрине аптеки. Еще одно - в лифте, рядом с кнопками. Еще одно на серебряном медальоне на восхитительной шее (плавно переходящей в великолепную грудь) телефонистки. Еще одно - при входе в узкий проход, ведущий в задний сад. Еще одно - среди цветов, рядом с садом, на дереве. Я прошел по всем тридцати двум местам. Однако нигде не заметил Хуана Диего. Его Прозрачность до сих пор наблюдает за тем, чтобы наши глаза скользили к Ее глазам, и исчезает. Но я обнаружил, что на меня чарующе воздействует это прекрасное, такое музыкальное имя, которое я повторяю, как дон Хуан и Хуан Диего: "Пресвятая Дева Мария Гуадалупская с Тепейякского холма, Небесные Врата".
Сегодня я собирался отдохнуть. Но я жду призыва, чтобы в эти выходные, как и во все предыдущие, взойти на гору - высокую или среднюю, выйти в лес или на равнину. Я очень доволен. Я только жду, чтобы подали сигнал к отправлению, чтобы наконец покинуть вакханалию этой уединенной пропасти - асотеи - и наконец оставить ее хозяйку в покое, а ее асотею - свободной, чтобы она никогда больше не дрожала. Оставить все на волю судеб.
Наши личные дела, похоже, почти ничего не значат.
Так оно и есть. Определенность порабощает.
Дева Мария Гуадалупская с Тепейякского холма мог ла бы поместить нас внутрь роя звезд, как тех, у кого есть выбор - открыть Небесные Врата. У нас нет информации, получал ли кто-нибудь другой подобный дар. Обратим
взгляд на окно, за которым, как веер, развернулся его пейзаж. "К любому месту в мире я обращаю свои глаза - или глаза другого", - сказал Хуан Диего. Есть много подробностей - притом важных, - о которых тебе не стоит писать, таково наше пожелание. Оставим это до лучших времен. Разумеется, если кто-нибудь будет спрашивать, нужно уметь решительно отвечать на любое странное предложение или тревожную мысль, важно понять, что было бы бесполезно утверждать, что здесь сказано все, потому что это не так. Просто в тот душераздирающий момент засады мы созерцали шаманскими глазами кое-что из того, что произошло с момента нападения до того мгновения, когда тела раскрылись, словно развернутые простыни. А сколько же это длилось в человеческом измерении времени?.. это длилось целые века лжи. Целые века. До сих пор существует отверстие, сквозь которое можно видеть темноту камеры, куда поместили Хуана Диего, а потом заткнули отверстия - полагая, что он находится внутри. Но это было не так. Он был Шаманом, которого невозможно подстеречь; и он был Святым, которого невозможно злодейски стереть с карты.
При этих словах дон Хуан делает легкое движение, ничего, однако, не говоря; в его молчании кроется эта странная боль, аромат цикуты, одиночество и отчаяние, отвага.
Следует вспомнить, что, когда в официальных сферах разнеслось, подобно грохоту взорвавшегося пороха, известие: жаворонок попался в силки (это был шифр), многие в ту ночь откупорили свои лучшие вина и вывели напоказ своих лучших девушек, а те и не подозревали, что их нарядили для того, чтобы они утолили болезненную страсть узурпаторов. В далекой Короне умирали со смеху, потешаясь над именем этой взбунтовавшейся страны, пожелавшей называться Мексикой, что значит "пупок луны".
"Ты представляешь себе, как эти сукины сыны именовали себя пупками?"... Дожили бы они до наших дней... Святой-Шаман этой земли цвета корицы устремился к кульминации человеческой жизни. В то время или в другое. Всегда.

Дон Хуан...
Да?
Прости, что перебиваю тебя.
Ты учишься; но не извиняйся.
По-моему, Хуан Диего разжигает костер.
Вечером - нет. Он лежит там, на одном из своих пляжей, в ожидании Зеленой Волны. Многие, посмотрев на него, скажут, что он просто бездельничает...
Вот так же многие говорят, что я перестал встречаться с кем бы то ни было из-за своих зверей...
Ха! Так и говорят?
Да, меня считали коммерсантом, контрабандистом, ха-ха-ха...
Он умирает со смеху. Мне нравится его чувство юмора.
Когда тебя застанут в таком положении, сразу же на чинай рассуждать о старых итальянских мастерах... Это всегда срабатывает.
Но откуда у тебя подобные идеи?
Из твоего мира, дорогой мой. Из твоего несчастного мира.
