<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 6)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

- Ты сделал прекрасно, - сказал он. - настолько прекрасно, что Хенаро должен был поверить, что ты способен и к настоящей задаче воина. Ты почти выполнил ее. Что приковало тебя на этот раз, было, однако, не индульгирование.
- Что же тогда это было?
- Ты слишком нетерпелив, и в тебе слишком много насилия. Вместо того, чтобы расслабиться и идти с Хенаро, ты стал сопротивляться ему. Ты не можешь победить его. Он сильнее тебя.
Затем дон Хуан по собственному почину дал мне несколько советов и предупреждений относительно моих личных отношений с людьми. Его замечания были серьезным добавлением к тому, что шутя говорил мне дон Хенаро ранее. Он был в разговорчивом настроении и без всякий упрашиваний с моей стороны стал объяснять, что имело место во время моих двух последних визитов сюда.
- Как ты знаешь, - сказал он, - ключевым моментом магии является внутренний диалог. Это ключ ко всему. Когда воин научится останавливать его, все становится возможным. Самые далеко идущие планы становятся достижимыми. Проходом ко всякому колдовству и волшебному опыту, который ты имел недавно, был тот факт, что ты мог остановить разговор с самим собой. Ты в полной трезвости ума видел олли, дубля Хенаро, видящего сон и видимого во сне, а сегодня ты почти узнал о целостности самого себя. Это было задачей воина, которую, как ожидал Хенаро, ты мог выполнить. Все это было возможно из-за того количества личной силы, которое ты накопил. Началось это в прошлый раз, когда ты был здесь, и когда я уловил очень отличительный знак. Когда ты приехал, я слыхал, что олли бродит вокруг. Сначала я слышал его мягкие шаги, а затем я видел бабочку, смотрящую на тебя, когда ты выходил из своей машины. Наблюдая тебя, олли не двигался. Это для меня было лучшим знаком. Если бы олли был возбужден, двигаясь вокруг, как бы недовольный твоим присутствием, как это бывало всегда, то ход событий был бы совсем другим. Много раз я замечал олли в недружелюбном состоянии по отношению к тебе. На этот раз знак был хорошим, и я знал, что олли имеет для тебя кусок знания. Это и было причиной, почему я сказал, что тебе назначено свидание со знанием, свидание с бабочкой, которое откладывалось очень долгое время. По причинам для нас непонятным, олли избрал форму бабочки, чтобы явить себя тебе.
- Но ты сказал, что олли бесформенен, и что о нем можно судить только по его эффектам, - сказал я.
- Верно, - сказал он. - но олли являются бабочкой для тех наблюдателей, которые связаны с тобой, Хенаро и меня. Для тебя олли - это только эффект, ощущение в твоем теле или звук, или золотые крупицы знания. Тем не менее остается фактом, что избрав форму бабочки, олли говорит этим мне и Хенаро нечто очень важное. Бабочки это те, кто дают знание. Они друзья и помощники магов. Именно потому, что олли, находясь около тебя, избрал быть бабочкой, дон Хенаро сделал на тебя такую большую ставку.
В ту ночь, когда ты встретил бабочку, эта встреча, как я и ожидал, была верным знакомством со знанием для тебя. Ты узнал зов бабочки, ощутил золотую пыльцу ее крыльев, но самое главное, той ночью ты в первый раз осознал, что ты "видел", а твое тело узнало, что мы - светящиеся существа. Ты еще не полностью оценил это монументальное событие в твоей жизни. Хенаро продемонстрировал тебе с поразительной силой и ясностью, что мы являемся чувством, ощущением, а то, что мы называем нашим телом - это комок светящихся волокон, которые имеют сознание.
Прошлой ночью ты вновь находился под добрым влиянием олли. Я вышел посмотреть на тебя, когда ты приехал и понял, что мне нужно позвать Хенаро, чтобы он смог объяснить тебе загадку видящего сон и видимого во сне. Ты считал тогда, как ты всегда это делаешь, что я тебя разыгрываю, но Хенаро не прятался в кустах, как ты думал. Он прибыл для тебя, даже если твой рассудок отказывается в это поверить.
Эта часть разъяснений дона Хуана была действительно самой трудной, чтобы принять ее за чистую монету. Я не мог с ней согласиться. Я сказал, что дон Хенаро реальный и относится к этому миру.
- Все, чему ты был свидетелем до сих пор, было реальным и относилось к этому миру, - сказал он. - нет никакого другого мира. Твой камень преткновения это особая настойчивость с твоей стороны, и эту твою особенность нельзя вылечить объяснениями. Поэтому сегодня Хенаро обращается непосредственно к твоему телу. Тщательный просмотр того, что ты сделал сегодня, покажет тебе, что твое тело смогло объединить отдельные части мозаики прекрасным образом. Каким-то образом ты воздержался от индульгирования в своих видениях у оросительной канавы. Ты удерживал редкий контроль и отрешенность, как это должен делать воин. Ты ничему не верил и все же ты действовал эффективно, и поэтому смог последовать за зовом Хенаро. Ты действительно нашел его без всякой помощи с моей стороны. Когда мы пришли к каменной лестнице, ты был наполнен силой и увидел Хенаро стоящим там, где стояли другие маги по той же самой причине. Он подошел к тебе после того, как спрыгнул с лестницы. Сам он был силой целиком. Если бы ты продолжал так же, как действовал ранее у оросительной канавы, то ты бы "увидел" его таким, какой он есть в действительности - светящимся существом. Вместо этого ты испугался, в особенности когда Хенаро заставил тебя прыгнуть. Одного этого прыжка должно было быть достаточно, чтобы вывести тебя из твоих собственных границ. Но у тебя не было сил, и ты упал обратно в мир своего разума. После этого ты, конечно, вступил в смертельную битву с самим собой. Что-то в тебе - твоя воля - хотела идти с Хенаро, в то время как твой рассудок противился этому. Если бы я тебе не помог, то ты сейчас лежал бы мертвый, похороненный на месте силы. Но даже с моей помощью исход в какой-то момент был сомнительным.
Несколько минут мы молчали. Я ждал, что он заговорит. Наконец я спросил: "дон Хенаро заставлял меня действительно прыгнуть на эту каменную лестницу?"
- Не принимай этот прыжок в том смысле, в каком ты понимаешь прыжок. Повторяю еще раз, что это только способ говорить. До тех пор, пока ты думаешь, что ты - твердое тело, ты не сможешь воспринять того, о чем я тебе говорю.
Затем он высыпал на землю пепел около лампы, покрыв участок примерно в два квадратных фута, и пальцем нарисовал диаграмму, имевшую восемь точек, соединенных между собой линиями. Это была геометрическая фигура.
Такую же фигуру он рисовал мне несколько лет назад, пытаясь объяснить, что когда я наблюдал четыре раза подряд падение одного и того же дерева, это не было иллюзией. Диаграмма на пепле имела два эпицентра. Один он называл "разум", другой - "воля". "Разум" был непосредственно соединен с точкой, названной "разговор". Через "разговор", "разум" был косвенно соединен с тремя другими точками: "ощущение", "сновидение" и "видение". Другой эпицентр - "воля", был непосредственно соединен с "ощущением", "сновидением" и "видением", но только косвенно с "разумом" через "разговор". Я отметил, что диаграмма отличалась от той, которую я видел несколько дет назад.
- Внешняя форма не имеет значения, - сказал он. - эти точки представляют собой человеческое существо и могут быть нарисованы любым способом, каким захочешь.
- Представляют ли они собой тело человеческого существа? - спросил я.
- Не называй это телом, - сказал он. - на волокнах светящегося существа имеется восемь точек. Маг говорит, как ты можешь видеть на этой диаграмме, что человеческое существо является прежде всего волей, потому что воля непосредственно соединена с тремя точками: ощущением, сновидением и видением. Затем человеческое существо является разумом. Этот центр действительно меньше, чем воля. Он соединен только с разговором.
- А что такое другие две точки, дон Хуан?
Он взглянул на меня и улыбнулся.
- Ты намного сильнее теперь, чем был тогда, когда мы впервые говорили об этой диаграмме, но ты еще недостаточно силен, чтобы знать все восемь точек. Когда-нибудь Хенаро покажет тебе две другие.
- Каждый человек имеет эти восемь точек, или только маги?
- Мы можем сказать, что каждый из нас приносит в мир восемь точек. Две из них - разум и разговор, известны каждому. Ощущение - всегда смутно, как бы оно ни было знакомо. Но только в мире магов полностью знакомишься со сновидением, видением и волей. И, наконец, на краю этого мира встречаешься с другими двумя. Восемь точек дают целостность самого себя.
Он показал мне на диаграмме, что в сущности все точки могут соединяться одна с другой косвенно.
Я опять спросил его о двух загадочных оставшихся точках. От ощущения, сновидения и видения, и намного более далеки от разговора и разума. Он ткнул пальцем, указывая, что они изолированы от всех остальных и одна от другой.
- Эти две точки никогда не бывают доступны разговору или разуму. Только воля может иметь с ними дела. Разум настолько удален от них, что совершенно бесполезно пытаться осмыслить их. Это одна из труднейших задач для понимания. В конце концов силой разума является все осмысливать.
Я спросил его, соответствуют ли восемь точек участкам человеческого существа или определенным органам.
- Соответствуют, - ответил он сухо и стер диаграмму.
Он коснулся моей головы и сказал, что это центр разума и разговора. Конец моей грудины был центром ощущения. Район ниже пупка был волей. Сновидение было с правой стороны против ребер. Видение - с левой. Он сказал, что иногда у некоторых воинов и сновидение и видение были с правой стороны.
- А где остальные две точки? - спросил я.
Он дал мне совершенно неудобоваримый ответ и расхохотался.
- Ты очень хитрый, - сказал он. - ты думаешь, что я сонный старый козел, не так ли?
Я объяснил ему, что мои вопросы создали свою собственную инерцию.
- Не пытайся спешить, - сказал он. - в соответствующее время ты будешь это знать, и тогда ты будешь сам по себе.
