стр. 1
(общее количество: 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Текст отсканирован и распознан в РНБ. Техническая редакция осуществлена А.В.Домашенко. Принята современная орфография, сохранена авторская пунктуация (даже тогда, когда это явно противоречит современной норме) и типы используемых шрифтов. Отмечены устаревшие глагольные формы и явные опечатки в Вопросах философии и психологии (помечены С.Ч.). Сохранена пагинация (без сохранения распределения по строкам – исключение границы страниц). Рисунки вставлены в обтекающий текст, их размер и положение на странице (совпадающей со страницей в оригинале) могут быть изменены. Общая редакция С.В.Чебанова. Работа выполнена в рамках гранта RO1 RR07801-01 Национального института здоровья США.

Вопросы философии и психологии, 1909, кн. 98 (III) с. 341-392, кн. 99 (IV), с. 523-573.

Вл. Карпов

Витализм и задачи научной биологии в вопросе о жизни.

Die Arbeitsteilung der Wissenschaften bringte es mit sich, dass die Naturwissenschaften sich nur die Erforschung der kausalen Beziehungen zum Ziel gesteckt haben. Die teleologische Betrachtungsweise kann anerkanntermassen bei vorsichtiger kritischer Anwendung auch in ihnen von bedeutendem heuristischem Werte fur die kausale Erforschung sein, wenngleich sie bei unkritischer Verwendung zu voreiligen Vermutungen verleiten kann...
Insofern der Naturforscher nebenbei auch Mensch und als Mensch mehr oder weniger Philosoph ist. kann auch er sich der finalen Naturbetrachtung gar nicht entziehen, obwohl sie ihm als Naturforscher nicht Ziel sondern hochstens heuristische Mittel sein darf.

Eduard von Hartmann ) (Problem des Lebens, p. 422, 1906.).

ВВEДEHИE.

Всякий, кто вступает в соприкосновение с биологическими науками, изучая их или самостоятельно работая в их области, должен рано или поздно натолкнуться на основной во-
342
прос биологии: что такое жизнь? Важность этого вопроса понятна; ведь помимо громадного теоретического интереса, разрешение загадки жизни сулит человечеству многое: возможность овладеть течением жизненных процессов, вмешиваться в них, направлять их по нашему желанию, одним словом, поставить на прочный фундамент две наиболее важных для человеческого благосостояния группы наук – медицинские и сельскохозяйственные. Полного разрешения вопроса о жизни мы в настоящее время не имеем, хотя число фактов и законностей, относящихся к живым существам, растет не по дням, а по часам, и сотни исследователей всех стран работают над их установлением. Но, как было всегда, мысль человеческая стремится перешагнуть за грань известного и предвосхитить будущее. Если мы сейчас не решили вопроса о жизни, мы пытаемся сказать, по крайней мере, в каком направлении он будет решен. Существует ли в живых телах особая «жизненная сила», или они отличаются от тел так называемой мертвой природы лишь большей сложностью физических и химических процессов? И, если существование жизненной силы вероятно, какова, приблизительно, её природа?
Решение вопроса о жизни в такой постановке, т.е. вопроса о направлении, в каком он должен быть решен, давалось прежде, дается и теперь. Отказаться от него трудно, почти невозможно: как всякий мыслящий человек я должен решить для себя вопрос: «что я такое?», как работник в области биологических наук я должен знать, куда направлять мне курс моей ладьи, чтобы не потерпеть нечаянного крушения. И рамки, в которые укладываются наши чаяния, давным-давно уже заготовлены. Кто дошел до вопроса о сущности жизни, стоит на перекрестке двух проторенных дорог: пойдешь направо будешь виталистом, пойдешь влево – механистом. Немного подальше каждая из дорог разделяется на несколько тропинок, но это уже второстепенное дело, прежде всего: вправо или влево.
Ни одна из этих дорог не зарастает окончательно, но число идущих по той или другой колеблется. Вчера еще длинная вереница шла влево и едва один-другой вправо, сегодня курс изменился, всякий хочет идти вправо, идущие другой дорогой подвергаются насмешкам, их называют слепыми,
343
отсталыми, применяя те же эпитеты, которые получали в свое время их единомышленники. В настоящее время мы переживаем как раз такую правостороннюю волну. «Предмет вражды и насмешки, как может быть ни разу еще не было в истории науки, новый курс под знаменем идеи развития, победоносно вышел из борьбы», пишет один из глашатаев нового направления в биологии ). Действительно, ни для кого не тайна, что современная биология, в лице её «молодой школы», находится всецело под знаком витализма.
Представим себе человека, который силой вещей приведен к перекрестку. Что может заставить его сделать выбор между двумя противоположными научными направлениями? Что может заставить ученого, шедшего долгое время по одному пути, отречься от убеждений, которые он исповедовал, и перейти в лагерь противников? Вопросы эти в наше время вполне уместны, и я позволю себе остановиться немного над их выяснением.
Конечно, прежде всего решающей инстанцией являются данные биологических наук: анатомии, гистологии, физиологии, эмбриологии, механики развития, учения об эволюции, и их сопоставление с данными и законами точных наук: механики, физики и химии. Сущность дела, если выразить коротко, заключалась до сих пор в возможности подстановки физико-химического ряда ряду биологическому. Кто считает такое предприятие осуществимым теперь или в будущем, тем самым высказывается за «механическое понимание» жизни. Но ни одна из поименованных наук, доставляющих материал для решения, не может считаться законченной; они все продолжают развиваться, обогащаясь новыми фактами, новыми законами. По временам та или другая переживает период особенно плодотворной работы, выдвигаясь далеко вперед, как, например, физиология в середине XIX века, гистология в конце его, как современная нам физика. Науки, подобно живым существам по теории де Фриза, переживают периоды мутации. Такое усиленное развитие выдвигает каждый раз новые точки зрения, открывает новые перспективы и для сопредельных наук. Отсюда делается совершенно понятным и законным колебание