Для разнообразия, я очень устал.
Тогда отдохни. А потом, через несколько минут, я бу ду присутствовать на одной Церемонии. Мы будем вместе на площадках, там великолепные места. И предупреждаю, завтрашний поход покажется тебе очень трудным: ты за мерзнешь, замерзнешь от его дыхания.
Площадки - это замечательные отверстия, где Солнце отдыхает и обнаженным - в красных Трусах - бросается на пастбища. Волнистые круги выдохов Солнца, брошенного на волю судеб, чтобы опуститься здесь, но в своей Солнечной системе оно только тут не остается бесприютным.

Пассаж о Юпитере Удержать Бесконечность не удалось, иногда она взрывается, эта планета столь же огромна, сколь и таинственна, потому что ее пронзают бури размерами с самые гигантские Океаны других миров. Ну и странное же это тело! Оно
словно одержимо своей собственной потребностью расширяться, как будто ему нужны миллионы лет, чтобы сконцентрироваться в порыв. Оно не позволяет себе ни покапризничать, ни даже просто отвлечься, оно так быстро вращается вокруг себя, и оно так громадно, что несется, защищенное весьма отдаленным от его болотистой поверхности слоем редких металлов. Оно наполнено удушающими газами, способными уничтожить все. Как будто этот великан бьется в судорогах. Или превращается в звезду. Перед нами (будут перед нами) два солнца. Одно потрескивает и шипит, второе агонизирует. Удачный костер, но он пришел поздно... Даже его великое присутствие не смогло сделать так, чтобы Дева прошла там, сея Жизнь. Нет. Космос столь же терпелив, сколь безмерно тонко слово Божие, и если кто-нибудь услышит его, у него вполне может уйти тысяча лет на то, чтобы его понять; и все-таки слишком поздно, мы не увидим твоего блеска на террасах, многоуважаемое другое солнце... словно тебя нет.
- В общем, нужно дать Бесконечности созреть. Я понял, что Она позволит одному из нас стать Делателем. Я даже и представить себе не мог, что речь идет обо мне. Знаешь ли ты, дон Хуан, сколько раз я приходил к озерам Пупка Луны, моей Мексики, чтобы насладиться наставлениями кецаля, и сколько раз умирал со смеху, глядя на искаженные ужасом лица лучших из монахов, их самых блестящих голов, которые, по их словам, думали, не принимая в расчет положения луны? Зимней поры? Параметров мягкой решимости крокодилов отдохнуть после обеда, пока на горизонте восходит Юпитер? Ты можешь поверить, что они не принимали в расчет даже того, что клали себе в рот? Или прелестной мастурбации дев? Они похожи на дефективных детей. Я не могу поверить. И при всем при том они смеют утверждать, что знают Христа? Ну и ну!.. Однажды я спросил одного из них: скажи мне, где находится Юпитер? Ты знаешь, кто это? Юпитер? Вы дали ему это имя, а ну-ка давай покажи, где на небосводе находится Юпитер? И он не мог в себя прийти от изумления. Я плюнул себе на ладонь фосфором, сделал сферу, которая выглядела как огненный шар, хотя в ней не было огня, и сказал: вот это Юпитер, дружище. И у него девять лун! Это чтобы ты обделался
от удивления, ты, краб. Краб? - переспросил он, краснея от гнева. Да, крабы знают Юпитер. Советую тебе отправиться в какое-нибудь ущелье, и посмотреть на мир их глазами, и почесать себе гениталии их клешнями. И этот бедняга убежал. Он был какой-то важной шишкой у доминиканцев. А я ему такое!.. Соси апельсины, друг мой, если тебе холодно. Соси фиги, если тебе нужно поскорее переместить свое сердце в сердце птиц. А если не будешь, тебе никогда не удастся этого сделать!
Здесь, на площадке, тихо и спокойно. Мы лежим тут, вдали от Господа Христа, а он полеживает на других площадках, в иных мирах, отдыхая от своих забот. Просто невероятно, что мы его распяли. Совершенно невероятно! Ты представляешь себе, что произошло бы, окажись они с Хуаном Диего за одним и тем же столом в одной и той же таверне в одно и то же мгновение своих костров?
Здесь, на этой площадке, тихо и спокойно. На небольшом костерке греется вода, закипает чай и вино, видом похожее на молоко.
Что это такое?
Яд!
Для чего?
Чтобы намазаться им.
Зачем? Что, тебя укусила змея?
