<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Я не помнил ничего. Дон Хуан, по-видимому, обдумывал, что говорить дальше. Уголки его губ опустились в жесте притворного бессилия. Он пожал плечами, встал и быстро зашагал к небольшому плоскому пятну на вершине ближайшего холма.
- Все маги безжалостны, - сказал он, когда мы сели на ровном месте. - Ну да ты знаешь это. Мы долго говорили об этом понятии.
После продолжительного молчания он сказал, что мы продолжим обсуждение абстрактных ядер магических историй, и что он собирается говорить о них все меньше и меньше, так как все идет к тому, что время раскроет мне их и позволит им обнажить свой смысл.
- Как я тебе уже говорил, - сказал он. - Четвертое абстрактное ядро магических историй называется нашествием духа или движением по воле "намерения". История гласит, что для того, чтобы позволить тайнам магии открыться человеку, о котором мы говорили, дух обязательно должен был наброситься на этого человека. Дух выбрал момент, когда человек был отвлечен и незащищен, и без всякой жалости позволил одним своим присутствием передвинуться точке сборки человека в особую позицию. Это положение известно магам с тех пор, как место отсутствия жалости. Вот так безжалостность стала первым принципом магии.
- Первый принцип не надо путать с первым следствием обучения магии, которое заключается в перемещении между обычным и повышенным сознанием.
- Я не понимаю того, о чем ты пытаешься мне рассказать, - пожаловался я.
- Я хотел рассказать тебе о том, что по всей видимости перемещение точки сборки является первой вещью, которая случается с учеником-магом, - ответил он. - Поэтому для ученика естественно предполагать, что это выражает собой первый принцип магии. Но это не так. Безжалостность - вот первый принцип магии. И мы уже обсуждали с тобой это. Теперь я только пытаюсь помочь тебе вспомнить.
Я честно признался, что не имею понятия, о чем он говорит, но у меня было странное ощущение, что это не так.
- Постарайся вспомнить то, как я в первый раз обучал тебя безжалостности, - подгонял он. - Сборка воспоминаний имеет дело с перемещением точки сборки.
Он остановился на секунду, наблюдая, смогу ли я последовать его предложению. Когда же стало ясно, что я не смогу выполнить это, он продолжил свое объяснение. Он сказал, что каким бы таинственным ни было перемещение в повышенное сознание, для достижения его необходимо только присутствие духа.
Я заметил, что в этот день либо его указания и изложение были неясными, либо я был набитым дураком. Я вообще не улавливал линии его размышления. Он жестко ответил, что мое замешательство значения не имеет, и настаивал, что единственно возможной вещью будет мое понимание того, что только контакт с духом может вызвать любое передвижение точки сборки.
- Я уже говорил тебе, что нагваль является проводником духа, - продолжал он. - И поскольку он тратит всю свою жизнь, безупречно определяя заново звено, связующее его с "намерением", поскольку он обладает большей энергией, чем обычный человек, он может позволить духу выражаться через него. Поэтому первой вещью, которую переживает обучающийся магии, является перемещение на его другой уровень сознания, перемещение, вызываемое одним присутствием нагваля. И мне хотелось бы, чтобы ты знал, что на самом деле нет процедуры, с помощью которой можно было бы передвигать точку сборки. Дух касается ученика, и его точка сборки смещается. Как видишь, все очень просто.
Я сказал ему, что его утверждения беспокоят меня, поскольку они противоречат тому, что я с болью научился воспринимать через личное переживание: что повышенное сознание было реальным, хотя и необъяснимым маневром, выполняемым дон Хуаном, с помощью которого он манипулировал моим восприятием. В течение многих лет нашего общения он время от времени заставлял меня входить в повышенное сознание, хлопая меня по спине. Я указал на это противоречие.
Он ответил, что хлопки по моей спине были скорее приемом ловли моего внимания и устранения сомнений в моем уме, чем действительным маневром манипуляции моим восприятием. Он заметил, и довольно серьезно, что мне повезло в том, что он простой человек без странного поведения. Иначе вместо простых приемов я должен был бы переносить эксцентричные ритуалы перед тем, как он освободил бы мой ум от сомнений, тем самым позволяя духу передвинуть мою точку сборки.
- Чтобы магическое настигло нас, мы должны изгнать из наших умов все сомнения, - сказал он. - Когда сомнений нет - Возможно все.
Он напомнил мне событие, очевидцем которого мне довелось быть несколько месяцев тому назад в городе мехико, и которое я находил непонятным до тех пор, пока он не объяснил мне его, используя парадигму мага.
Я оказался свидетелем хирургической операции, которую выполняла известная целительница. Пациентом был мой приятель. Целительница, оперируя его, вошла во внушительное состояние транса.
Мне удалось заметить, что, используя кухонный нож, она вспорола ему брюшную полость, обнажив пупочную область, отделила его больную печень, промыла ее в ковше со спиртным, вложила назад и закрыла бескровное отверстие простым нажатием своих рук.
В полутемной комнате было полно людей, и все они были свидетелями операции. Некоторые из них, как и я, с интересом наблюдали. Другие, по-видимому, были помощниками целительницы.
После операции я вкратце переговорил с тремя наблюдателями. Все они были согласны, что видели такие же события, что и я. Когда я обратился к своему приятелю-пациенту, он рассказал мне, что чувствовал операцию как тупую, постоянную боль в животе и палящее ощущение в правом боку.
Обо всем этом я рассказал дон Хуану и даже отважился выдвинуть циничное объяснение. Я сказал ему, что полумрак комнаты, по моему мнению, идеально подходил для всех проявлений ловкости рук, которой и объяснялось зрелище внутренних органов, вынутых из брюшной полости, и промывание их в спиртной жидкости. Эмоциональный шок, вызванный внушительным трансом целительницы, который я воспринимал как надувательство - помог создать атмосферу почти религиозной веры.
Дон Хуан тут же заметил, что это циничное мнение, а не циничное объяснение, так как оно не объясняет того факта, что мой приятель действительно выздоровел. Потом дон Хуан предложил другую точку зрения, основанную на знании мага. Он объяснил, что событие опирается на тот замечательный факт, что целительница могла передвигать точки сборки определенного числа людей в ее публике. Единственным надувательством - если это можно называть надувательством - было то, что число людей, находящихся в комнате, не должно было превышать числа, с которым она могла справиться.
Но впечатляющий транс и сопутствующая театральность, по его мнению, были или хорошо продуманными приемами, которыми целительница пользовалась для ловли внимания присутствующих, или бессознательными маневрами, подсказанными самим духом. Чем бы они ни были, это были наиболее уместные средства, с помощью которых целительница могла способствовать развитию единства мышления, необходимого для устранения сомнений из умов присутствующих людей и введения их в состояние повышенного сознания.
Когда она разрезала тело кухонным ножом и вынимала внутренние органы, это не было ловкостью рук, подчеркнул дон Хуан. Это были настоящие события, которые, протекая в повышенном сознании, находились за пределами повседневного здравого смысла.
Я спросил дон Хуана, как целительнице удавалось перемещать точки сборки тех людей, не дотрагиваясь до них. Он ответил, что сила целительницы, дар или колоссальное достижение, служили как проводник духа. Точки сборки передвигал дух, а не целительница, сказал он.
- Я объяснил тебе тогда, хотя ты не понял ни слова, - продолжал дон Хуан. - Что искусство целительницы и сила очищали умы присутствующих от сомнений. Совершая это, она могла позволить духу перемещать их точки сборки. Когда же точки перемещались, становилось возможным все. Они входили в область, где чудеса банальны.
Он категорически утверждал, что целительница определенно была магом, и что если я попытаюсь вспомнить операцию, я найду, что она была безжалостна с людьми вокруг нее, и особенно с пациентом. Я повторил ему, что с легкостью могу вспомнить весь ход операции. Я помню, как высота и тон ровного, женственного голоса целительницы внезапно изменились, когда она вошла в транс, и слышался дребезжащий, низкий мужской бас. Этот голос сообщил, что дух воина доколумбийской эпохи овладел телом целительницы. После сообщения осанка целительницы резко изменилась. Она стала одержимой. Она, по-видимому, абсолютно не сомневалась в себе и провела операцию с полной уверенностью и непоколебимостью.
- Словам "уверенность" и "непоколебимость" я предпочитаю слово "безжалостность", - заявил дон Хуан, а затем продолжил. - Эта целительница была безжалостной, создавая надлежащую обстановку для вмешательства духа.
Он утверждал, что события, такие, как эта операция, трудно объяснимы, хотя на самом деле они очень просты. Они трудны, когда мы по собственному настоянию размышляем о них. Если же о них не думать, все встанет на свои места.
- Но это действительно абсурдно, дон Хуан, - сказал я.
Я напомнил ему, что он требовал серьезности размышления от всех своих учеников, и даже критиковал своего учителя за то, что тот не был хорошим мыслителем.
- Конечно, я настаиваю, чтобы каждый, кто находится рядом со мной, размышлял ясно и понятно, - ответил он. - И я объясняю каждому, кто захочет меня выслушать, что единственный способ думать ясно и понятно заключается в том, чтобы не думать вообще. Я очень прошу тебя понять это отрицание магов.
Я громко запротестовал против запутанности его утверждения. Он засмеялся и начал высмеивать мою необходимость защищать себя. А потом еще раз объяснил, что для мага существует два типа размышления. Первый был обычным повседневным размышлением, которое управлялось нормальным местоположением точки сборки. Это беспорядочное размышление не отвечает действительным нуждам человека и оставляет огромную неясность в его голове. Другой тип является точным размышлением. Оно функционально, экономично и оставляет необъясненными очень мало вещей. Дон Хуан заметил, что этот тип размышления преобладает тогда, когда точка сборки передвинута. Или по крайней мере, повседневный тип мышления, прекращаясь, позволяет перемещаться точке сборки. Поэтому видимое отрицание вообще не является отрицанием.
- Мне бы хотелось, чтобы ты вспомнил что-нибудь из того, чем ты занимался в прошлом, - сказал он. - Я хотел, чтобы ты вспомнил особое передвижение точки сборки. Сделав это, ты перестанешь думать тем способом, которым думаешь обычно. И тогда другой тип мышления, который я называю ясным мышлением, придет ему на смену и заставит тебя вспоминать.
- А как мне остановить мышление? - Спросил я, хотя и знал то, что он мне скажет в ответ.
- "Намеренным" движением твоей точки сборки, - сказал он. - "Намерение" приманивается глазами. Я сказал дон хуану, что мой ум мечется между моментом потрясающей ясности, когда все вокруг меня кристально ясно, и провалом в глубокую ментальную усталость, где я не могу понять ничего из того, что он говорит мне. Он попытался приободрить меня, объяснив, что моя нестабильность была вызвана незначительными колебаниями моей точки сборки, которая не могла удержаться в новой позиции, достигнутой несколькими годами ранее. Колебания были результатом остаточного чувства самосожаления.
- Что еще за новая позиция, дон Хуан? - Спросил я.
- Несколько лет назад - и именно это я хочу, чтобы ты вспомнил - твоя точка сборки достигла места отсутствия жалости, - ответил он.
- Прости, не понимаю, - признался я.
- Место отсутствия жалости - это положение безжалостности, - сказал он. - Ну да ты все это знаешь. Но до той поры, пока ты вспомнишь, я скажу, что безжалостность, будучи особым положением точки сборки, проявляется в глазах мага. Она подобна мерцающей пленке по всей поверхности глаз. Глаза мага блестят. Чем больше блеск, тем более безжалостен маг. Но сейчас твои глаза тусклы.
Он объяснил, что когда точка сборки передвигается в место отсутствия жалости, глаза начинают блестеть. Чем тверже новая позиция схвачена точкой сборки, тем больше сияют глаза.
- Попытайся призвать назад то, что ты уже знаешь об этом, - побуждал он меня.
Он немного помолчал, а затем сказал, не глядя на меня: - Призывать назад - это не то же самое, что вспоминать, - продолжал дон Хуан. - Воспоминание диктуется повседневным типом мышления, в то время, как призывание назад, восстановление, управляется движением точки сборки. Пересмотр своей жизни, который совершает каждый маг, является ключом к движению точки сборки. Маги начинают свой пересмотр через размышление, вспоминая наиболее важные этапы своей жизни. После простого размышления о них, они переходят к тому, что действительно было на месте события. Когда они могут делать это - быть на месте события - они добиваются передвижения точки сборки именно в то место, где она была в тот миг, когда происходило событие. Возвращение полного события с помощью передвижения точки сборки известно как воспоминание магов.
Секунду он смотрел на меня, пытаясь понять, слышал ли я его.