344
курса в вопросе о жизни. Так, например, механистическое воззрение второй половины XIX века в глазах новейшего историка витализма (Дриша) находит себе полное объяснение: 1) в появлении теории Дарвина, 2) в установлении физического закона сохранения энергии, 3) в начавшемся исследовании тонкого строения живых существ; приблизительно также смотрит на дело другой автор противоположного лагеря (Брейниг). Недавно возникшая наука экспериментальная эмбриология значительно способствовала торжеству современного витализма, открывши в живых существах новый и неожиданный ряд законностей. Она доставила Дришу первое и основное из его доказательств витализма, к которому уже с течением времени были подобраны другие.
Но не одни данные естествознания определяют выбор между механизмом и витализмом. Как ни относиться к этому факту, самого факта отрицать нельзя. Тот груз, который окончательно склоняет чашку весов, приносится сплошь и рядом естествоиспытателем извне.
Во всяком человеке, живущем сознательной жизнью, есть стремление к выработке известного мировоззрения, к «цельному знанию», как говорил Вл. Соловьев. Такое цельное знание есть синтез науки, философии и религии, всего, что определяет духовный облик личности. Еще недавно, в эпоху господства материализма, наука провозглашалась главной составной частью цельного знания, определявшей все остальное, до религии включительно. С тех пор, за какие-нибудь 25 лет, положение радикально изменилось. Во второй половине XIX века, когда волна материализма достигла высшей точки, настоящая философия была в загоне, ей интересовались только немногие специалисты; широкие круги и естествоиспытатели в особенности относились к ней с пренебрежением. Они отдыхали от Гегеля, недавнего кумира, с именем которого связалось понятие о высшем, кульминационном пункте философской спекуляции. Пренебрежение к философии было настолько велико, что оставалась в тени даже колоссальная фигура Шопенгауэра – философа, с которым естествознание могло бы жить в полном мире. Но уже в начале последней четверти века замечается поворот, и первый, за кого ухватывается жаждущая философии мысль, был философ-естествоиспытатель Кант.
345
«Назад к Канту» сделалось лозунгом времени. Труден только первый шаг, и раз он был сделан, движение философской мысли стало развертываться все шире, вновь покоряя мир. Система, вернее метафизика, великого Канта имеет ту особенность, что на ней, как на гребне скалы, нельзя стоять долго и, – как это было после Канта, в начале XIX века, – так и теперь философская мысль раздробилась на множество оттенков с явной наклонностью к идеализму.
Возрождение философии не могло не отразиться на естествознании. И первыми плодами философских занятий естествоиспытателей явились попытки применить теорию познания к образованию естественнонаучных понятий. Физики, химики, физиологи стали снабжать свои книги философскими введениями, разъясняя значение тех или иных научных понятий, устанавливая границы наук и их отношений к общему мировоззрению, иногда, оставляя свои лаборатории и микроскопы, писали философские трактаты (Оствальд, Мах, Дриш, Ферворн и многие др.). Рассуждения о том, что такое причина и действие, какой смысл надо придавать понятно силы и закона, сделались модой. И постепенно, под прикрытием гносеологических умствований, в естествознание начала проникать настоящая натурфилософия. Особенно резкий поворот, полный разрыв с недавним прошлым произвела та группа ученых, которая не побоялась ввести в объяснение природы понятие цели, как действующего принципа – те много раз осмеянные и, казалось, окончательно изгнанные из науки causae finales, над которыми изощрял свое остроумие еще Вольтер. Вместе с понятием действующей цели, вполне естественно было признать существование особого субстрата, носителя целей, т. е. самостоятельного психического принципа – души. И этот шаг был сделан. Если прежде душа считалась чем-то подлежащим объяснению с естественнонаучной точки зрения, теперь она вводится как объяснение естественнонаучных фактов.
Само собой разумеется, такая постановка дела должна была вызывать и вызывала протесты: категориальное значение цели и законность введения психического в объяснение природы является и с чисто философской точки зрения вопросом спорным и далеко не решенным. И вот, как противовес философскому дуализму в его различных модификациях, с новой силой
346
развивается его вечный противник – монизм. Под знаменем монизма собирается и большинство материалистически настроенных естествоиспытателей, с тех пор как материализм, не выдержав философской критики, перестал существовать как самостоятельная догма. Те же ученые, которые не решаются примкнуть ни к тому, ни к другому направлению и желают во чтобы то ни стало избежать метафизики, ищут прибежища в лагере позитивизма. Мало-помалу спор о специальных научных вопросах выносится на более широкую арену и становится частью более общей и глубокой борьбы мировоззрений. Это с полной отчетливостью сознается и высказывается многими современными биологами: достаточно сравнить публичные лекции мониста Геккеля и его антипода Рейнке.
Борьба мировоззрений, идущая с особой резкостью в известных кругах естествоиспытателей, есть факт. Мы не будем останавливаться подробнее на причинах борьбы, тем более входить в оценку борющихся сторон, укажем только на один момент, часто упускаемый из виду. Корни того или иного мировоззрения заложены слишком глубоко, чтобы их можно было легко уничтожить правильно построенными силлогизмами. Они тесно связаны со всей душевной жизнью человека, его темпераментом, характером, его унаследованными и благоприобретенными свойствами. Совокупность психических проявлений, то, что называют душой человека, не есть случайная мозаика, а живой и цельный организм, стремящийся сохранить свое равновесие и установить самочувствие на возможно высокой точке. Он достигает этого самыми различными средствами нередко наперекор логике, наперекор, очевидности. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», эта фраза Пушкина выражает несомненный психологически факт. И с ним приходится считаться даже в области науки. Целый ряд психологических исследований выясняет нам, за последние годы, значение индивидуальности и темперамента в процессах человеческого творчества; дальнейшая разработка этой крайне интересной области поможет, вероятно, объяснить и те непримиримые противоречия между людьми науки, которые перестают удивлять нас только в силу привычки.
Раз мы примем это в соображение, для нас будет вполне ясно, что в выборе между механизмом или витализмом общее
347
мировоззрение ученого может играть большую роль. Вопрос о действующем начале жизни, её развитии и происхождении слишком тесно связан с общим философским направлением, чтобы им легко можно было поступиться. «Мы можем намеченные глубокие противоположности миросозерцания наших дней различать как идеализм и материализм», говорит неовиталист Рейнке. «Они борются между собой как свет с тьмой, и мы можем, поэтому говорить о дневном воззрении в противоположность ночному, как это делает философ Фехнер, хотя и в другом смысле» ).
Такое положение дел значительно осложняет специально биологический вопрос, перенося его на совершенно иную почву. В виду коренной противоположности мировоззрений противники в большинстве случаев не понимают и не хотят понять друг друга – они говорят на разных языках. Поэтому в литературе мы редко встретим действительно научный спор по вопросу о жизни; полемика возникает скорее по причинам личного характера. Обыкновенно виталисты и механисты просто поучают или проповедуют для известного круга слушателей, характеризуя противоположную сторону не в особенно лестных выражениях.
_____________