Меня укусил алебрихе*.
Чудовище?
Это был алебрихе, и я смажу свою иссушенную кожу на случай, если он снова надумает напасть на меня, тогда он поскользнется, опьянеет, у него закружится голова, и он упадет в кувшин. А я тут как тут - разогну ему лапы, при держу его раскрытую пасть и намажу его той же гадостью, которую он впрыснул мне в ранку. Тогда он перестанет шалить и, вот увидишь, всего за несколько секунд превра тится в цикаду.
Костер греет несильно, однако он прогорит весь вечер, пока солнце не уплывет, я сую в его гигантское тело кро- * Алебрихе (alebrije) - персонаж индейских легенд, дракон, питающийся огнем (ucn.).

шечные молекулярные кружочки огня, чтобы он немного ожил и занялось белесое пламя, которое ослепит его.
Взгляни на тот столб дыма.
Я вижу его.
Это соседи наших предков, живших за миллион лет до твоего времени, они потерялись.
Но как это произошло?
Дело в том, что они стали разводить костры, и им по нравился один, потом другой, и так они разожгли одно временно семь костров, и тогда их увидел волк, он завыл, разбросал огонь, и они вдруг появились здесь, миллион лет спустя, как ни в чем не бывало. Многие из них до сих пор растеряны и не знают, что они делают в этом мире.
Повседневность дикой жизни повторяется так же, как лю бой из углов твоих улиц.
А что же с ними будет теперь?
Они немного позабавятся, давай оставим их в покое.
Пусть они будут поосторожнее.
Это удовольствие Шамана. Чистое, жидкое, пышное, воздушное золото. Воздушный фосфор. Золотая атмосфера воздуха.
- Добрый день вашим милостям...
Хуан Диего входит в хижину, стоящую в северной части Пуэблы, далеко, на чудесной горе Мантаррайя, это, кстати, по пути к Куэтсалану.
Они немного испугались. Я говорю "немного", потому что испугаться сильно они не успели. Все произошло так быстро. Можно сказать, что он возник в дверях, перекрыв собой поток холодного предрассветного воздуха, - просто появился, и все. Даже собаки на него не залаяли.
- Заходите, добро пожаловать. Мы только что развели огонь под комалем и собираемся напечь тортилий с перцем.
А потом немного кофе, и покурим душистого гриба тлакуаче, завернутого в зеленую траву. Чтобы этот долгий день на сво ем пути к ночи благословил нас и чтобы сюда не нагрянули ни сильный ветер, ни полиция, ни олень-бабочка, который
бродит на воле, и чтобы речные камни не покрылись зеленым мхом, чтобы мы не поскользнулись на них и не разбили себе голову. Проходите, проходите. Вы нездешний? А Хуан Диего, продолжая стоять на пороге, говорит: Я несу с собой плоды рожкового дерева и цветы тыквы, я не су с собой медовую воду и спички. Если я прохожу, я даю и получаю.
Если не прохожу - даю и не получаю. Так мне пройти или нет?
Проходи, чужестранец.
Я не чужестранец.
Нет, чужестранец.
Я не чужестранец.
Нет, чужестранец.
Откуда ты знаешь?
Ты шаман. Только Святой появляется так, как ты.
Проходи и прими.
Привет, негодяи, - говорит Хуан Диего в каком-то рос кошном свинарнике на проспекте Санта-Фе, в Мехико.
Привет, негодяй, добро пожаловать в пещеру сорока разбойников.
И он входит в банк. Как дым. В прозрачном шелковом галстуке.
Давай зайдем в эту церковь. - (Время - восемь утра).
Она закрыта.
Мы свалим ограду.
Нет, нет. Давай лучше зайдем в кафе.
Мы свалим ограду.
Пойдем, пойдем. Я знаю, что говорю. Не выдумывай глупостей. Пошли в кафе.
Ладно, пойдем. Только потому, что это говоришь ты. Ты -
мой друг.
Колумбийский кофе.
Колумбийский кофе? Пожалуй...
Заказывай что хочешь.
Дайте мне кофе и положите в него побольше шоколада.
Чесночный хлеб. И сырое яйцо, вместе со скорлупой.

Ничего себе завтрак!
Это не завтрак.
Приносят заказ и счет и уходят.
Смотри, - говорит Хуан Диего дону Хуану.
Этот горячий кофе-шоколад я пью медленно.
- Этот чесночный хлеб я крошу, чтобы его склевали канарейки и жаворонки.