- Наши точки сборки постоянно перемещаются, - объяснил он. - Это незаметное перемещение. Маги верят, что для передвижения точки сборки в определенные, точные позиции, они должны овладеть "намерением". А так как нет способа узнать, что является "намерением", маги позволяют своим глазам приманивать его.
- Все это совершенно непонятно для меня, - сказал я.
Дон Хуан закинул руки за голову и лег на землю. Я сделал то же самое. Наступила длинная пауза молчания. Ветер гнал облака. От их движения у меня почти закружилась голова. И головокружение вдруг резко перешло в знакомое чувство тоски.
Каждый раз, когда я был с доном Хуаном, я чувствовал, особенно в минуты покоя и тишины, подавляющее чувство отчаяния - тоски о чем-то, чего я не мог описать. Когда я был один или в обществе других людей, я никогда не имел этого чувства. Дон Хуан объяснял, что я чувствовал и интерпретировал как тоску то, что на самом деле было внезапным движением моей точки сборки.
Когда дон Хуан заговорил, звук его голоса встряхнул меня, и я сел.
- Ты должен вспомнить тот миг, когда твои глаза заблестели в первый раз, - потому что в тот миг твоя точка сборки достигла места отсутствия жалости. Вспомни, как безжалостность овладела тобой. Безжалостность заставляет блестеть глаза магов, и этот блеск выманивает "намерение". Каждое положение, достигнутое точкой сборки, выражается особым блеском в глазах мага. А так как глаза мага обладают своей особой памятью, они могут вызвать воспоминание любого положения через особый блеск, причастный к этому положению.
Он объяснил, что маги уделяют блеску своих глаз и своему взгляду огромное внимание, поскольку глаза напрямую соединены с "намерением". Как бы это ни звучало, но истина в том, что глаза только поверхностно связаны с миром повседневной жизни. На более глубоком уровне они соединены с абстрактным. Я не представлял, как мои глаза могут снабдить меня таким видом информации, и спросил об этом. Ответом дон Хуана было то, что возможности человека так велики и таинственны, что маги, вместо того, чтобы думать о них, предпочитают исследовать их, надеясь когда-нибудь понять хоть что-то.
Я спросил его, влияет ли "намерение" на глаза обычного человека.
- Конечно! - Воскликнул он. - Ты все знаешь. Но знаешь на таком глубоком уровне, что это безмолвное знание. У тебя нет достаточной энергии, чтобы объяснить это даже самому себе.
- Обычный человек знает о своих глазах то же самое, но у него энергии еще меньше, чем у тебя. Единственным превосходством магов над обычными людьми является то, что они сберегли свою энергию, а это означает более точное и чистое звено, связующее с намерением. Естественно, это означает и то, что они могут вспоминать по своей воле, используя блеск своих глаз для передвижения их точки сборки.
Дон Хуан остановил рассказ и уставился на меня пристальным взглядом. Я отчетливо почувствовал, как его глаза подводили, толкали и подтягивали что-то неопределенное во мне. Я не мог уйти из под его взгляда. Его концентрация была так сильна, что фактически вызывала во мне физическое ощущение. Я чувствовал себя так, словно находился в печи. И совершенно внезапно я заглянул внутрь. Это было ощущение, очень похожее на бытие в рассеянных мечтаниях, но с необычным сопровождающим ощущением сильного осознания себя и отсутствия мыслей. Будучи в высшей мере сознательным, я заглянул внутрь, в ничто.
Огромными усилиями я вытянул себя оттуда.
- Что ты со мной делаешь, дон Хуан?
- Иногда ты совершенно невыносим, - сказал он. - Твоя расточительность может взбесить кого угодно. Твоя точка сборки находилась в наиболее выгодном месте для того, чтобы вспомнить все, что тебе бы захотелось, а что сделал ты? Ты позволил всему уйти, а потом спрашиваешь, что я с тобой делаю.
Он помолчал некоторое время, а потом улыбнулся, когда я вновь сел рядом с ним.
- Но быть несносным - это, воистину, твой величайший плюс, - добавил он. - Так что же я жалуюсь?
Мы громко рассмеялись. Это была просто шутка.
Годами ранее меня очень трогало и смущало огромное участие ко мне дон Хуана. Я не мог себе представить, почему он был так добр ко мне. По его жизни было вполне очевидно, что во мне потребности никакой не было. Он ничего от меня не ожидал. Но я был обучен через болезненный опыт жизни, что никто не бывает беспристрастным, и тем не менее, не мог предвидеть того, что вознаграждение дон Хуана может сделать меня ужасно встревоженным.
Однажды я спросил дон Хуана в упор, довольно циничным тоном, что ему дает наше общение. Я сказал, что не могу догадаться об этом.
- Ты ничего не поймешь, - ответил он.
Его ответ разозлил меня. Я воинственно высказал ему, что глупцом себя не считаю, и что он мог бы по крайней мере попробовать объяснить мне это.
- Отлично, но я должен сказать, что, хотя ты и можешь это понять, ответ тебе определенно не понравится, - сказал он с той улыбкой, которая появлялась всегда, когда он хотел подшутить надо мной. - Как видишь, я просто хочу пощадить тебя.
Я был пойман на крючок, и настаивал, чтобы он рассказал яснее, что имеется в виду.
А ты уверен, что тебе захочется слушать правду? - Спросил он, зная, что я не скажу нет, даже если бы жизнь моя зависела от этого.
- Конечно, я хочу слышать все, что ты можешь выложить мне, - резко ответил я.
Он захохотал над этим, как над забавной шуткой, и чем дольше он смеялся, тем большим становилось мое раздражение.
- Я не вижу здесь ничего смешного, - сказал я.
- Иногда основную истину нельзя подделать, - сказал он. - Основная истина в таком случае как глыба на дне огромной кучи вещей, эдакий краеугольный камень. Если мы жестко посмотрим на нижнюю глыбу, нам может не понравиться результат. Я предпочел бы избежать этого.
Он снова засмеялся. Его глаза, сверкая озорством, казалось, приглашали меня продолжать затронутую тему. И я вновь заявил, что хочу знать, о чем он говорит. Мне хотелось казаться спокойным, но настойчивым.
- Хорошо, если ты и вправду этого хочешь, - сказал он со вздохом человека, которому надоели бесконечными просьбами. - Прежде всего, я должен сказать, что все, что я делаю для тебя - я делаю бесплатно. Ты ничего мне не должен. И как ты знаешь, я безупречен с тобой. Причем моя безупречность с тобой не является капиталовложением. Я не ухаживаю за тобой в надежде, что когда я стану немощным, ты присмотришь за мной. Но я все же извлекаю некоторую неисчислимую выгоду из нашего общения, и этот вид вознаграждения безупречно имеет дело с той нижней глыбой, о которой я упоминал. Но извлеченная мною вещь наверняка или будет для тебя непонятной, или просто не понравится тебе.
Он остановился и посмотрел на меня с дьявольским блеском в глазах.
- Расскажи мне об этом, дон Хуан! - Воскликнул я, разъяренный его тактикой проволочек.
- Мне бы хотелось, чтобы ты держал в уме то, что я рассказываю тебе об этом по твоему настоянию, - сказал он, по-прежнему улыбаясь.
Он сказал правду. Я был просто возмущен.
- Если бы ты судил обо мне по моим действиям с тобой, - начал он. - Ты бы признал, что я образец терпения и последовательности. Но ты не знаешь, что, достигая этого, я борюсь за безупречность, которую раньше никогда не имел. Для того, чтобы проводить с тобой время, я ежедневно трансформирую себя, сдерживая себя благодаря ужасно мучительным усилиям.
Дон Хуан был прав. Мне не понравилось то, что он сказал. Я попытался сохранить свое лицо и саркастически отпарировал удар.
- Не такой уж я плохой, дон Хуан, - сказал я.
Мой голос прозвучал неожиданно неестественно.
- Да нет же, ты плохой, - сказал он довольно серьезно. - Ты мелочный, расточительный, упрямый, насильственный, раздражительный и самодовольный. Ты угрюмый, тяжелый и неблагодарный. Твоя способность к самоиндульгированию неистощима. И что хуже всего, у тебя есть возвышенная идея о себе самом, которая, кстати, ничем не подкреплена.
- И если говорить честно, одно твое присутствие вызывает во мне чувство, чем-то похожее на тошноту.
Я хотел рассердиться. Я хотел протестовать и выразить недовольство, что он не прав, говоря так обо мне, но не мог произнести ни одного слова. Я был уничтожен. Я оцепенел.
Мой вид, после того, как я выслушал нужную истину, был таким, что дон Хуана буквально ломало в приступах смеха, и я даже боялся, как бы он не задохнулся.
- Я же говорил, что тебе это не понравится, или ты вообще ничего не поймешь, - сказал он. - Доводы воина очень просты, но радикально его ухищрение. Воин считает редчайшей возможностью реализацию подлинного шанса быть безупречным, несмотря на свои базовые чувства. Ты даешь мне этот уникальный шанс.
Акт отдавания, свободно и безупречно, омолаживает меня и возобновляет мое удивление. То, что я извлекаю из нашего общения, имеет неоценимое значение для меня. Я просто у тебя в долгу.
Когда он посмотрел на меня, его глаза блестели, но уже без озорства.
Дон Хуан начал объяснять то, что он делал.
- Я нагваль, и передвигаю твою точку сборки блеском своих глаз, - сказал он сухо. - Глаза нагваля могут делать это. И это нетрудно. В конце концов, глаза всех живых существ могут передвигать точку сборки кого-либо еще, особенно если их глаза сфокусированы на "намерении". В нормальных условиях, однако, глаза людей сфокусированы на мире, выискивая пищу... Выискивая убежище... Он подтолкнул меня.
- Выискивая любовь, - добавил он, и громко захохотал.
Дон Хуан постоянно дразнил меня "выискиванием любви". Он все не мог забыть наивный ответ, который я дал ему, когда он спросил меня, чего же я действительно ищу в жизни. Он подводил меня к признанию того, что я не имею ясной цели, и буквально завыл от смеха, когда я сказал, что ищу любовь.
- Хороший охотник гипнотизирует свою жертву глазами, - продолжил он. - Своим взглядом он передвигает точку сборки своей жертвы, и все же его глаза обращены на мир в поисках пищи.
Я спросил его, могут ли маги гипнотизировать людей своим взглядом. Он тихо хохотнул и сказал, что на самом деле я хочу знать, могу ли я гипнотизировать своим взглядом женщин, несмотря на то, что мои глаза уже сфокусированы на мире в поисках любви. Он добавил уже серьезно, что предохранительным клапаном магов было то, что со временем их глаза действительно фокусируются на "намерении", и их больше не интересует их гипнотическое воздействие на других людей.
- Но магам, чтобы использовать блеск своих глаз для передвижения своей точки сборки или кого-либо еще, - продолжал он. - Необходимо быть безжалостными. Вот поэтому они и знакомятся с той особой позицией точки сборки, которая называется местом отсутствия жалости. Это особенно верно для нагвалей.
Он сказал, что каждый нагваль развивает специфический сорт безжалостности наедине с самим собой. Он взял для примера мой случай и сказал, что благодаря моей неустойчивой естественной конфигурации, я представляюсь для видящих не как сфера светимости, составленная из четырех шаров, вдавленных друг в друга - обычная структура нагваля, - а как сфера, составленная только из трех сжатых шаров. Эта конфигурация автоматически скрывает мою безжалостность за маской индульгирования и неряшливости.
- Нагвали всегда вводят в заблуждение, - сказал дон Хуан. - Они производят впечатление того, что являются не теми, причем делают это так совершенно, что все, включая тех, кто хорошо знает их, верят в их маскарад.
- Я действительно не понимаю, неужели ты хочешь сказать, что я маскируюсь, дон Хуан? - Запротестовал я.
- Ты выдаешь себя за индульгированного, расслабленного человека, - сказал он. - Ты создаешь впечатление щедрого добряка с огромным состраданием. И все уверены в твоей искренности. Они могут даже поклясться, что ты действительно такой.
- Но я действительно такой!
Дон Хуан скорчился от смеха.
Направление беседы приняло оборот, который был мне не по душе. Я хотел двигаться только прямо, я ему возразил, что искренен во всех своих поступках. Я требовал, чтобы он дал мне пример моей инаковости. Он сказал, что я насильственно подсовываю людям свою неоправданную щедрость, давая им доказательство моей непринужденности и открытости. Я возразил, что быть открытым - черта моей натуры. Он засмеялся и ответил, что если это так, то почему я всегда требую, правда, не выражая этого вслух, чтобы люди, с которыми я имею дело, осознавали, что я обманываю себя. Доказательством служит то, что когда им не удается осознать мою маску, и они принимают мою псевдо-слабость за чистую монету, я обрушиваю им на голову свою холодную безжалостность, которую пытаюсь замаскировать.