- Ты хочешь сказать, что я больше тебя не увижу, дон Хуан?
- Никогда, - сказал он. - Хенаро и я будем тогда тем, чем мы всегда были - пылью на дороге.
Я ощутил толчок у себя в животе.
- О чем ты говоришь, дон Хуан?
- Я говорю о том, что все мы неизмеримые существа - светящиеся и безграничные. Ты, Хенаро и я связаны вместе целью, которая не является нашим решением.
- О какой цели ты говоришь?
- Об учении пути воина. Ты не можешь уйти с него, но точно так же не можем и мы. До тех пор, пока наше достижение впереди, ты будешь находить меня или Хенаро. Но когда оно будет выполнено, ты полетишь свободно и никому неизвестно, куда сила твоей жизни понесет тебя.
- Что в этом делает дон Хенаро?
- Пока что этот предмет не для тебя, - сказал он. - сегодня я должен углубить тот коготок, который вонзил в тебя Хенаро - тот факт, что мы есть светящиеся существа. Мы - восприниматели. Мы - осознание. Мы - не предметы, мы не имеем твердости, мы безграничны. Мир предметов и твердости - это только способ сделать легким наш проход по земле. Это только описание, которое мы создали, чтобы оно помогало нам. Мы, или вернее наш разум забывает, что описание это только описание и таким образом мы заключаем целостность нас самих в заколдованный круг, из которого мы редко вырываемся в течение нашей жизни.
В данный момент, например, ты занят тем, что вытаскиваешь себя из клещей разума. Для тебя является невероятным и немыслимым то, что Хенаро вдруг появляется на краю чапараля, и тем не менее ты не можешь отрицать то, что был свидетелем этого. Ты воспринял это событие как таковое.
Дон Хуан усмехнулся. Он тщательно нарисовал другую диаграмму на пепле и накрыл ее своей шляпой прежде, чем я успел ее скопировать.
- Мы - восприниматели, - продолжал он, - хотя тот мир, который мы воспринимаем является иллюзией. Он был создан описанием, которое рассказывалось нам с момента нашего рождения.
Мы - светящиеся существа - рождены с двумя кольцами силы. Но мы пользуемся только одним, чтобы создавать мир. Это кольцо, которое прицепляется очень скоро после рождения, есть разум и его компаньон - разговор. Они сотрудничают друг с другом и создают мир.
Поэтому, по существу, тот мир, который твой разум хочет поддерживать, является миром, созданным описанием и его догматическими и нерушимыми законами, которые разум выучивается принимать и защищать.
Секрет светящихся существ состоит в том, что у них есть другое кольцо силы, которым они никогда не пользуются - воля. Трюк мага это тот же самый трюк среднего человека. Оба имеют описание. Один - средний человек, поддерживает его своим разумом. Другой - маг - своей волей. Оба описания имеют свои законы, и эти законы объективны. Но преимуществом мага является то, что воля более захватывающа, чем разум. Предложение, которое я хочу сделать в данный момент состоит в том, чтобы с этого времени ты позволил себе воспринимать, поддерживать описание твоим разумом или твоей волей. Чувствую, что это единственный способ для тебя использовать свой повседневный мир как вызов и средство накопить достаточно личной силы, чтобы получить целостность самого себя.
Может быть в следующий раз, когда ты приедешь, у тебя будет ее достаточно. Во всяком случае, жди до тех пор, пока не почувствуешь, что внутренний голос говорит тебе делать так. Если ты приедешь в любом другом духе, то это будет тратой времени и опасностью для тебя.
Я заметил, что если я должен ждать такого внутреннего голоса, то я никогда не увижу его вновь.
- Ты бы удивился тому, насколько хорошо можно действовать, когда тебя припрут к стене - сказал он.
Он поднялся и поднял охапку дров. Несколько сухих палок он положил на глиняную печь. Пламя отбрасывало на землю желтоватые отблески. Затем он потушил лампу и сел на корточки перед своей шляпой, которая накрывала тот рисунок, что он сделал на пепле.
Он скомандовал мне сесть спокойно, выключить свой внутренний диалог и удерживать мои глаза на его шляпе. Несколько секунд я боролся с собой, а затем почувствовал ощущение парения или падения со скалы. Казалось, меня ничего не поддерживало, или я как бы не сидел вообще, или не имел тела.
Дон Хуан поднял свою шляпу. Под ней были спирали пепла. Я смотрел на них, не думая. Я видел, что спирали двигаются и ощущал их в своем животе. Пепел, казалось, собирался в груду, затем он взметнулся, развеялся и внезапно дон Хуан оказался сидящим передо мной.
Это зрелище мгновенно вернуло мой внутренний диалог. Я подумал, что должно быть заснул. Я начал прерывисто дышать и попытался открыть глаза, но мои глаза были открыты.
Я слышал, как дон Хуан говорит мне встать и подвигаться. Я вскочил и побежал на веранду. Дон Хуан и дон Хенаро побежали за мной. Дон Хуан принес свою лампу. Я не мог перевести дыхание. Я попытался успокоиться так, как я это делал раньше, выполняя бег на месте и обратясь лицом к западу. Я поднял руки и начал дышать. Дон Хуан подошел ко мне сбоку и сказал, что эти движения делаются только в сумерках. Дон Хенаро закричал, что для меня это сумерки, и они оба начали смеяться. Дон Хенаро побежал к кустам, а затем прыгнул обратно на веранду, как если бы он был привязан к огромной резиновой ленте, которая растянулась, а затем дернула его обратно. Он повторил это движение три-четыре раза, а затем подошел ко мне. Дон Хуан смотрел на меня пристально, хихикая как ребенок.
Они обменялись незаметными взглядами. Дон Хуан громким голосом сказал дону Хенаро, что мой разум опасен и что он может убить меня, если он не усмирен.
- Бога ради! - воскликнул дон Хенаро ревущим голосом. - убери его разум!
Они подпрыгивали и смеялись как два ребенка. Дон Хуан усадил меня под лампой и вручил мне мой блокнот.
- Сегодня мы действительно дурачим тебя - сказал он заговорщицким тоном. - не бойся, Хенаро прятался под моей шляпой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТОНАЛЬ И НАГВАЛЬ

4.

Я шел к центру города по улице Пасео де ля реформа. Я был утомлен. Высота города мехико без сомнения была с этим связана. Я мог сесть на автобус или такси, но каким-то образом, несмотря на мою усталость, мне хотелось пройтись. Это был воскресный день. Движение было минимальным и все же выхлопные газы автобусов и автомашин с дизельными двигателями делали узкие улочки центрального района города похожими на ущелья смога.
Я пришел к Сокале и заметил, что кафедральный собор мехико, казалось, более обветшал за последнее время с тех пор, как я его видел. Я несколько углубился в огромные холлы. Циничная мысль мелькнула у меня в голове.
Оттуда я направился на базар Лагунилья. У меня не было никакой определенной цели. Я шел бесцельно, но хорошим шагом, ни к чему в особенности не приглядываясь. Кончил я тем, что остановился у прилавка старых монет и подержанных книг.
- Привет, привет! Смотри-ка, кто здесь! - сказал кто-то слегка хлопнув меня по плечу.
Голос и восклицания заставили меня повернуться. Я быстро повернулся направо и от удивления разинул рот. Человек, заговоривший со мной был доном Хуаном.
- Боже мой, дон Хуан! - воскликнул я и дрожь прошла у меня по телу с головы до ног. - что ты делаешь тут?
- Что ты делаешь тут? - ответил он как эхо.
Я сказал, что остановился в городе на пару дней, прежде чем отправиться в горы центральной Мексики на поиски его.
- Что ж, скажем тогда, что я спустился с этих гор найти тебя, - сказал он улыбаясь.
Он несколько раз похлопал меня по плечу.
Казалось, он был рад меня видеть. Он положил руки на бедра и раздув грудную клетку спросил меня, нравится ли мне его внешний вид. Только тут я заметил, что он одет в костюм. Весь груз такой несообразности обрушился на меня. Я был оглушен.
- Как тебе нравятся мои такуче? - спросил он, сияя. Он использовал жаргонное слово "такучо" вместо стандартного испанского слова "трахэ" - костюм. - Сегодня я в костюме, сказал он, как бы объясняя, а затем, указывая на мой рот, добавил, - закрой, закрой.
Я рассеянно смеялся. Он заметил мое смущение, его тело тряслось от смеха, когда он поворачивался, чтобы я мог его видеть со всех сторон. Его выправка была невероятной. На нем были одеты светло-коричневый костюм с бритвенно острыми складками, коричневые ботинки, белая рубашка и галстук! Это заставило меня раздумывать над тем, есть на нем носки или же он надел свои туфли прямо без них.
К моему ошеломлению добавлялось то безумное ощущение, которое я имел, когда дон Хуан хлопнул меня по плечу, и я повернулся. Мне казалось тогда, что я вижу его в его штанах цвета хаки, в рубашке, сандалиях и соломенной шляпе. А затем, когда он заставил меня осознать его одеяние, и когда я остановил свое внимание на каждой детали его, целостность его одежды стала фиксированной, как если бы я создал ее своими мыслями. Мой рот, казалось, был таким участком моего тела, который был наиболее поражен удивлением. Он открывался непроизвольно. Дон Хуан слегка коснулся моего подбородка, как бы помогая мне закрыть его.
- Ты определенно развиваешь второй подбородок, - сказал он и рассмеялся прерывисто. Тут я понял, что он без шляпы и что его короткие белые волосы расчесаны справа на пробор. Он выглядел старым мексиканским джентльменом, безупречно одетым городским жителем.
Я сказал ему, что, обнаружив его тут, я так разнервничался, что мне необходимо сесть. Он хорошо меня понимал и предложил пойти в ближайший парк.
Мы прошли несколько кварталов в полном молчании, а затем пришли на площадь Гаррибальди, место, где музыканты предлагают свои услуги. Своего рода биржа труда музыкантов.