На столе появляется целый рой мелких птичек, и они моментально склевывают весь хлеб.
- А это свежее яйцо я кладу себе на ладонь, благословляю его и разрубаю его...
Он берет нож и разрубает яйцо пополам.
- Одна часть - эта Северное полушарие, другая - Южное полушарие, и я глотаю его.
Он проглатывает желток и белок.
- Осталась скорлупа, я соединяю ее, кладу себе на ладонь и плюю на нее.
Он плюет на скорлупу у себя на ладони. Из скорлупы вылетает синяя птица и, освобожденная, улетает через дверь кафе.
Над кустом идет дождь. Мокнет радуга, мокнут животные, и я невольно закрываю глаза, которые вынул у себя; я опускаю их на воздух, дую, и глаза рассыпаются на миллионы и миллионы миллионов мельчайших росинок над пустошью, окружающей место, где над кустом идет дождь...
Это вибрирующий разнобой звуков уже наступившего вечера. Если всякий ангел ужасен, то всякий святой прозрачен. И всякий шаман предощущает себя неожиданно, как будто захваченный врасплох, вот так тонко все это.
Волк Ночи и дня, вожак площадки и звезд. Какая удача, что ты есть у меня, ты объединяешь того, кто идет впереди, того, кто следует за ним, и последнего. Вы двое, мои неразлучные спутники, честь вам.
Никто не выйдет из твоего загона - никто, - ты никогда не теряешь появившихся следов - никогда. Мы никогда не потеряемся - никогда. Мы никогда не расстанемся -
никогда. Хуан Диего кует на своих кострах загон, молнии, высоты, впадины, тропу, вожака и того, кто отыскивает следы. Слышится - да, слышится - теперь наоборот: Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
Хааалееее ээээль Миииитхаааб Ууупсааалааа Дааамааасууу-трааа...
"Благословенна Пресвятая Дева Мария Гуадалупская с Тепей-якского холма, Мать Господа Христа".
Восьмой разговор "Меня зовут Торребланка. Я настаиваю на этом, потому что это имя моих предков, которые были одарены премудростью и обширными землями, простиравшимися насколько хватало глаз. Я был воспитан в лучших традициях и науках Короны, которая вздымалась, подобно стене, перед порочной Европой, мы всегда находились там в большой опасности, защищенные только Пиренеями. Ее язык, ее горячие, вспыльчивые семьи, говорящие на разных диалектах, ее непоколебимые камни, ее грубые расы и обычаи, ее вакхический стол и ее пределы, пронзенные столькими горестями. Мы - Корона с Острыми Зубцами. Никто никогда не делал нам одолжений. Мы ведем Священную Войну за своих детей. Мы были рабами и призраками арабов на протяжении сотен лет проигранных яростных битв, эти годы покрыли нас сединой и породили в нас желание послать все в задницу. Мы без устали сражались с традиционной Европой, и кто угодно поклялся бы, что в качестве границы, достойной уважения, мы продержимся недолго; однако все вышло по-иному. Арабы смешались с нами, они дали нам проституток и Альгамбру*.
* Альгамбра - одна из главных достопримечательностей испанского города Гранады, знаменитый дворец мавританских (арабских) султанов (начальная постройка была заложена в XIII веке). Гранада дольше других испанских территорий находилась под арабским господством, длившимся с 711 по 1492 год.

Мы переняли их манеру думать и одеваться, их мягкость и их жестокость. Мы научились укрощать лошадей, птиц, чужестранцев, монахов, битвы, крепости, тайны, призраки, виноград, овощи, хлеб. "Мы боролись - никого из чужестранцев мы не считаем чужим", - сказал кто-то из нас. Теперь дальше. Когда мне явилось Видение - потому что это нельзя назвать иначе, - я сдержался, я проглотил раскаленные угли. Я знал, что это Она, Дева Гуадалупская, Владычица... но совсем другая, такая юная, исполненная такой Славы, совершенно иная... что с Ней произошло? Просто это было истинное деяние Святого Духа. Она, настоящая, эта, Единственная. Никто не мог бы так просто, без всякой особой радости и блеска, родить Христа-Искупителя, Владыку Владык. И Она была передо мной. Давайте постараемся понять. Передо мной была единственно возможная Дева - и нет другой такой же, как эта, - Непорочная Мать, родившая - ни больше ни меньше - всех нас! Вы представляете себе, что я увидел, ощутил, чего коснулся, удостоверился и что почувствовал, что пронзило меня? Разумеется - иначе и быть не могло, - я предоставил в Ее распоряжение все, что имел, все свои земли в Новой Испании и на родине. Добро пожаловать, Владычица, юная, легкая и божественная, Мать Солнца.