В нижеследующем я попытаюсь представить некоторые соображения для выяснения вопроса о том направлении, в котором должна разрабатываться проблема жизни в научной биологии. Философское обоснование витализма или механизма здесь не имеется в виду: внутри своей области наука обязана оставаться на почве эмпирического реализма – в этом согласны все, – а перевести её результаты на язык любой философской системы для лиц компетентных не составит труда. Это не значит, конечно, что философия для естествоиспытателя не нужна. Она необходима уже для того, чтобы точнее отграничить угол, в котором ему приходится работать, и избежать столь обычной иллюзии считать свою часть за целое.
348

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.
Из двух противоположных воззрений на сущность жизни виталистическое начинает в последнее время брать верх. Несомненно во всяком случае, что оно перешло от защиты к нападению и, по убеждению его сторонников, одержало победу. Разобравшись в том, что представляет из себя современный витализм или «неовитализм», как его окрестили противники, мы ясно представим положение дел на поле сражения. Но не следует думать, что неовитализм представляет из себя единую и цельную догму, разрабатываемую какой-нибудь определенной школой, – наоборот, мы имеем ряд отдельных вождей, из которых каждый ведет кампанию против механизма за свой страх и риск, иногда сближаясь, иногда расходясь со своим соседом. Характеризовать витализм, значит характеризовать его главнейших представителей, а такими могут быть признаны Ганс Дриш, Иоганн Рейнке и недавно выступивший с большим успехом Август Паули. Из числа философов, входящих в более тесное общение с естествознанием, витализм защищают Эд. фон Гартманн и французский мыслитель Анри Бергсон. Сущность развиваемых ими учений и критические замечания по их поводу составят предмет первой части настоящей работы.
I.
Ганс Дриш не только самый талантливый защитник витализма, но и вообще, может быть, самая крупная и оригинальная фигура на горизонте современной биологии. В его произведениях выступают все достоинства и недостатки нового 6иологического направления в необыкновенно резких, подчас утрированных чертах. Нелишнее отметить, что Дриш до самого последнего времени не принадлежал к числу представителей официальной науки и работал все время как свободный ученый.)
Выступив на научное поприще в начале 90-х годов, Дриш посвятил себя работам по экспериментальной 6ио-
349
логии – механике развития, как назвал Вильгельм Ру эту новую, созидавшуюся дисциплину. Её характерной особенностью была планомерная постановка опытов наряду с детальным логическим анализом всех наблюдавшихся явлений. Теория и опыт развивались здесь рука об руку в тесной связи: без теоретического толкования результаты экспериментов над развитием животных не могли иметь никакого значения в виду крайней сложности условий и противоречивости результатов. Такое поле деятельности как нельзя более соответствовало способностям молодого ученого и наряду с прекрасными экспериментальными работами в скором времени стали появляться его труды по общим вопросам. Методика биологии, её место в ряду прочих наук, общая теория развития животных, наконец анализ основных явлений жизни и их истолкование – таковы темы его трудов, следовавших друг за другом на протяжении 15 лет. В 1893 году появилось теоретическое исследование о задачах и методе биологии «Die Biologie als selbstandige Grundwissenschaft», в 1894 «Analytische Theorie der organischen Entwickelung», в 1896 «Maschinentheorie des Lebens», в 1899 «Die Lokalisation der morphogenetischer Vorgange», в 1901 «Die organischen Regulationen», в 1903 «Die Seele als elementarer Naturfaktor», в 1904 «Naturbegriffe und Natururteile», в 1905 г. «Vitalismus als Geschichte und als Lehre» – систематическая сводка главнейших доказательств витализма. Параллельно с этим расширялось философское образование: Шопенгауэр, Кант, Гегель, Аристотель, Мах постепенно входили в состав теоретического кругозора, расширяя и углубляя прирожденную спекулятивную способность автора. В последних трудах Дриш поднимается перед читателем во весь рост; он считает уже возможным подводить итоги своей деятельности. И мы можем, думается мне, смотреть на истекший период деятельности Дриша как на законченное целое, переходящее в область истории – дальше идти в этом направлении некуда.
Главная сила Дриша заключается в его способности к абстрактному мышлению. Мы встречаем у него поразительное изощрение в логических тонкостях, разделениях, определениях, которое напоминает до известной степени схоластиков. Живи он в средние века, его почитатели наверное выразили
350
бы свое восхищение перед ним, назвавши его doctor subtilis. Но Дриш не только изощрен, он глубок, как бывает глубок только немецкий философ, и, может быть, не менее справедливо было бы назвать его doctor profundus. В этом отношении он похож немного на Канта, влияние которого отражается не только в его концепциях – признании априорных основ естествознания – но и на его стиле. Читают Дриша немногие, и вряд ли многие понимают. Чтобы следить за его тонким анализом, выраженном таким тяжеловесным, подчас прямо лапидарным, слогом, надо самому пройти известную школу. Вероятно, поэтому, сколько-нибудь основательной критики Дриша не появлялось, в большинстве случаев она бьет мимо цели.