Дон Хуан и я смешались с толпой зрителей и туристов и прошли по парку. Через некоторое время он остановился, облокотился о стену и слегка поддернул свои брюки на коленях. На нем были светло-коричневые носки. Я попросил его объяснить мне значение его загадочного вида. Его неопределенным ответом было, что просто ему необходимо быть в костюме в этот день по причинам, которые будут ясны для меня позднее.
То, что я обнаружил дона Хуана в костюме, было столь неземным, что мое возбуждение было почти неуправляемым. Я не видел его несколько месяцев и больше всего на свете хотел поговорить с ним, но каким-то образом обстановка была неподходящей, и мое внимание разбредалось. Дон Хуан, должно быть заметил мою нервозность и предложил, чтобы мы прошли по парку Ля Алямеда, более спокойному месту в нескольких кварталах отсюда.
В этом парке было поменьше людей, и мы без труда нашли пустую скамейку. Мы сели. Моя нервозность уступила место чувству неловкости. Я не смел посмотреть на дона Хуана.
Последовала длинная напряженная пауза. Все еще не глядя на него, я сказал, что внутренний голос в конце концов погнал меня искать его, что те поразительные события, свидетелем которых я был в его доме, глубоко повлияли на мою жизнь и что мне необходимо поговорить о них.
Он сделал жест нетерпения своей рукой и сказал, что в его политику никогда не входит жить прошедшими событиями.
- Что сейчас важно, так это то, что ты выполнил мое предложение, - сказал он. - ты принял свой повседневный мир как вызов, и доказательством того, что ты накопил достаточное количество личной силы, является тот неоспоримый факт, что ты нашел меня без всякой трудности именно в этом месте, где предполагал.
- Очень сомневаюсь, чтобы я смог в это поверить, - сказал я.
- Я ждал тебя, а затем ты показался, - сказал он. - это все, что я знаю. Это все, что захочет знать любой воин.
- Что будет теперь, когда я нашел тебя? - спросил я.
- Во-первых, - сказал он, - мы не будем обсуждать проблемы твоего разума. Этот опыт относится к другому времени и к другому настроению. Правильно говоря они являются только ступеньками бесконечной лестницы. Делать на них ударение означало бы уходить прочь от того, что имеет место сейчас. Воин, пожалуй, не сможет себе этого позволить.
У меня было почти неодолимое желание жаловаться. Не то, что я сожалел о чем-либо, что случилось со мной, но я искал утешения и сочувствия. Дон Хуан, видимо, знал мое настроение и говорил так, как если бы я действительно произнес свои мысли вслух.
- Только в качестве воина можно выстоять путь знания, - сказал он. - воин не может жаловаться или сожалеть о чем-нибудь. Его жизнь - бесконечный вызов, а вызовы не могут быть плохими или хорошими. Вызовы - это просто вызовы.
Его тон был сухим и суровым, но его улыбка была теплой и обезоруживающей.
- Теперь, когда ты здесь, что мы будем делать, так это ждать знака, - сказал он.
- Какого рода знака? - спросил я.
- Мы должны узнать, может ли твоя сила стоять на своем, - сказал он. - прошлый раз ты жалко мелочился, на этот раз обстоятельства твоей личной жизни, видимо, дали тебе по крайней мере на поверхности все необходимое, чтобы иметь дело с объяснением магов.
- А что есть шанс, что ты сможешь рассказать мне о нем?
- Это зависит от твоей личной силы, - сказал он. - как всегда бывает в делании и неделании воинов, личная сила - это единственное, что имеет значение. Пока что я могу сказать, что ты действуешь неплохо.
После секундного молчания, как бы желая сменить предмет, он поднялся и указал на свой костюм.
- Я надел свой костюм для тебя, - сказал он загадочным тоном. - этот костюм - мой вызов. Смотри, как я хорошо выгляжу в нем! Как легко! А? Ничего не скажешь!
Дон Хуан выглядел исключительно хорошо в своем костюме. Все, о чем я мог подумать как отдушина для сравнения, это о том, как мой дедушка обычно выглядел в своем тяжелом английском фланелевом костюме. У меня всегда было ощущение, что он чувствует себя неестественно, не на своем месте в костюме. Дон Хуан, напротив, выглядел очень естественно.
- Ты думаешь для меня легко выглядеть естественно в костюме? - спросил он.
Я не знал, что сказать. Для себя я однако заключил, судя по его виду и по тому, как он себя вел, что для него это самая легкая вещь в мире.
- Носить костюм - это вызов для меня, - сказал он. - вызов такой же трудный, как для тебя было бы носить сандалии и пончо. Однако у тебя никогда не было необходимости рассматривать это как вызов.
Мой случай другой. Я - индеец.
Мы посмотрели друг на друга. Он поднял брови в молчаливом вопросе, как бы ожидая моих замечаний.
- Основным различием между обычным человеком и воином является то, что воин все принимает как вызов, в то время как обычный человек принимает все или как благословение, или как проклятие. Тот факт, что ты сегодня здесь, указывает, что ты потрогал чешуйки в пользу пути воина.
Его пристальный взгляд волновал меня. Я попытался подняться и пройтись, но он усадил меня.
- Ты будешь сидеть здесь и не елозить до тех пор, пока мы не окончим. Мы ожидаем знака, мы не можем продолжать без него, потому что того, что ты меня нашел недостаточно, как было недостаточно того, что ты нашел Хенаро в тот день в пустыне. Пружина твоей воли должна завестись и дать указание.
- Я не могу понять, чего ты хочешь, - сказал я.
- Я видел что-то кружащее вокруг парка, - сказал он.
- Это был олли? - спросил я.
- Нет, не был. Поэтому мы должны сидеть здесь и обнаружить, что за знак накручивает твоя воля.
Затем он попросил меня дать ему детальный отчет о том, как я выполнил те рекомендации, которые дали дон Хенаро и он относительно моей повседневной жизни и моих взаимоотношений с людьми. Я ощутил себя слегка раздраженным. Он снял с меня напряжение тем доводом, что мои личные дела не были личными, поскольку они включались в задачу магии, которую он и дон Хенаро встраивали в меня. Я шутя заметил, что моя жизнь была разрушена из-за этой задачи магии и пересказал ему трудности в поддерживании моего повседневного мира.
Я говорил долго. Дон Хуан смеялся над моим отчетом до тех пор, пока слезы не потекли у него по щекам. Он несколько раз хлопал себя по ляжкам, и этот жест, который я видел в его исполнении сотни раз, был определенно не на месте, когда он исполнялся на костюмных брюках. Я был наполнен тревогой, которую был обязан выразить словами.
- Твой костюм пугает меня более всего остального, что ты делал со мной, - сказал я.
- Ты привыкнешь к нему, - сказал он. - воин должен быть текучим и должен смещаться в гармонии с миром, его окружающим, будь это мир разума или мир воли.
Самый опасный аспект такого смещения выходит на поверхность каждый раз, когда воин обнаруживает, что мир ни то и ни другое. Мне говорили, что единственным способом преуспеть в этом критическом смещении, это продолжать свои действия как если ты веришь. Другими словами, секрет воина в том, что он верит, не веря. Очевидно однако, что воин не может просто сказать, что он верит. И на этом все оставить. Это было бы слишком легко. Простая вера устранила бы его от анализа ситуации. Воин во всех случаях, когда он должен связать себя с верой, делает это по собственному выбору, как выражение своего внутреннего предрасположения. Воин не верит, воин должен верить.
Несколько секунд он смотрел на меня. Пока я записывал в свой блокнот. Я молчал. Я не мог сказать, что я понял разницу, но я не хотел спорить или задавать вопросы. Я хотел подумать над тем, что он сказал, но моя мысль разбегалась, когда я смотрел вокруг. На улице позади нас стояла длинная очередь автомобилей и автобусов, гудящих своими сигналами. На краю парка метрах в сорока в стороне на одной линии со скамейкой, где мы сидели, стояла группа людей около семи человек, включая трех полицейских в светло-серых униформах. Они сгрудились над человеком, неподвижно лежащим на траве. Казалось, он был пьян или может быть серьезно болен. Я взглянул на дона Хуана. Он тоже смотрел на человека. Я сказал ему, что по какой-то причине я не способен сам разобраться в том, что он только что мне сказал.
- Я не хочу больше задавать вопросы, - сказал я. - но если я не прошу тебя объяснить, я не понимаю. Не задавать вопросов очень ненормально для меня.
- Прошу тебя быть нормальным любыми средствами, - сказал он с наигранной серьезностью.
Я сказал, что я не понимаю разницы между тем, когда человек верит и должен верить. Для меня это одно и то же. Воспринимать, что эти утверждения различны было бы все равно, что расщеплять волосы.
- Помнишь историю, которую ты рассказывал мне о своей подруге и ее кошках? - спросил он спокойно.
Он взглянул на небо и откинулся на скамейке, вытянув ноги. Руки он заложил за голову и сократил мышцы всего тела, как это бывало всегда, его кости издали громкий трещащий звук.
Он имел в виду историю, которую я однажды рассказывал ему о своей подруге, которая нашла двух котят почти мертвых в сушилке прачечной. Она привела их в нормальное состояние, вернула им жизнь и путем отличного кормления и заботы вырастила их в двух гигантских котов - черного и рыжего.
Два года спустя она продала свой дом. Поскольку она не могла взять своих котов с собой и неспособна была найти для них другой дом, все, что она могла сделать в подобных обстоятельствах - это отнести их в ветеринарную лечебницу, чтобы их усыпили.
Я помогал ей отвозить их. Коты никогда не бывали в машине. Она пыталась их успокоить. Они царапались и кусали ее, особенно рыжий, которого она назвала макс. Когда мы наконец прибыли к ветлечебнице, она взяла черного кота первого и, держа его в руках ни слова не говоря, вышла из машины. Кот играл с ней, трогая ее слегка лапкой, когда она толкнула стеклянную дверь входа в лечебницу. Я взглянул на макса. Он сидел позади. Движение моей головы, должно быть испугало его, потому что он нырнул под сиденье водителя. Я откинул сидение, так как не хотел лезть за ним под него, боясь, что он оцарапает мне руки. Кот лежал в углублении пола машины. Он, казалось, был очень возбужден. Дыхание его было ускоренным, он взглянул на меня. Наши глаза встретились и захватывающее ощущение завладело мной. Что-то охватило мое тело, какая-то тревога, отчаяние, или может быть раздражение из-за того, что я участвую в происходящем.