Его замечание вызвало во мне чувство отчаяния, так как я был не согласен с ним. Но я молчал. Я не пытался доказать ему, что я обижен. И просто не знал, что делать, когда он встал и пошел прочь. Я остановил его, схватив за рукав. Это было незапланированное движение какой-то части меня, это она пугала меня и заставляла его смеяться. Он снова сел, изобразив на лице чувство удивления.
- Мне не хочется показаться грубым, - сказал я, - но я должен узнать об этом больше, хотя это и расстраивает меня.
- Заставь свою точку сборки двигаться, - посоветовал он. - Мы уже говорили о безжалостности раньше. Ну вспоминай же!
Он смотрел на меня с искренним ожиданием, хотя и видел, что я ничего не могу вспомнить. Он снова заговорил об образах безжалостности нагвалей. Он сказал, что его собственный метод состоит в том, чтобы подвергать людей порывам принуждения и отрицания, скрываемым за обаянием понимания и рассудительности.
- А что собой представляют все эти объяснения, которые ты даешь мне? - Спросил я. - Неужели они результат истинной рассудительности и желания помочь мне понять?
- Нет, - ответил он. - Они являются результатом моей безжалостности.
Я страстно возразил, что мое собственное желание понять было искренним. Он похлопал меня по плечу и объяснил, что мое желание понять действительно искренне, но вот великодушие и моя щедрость - напускные. Он сказал, что нагвали маскируют свою безжалостность автоматически, даже против своей воли.
Пока я слушал его объяснения, у меня появилось странное ощущение в задней части моего мозга, что когда-то мы уже подробно останавливались на концепции безжалостности.
- Я не рациональный человек, - продолжал он, взглянув мне в глаза. - Я только кажусь им, поскольку моя маска очень эффективна. То, что ты принимаешь за рассудительность, является моим отсутствием жалости. Ведь безжалостность - Это полное отсутствие жалости.
- В твоем случае, поскольку ты маскируешь свое отсутствие жалости великодушием и щедростью, ты кажешься легким и открытым. Хотя на самом деле ты так же щедр, как я рассудителен. Мы оба с тобой мошенники. Мы совершенствуем искусство маскировки того факта, что не чувствуем жалости.
Он сказал, что полное отсутствие жалости его бенефактора было замаскировано за фасадом добродушного, практичного шутника с непреодолимой потребностью подшутить над каждым, с кем он входил в контакт.
- Маской моего бенефактора был счастливый, спокойный человек без мирских забот, продолжал дон Хуан. - Но под всем этим, как и все нагвали, он был таким же холодным, как арктический ветер.
- Но ты же не холодный, дон Хуан, - сказал я искренне.
- Нет, я холодный, - настаивал он. - Просто эффективность моей маски дает тебе ощущение теплоты.
Он продолжал объяснять, что маска нагваля Элиаса состояла в доводящей до бешенства дотошности относительно деталей и точности, которая создавала ложное впечатление внимательности и основательности.
Он начал описывать поведение нагваля Элиаса. Рассказывая, он по-прежнему смотрел на меня. И может быть из-за того, что он смотрел на меня так внимательно, я никак не мог сконцентрироваться на том, что он мне говорил. Я сделал невероятное усилие, стремясь собрать свои мысли.
Он секунду наблюдал за мной, а потом вернулся к объяснению безжалостности, но я больше не нуждался в его объяснении и сказал ему, что вспомнил все, что он хотел - тот день, когда мои глаза блестели в первый раз. В самом начале моего ученичества мне удалось самостоятельно переменить свой уровень сознания. Моя точка сборки достигла позиции, которую называли местом отсутствия жалости.
Место отсутствия жалости Дон Хуан сказал мне, что особой необходимости говорить подробно о моем воспоминании нет, во всяком случае, не сейчас, поскольку разговор используется только для подведения к воспоминанию. А раз точка сборки передвинулась, полное переживание проживается вновь. Еще он сказал, что для меня лучшим способом подойти к полному воспоминанию была прогулка.
После этого мы встали и пошли очень медленно и молчаливо по тропам этих гор. Мы шли до тех пор, пока я не вспомнил все.
Мы находились на окраине Гуаямоса, в Северной Мексике, по пути из Ногалеса, штат Оризона, когда мне стало ясно, что с дон Хуаном что-то не так. Уже час или больше того он был необычно молчалив и мрачен. Я бы ничего и не подумал об этом, но потом, внезапно, его тело бесконтрольно задрожало. Его подбородок ударился о грудь, как будто мышцы шеи больше не удерживали тяжесть его головы.
- Тебя затошнило от езды, дон Хуан? - Спросил я в испуге.
Но он ничего не отвечал и только тяжело дышал через рот.
На первом этапе нашего путешествия, который занял несколько часов, с ним было все в порядке. Мы много говорили обо всем и ни о чем. А когда мы остановились в городе Санта Ана на заправку, он даже немного поотжимался на капоте машины, разминая мышцы плеч.
- Что с тобой, дон Хуан? - Спросил я.
Я почувствовал приступ беспокойства в животе. Как только я открыл дверь машины со своей стороны, он вцепился в мою руку железной хваткой. Очень тяжело и с моей помощью дон Хуан выбрался из машины через водительское кресло. Очутившись на тротуаре, он, схватив мои плечи обеими руками, с трудом выпрямил свою спину. В зловещем молчании мы дотащились по улице до ветхого строения, где находился ресторан.
Дон Хуан всей тяжестью повис на моей руке. Его дыхание было таким быстрым, а дрожь тела такой пугающей, что я запаниковал. Я оступился и оперся о стену, удерживая наши тела от падения. Мое беспокойство было таким сильным, что я даже не мог думать. Я взглянул в его глаза. Они были тусклы. В них не было обычного блеска.
Мы неуклюже ввалились в ресторан, и заботливый официант, бросившись нам навстречу, помог дон Хуану.
- Как ты себя чувствуешь сегодня? - Крикнул он в ухо дон Хуану.
Он фактически перенес дон Хуана от дверей к столику, усадил его и потом куда-то исчез.
- Ты знаешь его, дон Хуан? - Спросил я, когда мы уселись.
Не глядя на меня, он прошептал что-то неразборчивое. Я встал и вышел на кухню, разыскивая непоседливого официанта.
- Ты знаешь старика, который со мной? - Спросил я его, когда наконец наткнулся на него.
- Да, конечно, я знаю его, - сказал он, своим видом показывая, что у него есть достаточно терпения, чтобы ответить на один вопрос. - Это старик, которого мучают припадки.
Такое заявление расставило все на свои места. Теперь я знал, что, пока мы ехали, у дон Хуана случился легкий припадок. Здесь ничего нельзя было сделать, чтобы избежать его, но я чувствовал себя беспомощным и взволнованным. Чувство, что едва не произошло нечто худшее, вызывало тошноту в моем желудке.
Я вернулся к столику и молчаливо сел. Вдруг все тот же официант возник перед нами с двумя тарелками свежих креветок и двумя большими мисками с черепаховым супом. Мне пришло в голову, что либо в ресторане обслуживают только креветками и черепаховым супом, либо дон Хуан, бывая здесь, заказывал только эти блюда.
Официант закричал дон Хуану так громко, что на миг заглушил гомон посетителей.
- Надеюсь, тебе понравится твоя еда! - Кричал он. - Если я буду нужен тебе, махни рукой. Я тут же подойду.
Дон Хуан утвердительно кивнул головой, и официант скрылся, ласково похлопав его по спине.
Дон Хуан ел с жадностью, улыбаясь чему-то про себя. Я был так обеспокоен, что мысль о еде вызывала во мне только тошноту. Но когда я достиг знакомого мне порога беспокойства, получилось так, что чем больше я волновался, тем более голодным себя чувствовал. Я попробовал еду и нашел ее невероятно вкусной.
После еды я почувствовал себя немного лучше, но ситуация не изменилась и мое беспокойство не уменьшалось.
Когда дон Хуан поел, он помахал рукой, подняв ее над головой. Тут же подскочил официант и протянул мне счет.
Я заплатил ему, и он помог дон Хуану подняться. Он вывел его под руку из ресторана и даже помог ему перейти через улицу и экспансивно попрощался с ним.
Мы с трудом дотащились до машины, дон Хуан тяжело опирался на мою руку, пыхтя и останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перевести дыхание. Официант стоял в дверях, словно желая убедиться, что я не дам дон Хуану упасть.
Понадобилось две или три минуты, чтобы усадить дон хуана в машину.
- Скажи, чем я могу помочь тебе, дон Хуан? - Умолял я.
- Разверни машину, - велел он запинающимся, едва слышным голосом, - мне надо в другой конец города, в магазин. Там меня знают. Там мои друзья.
Я сказал ему, что не имею понятия, о каком магазине он говорит. Дон Хуан начал что-то шептать бессвязно, у него началась истерика. Он яростно бил ногами о пол машины и, надувая губы, сплевывал прямо себе на рубашку. Потом у него наверняка был момент ясного сознания. Я был ужасно расстроен, наблюдая, с каким усилием он пытается привести в порядок свои мысли. В конце концов ему удалось объяснить мне, где находится нужный магазин.
Мой дискомфорт достиг наивысшего предела. Я боялся, что припадок дон Хуана окажется гораздо серьезнее, чем я думал. Мне захотелось вылечить его, отвезти к родным или к его друзьям, но я не знал их. Я не знал, что мне делать дальше. Я развернулся и поехал к магазину, который, как он сказал, был на другом конце города.
Я подумывал о том, чтобы вернуться в ресторан и спросить у официанта, не знает ли он родных дон Хуана. Я надеялся, что кто-нибудь в магазине узнает его. Чем больше я размышлял о своем неловком положении, тем больше начинал жалеть себя. Дон Хуану приходил конец. У меня появилось ужасное чувство потери, чувство судьбы. Мне будет нехватать его. Но чувство потери сходило на нет от досады, что при худшем исходе все заботы о нем свалятся на мои плечи.
Я колесил почти час, высматривая магазин, и не мог найти его. Дон Хуан признался, что, возможно, он ошибается, и что магазин может быть в другом городе. Вот тогда я полностью выдохся и понятия не имел о том, что делать дальше.
В моем нормальном состоянии сознания у меня всегда было странное чувство, что я знаю гораздо больше, чем говорит мне мой рассудок. Теперь же под влиянием его умственного кризиса я был уверен, не зная почему, что его друзья ждут дон Хуана где-то в мексике, хотя не знал, где именно.
Мое изнеможение было более чем физическим. Это была смесь заботы и вины. Меня тревожило, что я связался с хилым стариком, который, как я теперь знал, по-видимому, был смертельно болен. И я чувствовал вину от того, что оказался неверным ему.
Я остановил машину около береговой черты. Потребовалось около десяти минут, чтобы вытащить дон Хуана из машины, мы пошли к океану, но стоило нам приблизиться к нему, как дон Хуан шарахнулся в сторону и отказался идти дальше. Он шептал, что воды залива Гуаямос пугают его.
Он повернулся и повел меня к большому квадрату - пыльной площади, на которой не было даже скамеек. Дон Хуан опустился на бордюру. Пылеуборочная машина прошла мимо нас, вращая стальными щетками, а так как вода не увлажняла их, я задохнулся, кашляя, в облаке пыли.
Ситуация настолько беспокоила меня, что в моем уме мелькнула мысль, а не бросить ли мне его прямо здесь. Я даже смутился, осознав такую мысль, и похлопал дон Хуана по спине.
- Ты должен сделать усилие и сказать, куда мне везти тебя, - сказал я мягко. - Куда ты хочешь пойти со мной.
- Я хочу, чтобы ты пошел к черту, - ответил он ломаным, скрипучим голосом.
Услышав его ответ, у меня появилось подозрение, что дон Хуан, возможно, и не страдает от приступа, а просто переживает какое-то другое разрушительное состояние, которое лишило его ума и сделало буйным.
Внезапно он встал и пошел от меня. Я отметил, каким слабым он выглядел. Он постарел за несколько часов. Присущая ему энергия иссякла, и теперь я видел перед собой ужасно старого и немощного человека.
Я поспешил помочь ему. Волна огромной жалости затопила меня. Я увидел себя старым и слабым, почти неспособным передвигаться. Это было невыносимо. Я был готов заплакать, но не за дон Хуана, а за себя. Я поддерживал его за руку и молча пообещал, что буду присматривать за ним, что бы там ни случилось.