Дриш один из первых открыто разорвал с прошлым умышленно резким отношением к Дарвинизму. «Входить еще в рассмотрение претензии опровергнутой так называемой Дарвиновской теории, было бы оскорблением читателя», писал он в 1893 году (Biologie р. 31) Стремление установить генеалогическое древо организмов имеет в глазах Дриша очень мало цены. «Наша современная филогения может доставить только галерею предков», его же идеал заключается в создании действительно научной теоретической биологии в противовес ранее существовавшей эмпирической. Их различие заключается в логической обработке понятий. Обычная эмпирическая наука пользуется общими понятиями, носящими собирательный характер (Kollektivbegriffe); связывая их между собой, она получает законы. Таким путем, например, выводится в механике закон рычага, наклонной плоскости, Кеплеровы законы. Теоретическое познание идет иной дорогой; оно прежде всего разлагает наблюдаемые явления на последние элементы и из полученных путем анализа элементарных понятий создает особые синтетические понятия – «искусственные понятия» (Kunstbegriffe). При помощи таких искусственных понятий строится научная теория, В механике – пользуясь приведенными примерами – последними элементами является скорость (v), масса (m); живая сила (mv2) или величина движения (mv) есть искусственные понятия. Законы представляют уравнения, в которые входят составленные таким способом искусственные понятия. Таков должен быть и путь биологии, при котором
351
она может хоть немного приблизиться к идеалу – точным наукам.
Пользуясь коллективными понятиями эмпирической биологии, как то: позвоночное, протист, клетка, дробление, секреция, сокращение, мы никогда не придем к цели. Поэтому и изучение эволюции имеет только одно значение – открытие законов изменения форм, в противном случае, как и все историческое, оно научного интереса не представляет.
С такими предпосылками приступает Дриш к изучению явления жизни. Его основной тезис можно формулировать следующим образом: среди процессов происходящих в живых существах, есть такие, которые нельзя свести на явления природы, известные из прочих наук, они имеют самостоятельную законность (eigengesetzlich), автономны. Соответственно этому биология не подчинена физике и химии, а координирована им, является такой же автономной наукой, как и последняя. Раз нам удастся доказать самостоятельную законность каких-либо жизненных процессов, невозможность объяснить их машинообразно – мы тем самым докажем правоту витализма и можем ни мало не беспокоиться голословными утверждениями механистов.
Таких «доказательств» Дриш представляет три и тем, по собственному выражению, утверждает витализм на незыблемых основаниях.
Конечно, не все процессы, развивающиеся в живых телах, витальны: целый ряд их объясним физически или химически. Сюда относятся даже такие данные, как состояние агрегации протоплазмы, её тонкая структура. Подобные процессы могут быть исключены из области специфически жизненного, «элиминированы». Механисты говорят, что постепенно удастся элиминировать все проявления жизни, так что на долю витализма ничего не останется, но такое воззрение просто «проявление догматического материализма».
Доказательства витализма, данные Дришем, бесспорно самая серьезная попытка во всей виталистической литературе прошлого и настоящего. На них следует остановиться подробнее.
Из всех трех доказательств наибольший интерес представляет первое, материалы для которого Дриш заимствовал
352
из собственных экспериментальных работ в области «Restitutionslehre», т.е. регуляции восстановления формы. Оно касается «типичности места», в котором разыгрываются жизненные явления или, как выражает это иначе Дриш, «локализации морфогенетических процессов», и излагается им подробно в сочинении под таким же названием.
Факты, лежащие в его основе, можно разделить на три ряда. Первый из них относится к дробящимся яйцам иглокожих (морских ежей и звезд), т. е. к самым ранним стадиям развития.
1. Возьмем дробящееся яйцо морского ежа, состоящее из 2 или 4 клеток дробления (бластомеров) и разъединим его на отдельные клетки. Каждая из них в отдельности в состоянии дать полную бластулу, гаструлу и плютеус, одним словом целый организм, отличающийся от нормального только величиной. Тоже с небольшими ограничениями удается сделать и в стадии дробления, содержащей 8– 16 – 32 клетки.
2. Бластулу морского ежа, имеющую вид пузырька, мы можем разрезать в любом направлении на части, и каждая из них, если только она не очень мала, дает начало целому организму.
3. Разрезая гаструлу морской звезды, в которой уже намечены три отдела кишки, на три участка (участок с передней, средней и задней кишкой), мы увидим, что из каждого участка развивается целый нормальный организм, только пропорционально уменьшенный (рис. 1).

Рис. 1. Стадии развития морской звезды. (Asterias glaсialis). а – контур гаструлы, горизонтальная линия обозначает направление разреза; b – объект непосредственно после операции; с – он же, после того как восстановил эктодерму и первичную кишку; d1, e1 – дальнейшая стадия развития (т. наз. бипиннария) из нормальной гаструлы (а), d1 сбоку, e1 снизу; d2, с2 – тоже от разрезанной гаструлы (е). Рисунок схематизирован, но пропорциональность сохранена. (Из «Vitalismus» Дриша).
353


Рис. 2. Гидроид тубулярия и его восстановление. а – схема гидроида; b и с начало воcстановлении после удаления головки: видны зачатки щупалец в виде полосок; d — g показывают, как уменьшается величина участка, из которого восстановляются щупальцы, по мере уменьшения величины ствола, оставшегося от операции. (Из «Vitalismus» Дриша).