Я чувствовал необходимость объяснить максу, что это было решением моей подруги, и я только помогаю ей. Кот продолжал смотреть на меня, как бы понимая мои слова.
Я посмотрел, не идет ли она. Через стеклянную дверь я мог видеть, что она разговаривает с приемщицей. Тело мое ощутило странный толчок, и я автоматически открыл дверцу машины. "Беги, макс, беги! - сказал я коту. Он выпрыгнул из машины и промчался через улицу, стелясь телом по земле, как настоящая кошка. Противоположная сторона улицы была пустой. Там не стояло автомашин, и я мог видеть как макс бежит по улице вдоль тротуара. Он добежал до угла большого бульвара, а затем нырнул в водосточное отверстие канализационного люка.
Моя подруга вернулась. Я сказал ей, что макс убежал. Она забралась в машину, и мы уехали, не сказав ни единого слова.
В последующие месяцы этот инцидент стал для меня символом. Мне казалось, а может я видел, отчаянный блеск в глазах макса, когда он взглянул на меня, прежде чем выпрыгнуть из машины, и я верил в то, что на какой-то момент это кастрированное, перекормленное и бесполезное животное-игрушка стало котом.
Я сказал дону Хуану, что убежден, что макс перебежал улицу и нырнул в канализационный люк, когда его "кошачий дух" был неуязвим, и что может быть ни в какое другое время своей жизни не была его "кошачесть" столь очевидной. Впечатление, которое этот случай произвел на меня было незабываемым. Я рассказал эту историю всем своим друзьям. После рассказывания и перессказывания ее мое отождествление с этим котом стало очень приятным.
Я считал себя похожим на Макса, сверхиндульгированного, одомашненного многими способами и, однако же, я не мог не думать, что всегда была возможность одного момента, в который дух человека может овладеть всем его существом, точно так же, как дух "кошачести" овладел разжиревшим и бесполезным телом макса.
Дону Хуану понравилась история, и он сделал несколько замечаний насчет нее. Он сказал, что не так уж трудно позволить духу человека взлететь и взять верх. Удержать его, однако, это нечто такое, что может сделать только воин.
- Что насчет истории с кошками? - спросил я.
- Ты рассказывал мне, что, по твоему мнению, ты пользуешься своими возможностями, как макс, - сказал он.
- Я считаю, что это так.
- Что я пытался тебе рассказать, так это что, как воин, ты не можешь просто поверить в это и все это так оставить. Должен верить в случае с максом означает, что ты принимаешь тот факт, что его побег мог быть бесполезным порывом. Он мог прыгнуть в канализационный люк и сразу погибнуть. Он мог утонуть или умереть от голода, или мог быть съеден крысами. Воин принимает в расчет все эти вероятности, а затем он выбирает верить в соответствии со своим внутренним предрасположением.
Как воин, ты должен верить, что макс сделал это. Что он не только убежал, но что он сохранил свою силу. Ты должен верить в это. Скажем так, что без этой веры ты не имеешь ничего.
Различие стало очень ясно. Я думал, что я действительно избрал верить, что макс выжил, зная, что он избалован жизнью мягкого подушечного воспитания.
- Верить - легко и спокойно, - продолжал дон Хуан. - должен верить - нечто другое. В этом случае, например, сила дала тебе великолепный урок. Ты использовал лишь часть его. Предпочел использовать. Однако, если ты должен верить, то ты должен использовать все события.
- Я понимаю, что ты имеешь в виду, - сказал я.
Мой ум находился в состоянии ясности, и мне казалось, что я схватываю его концепции совсем без всяких усилий.
- Боюсь, что ты еще не понимаешь, - сказал он почти шепотом.
Он посмотрел на меня. Секунду я выдерживал его взгляд.
- Как насчет другого кота? - спросил он.
- А? Другого кота? - повторил я невольно.
Я забыл о нем. Мой символ крутился вокруг макса. Другой кот не имел для меня никаких последствий. Он не имел ко мне никакого отношения.
- Но он имеет! - воскликнул дон Хуан, когда я выразил свои мысли. - должен верить означает, что ты должен брать в расчет и другого кота, того, который пошел, играя и облизывая руки несущей его к его року. Это был тот кот, который пошел к своей смерти доверчиво, полный своих кошачих суждений.
Ты думаешь, что ты похож на макса, поэтому ты забыл о другом коте. Ты даже не знаешь его имени. Должен верить означает, что ты должен учитывать все и прежде чем решить, что ты похож на макса, ты должен взять в расчет, что ты может быть похож на другого кота. Вместо того, чтобы убегать, спасая свою жизнь и пользуясь своими возможностями, ты, может быть, радостно идешь к своему року, наполненный своими суждениями.
В его словах была непонятная печаль. Или может быть печаль была моей. Долгое время мы молчали. Мне никогда не приходило в голову, что я могу походить на другого кота. Мысль была очень неприятной для меня.
Какое-то замешательство и приглушенный звук голосов вывели меня внезапно из моих умственных рассуждений.
Полицейские разгоняли людей, собравшихся вокруг человека, лежащего на траве. Кто-то подложил ему под голову скатанный пиджак. Человек лежал параллельно улице лицом к востоку. С того места, где я сидел, я почти мог наверняка сказать, что его глаза были открыты.
Дон Хуан вздохнул.
- Какой прекрасный день, сказал он, глядя на небо.
- Я не люблю город Мехико, - сказал я.
- Почему?
- Я ненавижу смог.
Он покачал ритмично головой, как бы соглашаясь со мной.
- Я бы лучше был с тобой в пустыне или в горах, - сказал я.
- Если бы я был тобой, я бы этого не сказал, - сказал он.
- Я не имел в виду ничего плохого, дон Хуан.
- Мы оба знаем это. Имеет значение, однако, не то, что ты хотел сказать. Воин или любой другой человек в данном случае определенно не может хотеть быть где-либо еще. Воин, потому что живет по вызову. Обычный человек
- Потому что он не знает, где его найдет его смерть. Взгляни на того человека, что лежит на траве. Как ты думаешь, что с ним неладно?
- Он или пьян или болен, - сказал я.
- Он умирает! - сказал дон Хуан с абсолютной уверенностью. Когда мы сели здесь, я уловил отблеск его смерти, когда она кружила вокруг него. Вот почему я велел тебе не вставать. Дождь или солнце, но ты не должен вставать в этой скамейки пока все не кончится. Это тот знак, которого мы ожидали. Сейчас конец дня, как раз сейчас солнце почти садится. Это твой час силы. Взгляни! Вид этого человека только для нас.
Он указал, что с того места, где мы сидели, нам ничто не заслоняло вида этого человека. Группа зевак собралась полукругом с другой стороны от него, противоположной нам.
Вид человека, лежащего на траве, был для меня очень беспокоящим. Он был сухой телом, темный кожей, еще молодой. Его черные волосы были коротки и вились. Рубашка его была расстегнута, и грудь не покрыта. Он носил оранжевую кофту с дырами на локтях и какие-то старые, избитые, серые босоножки. Он был напряжен. Я не мог сказать, дышит он или нет. Я раздумывал над тем, умирает он или не умирает, как сказал дон Хуан. Или может быть просто дон Хуан использует событие, чтобы сделать свою точку. Мой прошлый опыт с ним придавал мне уверенность, что он каким-то образом заставлял все укладываться в свои загадочные схемы.
Поле долгого молчания я повернулся к нему. Его глаза были закрыты. Он начал говорить, не раскрывая их.
- Этот человек сейчас умрет, - сказал он. - хотя ты не веришь этому, не так ли? - он открыл глаза и секунду смотрел на меня. Глаза его были столь пронзительны, что я застыл.
- Нет, не верю, - сказал я.
Я действительно чувствовал, что все это слишком просто. Мы пришли посидеть в парк и прямо в тот, как если бы все это было подстроено, где был умирающий человек.
- Мир подстраивает себя к себе самому, - сказал дон Хуан, выслушав мои сомнения. - это не подстроено. Это - знак, действие силы.
Мир, поддерживаемый разумом, делает все это событием, которое мы можем понаблюдать секунду на своем пути к более важным делам. Все, что мы можем сказать об этом - так это, что человек лежит на траве парка, вероятно, пьяный.
Мир, поддерживаемый волей, превращает это в действие силы, которое мы можем "видеть". Мы можем видеть смерть, кружащуюся вокруг человека, погружающую свои крючки все глубже и глубже в его светящиеся волокна. Мы можем "видеть", как светящиеся волокна теряют свою натянутость и исчезают одна за другой.
Это две возможности, открытые для нас, светящихся существ. Ты находишься где-то посередине, все еще желая, чтобы все находилось под рубрикой разума, и тем не менее, ты можешь отбросить тот факт, что твоя личная сила выдвинула знак. Мы пришли в этот парк после того, как ты нашел меня, там, где я тебя ждал. Ты нашел меня, просто наткнувшись на меня, не думая, не планируя, и не используя намеренно свой разум. А затем мы садимся здесь и ждем знака. Мы осознаем присутствие этого человека. Каждый замечает его по-своему. Ты своим разумом, я - своей волей.
Этот умирающий один из кубических сантиметров шанса, которых сила воина всегда делает доступными для воина. Искусство воина состоит в том, чтобы быть текучим для того, чтобы схватить его. Я его схватил, а ты?
Я не мог ответить. Я осознал бесконечную пропасть внутри себя и на мгновение ощутил те два мира, о которых он говорил.
- Какой это исчерпывающий знак! - продолжал он. - и все для тебя. Сила показывает тебе, что смерть неизменная добавка к долгу верить. Без осознания смерти все обычно, тривиально. Только потому, что смерть подкарауливает нас, мир является неизмеримой загадкой. Сила показала тебе это. Все, что я сделал сам, так это развернул детали знака, чтобы тебе было ясно направление. Но, развертывая детали, я показал тебе также, что все, мною сказанное сегодня тебе, это то, во что я должен верить сам, потому что это - продолжение моего духа.