Я погрузился в мечтательные самосожаления, когда вдруг почувствовал цепенящую силу пощечины. Прежде чем я пришел в себя от неожиданности, дон Хуан ударил меня по шее. Он стоял лицом ко мне, дрожа от бешенства. Его губы были полуоткрыты и бесконтрольно дрожали.
- Кто ты? - Крикнул он натянутым голосом.
Он повернулся к куче зевак, которые собрались к этому времени.
- Я не знаю, кто этот человек, - сказал он им. - Помогите мне. Я одинокий старый индеец. А он чужак и хочет убить меня. Они все ищут одиноких старых людей и убивают их для удовольствия.
Поднялся шум неодобрения. Несколько молодых, здоровенных парней смотрели на меня с явной угрозой.
- Что ты делаешь, дон Хуан? - Спросил я его как можно громче. Мне хотелось убедить толпу, что я с ним.
- Я не знаю тебя, - закричал дон Хуан. - Оставь меня в покое.
Он повернулся к толпе и попросил помочь ему. Он просил подержать меня, пока не придет полиция.
- Держите его, - кричал он. - Ну кто-нибудь, прошу вас, вызовите полицию. Уж там знают, что делать с этим типом.
У меня возник образ мексиканской тюрьмы. Никто не узнает, где я. Возможно, пройдет несколько месяцев, прежде чем кто-то заметит мое исчезновение. Мысль об этом заставила меня действовать с какой-то злобной выдержкой. Я лягнул первого парня, который приблизился ко мне, и бросился наутек в паническом бегстве. Я знал, что бегу, спасая свою жизнь. Несколько парней погнались за мной.
Пока я мчался к главной улице, я понял, что в таком маленьком городке, как Гуаямос, полисмен должен наверняка патрулировать пешком по площади. Во всяком случае, в поле зрения не было ни одного, и прежде чем я рванулся дальше, мне попался первый магазин на моем пути. Я притворился, что интересуюсь антикварными вещами.
Молодой человек, бежавший вслед за мной, шумно пронесся мимо меня. Я быстро придумал краткий план: купить как можно больше вещей. Я должен показаться людям в магазине обычным туристом. Потом я попрошу кого-нибудь помочь мне донести покупки до машины.
Я так и сделал, выбрав то, что хотел. Потом заплатил пареньку в магазине, чтобы он помог мне донести мои пакеты, но стоило мне приблизиться к машине, как я увидел дон хуана, стоявшего возле нее в окружении толпы. Он что-то рассказывал полицейскому, который делал записи.
Все оказалось бесполезным. Мой план рухнул. К машине было не пройти. Я велел молодому пареньку оставить пакеты на тротуаре и сказал ему, что за мной скоро должен под" ехать мой друг, который отвезет меня в гостиницу. Паренек ушел, а я, прикрываясь пакетами, которые держал перед собой, наблюдал за дон Хуаном и людьми вокруг него.
Я видел, как полицейский проверил мои калифорнийские номерные знаки, и это меня окончательно убедило, что мне пришел конец. Обвинение безумного старика было слишком серьезным. К тому же, я убегал, а это только подтверждало мою виновность в глазах полицейского. Кроме того, я был уверен, что полицейский не поверит мне и с удовольствием арестует иностранца.
Я стоял в подворотне, наверное, целый час. Полицейский ушел, но толпа по-прежнему окружала дон Хуана, который что--о кричал и взволнованно размахивал руками. Я был далеко и не мог расслышать того, что он говорил, но вполне представлял суть его быстрых и нервных выкриков.
Мне позарез нужен был другой план. Я решил остановиться в гостинице и переждать там пару дней, а уж потом рискнуть и добраться до машины. Я подумывал вернуться в магазин и вызвать там такси. Я никогда не нанимал такси в Гуаямосе и понятия не имел, есть ли оно тут вообще. Но мой план рухнул тут же, как только я понял, что если в полиции служат не дураки, а рассказ дон Хуана принят серьезно, они наверняка проверят все гостиницы. Может быть, полицейский, оставив дон Хуана, уже этим и занимается.
В уме появилась другая мысль - отправиться на автобусную станцию и дождаться автобуса в какой-нибудь город у международной границы. Или любой другой автобус, лишь бы уехать из Гуаямоса. Я тут же отбросил и эту идею. Конечно же, дон Хуан дал мои данные полицейскому, и полиция уже предупредила всех на автобусной станции.
Мой ум был охвачен слепой паникой. Я постарался чаще дышать, чтобы успокоить свои нервы.
Я заметил, что толпа возле дон Хуана начинает расходиться. Полицейский вернулся с коллегой, и они медленно двинулись к концу улицы. В этот миг я почувствовал внезапное бесконтрольное желание. Было так, будто мое тело отсоединилось от моего мозга. Я пошел к своей машине, неся с собой все пакеты. Без малейшего страха или следов беспокойства я открыл багажник, сложил туда пакеты, затем открыл водительскую дверь.
Дон Хуан стоял на тротуаре возле машины, рассеянно наблюдая за мной. Я взглянул на него с совершенно не свойственной мне холодностью. Никогда в жизни у меня не было такого чувства. Я не чувствовал ненависти или даже гнева. Я даже не сердился на него. Это чувство не было ни смирением, ни терпением. И уж конечно, оно не было добротой. Скорее это было холодное безразличие, пугающее отсутствием жалости. В этот миг меня совершенно не заботило, что случится с дон Хуаном или со мной. Дон Хуан встряхнулся верхней частью тела, как собака после купания. И тут же, словно все было только плохим сном, он вновь превратился в человека, которого я знал. Он быстро вывернул наизнанку свою куртку. Это была какая-то двухлицевая куртка, бежевая с одной стороны и черная с другой. Теперь он был одет в черную куртку. Дон Хуан бросил свою соломенную шляпу в машину и аккуратно пригладил свои волосы. Он вытащил воротничок рубашки поверх воротника куртки, и это тут же сделало его гораздо моложе. Ни слова не говоря, он помог мне сложить оставшиеся пакеты в машину.
Когда оба полицейских бросились к нам, дуя что есть мочи в свои свистки, привлеченные стуком дверей машины, дон Хуан очень проворно побежал им навстречу. Он внимательно выслушал их и заверил, что им не о чем беспокоиться. Он объяснил, что они, по-видимому, встретили его отца, слабого старого индейца, который страдал умственной недостаточностью. Пока он рассказывал им все это, дон Хуан то открывал, то закрывал двери машины, как бы проверяя замки. Он перенес пакеты из багажника на заднее сидение. Его подвижность и юношеская сила были полной противоположностью вялым движениям старика, который был здесь несколько минут назад. Я знал, что он все это делает для того полицейского, который видел его раньше. На его месте я бы и секунды не сомневался, что передо мной стоит сын того умалишенного старика-индейца.
Дон Хуан назвал им ресторан, где они могут узнать про его отца, а потом без слов и всякого стыда сунул им взятку.
Я даже не потрудился что-либо объяснить полицейскому. Что-то вынуждало меня чувствовать себя твердым, холодным, деловым и безмолвным.
Мы молча влезли в машину. Полицейский не спрашивал меня ни о чем. Казалось, он слишком устал, чтобы заниматься опросом. Мы двинулись вперед.
- Что за ерунду ты вытворял здесь, дон Хуан? - Спросил я, и холодность моего тона удивила меня.
- Это был первый урок по безжалостности, - ответил он.
Дон Хуан заявил, что по пути в Гуаямос он предупредил меня о предстоящем уроке по безжалостности. Я признался, что не обратил на это внимания, так как считал, что мы просто беседуем друг с другом, скрашивая монотонность езды.
- Я никогда просто так не беседую, - строго сказал он. - Ты должен знать, что было потом. После полудня я создал ситуацию, необходимую для того, чтобы сдвинуть твою точку сборки в позицию, где исчезает жалость. Эта позиция известна как место отсутствия жалости.
- Проблема, которую решают маги, - продолжал он, - состоит в том, что место отсутствия жалости может быть достигнуто только с минимальной помощью. Нагваль создает сцену, но точку сборки должен сдвинуть сам ученик.
- Сегодня ты сделал это. Я помог тебе, возможно, несколько драматично, сдвинув твою точку сборки в особую позицию, которая превратила меня в немощного и непредсказуемого старика. Я не просто действовал как старый и немощный человек. Я был им.
Озорной огонек в его глазах подсказал мне, что он наслаждается этим моментом.
- Совершенно необязательно было поступать именно так, - продолжал он. - Я мог бы заставить тебя сдвинуть точку сборки и без такой жесткой тактики, но видишь, не удержался. Поскольку эта ситуация никогда не повторится вновь, мне хотелось узнать, смогу ли я действовать так, как действовал мой бенефактор. Поверь мне, я удивлялся себе не меньше, чем ты.
Я почувствовал себя до невероятности легко. Я без труда принял все, что он сказал мне. И не было вопросов, я понял все и не нуждался в его объяснениях.
Потом он сказал то, что я уже знал, но не мог выразить в словах, потому что не мог найти подходящего выражения, чтобы описать это. Он сказал, что все, выполняемое магами, есть движения точки сборки, а такие движения управляются количеством энергии, которое маги вкладывают в свои команды.
Я упомянул дон Хуану, что знал все это, и даже больше того. А он ответил, что внутри каждый человек является гигантским, темным озером безмолвного знания, которое каждый из нас интуитивно чувствует. Он сказал мне, что я могу интуитивно чувствовать его немного яснее, чем обычный человек, благодаря своей вовлеченности на путь воина. Потом он добавил, что маги - единственные существа на земле, которые преднамеренно выходят за интуитивный уровень, обучаясь двум трансцендентальным вещам: во-первых, постигая существование точки сборки, и во вторых, заставляя точку сборки двигаться.
Он подчеркивал снова и снова, что наиболее сложным знанием, которым обладали маги, был наш потенциал чувствующих существ и знание того, что содержание восприятия зависит от положения точки сборки.
В этот момент я начал переживать уникальное затруднение в концентрации на том, о чем он говорил, не потому, что был чем-то отвлечен или утомлен, но потому, что мой ум сам по себе начал играть в игру предвосхищения его слов, словно какая-то неизвестная часть меня безуспешно пыталась найти слова, которые были бы адекватны мыслям. И пока дон Хуан говорил, я чувствовал, что могу предсказать, как он выразит мои собственные безмолвные мысли. Я вздрогнул, осознав, что его выбор слов в любом случае был лучше, чем мой. Но предвосхищение его фраз уменьшало мою концентрацию.
Я резко прижался к краю дороги. И правда, впервые в жизни у меня было ясное знание дуализма во мне, как-будто внутри меня находились две совершенно отдельные части. Одна была очень старой, спокойной и безразличной. Она была тяжелой, темной и связанной с чем-то еще. Эта часть во мне не волновалась ни о чем, потому что она была одинакова со всем остальным. Она пользовалась всем без ожиданий. Другая часть была светлой, новой, пушистой и возбужденной. Она была нервной и быстрой. Она волновалась о себе, так как была ненадежной и не пользовалась ничем, просто потому, что не обладала способностью связывать себя с чем-либо. Она была одинока и уязвима, располагалась на поверхности. Это была часть, из которой я смотрел на мир.
Я преднамеренно осмотрелся из этой части. Куда бы я не посмотрел, везде были обширные возделанные земли. И эта ненадежная, пушистая и обеспокоенная часть меня была схвачена между гордостью за трудолюбие человека и грустью от зрелища великолепной древней сонорской пустыни, переходившей в опрятную картину пашни и культивированных растений.
Старая, темная, тяжелая часть меня ни о чем не волновалась. И эти две части вступили в спор. Пушистая часть хотела взволновать тяжелую часть, а та, наоборот, хотела остановить волнение легкой части и научить ее пользоваться и наслаждаться.
- Почему ты остановился? - Спросил дон Хуан.
Его голос вызвал реакцию, но было бы неточным сказать, что это я прореагировал. Звук его голоса, казалось, укреплял пушистую часть, и внезапно я узнал самого себя.
Я описал дон Хуану осознание своего дуализма. Как только он начал объяснять это в терминах позиции точки сборки, я потерял свою твердость. Пушистая часть стала такой же пушистой, какой была в тот миг, когда я заметил мою двойственность, и я вновь знал все, что мне объяснял дон Хуан.
Он говорил, что, когда точка сборки движется и достигает места отсутствия жалости, позиции рациональности и здравого смысла ослабевают. Ощущение, которое я имел о старой, темной, молчаливой стороне, было взглядом того, что предшествовало разуму.