На тропе желтого нарцисса, именуемой так, потому что это был прямой путь к стенам волшебного и священного блеска Сочимилько, через каждую десятую часть лиги*, то есть на расстоянии взгляда, развели на больших комалях костры, в которые бросали разные металлы и камни, и они, едва коснувшись раскаленных углей, вспыхивали разноцветным пламенем, и весь этот широкий путь вел к цветущим садам, более прекрасным, чем знаменитые сады Вавилона. Мы шли по этой цветущей дороге и несли огненные камешки. И так, среди этих повседневных занятий, нам явился Ее Образ. И мы опустились на колени. Наверное, это был какой-нибудь Лев * Лига - мера длины, равная 5572,7 м.

или древний жрец, но не важно, кем бы он ни был, мы ви дели его. "Ты видел? Кто это?.. - Говорят, это Пресвятая Дева, о Боже!" , Все священные вместилища и холмы, которые обратились в развалины, но к которым все еще приходят преданные, находятся под наблюдением, и их постоянно грабят. Поскольку индейцы и прочие знают об этом, они даже не останавливаются там. Так лучше. А самые умные из них, шаманы и другие, проникают в дома, обходят кордоны, бегут в покинутые обители или тайно отправляются к другим границам. Как и прежде, у всех них на шее драгоценные камни и Смуглая Дева.

Предел неизмерим. Его нельзя оттенить коврами, потому что нам не удалось бы устлать все дороги мира великолепием лепестков обезглавленных цветов или благоухающими, даже специально надушенными и окрашенными опилками разграбленных гигантских лесов. Нам не удалось бы скрыть счастья, пришедшего словно из другого мира, такое оно странное и такое большое. Поэтому мы больше не будем разбрасывать оттенки - ни розовые, ни какого-либо иного цвета. Лучше будем вести себя так же, как Никто, Отшельник. И, если сможем, постараемся немного проникнуть в странную природу его Блаженства, чтобы лучше понять его, когда в пупке луны, отраженном в зеркалах воды, затмения разожгут Знание того, что находится за пределами "здесь".
Нужно срочно поместить воду в воду, чтобы луна снова купалась там.
Пусть каждый, кто бы он ни был, если он не может развести костер, пусть посадит зеркало воды, чтобы луна снова купалась в пупке мира.
Святая Мария, Богоматерь, Дева Гуадалупская с Тепей-якского холма...
...Мать Вечной Жизни. Хлеб вечной жизни дай нам сегодня. ИСТОРИЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ НИКОГДА, ЭТО ИС
ТОРИКИ ЧАСТЕНЬКО КОНЧАЮТСЯ. ЭТО БОЛТУНЫ. ЭТО СКОМОРОХИ. ЭТО ЗАБАВА ИМПЕРИЙ, КОТОРЫЕ УКАЗЫВАЮТ ИМ, ЧТЬ ГОВОРИТЬ, О ЧЕМ, КОГДА И В КОТОРОМ ЧАСУ. Но судовой журнал весьма краток, он не обращает внимания на детали, он что-то вроде перечня критикуемых фактов. Он не отмечает ни их произвола, ни их воли, ни их благоразумия, ни их робости, ни их дерзости, ни характерных оттенков, ни интриги, не говоря уж о страсти к жизни или тоске, о восторге Святого или о совершенных и невыразимых, чистых и жизненно важных деяниях Шамана, Делателя Америк.
Они похожи на тени, сосредоточенные и упрямые, старающиеся не дать Хуану Диего выйти на свет. Размышления поверхностного стороннего наблюдателя происходят словно в состоянии Комы. Но как это возможно, чтобы оказался стертым с карты тот, кто ее создавал, ее Делатель? С другой стороны, его слова и действия пропитаны нагуалем, и это удивляет. Владычица Небесная, Дева Гуа-далупская с Тепейякского холма не имеет никакого отношения к мечтам того, кто бредит происхождением мира или его концом. В свободное время Она является смертным - вот так запросто. В эти часы глубокой ночи, предшествующей рассвету предчувствуемого дня, никто не видит Тебя во сне и не мечтает о Тебе, Дева-Богоматерь, потому что все вышли из Твоего чрева и забыли свои корни, своих предков, заблудившихся и потерявшихся, но тут является Шаман, который "занимается именно тем, что вспоминает".