Мгновение мы смотрели друг другу в глаза.
- Я помню стихотворение, которое ты читал мне, - сказал он, отводя глаза в сторону, - о человеке, который давал обет умереть в париже. Как оно там?
Это было стихотворение Цезаря Вольхео "Черный камень на белом камне". Я очень много раз читал и перечитывал дону Хуану по его просьбе первые две строфы:
Я умру в Париже, когда идет дождь,
В тот день, который я уже помню,
Я умру в париже, и не убегу прочь
Может быть осенью, как сегодня, в среду.
Это будет среда, потому что сегодня,
Когда я пишу эти строки - среда.
Мои кости чувствуют поворот
И никогда настолько как сегодня за весь мой путь
Я не видел себя настолько одиноким.
Стихотворение нагнало на меня неописуемую меланхолию.
Дон Хуан сказал, что он должен верить, что умирающий имел достаточно личной силы, чтобы иметь возможность выбрать улицу города мехико как место своей смерти.
- Мы опять возвращаемся к рассказу о двух котах, - сказал он. - мы должны верить, что макс осознал то, что над ним нависло, и подобно тому человеку на траве имел достаточно силы по крайней мере выбрать место своего конца. Но затем там был другой кот. Также, как есть другие люди, чья смерть обовьет их тогда, когда они одиноки, не осознают ее и смотрят на стены и потолок безобразной загроможденной комнаты.
Тот человек, с другой стороны, умирает там, где он всегда жил, на улицах. Три полицейских - его почетный караул. И когда он потеряет сознание, его глаза уловят последний отблеск огней в магазинах на противоположной стороне улицы, машины, деревья и вереницы людей, снующих вокруг, а его уши будут наполнены в последний раз звуками транспорта и голосами проходящих мимо мужчин и женщин.
Так что видишь, без осознания присутствия нашей смерти - нет никакой силы и никакой мистики.
Я долгое время смотрел на человека. Он был неподвижен. Может быть он был мертв, но мое неверие больше не имело никакого значения. Дон Хуан был прав. Долг верить, что мир загадочен и неизмерим, было выражением самогоглубокого предрасположения воина. Без него он не имел ничего.

5. ОСТРОВ ТОНАЛЯ

Мы с доном Хуаном встретились на следующий день в том же самом парке около полудня. На нем все еще был его коричневый костюм. Он снял свой пиджак, сложил его тщательно, но с оттенком высшей небрежности, и положил на скамейку. Его небрежность была очень рассчитанной и в то же время полностью естественной. Я поймал себя на том, что глазею на него. Он, казалось, осознавал тот парадокс, перед которым меня поставил, и улыбнулся. Он поправил галстук. На нем была бежевая рубашка с длинными рукавами. Она очень хорошо на нем сидела.
- Я все еще имею на себе свой костюм, потому что хочу рассказать тебе кое-что имеющее огромную важность, - сказал он, похлопав меня по плечу. - вчера для тебе было хорошее представление, сейчас время прийти к каким-нибудь окончательным соглашениям.
Он сделал долгую паузу. Казалось, он подготавливает фразу. У меня было странное ощущение в животе. Моим немедленным заключением было то, что он собирается рассказать мне объяснение магов. Он пару раз поднимался и прохаживался передо мной, как если бы ему было трудно выразить словами то, что у него на уме.
- Пойдем в ресторан напротив и перекусим, - сказал он наконец.
Он развернул свой пиджак и прежде чем надеть его показал мне, что тот отлично отглажен. "Все сделано согласно существующему порядку, - сказал он и улыбнулся как бы гордый этим, как если бы это имело значение.
- Я вынужден обратить на это твое внимание или бы ты не заметил этого. А сейчас очень важно, чтобы ты это осознал. Ты осознаешь все только тогда, когда ты думаешь, что тебе это нужно. Условие воина однако состоит в том, чтобы осознавать все во всякое время.
Мой костюм и все эти аксессуары важны, потому что они представляют мое положение в жизни, или скоре одну из двух частей моей целостности. Этот разговор давно ожидал своей очереди. Я чувствую, что сейчас для него пришло время. Однако должен он был быть проведен как следует или же он совсем не будет иметь смысла. Мне нужен был мой костюм, чтобы дать тебе первый намек. Я считаю, что он его дал. Теперь время разговаривать, потому что, что касается этой темы, то тут невозможно полное понимание без разговора.
- Что это за тема, дон Хуан?
- Целостность самого себя.
Он резко поднялся и повел меня в ресторан в большом отеле напротив. Хозяйка довольно недружелюбно дала нам столик в заднем углу. Очевидно избранные места были вдоль окон.
Я сказал дону Хуану, что эта женщина напомнила мне другую хозяйку в Аризоне, где мы с ним когда-то ели, которая спросила нас, прежде чем вручила нам меню, хватит ли у нас денег.
- Я не виню эту бедную женщину тоже, - сказал дон Хуан, как бы симпатизируя ей. - она также, как и та, другая, боится мексиканцев.
Он мягко засмеялся. Пара людей за соседними столами повернула головы и посмотрела на нас.
Дон Хуан сказал, что не зная, а может быть даже вопреки себе, хозяйка дала нам самый лучший столик в доме. Столик, где мы можем разговаривать, а я могу писать от всего сердца.
Я только что вытащил свой блокнот из кармана и положил его на стол; когда к нам внезапно подлетел официант. Казалось, он тоже был в плохом настроении. Он стоял над нами с вызывающим видом.
Дон Хуан начал заказывать очень сложный обед для себя. Он заказывал, не глядя на меню, как если бы знал его наизусть. Я растерялся. Официант появился неожиданно, и я не успел прочитать меню, потому я сказал ему, что хочу то же самое.
Дон Хуан прошептал мне на ухо: "даю тебе честное слово, у них нет того, что я заказал.
Он вытянул руки и ноги и сказал мне, чтобы я расслабился и сидел удобно, потому что пока приготовят обед пройдет вечность.
- Ты на очень примечательном перекрестке, - сказал он. - может быть последнем, и может быть также самом трудном для понимания. Некоторые из тех вещей, которые я собираюсь указать тебе сегодня, наверное никогда не станут ясными. Во всяком случае от них и не ожидается этого. Поэтому не раздражайся и не разочаровывайся. Все мы немые существа, когда вступаем в мир магии. А вступление в него ни в коем случае не гарантирует нам, что мы изменимся. Некоторые из нас остаются немыми до самого конца.
Мне понравилось, когда он включил себя в среду идиотов. Я знал, что сделал это не из доброты, а как дидактическое средство.
- Не теряйся, если ты не улавливаешь того, что я буду тебе говорить, - продолжал он. - учитывая твой темперамент, я боюсь, что ты сможешь сбить самого себя с ног, пытаясь понять. Не надо! То, что я собираюсь сказать, предназначается только для того, чтобы указать направление.
У меня появилось внезапное ощущение тревоги. Предупреждение дона Хуана бросило меня в бесконечные рассуждения. В других случаях он предупреждал меня точно таким же образом, и каждый раз после того, как он это делал, то, о чем он меня предупреждал, оборачивалось разрушительным событием.
- Я становлюсь очень нервным, когда ты разговариваешь со мной таким образом, - сказал я.
- Я знаю это, - ответил он спокойно. - я намеренно заставляю тебя подняться на цыпочки. Мне нужно твое внимание, твое нераздельное внимание.
Он сделал паузу и взглянул на меня.
Я рассмеялся нервно и неприязненно. Я знал, что он растягивает драматические возможности ситуации настолько, насколько может.
- Я не говорю тебе это для эффекта, - сказал он как бы прочитав мои мысли. - я просто даю тебе время сделать необходимую настройку.
В этот момент к нашему столу подошел официант и заявил, что у них нет ничего из того, что мы заказали. Дон Хуан громко засмеялся и заказал кукурузные блинчики с мясом и бобы. Официант укоризненно усмехнулся и сказал, что они такого не готовят, предложив бифштекс или курицу. Мы договорились о супе.
Ели мы в молчании. Мне суп не понравился, и я не мог его докончить, но дон Хуан съел свой весь.
- Я надел свой пиджак, - сказал он внезапно, - чтобы рассказать тебе о том, что ты уже знаешь, но то, что следует разъяснять, чтобы оно стало эффективным. Я ждал до сих пор, потому что Хенаро чувствует, что ты не только должен хотеть пойти по дороге знания, но сами твои усилия, должны быть достаточно неуязвимы, чтобы сделать тебя стоящим этого знания. Ты действовал хорошо. Теперь я расскажу тебе объяснение магов.
Он опять сделал паузу, потер щеки и поиграл языком внутри рта, как бы ощупывая зубы.
- Я собираюсь рассказать тебе о тонале и нагвале, - сказал он и взглянул на меня пронзительно.
Это был первый раз за время нашего знакомства, чтобы он использовал эти два термина. Я был смутно знаком с ними из антропологической литературы о культурах центральной Мексики. Я знал, что тональ считается своего рода сторожевым духом, обычно животным, которого ребенок получал при рождении и с которым он был связан интимными узами до конца своей жизни. Нагваль - было название, дававшееся животному, в которое маг мог превращаться, или же тому магу, который практиковал такие превращения.
- Это мой тональ, - сказал дон Хуан, потерев руками грудь.
- Твой костюм?
- Моя личность.
Он похлопал по груди, по коленям по ребрам.
- Мой тональ - все это. Он мне объяснил, что каждое человеческое существо имеет две стороны, два отдельных существа, две противоположные стороны, которые становятся действующими в момент рождения. Одна называется "тональ", другая - "нагваль". Я рассказал ему, что антропологи знали об этих двух концепциях. Он позволил мне говорить, не прерывая.