- Я точно знал, о чем ты говорил, - сказал я ему, - я знаю огромное количество вещей, но не могу высказать то, что знаю. Я не знаю, как начать.
- Я уже упоминал тебе об этом, - объяснил он. - То, что ты переживал и называл дуализмом, является взглядом из другой позиции твоей точки сборки. Из этой позиции ты смог почувствовать древнюю сторону человека. А то, что знает древняя сторона человека, называется безмолвным знанием. Именно это знание ты и не можешь выразить.
- А почему не могу? - Спросил я.
- Потому что, чтобы выразить его, тебе необходимо владеть и пользоваться непомерным количеством энергии, - ответил он. - В данный момент ты еще не накопил ее.
- Безмолвное знание есть у каждого из нас, - продолжал он. - Это полнейшее мастерство, полнейшее знание обо всем. Но это еще не значит, что нельзя говорить о том, что знаешь.
- Маги верят, что когда человек осознает то, что он знает, и хочет быть сознательным к тому, что он знает, он теряет из поля зрения то, что он знал. Это безмолвное знание, которое ты не в силах описать, конечно же, является "намерением", духом, абстрактным. Ошибка человека в том, что он хочет знать его прямо, так, как он знает повседневную жизнь. И чем больше он того хочет, тем более эфемерным становится знание.
- Ты простыми словами скажи, что это значит? - Попросил я.
- Это значит, что человек отказывается от безмолвного знания ради мира разума, - ответил он. - Чем больше он цепляется за мир разума, тем более эфемерным становится "намерение".
Я завел машину, и мы двинулись в полном молчании. Дон Хуан больше не показывал мне дорогу и не объяснял, как надо ехать - что он часто делал, стараясь раздразнить мою собственную важность. У меня не было ясного представления о том, куда надо ехать, но что-то внутри меня знало и это. Я позволил этой части взять руководство на себя.
Поздним вечером мы под" ехали к большому дому, который группа дон Хуана имела в сельской местности штата Синалса в Северо-западной Мексике. Наше путешествие, казалось, вообще не потребовало много времени. Я не мог вспомнить подробности нашей поездки. Все, что я знал о ней, пожалуй, было то, что мы ни о чем не говорили. Дом казался пустым. Не было никаких признаков, что в нем жили люди. Но я знал, что друзья дон Хуана находятся в доме. Я чувствовал их присутствие, хотя и не видел их.
Дон Хуан зажег керосиновые лампы, и мы сели за массивный стол. Казалось, что дон Хуан собирается поесть. Мне было интересно, что он скажет или сделает, но в этот момент бесшумно вошла женщина и поставила на стол большую тарелку с едой. Я не был готов к ее появлению, и когда она вышла из темноты на свет, как бы возникнув из ниоткуда, я непроизвольно открыл рот.
- Не пугайся, это я, Кармела, - сказала она и исчезла, вновь растворившись в темноте.
А я все сидел с открытым ртом. Дон Хуан захохотал так сильно, что, мне кажется, все, кто был в доме, услышали его. Я думал, что они придут сюда, но никто не появился.
Я попробовал есть, но голодным не был. Тогда я начал размышлять о женщине. Я не знал ее. То есть я почти узнал ее, но я не мог заставить свое воспоминание подняться из тумана, который окутывал мои мысли. Я яростно боролся с самим собой, проясняя свой ум, а когда почувствовал, что на это потребуется слишком много энергии, то просто сдался.
Сразу после того, как я прервал свое размышление о ней, я начал переживать странное, цепенящее беспокойство. Сначала мне казалось, что это темный, массивный дом и безмолвие в нем и вокруг него угнетали меня. Но потом моя тоска выросла до невероятных размеров, особенно когда я услышал слабый собачий лай вдалеке. На миг мне показалось, что мое тело вот-вот должно взорваться. Дон Хуан немедленно вмешался. Он подскочил ко мне и начал давить мне на спину, пока она не затрещала. Давление на спину немедленно вызвало облегчение.
Когда я успокоился, то понял, что вместе с беспокойством, которое почти уничтожило меня, я потерял ясное чувство знания обо всем. Я больше не мог предвещать того, как дон Хуан выразит словами то, что я знал.
А дон Хуан тем временем начал очень своеобразное объяснение. Сначала он сказал, что причина беспокойства, заставшего меня врасплох с быстротой молнии, заключалась во внезапном движении моей точки сборки, вызванным неожиданным появлением Кармелы и моей неизбежной попыткой передвинуть свою точку сборки в то место, где я мог бы вспомнить ее полностью.
Он посоветовал мне воспользоваться идеей периодических атак того же типа беспокойства, и благодаря этому поддерживать движение моей точки сборки.
- Любое движение точки сборки подобно умиранию, - сказал он. - Все в нас становится несвязным, а потом присоединяется к источнику огромнейшей силы. Это увеличение энергии чувствуется как уничтожение беспокойства.
- И что же мне делать, когда это случится? - Спросил я.
Ничего, - ответил он. - Просто жди. Вспышка энергии пройдет. Опасно не знать, что может случиться с тобой. А когда ты знаешь - это уже не реальная опасность.
Потом он рассказал о древних людях. Он сказал, что древние люди знали, и даже более прямым образом, что делать и как лучше обходиться с этим. Но поскольку они все выполняли очень хорошо, у них начало развиваться чувство самости, которое дало им веру, что они могут предсказывать и планировать действия, которые были нужны им для использования. Так появилась идея об индивидуальном "я", и это индивидуальное "я" начало определять природу и сферу человеческих поступков.
А когда чувство индивидуального "я" стало сильнее, люди потеряли естественную связь с безмолвным знанием. Современный человек, будучи наследником такого развития, теперь находит себя так безнадежно удаленным от источников всего, что все, что бы он ни делал, выражает его отчаяние в яростных и циничных актах самоуничтожения. Дон Хуан утверждал, что причина отчаяния и цинизма человека заключена в небольшом остатке безмолвного знания, который остался у него, и этот остаток совершает две вещи: во-первых, он дает человеку представление о его древней связи с источником всего, и во-вторых, создает у человека чувство, что без этой связи у него не будет надежды на мир, удовлетворение и успех.
Мне показалось, что я поймал дон Хуана на противоречии. Я указал ему, что он говорил мне когда-то, что борьба является естественным состоянием воина, тогда как мир был аномалией.
- Это верно, - признался он. - Но борьба для воина не означает актов индивидуальной или коллективной глупости или бессмысленного насилия. Война для воина является тотальной борьбой против этого индивидуального "я", которое лишает человека его силы.
Затем дон Хуан сказал, что сейчас самое время поговорить о безжалостности - наиболее основной предпосылке магии. Он рассказал об открытии магов, что любое движение точки сборки означает удаление от излишнего интереса к индивидуальному "я", который отличает современных людей. Он продолжал говорить, что маги верят в существование позиции точки сборки, которая делает человека убийственным эгоистом, полностью вовлеченным в свой образ самого себя. Потеряв надежду когда-нибудь вернуться к источнику всего, человек ищет утешения в своей самости. А поступая так, он все сильнее и сильнее фиксирует свою точку сборки в той самой позиции, которая увековечивает его образ самого себя. Поэтому можно с уверенностью сказать, что любое движение точки сборки удаляет ее от привычной позиции, а это в свою очередь приводит к удалению от самоотражения человека и его спутника - собственной важности. Дон Хуан описывал собственную важность как силу, порожденную человеческим образом самого себя. Он повторял, что именно эта сила держит точку сборки фиксированно там, где она находится в настоящее время. По этой причине напор пути воина свергает с пьедестала собственную важность. И все, что делают маги, направлено на достижение этой цели.
Он объяснил, что маги срывают маску с собственной важности и находят, что это самосожаление, замаскированное подо что-то еще.
- Возможно, это не очень звучит, но зато правда, - сказал он. - Самосожаление - это реальный враг и источник человеческих несчастий. Не имея жалости к себе, человек не позволит себе быть схваченным собственной важностью. Но если сила собственной важности имеет место, она образует свой собственный импульс. И это, по-видимому, независимое свойство собственной важности придает ей ложное чувство ценности. Его объяснение, которое я при нормальных обстоятельствах нашел бы невразумительным, показалось мне очень убедительным. Но из-за двойственности во мне, которая все еще имела место, оно казалось немного упрощенным. Дон Хуан устремлял свои мысли и слова на определенную цель. И я, в моем нормальном состоянии сознания, как раз и был этой целью.
Он продолжил свое объяснение, сказав, что маги абсолютно убеждены, что, перемещая свои точки сборки с их привычной позиции, мы достигаем состояния бытия, которое может быть названо только безжалостностью. Маги знают, благодаря своим практическим действиям, что как только их точки сборки смещаются, их собственная важность разлетается в клочья. Без привычного положения их точек сборки образ личного "я" больше не подтверждается. А без тяжелой фокусировки на образе самих себя они теряют и жалость к себе и собственную важность. Поэтому маги правы, говоря, что собственная важность - это просто замаскированное самосожаление.
Затем он взял мое послеобеденное переживание и проследил его шаг за шагом. Он заявил, что нагваль в своей роли лидера или учителя проявляет себя в наиболее деловой, и в то же время в наиболее безупречной манере. Поскольку он не в силах рационально планировать ход своих поступков, нагваль всегда позволяет определять свой курс духу. Например, сказал дон Хуан, он сам не планировал, что ему следует делать, пока дух не дал ему знак, когда ранним утром мы завтракали в Ногалесе. Он посоветовал мне восстановить это событие и рассказать ему, что я вспомнил.
Я припомнил, что во время завтрака я был очень смущен, так как дон Хуан подшучивал надо мной.
- Подумай об официантке, - посоветовал дон Хуан.
- Все, что я могу вспомнить о ней, это то, что она была очень грубой.
- Но что она делала? - Настаивал он. - Что она делала, пока ждала, когда мы сделаем заказ?
После секундной паузы я вспомнил, что она была суровой на вид девушкой, которая кинула мне меню и стояла, почти касаясь меня, молчаливо требуя, чтобы я поторопился сделать заказ.
Пока девушка ждала, нетерпеливо постукивая ногой о пол, она заколола шпилькой свои длинные черные волосы - и перемена была изумительной. Она стала выглядеть более привлекательной, более зрелой. Меня откровенно потрясла перемена в ней. Фактически, из-за этого я даже не обращал внимания на ее плохие манеры.
- Это было предзнаменование, - сказал дон Хуан. - Суровость и трансформация представляли собой знак духа.
Он сказал, что его первым действием, как нагваля, было дать мне знать о своих намерениях. Поэтому он сказал мне очень ясным языком, но исподтишка, что хочет дать мне урок по безжалостности.
- Ну, вспоминай же, - попросил он. - Я заговорил с официанткой и старой дамой за соседним столиком.
Понукаемый им, я вспомнил, что дон Хуан фактически флиртовал со старой женщиной и грубой официанткой. Он болтал с ними почти все время, пока я ел. Он рассказывал им идиотски смешные истории о взяточничестве и коррупции в правительстве, пересыпая это анекдотами о фермерах, приехавших в город. Потом он спросил официантку, была ли она американкой. Она сказала, что нет, и засмеялась. Дон Хуан заметил, что это очень хорошо, поскольку я был мексикано-американец, который живет в поисках любви. И что я могу начать любовь прямо здесь, особенно проглотив такой прекрасный завтрак.
Женщины расхохотались. Мне показалось, что они смеются над моим смущением. Дон Хуан сказал им, причем очень серьезно, что я направляюсь в мехико, чтобы отыскать жену для себя. Он спросил, не знают ли они какую-нибудь честную, скромную, целомудренную девушку, которая хотела бы выйти замуж и не была бы слишком требовательной в вопросах мужской красоты. Он представился моим сватом.
Женщины чуть не падали от хохота. Я был ужасно раздосадован. Дон Хуан повернулся к официантке и спросил, не хочет ли она выйти замуж за меня. Она ответила, что помолвлена. Мне показалось, что она приняла слова дон Хуана за чистую монету.
- Почему ты не даешь ему говорить самому за себя? - Спросила старая дама у дон Хуана.
- У него дефект речи, - ответил он. - Мальчик ужасно заикается.
Официантка заметила, что я говорил вполне нормально, когда заказывал завтрак.
О! Ты очень наблюдательна, - сказал дон Хуан. - Он говорит нормально только тогда, когда заказывает пищу. Я говорил ему, и не раз, что если он хочет научиться говорить нормально, ему надо стать безжалостным. Я даже привел его сюда, чтобы дать ему несколько уроков по безжалостности.
- Бедный малый, - вздохнула старая женщина.