Второй ряд фактов почерпнут Дришем из опытов с регенерацией гидроидного полипа tubularia, (рис. 2).
Отрезая у гидроида головку с венчиком щупалец, мы найдем, что новая головка образуется очень быстро, через 18 часов. Она не вырастает, а получается путем перестройки участка ствола, лежащего под отрезанной головкой. Первые стадии перестройки намечаются в виде двух красных колец, охватывающих ствол – это зачатки двух рядов щупалец. В каком бы месте мы ни стали перерезать ствол, на известном расстоянии от разреза закладываются зачатки щупалец; если оставшийся кусочек ствола очень мал, кольца становятся пропорционально тоньше.
Третий ряд фактов дают опыты над асцидией clavellina, животным, организованным сравнительно высоко (рис. 3).Тело асцидии состоит из трех частей, при чем передняя образует жаберную коробку, пронизанную отверстиями, через которые циркулирует вода. Если отрезать коробку, она перестраивается, редуцирует все свои органы и превращается в круглый клеточный комок, а затем этот шар дает начало целой новой асцидии. Разрезая коробку на части, можно опять-таки получить целую, но пропорционально уменьшенную асцидию.
Таковы факты, которые Дриш подвергает анализу. Он вводит сначала два определения: каждую часть развивающегося целого, построенную из одинаковых клеток, он называет элементарным органом, процесс, в силу которого возникает такой орган, элементарным процессом. Проследим всю дальнейшую судьбу какого-либо элементарного органа, напр. эктодермы, т. е. перечислим все, что из него образуется; эту обычную судьбу мы можем назвать проспективным значением
354
органа. Но ведь эксперименты показывают, что при изменении нормального хода развития элементарный орган может дать то, чего в нормальном развитии не дает, как, например, передняя кишка гаструлы дает и среднюю, и заднюю, иначе говоря, его возможная судьба отличается от обычной. Таким образом кроме проспективного значения каждому органу присуща проспективная потенция, понимая под этим термином совокупность возможных направлений развития, свойственных данному органу.
Познакомимся еще с одним термином из ряда многих, вводимых Дришем. Образование, которое состоит из равнозначных частей, т. е. имеющих равную проспективную потенцию, Дриш называет равнопотенциальной системой. Такими являются гидроид тyбyляpия, жаберная коробка клавеллины. Если же притом каждая из частей дает целое в нормальных пропорциях, т.е. гармоничное целое (как и происходит в указанных случаях), то подобную систему можно назвать гармонически-равнопотенциальной системой.
После такого анализа результаты произведенных экспериментов можно выразить в логически строгой форме.

Рис. 3. Асцидия клавеллина и восстановление ее из жаберной коробки, а – схема асцидии; b – отрезанная жаберная коробка; с, е – постепенное превращение ее в клеточный шар; f – асцидия, развившаяся из шара. (Из „Vitalismus" Дриша).
Возьмем любую из частей, дающих в дальнейшем развитии целое: один из бластомеров, отрезок тубуллярии, жаберную коробку клавеллины. В каждой из этих систем следует найти какой-нибудь punctum fixum; мы можем взять за него, например, край разреза; по отношению к такому punctum fixum каждый из элементов регенерирующегося куска занимает определенное положение. Из элемента может выйти любая часть целого, так как ведь проспективная потенция их всех одинакова, но на деле, в течение регенерации выходит какая-нибудь определенная часть: он получает определенное прос-
355
пективное значение. И ясно, что расстояние данного элемента от punctum fixum, иначе место. занимаемое им в целом, существенно важно для определения его проспективного значения. Мы можем это выразить следующим образом: проспективное значение элемента (S) есть функция его расстояния от punctum fixum (а) или его места в целом, т.е. S = f(a).
Одного этого однако недостаточно.
Опыты показывают, что величина отрезанного куска определяет собой величину целого: маленький кусочек бластулы морского ежа дает и маленький плютеус. Следовательно, проспективное значение части (S) зависит не только от её положения в пространстве, но и от абсолютной величины системы. Называя ее g, мы скажем S = f (а, g).
И этого мало. Следует принять во внимание еще третий фактор, зависящий не от характера операции, а от природы самого объекта. Он определяет гармоничное отношение частей к целому, особенную проспективную потенцию каждого из элементарных органов, наконец, видовую специфичность объекта. Дриш называет его буквой Е. В противоположность двум ранее рассмотренным, переменным факторам, Е является постоянной величиной. Полный результат анализа можно выразить формулой:
S=f(a,g,E).
Термины а и g совершенно ясны, но что такое Е?
Первое предположение, которое приходит в голову таково: Е представляет из себя «краткое выражение физико-химической структуры, тектоники, машины, – понимая это слово в широком значении – т. е. многообразия, располагающего в типический порядок многочисленные физические и химические субстанции и силы» ). Так по всей вероятности представил бы себе дело механист. Но позволительно ли представлять величину Е подобным образом?
Здесь мы приходим к центральному пункту доказательства витализма.
Если бы развитие шло единственным, раз навсегда определенным путем, говорить Дриш, мы могли бы считать Е за