- Ну, что бы ты там ни думал или знал о них, это чистая чепуха, - сказал он. - я основываю это заявление на том факте, что то, что я тебе говорю о тонале и нагвале, не могло быть сказано тебе раньше. Любой идиот знал бы, что ты ничего об этом не знаешь, потому что, чтобы познакомиться с этим, тебе следует быть магом, а ты не маг. Или тебе нужно было бы говорить об этом с магом, а ты не говорил. Поэтому отбрось все то, что ты слышал об этом раньше, потому что это неприложимо.
- Это было только замечанием, - сказал я.
Он поднял брови с комическим жестом.
- Твои замечания неуместны, - сказал он. - на этот раз мне нужно твое нераздельное внимание, поскольку я собираюсь познакомить тебя с тоналем и нагвалем. Маги имеют особый и уникальный интерес к этому знанию. Я бы сказал, что тональ и нагваль находятся исключительно в сфере людей знания. В твоем случае это заслонка, которая закрывает все то, чему я тебя обучал. Поэтому я ожидал до сих пор, чтобы заговорить о них.
- Тональ - это животное, которое охраняет человека. Я бы сказал, пожалуй, что это хранитель, который может быть представлен как животное, но это не важный момент.
Он улыбнулся и подмигнул мне.
- Теперь я использую твои собственные слова, - сказал он. - тональ - это общественное лицо.
Он засмеялся, я полагаю, при виде моего замешательства. - Тональ является по праву защитником, хранителем. Хранителем, который большей частью превращается в охранника.
Я путался со своим блокнотом. Я старался уделять внимание тому, что он говорит. Он засмеялся и скопировал мои нервные движения.
- Тональ - это организатор мира, - продолжал он. - может быть лучшим способом описания его монументальной работы будет сказать, что на его плечах покоится задача приведения хаоса мира в порядок. Но будет чрезмерным заявлять, как это делают маги, что все то, что мы знаем как люди, является работой тоналя.
В данный момент, например, все, что участвует в попытке найти смысл в нашем разговоре, является твоим тоналем. Без него были бы только бессмысленные звуки и гримасы, и ты не понял бы ничего из того, что я говорю.
Скажу далее, что тональ является хранителем, который охраняет нечто бесценное, нас самих. Поэтому врожденным качеством тоналя является быть консервативным и ревнивым относительно своих действий. А поскольку его деяния являются самой что ни на есть важнейшей частью нашей жизни, то не удивительно, что он постепенно изменяется в каждом из нас из хранителя в охранника.
Он остановился и спросил меня, понял ли я. Я автоматически утвердительно кивнул головой, и он улыбнулся с видом недоверия.
- Хранитель мыслит широко и все понимает, - объяснил он. - охранник, с другой стороны, бдительный, узко мыслящий и большей частью деспот. Скажу далее, что тональ во всех нас был превращен в мелочного и деспотичного охранника в то время, как он должен бы быть широко мыслящим хранителем.
Я определенно не улавливал нити его объяснения. Я расслышал и записал каждое слово и однако же, я был, казалось, забит каким-то своим собственным внутренним диалогом.
- Мне очень трудно следить за тобой, - сказал я.
- Если бы ты не цеплялся за разговоры с самим собой, то у тебя не было бы неприятностей, - сказал он резко.
Его замечание ввергло меня в длинное объяснительное заявление. В конце концов я спохватился и извинился за свою настойчивость защищаться.
Он улыбнулся и сделал знак, который, казалось, показывал, что его это действительно не раздражает.
- Тональ - это все, что мы есть, - продолжал он. - назови его! Все, для чего у нас есть слово - это тональ. А поскольку тональ является его собственным деянием, тогда все, очевидно, попадает в его границы.
Я напомнил ему, что он сказал, будто "тональ" был общественным лицом. Термин, который сам я использовал с ним, чтобы обозначить человеческое существо как конечный результат процесса социализации. Я указал, что тональ был продуктом. Он не мог быть всем, как он сказал, потому что мир вокруг нас не является продуктом социализации.
Дон Хуан напомнил мне, что мой аргумент не имеет под собой основы для него, и что намного ранее он уже отмечал, что не существует никакого мира в широком смысле, а только описание мира, которое мы научились визуализировать и принимать как само собой разумеющееся.
- Тональ - это все, что мы знаем, - сказал он. - я думаю, что это само по себе уже достаточная причина для того, чтобы тональ был таким сверхсильным делом.
Он на секунду остановился. Казалось, он определенно ожидает замечаний или вопросов, но у меня их не было, однако же, я чувствовал себя обязанным задать вопрос и старался сформулировать подходящий. Мне не удалось. Я чувствовал, что предупреждения, которыми он открыл наш разговор, являлись, возможно, детергентом для любых вопросов с моей стороны. Я чувствовал себя странно онемевшим. Я не мог сконцентрироваться и привести в порядок свои мысли. Фактически я чувствовал и знал без тени сомнения, что я не способен думать, и в то же время я знал это не думая, если только это возможно.
Я взглянул на дона Хуана. Он глядел на среднюю часть моего тела. Он поднял глаза, и ясность мысли вернулась ко мне мгновенно.
- Тональ - это все, что мы знаем, - повторил он медленно, - и это включает не только нас, как личности, но и все в нашем мире. Можно сказать, что тональ это все, что встречает глаз.
Мы начинаем растить его с момента рождения. В тот момент, когда мы делаем первый вдох воздуха, мы вдыхаем также силу для тоналя. Поэтому правильно сказать, что тональ человеческого существа интимно связан с его рождением.
Ты должен запомнить этот момент. Очень важно понимание всего этого. Тональ начинается с рождения и заканчивается со смертью.
Я хотел пересмотреть все, что он сказал. Я уже было раскрыл рот, чтобы попросить его повторить неясные точки нашего разговора, но к своему изумлению я не смог произнести свои слова. Я испытывал очень любопытную неспособность. Мои слова были тяжелыми, и я не имел никакого контроля над этим ощущением.
Я взглянул на дона Хуана, чтобы показать ему, что не могу говорить. Он опять смотрел на мой живот.
Он поднял глаза и спросил, как я себя чувствую. Слова полились из меня, как будто прорвало плотину. Я рассказал ему, что у меня было любопытное ощущение, будто я не могу ни говорить ни думать, и в то же время мои мысли были кристально ясными.
- Твои мысли были кристально ясными? - спросил он.
Я сообразил тогда, что ясность не относилась к моим мыслям, а только к моему восприятию мира.
- Ты что-нибудь делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я.
- Я пытаюсь убедить тебя в том, что твои замечания не нужны, - сказал он и засмеялся.
- Значит ты не хочешь, чтобы я задавал вопросы?
- Нет, нет, задавай, все, что хочешь. Но не давай отвлекаться своему вниманию.
Я вынужден был признать, что был рассеян из-за безбрежности темы.
- Я все еще не могу понять, дон Хуан, что ты имеешь в виду под тем заявлением, что тональ это все, - сказал я после секундной паузы.
- Тональ это то, что делает мир.
- Тональ является создателем мира?
Дон Хуан почесал виски.
- Тональ создает мир только образно говоря. Он не может создать или изменить ничего, и тем не менее он делает мир, потому что его функция состоит в том, чтобы судить, свидетельствовать и оценивать. Я говорю, что тональ делает мир, потому что он свидетельствует и оценивает его согласно своим тональным законам. Очень странным образом тональ является творцом, который не творит ни единой вещи другими словами, тональ создает законы, по которым он воспринимает мир, так что, образно говоря, он творит мир.
Он мурлыкал популярную мелодию, отбивая ритм пальцами на краю стула. Его глаза сияли. Казалось, они искрятся. Он усмехнулся и покачал головой.
- Ты не слушаешь меня, - сказал он улыбаясь.
- Слушаю, у меня нет никаких проблем, - сказал я, но не очень убежденно.
- Тональ - это остров, - объяснил он. - лучший способ описать его, это сказать, что тональ - вот это.
Он очертил рукой середину стола.
- Мы можем сказать, что тональ как вершина этого стола, остров, и на этом острове мы имеем все. Этот остров фактически мир.
Есть личные тонали для каждого из нас и есть коллективный тональ для всех нас в любое данное время, который мы можем назвать тоналем времен.
Он показал на ряд столов в ресторане. - Взгляни, каждый стол имеет одни и те же очертания. Определенные предметы есть на каждом из них. Индивидуально они, однако, отличаются один от другого. За одними столами больше людей, чем за другими, на них разная пища, разная посуда, различная атмосфера, и однако мы должны согласиться, что все столы в ресторане очень похожи. Та же самая вещь происходит с тоналем. Мы можем сказать, что тональ времен это то, что делает нас похожими. Точно также, как все столы в этом ресторане похожи. Каждый стол, тем не менее, это индивидуальный случай, точно так же, как личный тональ каждого из нас. Однако, следует иметь в виду тот важный момент, что все, что мы знаем о нас самих и о нашем мире, находится на острове тоналя. Понимаешь, о чем я говорю?
- Если тональ это все, что мы знаем о нас и нашем мире, что же такое нагваль?
- Нагваль - это та часть нас, с которой мы вообще не имеем никакого дела.
- Прости, я не понял.
- Нагваль - это та часть нас, для которой нет никакого описания. Нет слов, нет названий, нет чувств, нет знания.
- Но это противоречие, дон Хуан. По моему мнению, если это не может быть почувствовано, описано или названо, то оно не может существовать.
- Это противоречие только по твоему мнению. Я предупреждал тебя ранее, чтобы ты не пытался сбить самого себя с ног, стараясь понять это.
- Не говоришь ли ты, что нагваль это ум?
- Нет, ум - это предмет на столе, ум - это часть тоналя. Скажем так, что ум - это чилийский соус.
Он взял бутылку соуса и поставил ее передо мной.
- Может нагваль - душа?
- Нет, душа тоже на столе. Скажем, душа - это пепельница.
- Может это мысли людей?
- Нет, мысли тоже на столе. Мысли как столовое серебро. Он взял вилку и положил ее рядом с чилийским соусом и пепельницей.
- Может быть это состояние блаженства, неба?