- Ладно, нам, наверное, лучше собираться в путь, если мы хотим сегодня найти любовь для него, - сказал дон Хуан, вставая и раскланиваясь.
- Вы так серьезно подходите к этому сватовству, - заметила молодая официантка дон Хуану.
- Держу пари, - ответил он. - Я сумею помочь ему в том, в чем он нуждается, и он сможет пересечь границу и достичь места отсутствия жалости.
Мне подумалось, что дон Хуан называет местом отсутствия жалости или брак, или сша. Я засмеялся этой метафоре, и вдруг начал так ужасно заикаться, что напугал женщин до полусмерти, а дон Хуан истерически захохотал.
- Мне обязательно надо было заявить тебе о своей цели, - сказал дон Хуан, продолжая свое объяснение. - Я сделал это, но обвел тебя вокруг пальца, как только мог.
Он сказал, что с того момента, как дух манифестирует себя, каждый шаг ведет к своему удовлетворительному завершению с абсолютной легкостью. И моя точка сборки достигла места отсутствия жалости, когда под давлением его трансформации она была вынуждена оставить свое привычное место самоотражения.
- Позиция самоотражения, - сказал дон Хуан. - Вынуждает точку сборки собирать мир фальшивого сострадания, но вполне реальной жестокости и самососредоточения. В этом мире единственно реальными чувствами являются те, которые удобны тому, кто их переживает.
- Для мага безжалостность - не жесткость, не жестокость. Безжалостность - это противоположность самосожалению и собственной важности. Безжалостность - это трезвость.
5. Требования намерения Разрушение зеркала самоотражения Ночь мы провели на том месте, где я воссоздал мое переживание в Гуаямосе. В течение этой ночи, благодаря тому, что моя точка сборки была податлива, дон Хуан помог мне достичь новых позиций, которые тут же стали смутными пятнами забвения. На следующий день я уже не мог вспомнить ни того, что случилось, ни того, что я понял, и все же у меня было острое ощущение, что я имел странные переживания. Дон Хуан согласился, что моя точка сборки передвигалась свыше его ожиданий, но отказался дать мне даже намек на то, что я делал. Его единственное замечание состояло в том, что однажды я смогу все восстановить заново.
Около полудня мы продолжили под" ем на вершины. Мы шагали молча, не останавливаясь до позднего вечера. Когда мы медленно взобрались на пологий горный хребет, дон Хуан внезапно заговорил. Я ничего не понял из того, что он мне сказал. Он повторил это несколько раз, прежде чем я понял, что он хочет остановиться на широком уступе, который было видно с того места, где находились мы. Он объяснил мне, что там мы будем защищены от ветра валунами и большими, ветвистыми кустами.
- Скажи мне, какое место на уступе будет лучшим для нас, чтобы провести там всю ночь? - Спросил он.
Прежде, когда мы только поднимались, я разглядел почти незаметный уступ. Он виделся как пятно темноты на поверхности горы. Я различал его очень быстрым взглядом. Теперь, когда дон Хуан спрашивал мое мнение, я обнаружил пятно еще большей темноты, почти черное, на нижней стороне уступа. Темный уступ и почти черное пятно на нем не вызывали никакого чувства страха или беспокойства. Я чувствовал, что мне нравится этот уступ. И мне еще больше нравилось его темное пятно.
- Это пятно, вон там, очень темное, но оно нравится мне, - сказал я, когда мы достигли уступа.
Он согласился, что это лучшее место, чтобы просидеть всю ночь. Он сказал, что это место обладает особым уровнем энергии, и что ему тоже нравится его приятная темнота.
Мы направились к каким-то выступающим скалам. Дон Хуан очистил площадь около валунов, и мы сели спина к спине.
Я рассказал ему, что с одной стороны выбор этого пятна был счастливой догадкой, хотя с другой - я не отрицал и тот факт, что заметил его с помощью глаз.
- Не могу сказать, что ты заметил его исключительно с помощью глаз, - ответил он. - Все немного сложнее, чем ты думаешь.
- Что ты этим хочешь сказать, дон Хуан? - Спросил я.
- Я хотел сказать, что у тебя есть способности, которые ты пока не осознал, - ответил он. - Но поскольку ты ужасно небрежен, ты можешь думать, что все замеченное тобой является обычным чувственным восприятием.
Он сказал, что если я не верю ему, он отправится со мной вновь к подножию горы и докажет, что он прав. Дон Хуан предсказывал, что я не смогу увидеть темный выступ, просто разыскивая его взглядом.
Я страстно заявил, что не имею причин, чтобы сомневаться в нем. Мне не хотелось спускаться с горы.
Он настаивал на спуске. Я думал, что он просто хочет подразнить меня. И даже расстроился, когда до меня дошло, что, возможно, он говорит вполне серьезно. Дон Хуан громко захохотал и даже задохнулся от смеха.
Затем он осветил тот факт, что все животные способны находить в своем окружении места с особым уровнем энергии. Большинство животных боятся этих мест и избегают их. Исключением были горные львы и койоты, которые лежат и даже спят в таких местах, когда они оказываются рядом. И только маги преднамеренно ищут такие места из-за их эффектов.
Я спросил его, что это за эффекты. Он сказал, что подобные места создают неощутимые выбросы бодрящей энергии. Он подчеркнул, что обычный человек, живущий в нормальной обстановке, может отыскать такие пятна, хотя и не осознает того, что нашел их, как не осознает и их эффекта.
- А как он знает, что нашел их? - Спросил я.
- Он никогда не узнает об этом, - ответил он. - Маги, наблюдая за передвижениями людей по исхоженным тропам, вскоре заметили, что люди всегда устают и отдыхают справа от пятна с положительным уровнем энергии. Если, с другой стороны, они пересекают место с вредоносным потоком энергии, они становятся нервными и торопливыми. Если ты спросишь их об этом, они скажут тебе, что торопятся преодолеть это место, поскольку чувствуют себя возбужденными. Но все как раз наоборот - единственное место, которое возбуждает их - это то, где они чувствуют себя усталыми.
Он сказал, что маги могут находить такие пятна, различая всем своим телом мельчайшие всплески энергии в своем окружении. Повышенная энергия магов, извлеченная из сокращения их самоотражения, возносит их чувства на высший ранг восприятия.
- Я пытаюсь втолковать тебе, что единственным стоящим образом действия и для магов, и для обычных людей является ограничение нашей увлеченности нашим образом самих себя, - продолжал он. - То, к чему устремляет своих учеников нагваль, я называю разрушением зеркала самоотражения.
Он добавил, что каждый ученик имеет свой индивидуальный случай, и что нагваль позволяет духу решать вопрос о деталях.
- Каждый из нас имеет различную степень привязанности к своему самоотражению, - продолжал он. - И эта привязанность чувствуется, как необходимость. Например, прежде чем я встал на путь знания, моя жизнь была переполнена различными нуждами. И даже через годы, когда нагваль Хулиан принял меня под свое крыло, я был по-прежнему таким же нуждающимся, если не более того.
- Но имеются примеры людей: магов и обычных людей, которые не нуждались ни в чем. Они черпали мир, гармонию, смех, знание прямо от духа. Они не нуждались в посредниках. Для меня и для тебя все иначе. Я твой посредник, а нагваль Хулиан был моим. Посредники, кроме предоставления минимального шанса - осознания "намерения" - помогают людям разбивать зеркала их самоотражения.
- Единственная реальная помощь, когда-либо полученная тобой от меня, заключается в том, что я нападал на твое самоотражение. И не будь того, так ты просто бы потратил со мной зря свое время. Это единственно реальная помощь, которую ты получил от меня.
- Дон Хуан, ты научил меня большему, чем кто-либо другой за всю жизнь, - протестовал я.
- Я обучал тебя всем этим вещам, чтобы поймать в ловушку твое внимание, - сказал он. - И все-таки ты клянешься, что это обучение было важной частью. Нет! В инструкциях мало проку. Маги утверждают, что только передвижение точки сборки имеет значение. А ее движение, как ты прекрасно знаешь, зависит от увеличившейся энергии, а не от инструкций.
Затем он сделал нелепое заявление. Он сказал, что каждый человек, который следует определенной и простой последовательности действий, может научиться передвигать свою точку сборки.
Я отметил, что он противоречит самому себе. Для меня последовательность действий означала инструкции, она означала процедуры.
- В мире магов есть только логические противоречия, - ответил он. - Но в практике противоречий нет. Последовательность действий, о которой я говорил, исходит из того, чтобы быть сознательным. Для того, чтобы осознать эту последовательность, тебе нужен нагваль. Вот почему я говорю, что нагваль предоставляет минимальный шанс, но этот минимальный шанс не инструкции, подобные тому, что нужны тебе для обучения управлению машиной. Минимальный шанс заключается в осознании духа.
Он объяснил, что особая последовательность, которую он имеет в виду, призывает к осознанию того, что собственная важность является силой, которая держит точку сборки фиксированной. Когда же собственная важность ограничена, энергия, которая требовалась для нее, больше не растрачивается. И тогда возросшая энергия служит трамплином для запуска точки сборки, автоматически и непреднамеренно, в невообразимое путешествие.
Когда точка сборки сдвигается, движение само по себе влечет отход от самоотражения, а это, в свою очередь, обеспечивает очищение звена, связующего с духом. Он высказался, что в конце концов, именно самоотражение отсоединило человека от духа.
- Как я тебе уже говорил, - продолжал дон Хуан. - Магия - это путешествие-возвращение. Мы победоносно возвращаемся к духу, спускаясь в ад. И из ада мы выносим трофеи. Одним из них является понимание.
Я сказал ему, что его последовательность кажется очень легкой и простой, когда он говорит о ней, но когда я пытаюсь ввести ее в практику, то нахожу ее в полной антитезе легкости и простоте.
- Нашей трудностью в этом простом продвижении, - сказал он. - Является то, что большинство из нас не желают признать, что для его достижения нам нужно очень мало. Мы нацелены ожидать инструкции, учения, руководства и мастеров. И когда нам говорят, что мы не нуждаемся ни в чем, мы не верим этому. Мы становимся нарвными, потом недоверчивыми, и в конце концов, рассерженными и разочарованными. Если мы и нуждаемся в помощи, то она не в методах, а в подчеркивании. Если кто-то заставляет нас осознавать, что нам необходимо сокращение нашей собственной важности, то эта помощь реальна.
- Маги говорят, что мы не нуждаемся в тех, кто убеждал бы нас в том, что мир бесконечно сложнее самых безумных наших фантазий. Тогда почему же мы зависимы? Зачем мы умоляем кого-то руководить нами, когда можем сделать это сами? Мощный вопрос, не правда ли?
Дон Хуан замолчал. Очевидно, он хотел, чтобы я обдумал вопрос. Но в моем уме царили другие заботы. Мое воспоминание подорвало определенный фундамент, в который я непоколебимо верил, и теперь я отчаянно нуждался в том, чтобы он определил его вновь. Я нарушил долгое молчание и выразил свою озадаченность. Я сказал ему, что давно уже смирился с неизбежностью забывать целые эпизоды, от начала до конца, если они происходили в повышенном сознании. Вплоть до этого дня я мог вспомнить все, что я делал под его руководством в моем состоянии обычного сознания. Однако, завтрака с ним в Ногалесе в моем уме не существовало, пока я не воссоздал мое воспоминание о нем. А это событие должно было происходить в мире повседневных дел.
- Ты забываешь нечто очень существенное, - сказал он. - Присутствия нагваля вполне достаточно для того, чтобы сдвинуть точку сборки. Я все время ублажал тебя ударом нагваля. Удар между лопатками, который я обычно наносил, был успокоительным средством. Он служил для того, чтобы устранить твои сомнения.
Маги используют физический контакт как толчок по телу. Он ничего не создает, но вызывает доверие ученика, который подлежит манипуляции.
- Тогда кто же сдвигает точку сборки, дон Хуан? - Спросил я.
- Это делает дух, - ответил он тоном человека, потерявшего свое терпение.
Он, казалось, сдерживал себя, улыбаясь и покачивая головой из стороны в сторону смиренным жестом.
- Мне трудно это принять, - сказал я. - Мой ум управляется законом причин и следствий.
Мои слова вызвали обычный приступ его необъяснимого смеха - необъяснимого с моей точки зрения, конечно. Я, наверное, выглядел раздосадованным. Он положил свою руку на мое плечо.
- Я смеюсь вот так периодически, потому что ты сумасшедший, - сказал он. - Ответы на все вопросы, которые ты задаешь мне, прямо бросаются тебе в глаза, и ты не видишь их. Я думаю, слабоумие - это твой бич.