У стариков мира (мораль) есть странная и стародавняя жалость к самим себе, как будто они - дурачки с безумными разноцветными шарами, наполненными газом. Это потому, что они сами чересчур состарились, а если нет, пускай они сходят к этому старому мошеннику, Монаху-Чужестранцу, и приобщатся к химере. Или пусть понаблюдают, как ведет себя молодой поэт и старый Покровитель обеих Америк, Шаман.
Прозрачное поведение.

Пассаж о Божественном Искупителе (Исступление Страсти)
Много - это сколько? Мало - это сколько? Сколь ко и когда нам нужно, чтобы отделиться от самих се бя и отдаться миру в счастье и любовных встречах? Эй!
Кто ты?..
Я просто брожу сам по себе.
Как истолковать последние знания человеческой на уки, которые объявляют Сатурн безжизненной планетой, Нептун - тем же самым, а Андромеду - чистой фантази ей, которая рассыпается в руках как звездная пыль?
Им следовало бы зайти сюда, где мои дороги, бутоны, гигантские утесы, желудочки вскрытого стрекозьего серд ца, которыми я питаюсь.
А знаешь ли ты, друг, я не знаю, кто ты, как могу я, вот такой, каким ты меня видишь, ловить стрекоз?.. старый лис, легкая добыча, тайная слюна, старый мошенник, улитка. На самом деле я даже не представляю себе, как это ты питаешься стрекозами.
Не стрекозами, я же не хищник, только сердцем стрекоз.
Но скажи, ты действительно говоришь мне правду?
А если ты говоришь правду, значит...
Ты ведь употребляешь в пищу икру рыб, икру крабов, сердцевину пальмовых побегов, шкварки, молоко?..
Да, я ем это.
Значит, ты не знаешь, что ешь. Скажи мне, как ты до бываешь то, что ешь.
Потому что я, когда ем икру, подстерегаю лосося.
Я подкарауливаю этих рыб и ставлю ловушки в морских ущельях, а потом я распластываю их, разрезаю их тела.
Прежде чем разрезать их тела, я задерживаю дыхание и вдыхаю их души, я глотаю части этих тел, желтоватые от такого количества икры. Я ем мою икру в гамаке, на пастбище.
Если кто-нибудь разрежет и съест меня, он обнаружит внутри моих костей, в их тайниках, желтовато-серое вещество, это что-то вроде виртуальной икры.

Я собираю пальмовые побеги, кожуру выбрасываю, а себе оставляю их внутреннее тело и сосу, ем, глотаю их сердцевину, свежую и полную волокон. Для этого есть миллионы посаженных растений, дающих зрелую, веселую кору. Чтобы приготовить шкварки, я режу свиней (таких красивых и послушных), я убиваю их. Потом я вынимаю их внутренности, отделяю голову, снимаю шкуру и очищаю ее. Я ее сушу, потом кладу эту шкурку в растительное масло и ем шкварки, такие вкусные, такие питательные, завернутые в кукурузные тортильи, вместе с авокадо и лимоном. Королевское лакомство. А чтобы получить молоко, я кормлю коров, ухаживаю за ними, сосу их вымя, забираюсь между их ног и дою вымя, которое взрывается восхитительным Млечным Путем, это целый пир.
- Ничего себе! А я-то считал себя гурманом. Ты просто привел меня в экстаз. Мне захотелось есть. А знаешь, я умею становиться фанатиком еды, я добиваюсь того, что стрекоза ползет ко мне, потому что я могу предложить ей ароматы, приводящие ее в безумие страсти, и она глотает зелье, мою слюну, она просто превращается в королеву вакхического великолепия. И тогда она идет на риск - не так, как твоя свинья, которая кажется тебе такой красивой, и не так, как корова, которая позволяет тебе сосать себя, а ты ведь не ее теленок.