- И не это тоже. Это, чем бы оно ни было, есть часть тоналя. Это, скажем, бумажная салфетка.
Я продолжал перечислять возможные способы описания того, о чем он говорит: чистый интеллект, психика, энергия, жизненная сила, бессмертие, принцип жизни. Для всего, что я называл, он нашел предмет на столе как противовес и ставил его передо мной, пока все предметы на столе не были собраны в одну кучу.
Дон Хуан, казалось, наслаждался бесконечно. Он хихикал, потирал руки каждый раз, когда я называл другую вероятность.
- Может быть нагваль - высшее существо, всемогущий бог? - спросил я.
- Нет, бог тоже на столе. Скажем так, что бог - это скатерть. Он сделал шутливый жест для того, чтобы скомкать ее и положить с другими предметами передо мной.
- Но значит ты говоришь, что бога не существует?
- Нет, я не сказал этого. Все, что я сказал, так это что нагваль - не бог, потому что бог является предметом нашего личного тоналя и тоналя времен. Тональ является, как я уже сказал, всем тем, из чего мы думаем, состоит мир, включая бога, конечно.
Бог не более важен, чем что-либо другое, будучи тоналем нашего времени.
- В моем понимании, дон Хуан, - бог - это все. Разве мы не говорим об одной и той же вещи?
- Нет, бог это только все то, о чем мы можем думать, поэтому, правильно говоря, он только другой предмет на этом острове. Бога нельзя посмотреть по собственному желанию, о нем можно только говорить. Нагваль, с другой стороны, к услугам воина. Можно быть его свидетелем, но о нем нельзя поговорить.
- Если нагваль не является ни одной из тех вещей, которые я перечислил, то может быть ты сможешь рассказать мне о его местоположении. Где он?
Дон Хуан сделал широкий жест и показал на область за границами стола. Он провел рукой, как если бы ее тыльной стороной очищал воображаемую поверхность, которая продолжалась за краями стола.
- Нагваль там, - сказал он. - там, окружающий остров. Нагваль там, где обитает сила.
Мы чувствуем с самого момента рождения, что есть две части нас самих. В момент рождения и некоторое время спустя мы являемся целиком нагвалем. Мы чувствуем затем, что для того, чтобы функционировать, нам необходима противоположная часть того, что мы имеем. Тональ отсутствует, и это дает нам с самого начала ощущение неполноты. Затем тональ начинает развиваться и становится совершенно необходимым для нашего функционирования. Настолько необходимым, что он замутняет сияние нагваля. Он захлестывает его. С того момента как мы становимся целиком тоналем, мы уже ничего больше не делаем как только взращиваем наше старое ощущение неполноты, которое сопровождало нас с момента нашего рождения и которое постоянно нам говорит, что есть другая часть, которая дала бы нам цельность.
С того момента, как мы становимся целиком тоналем, мы начинаем делать пары. Мы ощущаем наши две стороны, но мы всегда представляем их предметами тоналя. Мы говорим, что две наши части - это душа и тело, или ум и материя, или добро и зло, бог или дьявол. Мы никогда не осознаем, однако, что просто спариваем вещи на одном и том же острове, точно так же, как спаривать кофе и чай, хлеб и лепешки, или чилийский соус и горчицу. Мы странные животные, говорю тебе. Нас унесло в сторону, но в своем безумии мы считаем, что имеем совершенный смысл.
Дон Хуан поднялся и обратился ко мне, как если бы он был оратором. Он ткнул в меня указательным пальцем и заставил свою голову задрожать.
- Человек движется не между добром и злом, - сказал он смешным риторическим тоном, хватая солонку и перечницу в обе руки. - его истинное движение состоит между отрицательностью и положительностью.
Он уронил солонку и перечницу и схватил нож и вилку.
- Вы не правы! Никакого движения тут нет, - продолжал он, как бы отвечая самому себе. - человек - это только ум!
Он взял бутылку соуса и поднял ее. Затем он опустил ее.
- Как ты можешь видеть, - сказал он тихо, - мы легко можем заменить ум чилийским соусом и закончить все, сказав: "человек - это только чилийский соус" такой поступок не делает нас более психически больными, чем мы есть.
- Боюсь, что я задал не тот вопрос, - сказал я. - может быть мы пришли бы к лучшему пониманию, если я бы спросил, что особенного можно найти в районе за островом.
- Нет способа ответить на это. Если я скажу "ничего", я только сделаю нагваль частью тоналя. Все, что я могу сказать так это то, что за границами острова находишь нагваль.
- Но когда ты называешь его нагваль, разве ты не помещаешь его на острове?
- Нет. Я назвал его только потому, чтобы дать тебе осознать его существование.
- Хорошо! Но разве то, что я осознаю это, не является той ступенькой, которая превращает нагваль в новый предмет моего тоналя?
- Боюсь, что ты не понимаешь. Я назвал тональ и нагваль как истинную пару. Это все, что я сделал.
Он напомнил мне, что однажды, пытаясь объяснить ему свою настойчивость в том, чтобы во всем улавливать смысл, я говорил об идее, что дети, может быть, не способны воспринимать разницу между "отцом" и "матерью", пока они не разовьются достаточно в смысле обращения со значениями, и что они, возможно, верят, что отец - это тот, кто носит штаны, а "мать" - юбки, или учитывает какие-нибудь другие различия в прическе, размере тела или предметах одежды.
- Мы явно делаем то же самое с нашими двумя частями, - сказал он. - мы чувствуем, что есть другая сторона нас, но когда мы стараемся определить эту сторону, тональ захватывает рычаги управления, а как директор он крайне мелочен и ревнив. Он ослепляет нам глаза своими хитростями и заставляет нас забыть малейшие намеки на другую часть истинной пары - нагваль.

6. ДЕНЬ ТОНАЛЯ

Когда мы покинули ресторан, я сказал дону Хуану, что он был прав, предупреждая меня о трудности темы, и что мой интеллектуальный багаж оказался несоответствующим для того, чтобы я смог ухватить его концепции и объяснения. Я предположил, что может быть, если я пойду в свою гостиницу и прочитаю свои записки, мое восприятие предмета может улучшиться. Он постарался успокоить меня, сказав, что я тревожусь о словах. Пока он говорил, я испытал озноб и на мгновение почувствовал, что действительно есть какая-то другая часть меня самого.
Я заметил дону Хуану, что испытываю какое-то необъяснимое ощущение. Мое заявление явно возбуждало его любопытство. Я рассказал ему, что подобные ощущения бывали у меня и раньше, и что они, казалось, были секундными провалами, перерывами в моем потоке сознания. Они всегда проявлялись как толчок в моем теле, за которым следовало ощущение, что я как бы зависаю.
Мы направились в центр города, идя неторопливым шагом. Дон Хуан попросил меня изложить ему все детали моих провалов. Мне было очень трудно описать их, разве что называть их моментами забывчивости или неслежения за тем, что я делаю. Он терпеливо остановил меня, указав, что я очень требовательная персона, имею отличную память и бываю очень тщателен в своих действиях. Сначала мне показалось, что эти любопытные провалы были связаны с остановкой внутреннего диалога, но они бывали у меня и тогда, когда я разговаривал сам с собою вовсю. Казалось, они происходили из области, независимой от всего того, что я знаю.
Дон Хуан похлопал меня по спине. Он улыбался с явным удовольствием.
- В конце-концов, ты начинаешь устанавливать реальные связи, - сказал он.
Я попросил его объяснить это загадочное заявление. Но он резко прервал наш разговор и сделал мне знак следовать за ним в небольшой парк перед церковью.
- Это конец нашего путешествия в центр города, - сказал он и сел на скамью. - здесь мы имеем идеальное место для того, чтобы наблюдать за людьми. Тут идут прохожие по улице и другие, которые возвращаются из церкви. Отсюда мы можем видеть каждого.
Он указал на широкую деловую улицу и на дорожку, посыпанную гравием, ведущую к церкви. Наша скамья находилась на полдороге между церковью и улицей.
- Это моя очень любимая скамейка, - сказал он, глядя на дерево.
Он подмигнул мне и добавил с улыбкой: "она любит меня, вот почему на ней никто не сидит. Она знала, что я приду".
- Скамейка знала это?
- Нет! Не скамейка. Мой нагваль.
- Разве нагваль имеет сознание, он осознает предметы?
- Конечно. Он осознает все. Вот почему меня интересует твой отчет. То, что ты называешь провалами и ощущениями, является нагвалем. Чтобы говорить об этом, мы должны заимствовать с острова тоналя слова, поэтому удобнее будет ничего не объяснять, а просто перечислить его эффекты.
Я хотел сказать еще что-нибудь об этих любопытных ощущениях, но он заставил меня замолчать.
- Хватит. Сегодня не день нагваля. Сегодня день тоналя. Я надел свой костюм, потому что я сегодня целиком тональ.
Он смотрел на меня. Я собирался сказать ему, что предмет, похоже, становится более трудным, чем все, что он объяснял мне до сих пор. Он, казалось, предвидел мои слова.
- Это трудно, - продолжал он, - я знаю это. Но учитывая то, что это последняя заслонка, последний этап того, чему я тебя учил, не будет чрезмерным сказать, что она охватывает все, о чем я говорю с первого дня нашей встречи.
Долгое время мы молчали. Я чувствовал, что мне нужно подождать, пока он завершит свое объяснение, но ощутил внезапный приступ тревоги и поспешно спросил.
- Нагваль и тональ внутри нас?
Он взглянул на меня пристально.
- Очень трудный вопрос, - сказал он. - сам ты сказал бы, что они внутри нас. Я сказал бы, что они не внутри, но никто из нас не был бы прав. Тональ твоего времени призывает тебя утверждать, что все, имеющее отношение к твоим мыслям и чувствам, находится внутри тебя. Тональ магов говорит противоположное: все снаружи. Кто прав? Никто. Внутри, снаружи, это в действительности не имеет значения.