Его глаза были такими блестящими, такими безумными и озорными, что я в конце концов рассмеялся сам.
- Я настаиваю до изнеможения, что в магии нет процедур, - продолжал он. - Нет методов, нет ступеней. Имеет значение только одна вещь - движение точки сборки. И нет процедуры, чтобы вызвать его. Это действие случается всегда само по себе.
Он подтолкнул меня, как бы выпрямляя мои плечи, а затем посмотрел на меня, взглянув прямо в глаза. Мое внимание стало прикованным к его словам.
- Давай посмотрим как ты понял это, - сказал он. - Я сейчас сказал, что движение точки сборки случается само по себе. Но я также говорил, что присутствие нагваля передвигает точку сборки его ученика, и что нагваль маскирует свою безжалостность либо помогая, либо препятствуя этому передвижению. Как ты разрешишь это противоречие?
Я признался, что только что хотел спросить его об этом противоречии, но не могу и подумать о том, чтобы решить его. Я же не практикующий магию.
- А кто ты тогда? - Спросил он.
- Я студент-антополог, пытающийся понять, чем занимаются маги, - ответил я.
Мое утверждение было не совсем верно, но не было и обманом.
Дон Хуан бесконтрольно расхохотался.
- Слишком поздно ты спохватился, - сказал он. - Твоя точка сборки уже сдвинута. А именно ее движение и делает тебя магом.
Он заявил, что кажущееся противоречие на самом деле является двумя сторонами одной монеты. Нагваль завлекает точку сборки в движение, помогая разбить зеркало самоотражения. И это все, что может сделать нагваль. Действительной причиной движения является дух, абстрактное, то, что невозможно ни увидеть, ни ощутить, то, что кажется несуществующим, и которое тем не менее здесь. По этой причине маги утверждают, что точка сборки движется сама по себе. Или они говорят, что ее движет нагваль. Нагваль, будучи проводником абстрактного, позволяет ему выражаться через свои действия.
Я вопросительно взглянул на дон Хуана.
- Нагваль движет точку сборки, и тем не менее он сам не вызывает ее действительное движение, - сказал дон Хуан. - Или, возможно, более уместно сказать, что дух выражает себя в соответствии с безупречностью нагваля. Дух может передвигать точку сборки при одном присутствии безупречного нагваля.
Он сказал, что хочет пояснить этот пункт, так как если он не будет понят, нагваль возвратится к собственной важности, и это будет его разрушением.
Он сменил тему и сказал, что, поскольку дух лишен воспринимаемой сущности, маги имеют дело скорее с особыми случаями и способами, благодаря которым они могут разбить зеркало самоотражения.
Дон Хуан заметил, что здесь важно понять практическую ценность различных способов, которыми нагвали маскируют свою безжалостность. Он сказал, что моя маска великодушия, к примеру, соответствует тому, чтобы иметь дело с людьми на поверхностном уровне, но она бесполезна для разрушения их самоотражения, поскольку вынуждает меня требовать от них почти невозможных решений. Я жду, что они прыгнут в мир магов без всякой подготовки.
- Такое решение, как этот прыжок, должно быть подготовлено заранее, - продолжал он. - А для того, чтобы подготовить его, пригодна любая маска, скрывающая безжалостность нагваля, кроме маски великодушия.
Может быть, потому, что мне отчаянно хотелось поверить, что я действительно великодушен, его замечания о моем поведении вызвали во мне ужасное чувство вины. Он заверил меня, что мне здесь нечего стыдиться и что единственным нежелательным следствием было то, что мое псевдо-великодушие не приводило к позитивному надувательству.
В этом отношении, сказал он, хотя я и напоминаю его бенефактора во многом, моя маска великодушия слишком груба, слишком очевидна, чтобы ценить меня как учителя. Маска рассудительности, такая, как его собственная, наоборот, очень эффективна в создании атмосферы, благоприятной для передвижения точки сборки. Его ученики полностью уверены в его псевдорассудительности. Фактически, она так вдохновляет их, что он без труда может обманом заставлять их напрягаться как угодно.
- То, что случилось с тобой в Гуаямосе, было примером того, как замаскированная безжалостность нагваля разрушает самоотражение, - продолжил он. - Моя маска стала твоим падением. Ты, как и все вокруг меня, веришь в мою рассудительность. И конечно, ты ожидаешь прежде всего продолжения моей рассудительности.
- Когда я представил перед тобой не только старческое поведение немощного старика, но и себя в качестве старого больного человека, твой ум бросался из крайности в крайность, пытаясь восстановить последовательность моей рассудительности и твое самоотражение. И тогда ты сказал самому себе, что у меня, по-видимому, припадок.
- В конце концов, когда было уже невозможно поверить в продолжение моей рассудительности, твое зеркало начало трещать. С этого момента движение твоей точки сборки стало делом времени. Единственное, что было под вопросом, сможет ли она достичь места отсутствия жалости.
Наверное я казался дон Хуану излишне скептичным. Он объяснил, что мир нашего самоотражения или нашего ума очень непрочен и скреплен несколькими ключевыми идеями, которые служат его основным порядком. Когда эти идеи оказываются несостоятельными, основной порядок перестает функционировать.
- А чем являются эти ключевые идеи, дон Хуан? - Спросил я.
- В твоем случае, в таком частном примере, как твое посещение целительницы, о котором мы говорили, ключевой идеей была последовательность, - ответил он.
- Что за последовательность? - Спросил я.
- Идея того, что мы прочные болванки, - сказал он. - В наших умах наш мир поддерживается уверенностью, что мы неизменны. Мы можем принять, что наше поведение может быть модифицировано, что наши реакции и мнения могут быть изменены, но идея того, что мы можем менять свой внешний вид или быть кем-то еще, не является частью порядка нашего основного самоотражения. Когда маг прерывает этот порядок, мир разума останавливается.
Я хотел спросить его, достаточно ли нарушить последовательность человека, чтобы вызвать движение точки сборки. Он, кажется, предвидел мой вопрос и сказал, что ломка последовательности - это только смягчающее средство, а сдвинуться точке сборки помогает безжалостность нагваля.
Потом он сравнил действия, исполненные им в Гуаямосе, с действиями целительницы, которые мы обсуждали раньше. Он сказал, что целительница разрушила самоотражение людей, присутствовавших на операции, серией действий, которые не имели эквивалента в их повседневной жизни - драматическая одержимость духом, изменение голоса, вскрытие человеческого тела. Как только последовательность идеи самих себя была нарушена, точки сборки посетителей были подготовлены для передвижения.
Он напомнил мне, что в прошлом описывал для меня концепцию остановки мира. Он сказал, что остановка мира так же необходима для магов, как для меня необходимо читать и писать. Она состоит из введения диссонируюшего элемента в сплетение повседневного поведения с целью остановки уже приглаженного потока повседневных событий - событий, которые внесены в каталог наших умов нашим разумом.
Диссонорующий элемент называется "неделанием" или противоположностью делания. "Деланием" называется все, что является частью целого, о котором у нас есть познавательный опыт. Неделание - элемент, который не принадлежит этому картографированному целому.
- Маги, будучи "сталкерами", понимают человеческое поведение бесподобно. - Сказал он. - Они, например, понимают, что люди - творение описи вещей. Знание всех обстоятельств дела частной описи вещей делает человека знатоком или мастером в своей области.
Маги знают, что когда опись вещей обычного человека становится несостоятельной, человек либо расширяет свою опись, либо его мир самоотражения разрушается. Обычный человек охотно включает в свою опись новые пункты, если они не противоречат основному порядку описи. Но если какие-то пункты противоречат этому порядку, ум человека разрушается. Опись вещей - это и есть ум. Маги рассчитывают на это, когда пытаются разбить зеркало самоотражения.
Дон Хуан объяснил, что в тот день он тщательно выбирал опоры для своего акта разрушения моей последовательности. Он медленно трансформировал себя, пока действительно не превратился в немощного старика, а затем, чтобы укрепить разрушение моей последовательности, он подсунул мне ресторан, где все знали его как старика.
Я прервал его, так как осознал противоречие, которого не замечал раньше. Он говорил тогда, что трансформировал себя, так как хотел узнать, каково оно быть старым. Повод был благосклонный и неповторимый. Я понял это заявление так, что он не был стариком до этого времени. И тем не менее все в ресторане знали его как немощного старого человека, который страдал припадками.
- Безжалостность нагваля имеет множество аспектов, - сказал он. - Она подобна инструменту, который сам по себе годен для многоцелевого использования. Безжалостность - это состояние бытия. Это уровень "намерения", которого достигает нагваль.
- Он использует ее, чтобы вызвать движение своей точки сборки или точки сборки своих учеников. Или же он использует ее для "выслеживания". Я начал тот день как "сталкер", претендующий быть старым, и в конце концов, как действительно старый и немощный человек. Моя безжалостность, управляемая моими глазами, заставила двигаться мою точку сборки.
- И хотя я был в этом ресторане много раз как старый больной человек, я тогда "выслеживал", просто разыгрывая из себя старика. Никогда прежде до этого дня моя точка сборки не сдвигалась в точную позицию старости и дряхлости.
Он сказал, что как только он вознамерился быть старым, его глаза потеряли свой блеск, и я тут же заметил это. Тревога была написана на моем лице. Потеря блеска в его глазах была следствием "намеренного" использования его глазами позиции старого человека. Когда его точка сборки перешла в эту позицию, он стал старым и на вид, и по поведению, и по чувствам.
Я попросил его пояснить идею вызова "намерения" с помощью глаз. У меня было слабое представление, что я понимаю ее, но не могу сформулировать даже для себя то, что я знаю.
- Единственно, что можно сказать об этом, это то, что "намерение" "намеренно" вызывается с помощью глаз, - сказал он. - Я знаю, что это так. И тем не менее, как и ты, я не могу определить точно, что я знаю. Маги разрешили это частное затруднение принятием того, что является крайне ясным - Люди бесконечно сложнее и таинственнее самых буйных наших фантазий.
Я настаивал, что он почти не ответил на этот вопрос.
- Все, что я могу сказать - это то, что глаза делают это, - сказал он резко. - Я не знаю, как, но они делают это. Они вызывают "намерение" чем-то неопределенным, что имеется в них, в их блеске. Маги говорят, что "намерение" переживается глазами, а не разумом.
Он отказался добавить еще что-нибудь и вернулся к объяснению моего воспоминания. Он сказал, что, когда его точка сборки достигла определенной позиции, которая сделала его действительно старым, в моем уме больше уже не оставалось сомнений. Но от того, что я очень заботился о своей сверхрациональности, я тут же решил, что мне следует объяснить его трансформацию.
- Я говорю тебе вновь и вновь, что быть слишком рациональным - значит ставить себя в невыгодное положение, - сказал он. - У людей есть очень глубокое чувство магии. Мы - Часть таинственного. Рациональность - только поверхностный лоск. Если мы сдерем этот слой, то внизу увидим мага. Некоторые из нас, однако, с огромным трудом спускаются ниже поверхностного уровня, другие, наоборот, делают это с удивительной легкостью. И ты и я одинаковы в этом отношении - мы оба здорово попотели, прежде чем позволили уйти себе от нашего самоотражения.
Я объяснил ему, что для меня поддержание своей рациональности всегда было вопросом жизни и смерти. И даже больше того, когда это касалось моих переживаний в его мире.
Он заметил, что в тот день в Гуаямосе моя рациональность была исключительно изнурительной для него. С самого начала он был вынужден использовать каждый прием, который он знал, чтобы подорвать ее. В конце концов он начал насильно цепляться руками за мои плечи, почти сгибая меня под своей тяжестью. Этот прямой физический маневр был первым толчком моего тела. И это, вместе с моим страхом, вызванным потерей его последовательности, наконец пробило мою рациональность.
Но пробивания твоей рациональности было недостаточно, - продолжал дон Хуан. - Я знал, что если твоя точка сборки достигнет места отсутствия жалости, я смогу разрушить любой остаток моей последовательности. Это произошло тогда, когда я стал действительно стариком и заставил тебя объезжать город, а под конец разозлился на тебя и влепил тебе пощечину.
- Это шокировало тебя, но ты был на пути мгновенного выхода, когда я нанес твоему зеркалу самооотражения то, что оказалось его финальным ударом. Я крикнул, что ты кровавый убийца. Я не ожидал, что ты убежишь. Я забыл о твоих буйных вспышках.
Он сказал, что несмотря на мою тактику немедленного выхода, моя точка сборки достигла места отсутствия жалости, когда я рассердился на его старческое поведение. Или все наоборот - я рассердился, поскольку моя точка сборки достигла места отсутствия жалости. Но и это уже не имеет значения. Считается только то, что моя точка сборки перешла туда.