Я возбуждаю ее, я стараюсь, чтобы все ее либидо взорвалось. И тогда я получаю стрекозу, охваченную безумной страстью, туманящей ей мозг, и тогда я пью мед с ее губ, а потом жду, потому что мед моей желчи проникает в ее божественные мозги и сводит ее с ума. И тогда я приближаюсь - как можно тише и спокойнее, иногда мне это удается, а бывает, что стрекоза освобождается и становится костром. Но когда она становится медлительной, неразумной и тщеславной, я говорю ей на ушко: "Скажи-ка, кто самое прекрасное насекомое в лесу?.." И она сходит с ума, потому что я лижу ей головку и поедаю ее мозги (потом я их выплевываю). А потом, когда я уже могу делать с ее божественным трупиком все, что мне заблагорассудится, я предаюсь своей извращенности и соблазняю все чувствительные части ее тела, чтобы затем одним восхитительным глотком проглотить стрекозье сердце. Я закрываю глаза, убираю рожки, прячусь в свою ракушку и там вхожу в Блаженство, уделенное мне Святым-Шаманом за то, что я - его улитка.
Поэтому находят столько высохших трупиков улиток, забившихся в свои ракушки, потому что мы одним рывком преодолели расстояния, отде- Досточтимая улитка, ты слышала что-нибудь о Хуане Диего?
Конечно, ведь это мой Святой покровитель с тех са мых пор, как я стала видеть его слепыми глазами.
Бесконечность столь же велика, сколь неведомы пределы жизни, когда она проникает туда, пробивая насквозь горизонты, дерзкая и прекрасная - время от времени извлекая из болотного ила орхидею, лотос или безмолвное дыхание орла. Но кто питает эту птицу, чтобы внушить ей мысль подняться к стратосфере? Что она ест, кто она?.. Каждое перо на шее, спине и крыльях гигантского орла - это заходящие солнца и всходящие рассветы, это лунные затмения, которые отделяются и оседают на каждом пере, окрашивая его зимней лазурью. Каждое двенадцатое декабря орлы разрывают пределы своих полетов и сливаются с ледяным воздухом высот, а там их ждет Дева-Мать, ждет, как Шамана - Священного младенца, покоящегося в лунной колыбели, и оттуда каждой зимней порой, двенадцатого декабря, Она забирает орлов с собой.
Привет.
Привет.
Что ты здесь делаешь?
Откуда бы я ни шел, мой путь - путь паломника.
Сегодня ночью мы будем петь Ей маньянитас*. Это моя * Маньянитас (mananitas) - мексиканские серенады, исполняемые по утрам ("mananita" дословно означает "утречко") (исп.).

- Пресвятая Дева-Мать Мария Гуадалупская с Тепейякс-кого холма. Та самая Дева-Мать, которая возвышается на горе моего сердца, подобно сердцу орла.
- Кто ты?
- Индеец яки. Один из многих.
- Ты идешь издалека?.. Это ведь очень далеко.
- С Плутона, прикинь-ка.
- А зачем ты пришел сюда?
- Чтобы узнать Ее. Чтобы танцевать для Нее.
- Для чего?
- Для того, чтобы возблагодарить ее и сказать, что мы здесь, на ее холмах и в пропастях, в ее долинах, и попро сить, чтобы Она не забывала о нас.
- Ты пришел, чтобы попросить Ее о чем-то?
- Нет, ни о чем, я пришел благословить Ее. Сказать Ей:
- будь Благословенна в женах.
- А потом?
- Я вернусь.
- У тебя есть при себе деньги?
- Зачем мне деньги?
- Разве ты не ешь?
- Нет, я не ем.
- Почему?
- Потому, что я странствую по Ее благословенной земле и пришел, чтобы увидеть Ее, мою Смуглую Деву.
- Я пришел, чтобы сказать Ей с нежностью и любовью, так, как я всегда говорю с Ней: будь благословенна. Вот и все.
- Это правда все?
- Нет, есть еще кое-что.
- Ты можешь сказать мне, о чем речь?
- Чтобы Она пошла со мной. Если захочет. Здесь много людей. Людей, которые любят Ее, и людей, которые Ее не любят. Я приглашаю Ее пойти со мной. Уйти.
- Это все?
- Я не знаю, услышит ли Она меня, и это все. Я хочу, чтобы Она была благословенна и чтобы ушла со мной.
- А если Она и вправду уйдет с тобой?
- Тогда я брошу вас тут, как последнее дерьмо, так же как вы бросили нас; брошу, чтобы вы, странствуя, добрались до моих долин и вершин, если сможете и если захотите. И чтобы Она сама посмотрела, какая хижина придется Ей больше по вкусу. Эта, на Тепейяке, или моя.
- На задней стене моей хижины и в моей руке - зажженная свеча и тени, подвижные, недвижные, тени от света свечи, а Хуан Диего отдыхает в мягком полумраке хижины, а я настороже и не сплю.
- Послушай, ты слышал что-нибудь о Хуане Диего?