Я не отступал. Я сказал, что когда он говорил о тонале и нагвале, то это звучало так, как будто бы существует и третья часть. Он сказал, что тональ "заставляет нас" совершать поступки. Я попросил его сказать мне, о ком он говорил, кого заставляют.
Он не ответил мне прямо. - Объяснить это не так просто, - сказал он. - вне зависимости от того, насколько умными являются ключевые точки тоналя, дело в том, что нагваль берет верх. Его выход на поверхность однако всегда ненамеренный. Величайшим искусством тоналя является подавлять любое проявление нагваля таким образом, что даже если его присутствие будет самой очевидной вещью в мире, оно останется незамеченным.
- Для кого оно незаметно?
Он усмехнулся, покачивая головой вверх-вниз. Я нажал на него, требуя ответа.
- Для тоналя, - сказал он. - я говорю исключительно о нем. Я могу ходить кругами, но это не должно ни удивлять, ни раздражать тебя. Я предупредил о трудности понимания того, о чем я рассказываю. Я пошел через все эти перипетии, потому что мой тональ осознает, что он говорит о себе. Другими словами, мой тональ использует себя для того, чтобы понять ту информацию, которую я хочу сделать ясной для твоего тоналя. Скажем так, что тональ, поскольку он остро осознает, насколько это приятно говорить о себе, создал термин "я", "меня" и так далее, как баланс, и благодаря им он может разговаривать с другими тоналями или сам с собой о самом себе.
Когда я говорю, что тональ заставляет нас делать что-нибудь, я имею в виду, что есть какая-то третья часть. Очевидно он заставляет самого себя следовать своим суждениям. В некоторых случаях, однако, или при некоторых обстоятельствах, что-то внутри самого тоналя осознает, что есть еще какая-то часть нас. Это вроде голоса, который приходит из глубин, голоса нагваля. Видишь ли, целостность нас самих является естественным состоянием, и этот факт тональ не может терпеть совершенно. Поэтому бывают моменты, особенно в жизни воина, когда целостность становится явной. В этот момент можно ощутить и заключить то, чем мы в действительности являемся.
Я заинтересовался этими толчками, которые у тебя были, потому что именно так нагваль выходит на поверхность. В эти моменты тональ осознает целостность самого себя. Это всегда потрясение, потому что сознание разрывает радужную пелену. Я называю это осознанием целостности существа, которое умрет. Идея состоит в том, что в момент смерти другой член истинной пары - нагваль - становится полностью оперативным, и то сознание, те воспоминания, то восприятие, которое накопилось в наших икрах и бедрах, в нашей спине и плечах и шее, начинает расширяться и распадаться. Как бусинки бесконечного разорванного ожерелья, они раскатываются без связующей силы жизни.
Он взглянул на меня. Его глаза были мирными. Я чувствовал себя нехорошо, глупо.
- Целостность самого себя - очень экономичное дело, - сказал дон Хуан. - нам нужна лишь очень маленькая ее часть для того, чтобы выполнять сложнейшие задачи жизни. И однако, когда мы умираем, мы умираем с целостностью нас самих. Маг задает вопрос, если мы умрем с целостностью нас самих, то почему бы тогда не жить с этой целостностью?
Он сделал мне знак головой, чтобы я следил за вереницей проходящих мимо людей.
- Они являются целиком тоналем, - сказал он. - я собираюсь выделить некоторых из них, чтобы твой тональ оценил их, и оценивая их, он оценивал бы себя.
Он направил мое внимание на двух старых дам, которые вышли из церкви. Они стояли наверху гранитной лестницы какую-то секунду, а затем с бесконечной осторожностью начали спускаться, отдыхая на каждой ступеньке.
- Следи за этими двумя женщинами очень внимательно, - сказал он. - но смотри на них не как на личности или людей, имеющих общее с нами. Смотри на них как на тонали.
Две женщины дошли до нижних ступенек. Они двигались так, как будто бы грубый гравий был шариками, на которых они вот-вот поскользнутся и потеряют равновесие. Шли они под руку, подпирая одна другую весом своих тел.
- Смотри на них, - сказал дон Хуан тихим голосом. - это самый жалкий тональ, какой только можно найти.
Я заметил, что обе женщины были тонкокостными, но жирными. Им было, пожалуй, слегка за пятьдесят. На лицах их был болезненный взгляд, как будто бы идти вниз по ступенькам церкви было выше их сил.
Они были перед нами. Секунду они поколебались и затем остановились. На дорожке была еще одна ступенька.
- Смотрите под ноги, дамы, - закричал дон Хуан, драматически поднявшись. Женщины взглянули на него, явно смущенные его внезапным выпадом.
- Моя мама сломала здесь однажды свое правое бедро, - сказал он, подскакивая к ним, чтобы помочь.
Они многословно его поблагодарили, а он им посоветовал, что если они когда-нибудь потеряют равновесие и упадут, оставаться неподвижными, пока не приедет скорая помощь. Его тон был искренним. Женщины перекрестились.
Дон Хуан сел опять. Его глаза сияли. Он тихо заговорил.
- Эти женщины не настолько стары и тела их не настолько слабы и, однако же, они - инвалиды. Все вокруг них пропитано опасением - их одежда, их запах, их отношение ко всему. Почему ты думаешь, это так?
- Может быть они родились такими? - сказал я.
- Никто таким не рождается. Мы сами себя делаем такими. Тональ этих женщин слаб и боязлив.
Я сказал, что сегодня будет день тоналя. Я имел в виду, что сегодня я только с ним исключительно хочу иметь дело. Я сказал также, что для этой специальной цели я надел свой костюм. При помощи его я хотел показать тебе, что воин обращается со своим тоналем совсем особым образом. Я указал тебе, что мой костюм сделан по моде, и что все, что на мне одето сегодня облегает меня и идет мне до совершенства. Не свою пустоту я хотел показать, но мой дух воина, мой тональ воина.
Эти две женщины дали тебе первый взгляд на тональ сегодня. Жизнь может быть такой же безжалостной с тобой, как она безжалостна с ними, если ты небрежен со своим тоналем. Я выдвинул себя как противопоставление. Если ты понимаешь правильно, то мне не нужно развивать этот момент.
Я ощутил внезапный приступ неуверенности и испросил его выразить словами то, что я должен понять. Должно быть в моем голосе было отчаяние. Он громко засмеялся.
- Смотри на того молодого человека в зеленых штанах и розовой рубашке, - прошептал дон Хуан и указал на очень тощего темноволосого человека с острыми чертами лица, который стоял почти против нас. Казалось, он был в нерешительности относительно того, куда ему идти - к церкви или к улице. Дважды он поднимал руку в направлении к церкви, как бы разговаривая сам с сбой и собираясь двинуться в ее направлении. Затем он посмотрел на меня с отсутствующим выражением.
- Взгляни на то, как он одет, - сказал дон Хуан шепотом. - посмотри на эти ботинки.
Одежда молодого человека была потрепана и помята, а его ботинки абсолютно износились.
- Он, очевидно, очень болен, - сказал я.
- Это все, что ты можешь о нем сказать? - спросил он.
Я перечислил ряд причин, которые могли вызвать нищету молодого человека: плохое здоровье, невезение, безразличие к своему внешнему виду или может быть его просто только что выпустили из тюрьмы.
Дон Хуан сказал, что я просто спекулирую, и что он не заинтересован в том, чтобы оправдывать что-либо, предполагая, что молодой человек явился жертвой стечения обстоятельств.
- Может быть он секретный агент, который должен выглядеть оборванцем? - сказал я шутя.
Молодой человек пошел в направлении улицы разболтанной походкой.
- Он не должен выглядеть оборванцем, он и есть оборванец, - сказал дон Хуан. - посмотри, как слабо его тело. Его руки и ноги тонки, он едва может идти. Никто не может притворяться настолько, чтобы иметь такой вид. С ним что-то определенно неладно, однако не его обстоятельства. Я опять подчеркиваю, что хочу, чтобы ты видел этого человека как тональ.
- Что под этим скрывается, видеть человека как тональ?
- Это означает перестать судить его в нормальном смысле или оправдывать его на том основании, что он похож на лист, отданный на волю ветра. Другими словами, это значит видеть человека, не думая о том, что он безнадежен или беспомощен.
Ты абсолютно точно знаешь, о чем я говорю. Ты можешь оценить этого человека не обвиняя его и не прощая.
- Он слишком много пьет, - сказал я.
Мое заявление не было преднамеренным. Я просто сделал его, в действительности не зная почему. На какое-то мгновение я даже чувствовал, что кто-то стоящий сзади меня произнес эти слова. Мне хотелось объяснить, что мое заявление было еще одой из моих спекуляций.
- Это не спекуляция, - сказал дон Хуан. - в тоне твоего голоса была уверенность, которой не было раньше. Ты не сказал: "может быть, он пьяница."
Я чувствовал раздражение, хотя и не знал в точности, почему. Дон Хуан рассмеялся.
- Ты видел этого человека насквозь, - сказал он. - это было "видение". "Видение" такое и есть. Заявления делаются с большой уверенностью, и не знаешь, как это произошло. Ты знаешь, что поймал тональ этого молодого человека, но ты не знаешь, откуда ты это узнал.
Я должен был признаться, что каким-то образом у меня было такое ощущение.
- Ты прав, - сказал дон Хуан. - в действительности не имеет никакого значения, что он молод. Он калека, как те две женщины. Молодость никоим образом не является барьером против разрушения тоналя.
Ты думал, что должно быть очень много причин для такого состояния этого человека. Я нахожу, что причина только одна - его тональ. И не то, чтобы его тональ был слаб из-за того, что он пьет. Тут как раз все наоборот. Он пьет, потому что его тональ слаб. Эта слабость заставляет его быть тем, что он есть. Но то же самое происходит со всеми нами в той или иной форме.
- Но разве ты так же не судишь его поведение, говоря что это его тональ?
- Я даю тебе объяснение, с которым ты никогда раньше не встречался. Однако это не оправдание и не осуждение. Тональ этого молодого человека слаб и боязлив. И однако же, он не одинок. Все мы более ил менее в одной и той же лодке.

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 6)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>