И пока она была там, мое собственное поведение заметно изменилось. Я стал холодным, расчетливым и безразличным к личной безопасности.
Я спросил дон Хуана, "видел" ли он все это. Я не помнил, чтобы я рассказывал ему об этом. Он ответил, что знает все мои чувства благодаря самонаблюдению и воспоминанию своего собственного опыта.
Он сказал, что моя точка сборки зафиксировалась в новой позиции, когда он вернулся в свое обычное состояние. К тому времени мое убеждение о его нормальной последовательности перенесло такой глубокий сдвиг, что последовательность больше не функционировала как связанная сила. И в этот миг, со своей новой позиции, моя точка сборки позволила мне создать другой тип последовательности, который я выражал в терминах необычной, объективной жесткости - жесткости, которая стала с тех пор моим обычным образом поведения.
- Последовательность так важна в нашей жизни, что если ее разрушить, она тут же восстанавливается вновь, - продолжал он. - В случае магов, однако, когда их точки сборки достигают места отсутствия жалости, последовательность никогда не бывает той же.
- Поскольку ты естественно медлителен, ты не заметил, что в тот день в Гуаямосе ты, среди прочих вещей, мог принимать любой вид отсутствия последовательности по его номинальной стоимости, после символической борьбы твоего разума, конечно.
Его глаза лучились смехом.
- А еще в этот день ты приобрел свою замаскированную безжалостность, - продолжил он. - Твоя маска, конечно, не была так хорошо развита, как теперь, но то, что ты получил потом, является рудиментом того, во что превратилась твоя маска великодушия.
Я попытался возразить. Мне не нравилась идея замаскированной безжалостности, независимо от того, как он излагал ее.
- Не надо пробовать свою маску на мне, - сказал он, улыбаясь. - Прибереги ее для лучших времен - для тех, кто не знает тебя.
Он посоветовал мне вспомнить точный момент, когда у меня появляется эта маска.
- Как только ты чувствуешь, что холодная ярость накатывает на тебя, - продолжал он. - Ты начинаешь маскировать ее. Ты не шутишь с ней, как делал это мой бенефактор. Ты не пытаешься рассуждать о ней вслух, подобно мне. Ты не притворяешься, что она интригует тебя, как нагваль Элиас. Это три маски нагвалей, которых я знал. А что сделал ты? Ты спокойно подошел к своей машине и отдал половину пакетов мальчишке, который помогал тебе их нести.
До этой минуты я не помнил, что кто-то действительно помогал мне нести пакеты. Я сказал дон Хуану, что видел огоньки, танцующие перед моими глазами, и думал, что вижу их, потому что, движимый своей холодной яростью, нахожусь на грани обморока.
- Ты не был на грани обморока, - ответил дон Хуан. - Ты был на грани входа в состояние "сновидения" и самостоятельного "видения" духа, подобно талии и моему бенефактору.
Я сказал дон Хуану, что не великодушие заставило меня отдать пареньку пакеты, а холодная ярость. Я должен был что-то сделать, чтобы успокоить себя, и это было первым, что пришло мне в голову.
- Но это же точно то, о чем я говорил тебе. Твое великодушие - ложь, - ответил он и начал смеяться над моей тревогой.
Свидетельство безупречности Пока дон Хуан рассказывал о разрушении зеркала самоотражения, совсем стемнело. Я сказал дон Хуану, что выбился из сил, и, возможно, нам будет лучше отменить путешествие и вернуться домой, но он утверждал, что мы должны использовать каждую минуту отведенного нам времени для пересмотра магических историй или воспоминания о движениях моей точки сборки, насколько это возможно.
Мне захотелось пожаловаться. Я сказал, что состояние глубокой усталости, такое, как мое, порождает только неопределенность и отсутствие уверенности.
- Твоя неопределенность ожидаема, - деловым тоном произнес дон Хуан. - В конце концов, ты имеешь дело с новым типом последовательности. Нужно время, чтобы привыкнуть к нему. Воины тратят годы в преддверии ада, где они уже не обычные люди, но еще и не маги.
- И что в конце концов происходит с ними? - Спросил я. - Они выбирают, какую из сторон принять?
- Нет, у них нет выбора, - ответил он. - Каждый из них осознает, что он уже маг. Трудность в том, что зеркало самоотражения очень крепкое и отпускает свои жертвы только после жестокой борьбы.
Он замолчал и как бы ушел в раздумия. Его тело вошло в состояние жесткости, которое я наблюдал всегда, когда им овладевало то, что я характеризовал как мечтания, а он описывал как моменты передвижения его точки сборки, в течение которых он мог вспоминать.
- Я хочу рассказать тебе историю о свидетельстве безупречности мага, - сказал он неожиданно после получаса полнейшего молчания. - Я хочу рассказать тебе историю моей смерти.
Он начал говорить о том, что случилось с ним после приезда в Дуранго, все в той же женской одежде, после многих месяцев путешествия через центральную мексику. Он сказал, что старый Белисарио отвел его в гасиенду, чтобы спрятать от человека-чудовища, который гнался за ним.
После прибытия на место дон Хуан - очень отважно для своей молчаливой натуры - познакомился с каждым, кто жил в этом доме. Здесь находились семь красивых женщин и странный, необщительный мужчина, который не пожелал с ним и слова сказать. Дон Хуан восхищался чудесными женщинами и избавлением от попыток чудовища поймать его. А они еще больше восхищались его маскировкой и историей, которая произошла с ним. Они никогда не уставали выслушивать подробности его путешествия, и каждая из них поражалась тому, как совершенно знание, полученное им во время долгого пути. Правда, дон Хуана немного удивляла их осанка и самоуверенность, которые были просто невероятными для него.
Семеро женщин были удивительны, и общение с ними делало дон Хуана счастливым. Он любил их и верил им. Они обходились с ним с должным уважением и вниманием. Но что-то в их глазах говорило ему, что за фасадом очарования скрывается ужасающая холодность и равнодушие, которое он никогда не сможет постичь.
Ему приходило в голову, что при такой легкости поведения и презрении к формальностям, эти сильные и красивые женщины должны быть свободными. Но для него было ясно, что это не так.
Дон Хуану нравилось в одиночестве бродить по имению. Его поражал огромный особняк и прилегающие к нему земли. Он никогда не видел ничего подобного. Это был старый колониальный дом с высокой оградой. Внутри были балкончики с цветочными горшками и внутренние дворики с громадными фруктовыми деревьями, которые дарили тень, уединение и тишину.
Вокруг двориков на первом этаже располагались огромные комнаты с просторными коридорами. Выше находились таинственные спальни, куда дон Хуану не позволяли ступить и ногой.
В течение следующих дней дон Хуана поразил глубокий интерес женщин к его благополучию. Они буквально все делали для него и ловили каждое его слово. Никогда прежде люди не были так добры к нему. И все же, никогда прежде он не чувствовал себя таким одиноким. Он постоянно находился в обществе красивых, необычных женщин и, тем не менее, он никогда не был так одинок.
Дон Хуан был уверен, что его чувство одиночества возникало от неспособности предсказывать поведение женщин или знать их действительные чувства. Он только знал, что они говорят с ним о самих себе.
Через несколько дней после приезда женщина, которая казалась лидером остальных, дала ему совершенно новую мужскую одежду и сказала, что притворяться девушкой ему больше необязательно, поскольку, кем бы ни было чудовище, его теперь нигде не видно. Она сказала ему, что он может идти, куда пожелает.
Дон Хуан попросил повидаться с Белисарио, которого не видел со дня приезда. Женщина сказала, что Белисарио ушел, и уходя сказал, что дон Хуан может оставаться в доме, сколько захочет - но при условии, если ему будет грозить опасность.
Дон Хуан заявил, что ему угрожает смертельная опасность. В течение нескольких дней, находясь в доме, он постоянно видел монстра, который крался по полям, окружавшим дом. Женщина не поверила ему и сказала без обиняков, что он жульничает и говорит о чудовище только затем, чтобы они не прогоняли его. Она сказала ему, что в их доме нет места для бездельника. Она заявила, что они серьезные люди, которые усердно работают, и они не могут себе позволить держать у себя лодыря.
Дон Хуан был оскорблен. Он выбежал из дома, но тут же заметил чудовище, которое скрывалось за декоративными кустами, примыкавшими к стене. Его гнев мгновенно сменился на испуг.
Он бросился назад к дому и начал умолять женщину, что-бы она позволила ему остаться. Он обещал работать, как пеон, без платы, только за то, чтобы оставаться в гасиенде.
Она согласилась при уговоре, что дон Хуан примет два условия, что он не будет задавать никаких вопросов и все будет делать только так, как ему прикажут, не требуя никаких объяснений. Она предупредила его, что, если он нарушит правила, его прибывание в доме будет невозможным.
- Я остался в доме, хотя все внутри меня протестовало против этого, - продолжал дон Хуан. - Мне ужасно не хотелось принимать ее условия, но я знал, что снаружи меня поджидает монстр. А в доме я был в безопасности. Я знал, что человек-чудовище всегда натыкается на невидимую линию - границу, окружавшую дом примерно на расстоянии ста шагов. Внутри этого круга я был надежно защищен. Как я понимал, в этом доме было что-то, что отпугивало человека-чудовище, и это что-то интересовало меня больше всего.
Еще я понял, что когда люди из этого дома были рядом со мной, они не видели чудовища.
После того, как несколько недель в его ситуации не было никаких перемен, вернулся тот молодой человек, который, как верил дон Хуан, жил в доме монстра под видом старого Белисарио. Он рассказал дон Хуану, что только что приехал. Его настоящее имя было Хулиан, и он был владельцем этой гасиенды.
Дон Хуан, естественно, спросил о его маскировке. Но молодой человек, глядя ему прямо в глаза и без малейших колебаний, сказал, что понятия не имеет ни о какой маскировке.
- Как ты можешь, находясь здесь, в моем доме, говорить такую чушь? - Закричал он на дон Хуана. - За кого ты меня принимаешь?
- Но - ты же Белисарио - или это не ты? - Настаивал дон Хуан.
- Нет, - ответил молодой человек. - Белисарио старик. А я Хулиан, и я молод. Ты что, не видишь?
Дон Хуан мягко признался, что он не был полностью убежден, что все дело заключается в маскировке, и тут же понял абсурдность своего заявления. Если старость не была маскировкой, то она была трансформацией, превращением, а это было еще более абсурдным.
Замешательство дон Хуана становилось все большим и большим. Он спросил о чудовище, и молодой человек ответил, что не имеет представления, о каком чудовище его спрашивают. Он допускал, что дон Хуан был чем-то напуган, иначе старый Белисарио не дал бы ему приюта. Но по какой бы причине дон Хуан тут не скрывался, это его личное дело.
Дон Хуан был обижен холодным тоном и манерами своего хозяина. Рискуя вызвать его гнев, дон Хуан напомнил ему, что они уже встречались. Его хозяин ответил, что до этого дня никогда не видел дон Хуана прежде, но он должен уважать желания Белисарио, так как кое-чем обязан ему.
Молодой человек добавил, что он является не только владельцем этого дома, но и властвует над каждым человеком этого дома, в том числе и дон Хуаном, который при их обоюдной договоренности может стать частью этого строения. Если дон Хуану такое предложение не нравится, он может уйти и рискнуть встретиться с монстром, которого, кстати, никто еще не видел.
Прежде чем выбрать то или иное решение, дон Хуан разумно предпочел узнать, что значит быть частью дома.
Молодой человек указал дон Хуану на крыло особняка, которое еще строилось, и сказал, что эта часть дома будет символом его собственной жизни и его поступков. Она незавершена. Строительство действительно продвигается вперед, но есть вероятность, что оно никогда не будет закончено.
- Ты будешь одним из элементов этой незаконченной постройки, - сказал он дон Хуану. - Ну, скажем, ты будешь балкой, которая поддерживает крышу. Пока мы не поставим ее на место и не возведем на ней крышу, неизвестно, сможет ли она выдержать ее вес. Мастер-плотник сказал, что сможет. Это я мастер-плотник.
Такое метафорическое объяснение для дон Хуана ничего не значило. Он хотел знать, что ждет его в отношении физического труда.
Молодой человек сделал другую попытку, - я нагваль, - объяснил он. - Я приношу свободу. Я лидер людей этого дома. Ты находишься в этом доме, и поэтому становишься его частью, нравится тебе это или нет.
Дон Хуан ошеломлено смотрел на него, не в силах ничего спросить.

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>