356
выражение машинности (Machinerie). Но этого нет; эксперименты показывают, что малая часть системы может производить целое; каждый из бластомеров морского ежа, каждый кусочек тубулярии или клавеллины может, в зависимости от разреза, произвести все остальное. Для этого ведь «надо бесконечное множество машин, лежащих бесконечно близко, на дифференциал, друг от друга». И этого мало, кроме бесконечного множества машин нормальной величины, надо представить себе «бесконечное множество других, бесконечно различной величины». Понятие машинности сводится в данном случае к явному абсурду.
Таким образом, заключает Дриш, «величина Е не может быть каким-либо физико-химическим» многообразием, состоящим из ряда смежных частей (in einem Nebeneinander). Она природный фактор sui generis; она выступает на ряду с известным из физики и химии как новая элементарная особливость».
Назовем величину Е энтелехией, наполняя старый Аристотелевский термин новым содержанием. Существование энтелехии доказывает автономии жизненных процессов, доказывает витализм.
Это первое доказательство является главным; на выработку его Дриш затратил несколько лет и впервые формулировал его в 1899 г. В 1896 году Дриш еще склонялся к отвергаемой им теперь машинной теории жизни.
Второе доказательство гораздо проще и короче: оно основывается на фактах развитии сложных равнопотенциальных частей. Возьмем для примера лист всем известной бегонии. Кусочек листа может дать начало целому растению с корнями, стволом, листьями. Если рассматривать его как машину, то, рассуждая логически, мы должны предположить машину такого сорта, которая могла бы последовательно, раз за разом, делиться и все-таки оставаться целой. Здесь опять никакое «экстенсивное многообразие» делу помочь не может, и то, что проявляет себя в качестве действующего агента, можно назвать только энтелехией.
Третье доказательство почерпнуто Дришем из анализа движений живого существа. Оно подробно развито в книге «Die Seele als elementarer Naturfaktor».
Данные для доказательств доставляет, во-первых, анализ
357
«поступков» (Handlung), во-вторых, результаты экспериментов над центральной нервной системой.
Анализируя поступки человека, как они известны нам из обыденной жизни, мы легко увидим, что особенность каждого поступка определена предшествовавшим опытом, что она, выражаясь научным языком, «протекает на основании исторического базиса реакции» (historische Reaktionsbasis). Это отличает организм от машины фонографа: в последнем реакция определена раз навсегда предшествовавшей историей, в организме же история определяет не реакцию, а базис реакции.
Далее, поступки вызываются крайне разнообразными раздражениями, которые могут разнообразно комбинироваться между собой. И сами поступки состоят из крайне разнообразных реакций организма, также образующих самые различные сочетания. Но при этом существует определенное соотношение (Zuordnung) между особым характером сочетаний в раздражении и особым характером сочетаний ответа; мы можем вести речь об «индивидуальности соотношения».
И вот «историческое основание реакции» и «индивидуальный характер соотношении» равным образом не объяснимы с машинной точки зрения. Дриш приводит известный пример, как незначительное изменение звуков речи, одной буквы даже, может произвести страшный эффект: «твой отец тяжело заболел» и «мой отец тяжело заболел». С другой стороны один и тот же эффект произведут фразы: «твой отец умер», «dein Vater ist gestorben», «your father is dead» для человека, понимающего три языка.
«То, что определяет реакцию» в поступках, не машина, но род «энтелехии»; назовем ее «психоидом», чтобы оставить термин душа, Psyche, для чистой психологии. Само собой разумеется, что психофизический параллелизм при такой постановке дела, должен быть отвергнут, и Дриш переходит на сторону защитников взаимодействия души и тела, Буссе и Гартманна.
Данные, заимствованные из экспериментов над мозговой корой, заключаются в возможности функционального замещения удаленных, частей мозга другими. Опыты над животными показывают, что выпадение той или иной функции, получающееся при удалении двигательного или чувствующего участка мозговой
358
коры, может впоследствии исчезать, и утраченная способность до известной степени восстановляться. В силу этого центральная нервная система является в функциональном отношении, «гармонически эквипотенциальной системой», и к ней в полной мере приложимо первое доказательство, если в нем заменить слово «форма» функцией.
___________________________
Итак, путем строгого логического анализа точно установленных данных Дриш приходит к признанию в живых телах специфически жизненного начала – энтелехии. Но что такое энтелехия? Это не жизненная сила старых авторов, не душа, не вещество, это – абстрактное научное понятие, Kunstbegriff. И это все? Вероятно, не один читатель Дриша испытывал странное чувство: как будто он в течение анализа постепенно отрывался от действительности и теперь начинает витать в мире бесплотных и, чего доброго, бесплодных, абстракций. Что приобрел он? Не предлагают ли ему камень вместо хлеба? Но для того, чтобы понять все значение правильно построенного абстрактного понятия, увидеть в нем действительный ответ, необходимо познакомиться с теорией наук Дриша. Она составляет предмет особой книги «Naturbegriffe und Natururteile» и изложена вкратце в «Vitalismus». В логически построенном наукоучении энтелехия занимает вполне определенное место.
Задачей науки является по Дришу «упорядочение действительности, полное и без противоречий» (vollstandige widersprachlose Ordnung des Wirklichen). Обратите внимание на то, что в этом определении практическая цель науки оставлена в стороне, ни слова о возможности овладеть действительностью, предвидеть будущее, изменять настоящее (как в знаменитом определении Генриха Герца, или в определении современного биолога Леба). Требование экономии в научном мышлении, выставленное Махом, также не находит себе места, хотя на родство с Махом в других отношениях указывает сам Дриш. Собственно говоря, определение науки, даваемое Дришем, можно с полным правом приложить и к метафизике.
«Действительное» имеет двоякое происхождение: с одной стороны оно «дано», с другой оно «мое произведение». Мое участие состоит в образовании понятий и суждений, превраща-
359