- Ты спрашиваешь меня или ты пьян?..
- Я спрашиваю тебя, и я не пьян.
- Хуан Диего живет в моей хижине.
- Спорим, что нет?
- Спорим, что да!
- А как ты можешь мне это доказать?
- Приходи ко мне в хижину.
- А если я не захочу идти?
- Значит, не пойдешь, и все. Других вариантов нет.
- Выбирай.
- Это далеко?
- Нужно дойти вон до того дома слева, свернуть, а по том идти все прямо и прямо, до следующего холма.
- Спорим, что нет.
- Спорим, что да.
- Ну ладно, ладно. Ты хотя бы знаешь, кто такой Хуан Диего?
- Я же сказал тебе: он живет у меня в хижине.
- Ну не то чтобы я тебе не верю, но... ты случайно не пьян? Или что-нибудь еще?
- Я не пьян и не что-нибудь еще. Теперь ты мне ска жешь, что я не знаю, кто живет в моей хижине.
- Спорим, что не знаешь.
- Спорим, что знаю.
- Послушай...
- Как ты меня достал!
- Ну так скажи, какой он - Хуан Диего?
- Такой же, как мы с тобой, только не такой недо умок.
-
- Ну спасибо.
- Да не за что.
- Хуан Диего входит в длинную пещеру - настоящий туннель, как будто спроектированный так, чтобы он мог удлиняться бесконечно - настолько, насколько Хуан Диего захочет проникнуть.
- Это похоже на жизнь, бьющуюся в Мехико.
- В темноте... [sic].
- На ощупь... [sic].
- Там нужно останавливаться, делать паузы, потому что если их не делать, то сходишь с ума из-за темноты или срываешься в несуществующие пропасти.
- [Sic] А еще там нужно раздеться. Хуан Диего раздева ется.
- В этом потоке тьмы он с поразительным спокойствием укрощает свое бесконечное желание напитаться этим мраком, который так близко - только руку протянуть, и он протягивает, и вот он у него на ладони, как твердый розовый, укрытый кожурой плод, и ему хочется вынуть мякоть этого плода и вонзить в нее зубы. Тогда ему приходится "прикрывать" свое поведение и хватать руками темную бесконечность пределов пещеры. Потом Хуан Диего прикасается к бездне, подобной его сердцу. И оно раскалывается, озаренное. (Нужно понимать, понимая, и слышать, слушая об этих действиях Святого-Шамана, занятого своими привычными, повседневными делами.) Охваченный внутренним восторгом, Хуан Диего делает шаг в бездну и содрогается. Он думал, что шагнет в бесконечность пещерных глубин, а шагнул в пещерную воду, как в зеркало своих висков, различая твердый пол пещеры под покровом хрустальной воды. Хуан Диего улыбается и идет по воде... Что поддерживает его отражение - водяной покров или пол пещеры?.. он дошел до центрального холма и в этом темном свечении увидел крест. (По календарю нынешнего мира это происходило миллион лет назад.)
-
- Девятый разговор "Предполагается, что я - зрелый мужчина. Зрелый - для чего? Для того, чтобы с юных лет заниматься любовью. Для того, чтобы еще до этого начать думать. Для того, чтобы всегда платить по счетам, жизнь - это занятие, заключающееся в том, чтобы оплачивать счета один за другим, они так и сыплются на тебя. Для того, чтобы замышлять зверства. Чтобы затыкать рот призракам, я пытаюсь это делать. Для того, чтобы умилять отца и мать, я это сделал. Для того, чтобы иметь детей, они у меня есть. Для того, чтобы нарушать правила, я их нарушаю. Для того, чтобы заклинать змей, я их заклинаю. Предполагается, что я - зрелый мужчина. Боже мой, какая же это глупость!" Ты можешь сказать мне, откуда, черт тебя побери, ты взял это свое прозрачное поведение?.. (Это говорит дон Хуан Хуану Диего, чтобы тот хоть как-то объяснился.)
- От Бога.
- Как это - от Бога?
- Я стал подражать Ему. Плохо, неумело; но я стал подражать Ему по-своему.
- Каким образом?
- Бог невидим. Он находится везде, в любой момент, в лю бом пространстве, и никто, абсолютно никто не замечает Его.
- Понятно?
- Так, значит, это и есть прозрачность?
- Это и есть прозрачность.
- Когда тебя не ощущают?
- Когда тебя не ощущают.

<< Пред. стр.

стр. 6
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>