ющих непосредственно данное в переработанную «расширенную действительность». Высшую ступень этой переработки образует наука; для неё esse=concipi: быть, значит быть познаваему (так у В.К. – С. Ч.) путем понятий. Существуют понятия, созданные исключительно мною, без участия данного, это – категории; существуют также суждения, которые независимы от количества предшествовавшего опыта – априорные. Становясь в этом отношении на Кантовскую точку зрения, Дриш, так же как и Кант, считает, возможным построить «чистое естествознание», состоящее из априорных суждений, связывающих необходимым образом априорные категориальные понятия. Детальное развитее этой мысли мы найдем в «Naturbegriffe und Natururteile», которая является таким образом, как бы современной переработкой «Metaphysische Anfangsgrunde der Naturwissenschaft», Канта.
Конструируя известным образом понятие «вещи», мы связываем с ней понятие «свойств», путем применения категории причинности. Для науки имеют особое значение «постоянные свойства» вещей или «константы». Мы встречаем их обыкновенно в физике и химии, но они должны существовать и в биологии. Константами физики являются, например, удельная теплоемкость, электропроводность, механический эквивалент теплоты; их можно выразить числами. Химические константы более сложны и относительны, «они высказывают нечто об отношении специфического А к специфическому B, по отношению к третьему специфическому С». Относительные константы можно выразить только мысленно, целым положением. Так называемое «объяснение» явлений совершается именно при помощи констант, хотя, вообще говоря, всякое объяснение «есть в высокой степени тавтология и самообман».
Теперь легко можно понять и место энтелехии в научном здании: энтелехия есть биологическая константа, «интенсивное мноrоо6разие высшего рода». Как фактор или элемент науки она есть нечто простое, неразложимое, хотя выразить ее можно только путем ряда положений. Энтелехии можно применить и для объяснения жизни: «она объясняет не больше, хотя и не меньше, любой другой константы, например, специфической теплоемкости».
Дриш останавливается далее на отношении энтелехии к обоим основным законам энергии, которые в его теории
360
науки являются, конечно, «положениями чистого естествознания», т.е. априорными. Анализ (подробности которого читатель найдет в вышеупомянутых трудах Дриша) показывает, что учение об энтелехии законам энергии не противоречит, да иначе и быть не может, «так как с этими положениями ничто не может стоять в противоречии». Но, может быть, сама энтелехия представляет из себя особый вид энергии? Ведь Оствальд, например, считает возможным признавать психическое за энергию. Ничто не мешает, по мнению Дриша, говорить об энергии энтелехии, причисляя ее к «скрытой» или «мнимой» энергии (как в свое время Герц вводил понятие «скрытой массы»). «Это ничему не вредит, но не приносит и никакой пользы».
Но во всяком случае определить точнее отношение энтелехии к энергии необходимо, так как разница между живыми и мертвыми телами начинается только тогда, когда мы начинаем говорить об энергии. Энтелехия должна так или иначе вмешиваться в поток энергии, проходящий через живое существо, и её задача регулировать или компенсировать разницу потенциалов, на подобие того, как электрический потенциал может компенсировать потенциал притяжения. Здесь энтелехия проявляет себя как «элементарный фактор природы».
На этом можно остановиться в изложении идей Дриша. Если усвоить себе его теоретико-познавательные взгляды, недоумение, вызываемое на первых порах учением об энтелехии, исчезает; в стройной системе научного знания витализм находит себе определенное и удобное место. Но, конечно, чтобы вполне проникнуться этими идеями, требуется известная философская подготовка и, главным образом, изучение Кантовской философии. Кант и Шопенгауэр дают ключ к пониманию всего учения Дриша. От Канта он заимствовал учение об априорных положениях естествознания, налагающее особый отпечаток на всю систему витализма Дриша, от Канта и Шопенгауэра учение об автономности отдельных научных дисциплин. В словах Канта: «каждая наука представляет из себя систему; ее не следует трактовать как надстройку или часть другого здания, но как целое в себе» (Kritik der Urteilskraft II Theil § 68) — мы находим программу автономии биологии, первого шага на пути к витализму. Правда, в даль-
361
нейшем развитии Дриш принимает не всего Канта, он становится в оппозицию «Критике способности суждения» по вопросу о значении цели в объяснении природы и старается доказать, что Кант был скрытым виталистом. Как известно, Кант считал телеологию, привлечение целей для объяснения явлений природы вообще и живых существ в частности, только регулятивным принципом, а не конститутивным: дело происходит так, как если бы в природе были цели, но цели нельзя вводить в объяснение ряда явлений, рассматривать их как действующие причины. С этим именно и не хочет согласиться Дриш; как и большинство современных виталистов, он ставит принцип цели на одну доску с принципом причинности, делает его категорией. Свое виталистическое учение Дриш прямо называет «динамической телеологией». Сущность аргументация Дриша против Канта сводится к следующему. Кант допускает для человека, для его поступков телеологическую закономерность, но он причисляет также человека к природе, ergo он признает телеологию для известных проявлений её, отчего же не сделать шаг дальше и не распространить этот «особенный вид причинности» на все организмы.
Я не буду останавливаться на разборе этого аргумента, который, по всей вероятности, всяким последовательным механистом будет отнесен в разряд паралогизмов, и обращусь к биологической стороне учения Дриша.
Попытаемся свести в одно все положительное, что можно найти у Дриша об энтелехии. В старину был обычай излагать результаты ученых наблюдений в виде анаграмм, изречений или символических знаков, помещая их на заглавном листе книги или в конце; подражая этому, Дриш мог бы выражать главнейшие фактические результаты своего анализа в виде ученой загадки. Своеобразный, несколько таинственный стиль «высказываний» Дриша прекрасно гармонирует с такой формой. Вот в каком виде ее можно было бы выразить, пользуясь буквальными выражениями Дриша, конечно, с соответственным изменением местоимений (ср. Vitalismus р. 242 и след.).
362

ЗАГАДКА.

Я – в расширенном смысле действительный элементарный агент природы. Меня знают только в соединении с материальным, хотя я и не свойство материи. Хотеть представить меня каким-либо образом нельзя. Вопрос о месте моего нахождения – праздный. Я могу делиться, но при этом остаюсь целым. Я могу пользоваться факторами внешнего мира, чтобы производить и поддерживать то, что нужно мне; у меня есть первичное знание и воля, не основанные на опыте. Факторы внешнего мира могут ограничивать меня, я могу болеть и умирать. Откуда и каким путем я произошла, я не знаю, знаю только, что Аристотель первый открыл меня, и Дриш основательным образом доказал мое существование. Что я такое?
(Ответ: энтелехия. Пояснять дальше излишне, ибо «всякое объяснение есть в высокой степени тавтология и самообман».)
_______________________

Но как бы мы ни относились к содержанию понятия энтелехии, нельзя не удивляться стройности и прозрачности логического анализа Дриша. С формальной точки зрения его можно считать безупречным: результат, к которому он пришел, вытекает из основных посылок с полной необходимостью, тут не о чем спорить. Дриш доказывает, что жизненные процессы в их совокупности есть процессы sui generis, имеющие свою самостоятельную законность, что в физике и химии объяснения для них не находится, и что организм не машина – более точно и убедительно доказать этого нельзя. Извлекая, далее, из жизненных процессов все таинственное, не поддающееся дальнейшему анализу, он соединяет это в одно понятие, одну константу, энтелехии. Правда, название это может вызвать возражения, но ведь не в названии дело. Дриш сам считает свои труды первым настоящим доказательством витализма; прежде было одно чаяние, порывание к свету, мысль бродила ощупью, здесь же дана строгая система умозаключений, опирающихся на точно установленные экспериментальные данные. Найдется ли у защитников механизма что-нибудь подобное? В этом можно сомневаться.
Тем не менее и в трудах Дриша найдутся слабые, уязвимые места, точки опоры для критики.
363
Во-первых, вся система в целом, как и все направление мышления Дриша, носит чересчур формальный, абстрактный характер. Это своего рода чудо техники, как в свое время была Эйфелева башня, которым можно восторгаться, но с которым не знаешь хорошо, что делать. В самом деле, что же должно делать естествознание с энтелехией, – intensive Mannigfaltigkeit – спрашивать о месте нахождения которой праздное дело и которая недоступна количественной оценке? Может ли такой Kunstbegriff вообще что-нибудь значить для естествоиспытателя? Философский ум Дриша не позволяет смешивать психологическое с биологическим и вводить его в естествознание, так как объект психологии, «моя душа» лежит вне пространства. Для других виталистов, как мы увидим, в этом отношении рамок не существует, и они спасаются в «психическое» всякий раз, как это представляется выгодным. Дриш этого не делает, предпочитая оставаться при абстрактном понятии, «хотеть представить которое» немыслимо. Очевидно, необходимо переработать это понятие, может быть, расчленить или изменить, одним словом подвергнуть основные данные новым операциям, результаты которых были бы пригодны не для одного «наукоучения», а и для лаборатории. Как рабочая гипотеза энтелехия вряд ли может иметь значение.
Можно пожалеть, что приемы и дух точных наук теоретической физики, или «естественной философии», как ее называют англичане, остался чуждым Дришу. Он пользуется, например, термином функция и выражает результаты анализа в форме, как бы, уравнения – но в каком чисто формальном виде! Между тем, если биологии суждено сделаться когда-нибудь точной наукой, во что верит и Дриш, то вряд ли это может осуществиться без помощи математического анализа. Если же вступить на эту почву, то поневоле придется пожертвовать аристотелевской биологией, как в свое время пришлось оставить его физику.
Во-вторых, – как это ни странно на первый взгляд – на выработку воззрений Дриша большое влияние оказало господствовавшее механистическое воззрение и в частности «машинная теория» жизни, которую одно время разделял он сам. Не то чтобы упомянутые воззрения вошли в состав его системы, нет, но система отлилась и определилась в своих главных
364
направлениях как противовес им. Постановка вопросов наметила и характер ответов. Механисты уверяли, что физикой и химией можно объяснить жизнь, что биология является наукой подчиненной первым двум, – Дриш утверждает противоположное: отрицая подчиненность биологии, он устанавливает её равноправие, ставит ее на одну доску с физикой и химией. Механисты говорили: живое существо есть машина, Дриш направляет все усилия доказать противоположное и выдвигает на сцену специфический агент, которого конечно в машине нет. В постановке вопросов он продолжает стоять на одной почве с противниками, он облекает вопрос в форму обычной альтернативы, не допуская возможности чего-либо третьего.
Эти замечания требуют пояснения, но так как они относятся не только к Дришу, но и к другим виталистам, затрагивая узел современной биологии, то удобнее будет остановиться на них немного далее, а пока перейти к изложению взглядов других виталистов.

II.

Почти в том же направлены, что и Дриш, разрабатывает идею витализма и Иоганн Рейнке, профессор ботаники кильского университета. На этом поприще он выступил в конце 90-х годов и с тех пор неустанно проповедует недостаточность механистического мировоззрения в специальных статьях, и в объемистых книгах наполовину научного, наполовину философского характера, а в последнее время в ряде лекций, обращенных к широкой публике). Он является одним из главных противников Геккеля и старается насколько возможно парализовать вредное действие его монизма, этого «Nachtansicht» современной эпохи.
Какие бы тонкие физические или философские понятия он ни объяснял (а о философии Рейнке говорит охотно и много), он выражает их всегда ясным и простым языком; в этом сказывается опытность старого профессора, знающего свою
365
аудиторию и ее силы. Логические тонкости и хитросплетения, в которых так свободно чувствует себя Дриш, чужды Рейнке, и в решительную минуту он предпочитает апеллировать к здравому смыслу, указывать, что иным способом он себе представить дело не может. И однако по существу он идет той же дорогой, как и Дриш – путем логического анализа и выработки правильных научных понятии, не связывая однако свой анализ с какими-либо специальными научными данными, как Дриш.
Новейшие воззрения Рейнке на сущность жизненных процессов резюмированы им чрезвычайно ясно и последовательно в его естественнонаучных лекциях (Naturwissenschaftliche Vortrage. Н. I – 4. 1908). Вообще, эти лекции можно рекомендовать каждому, кто захотел бы составить себе понятие о мировоззрении Рейнке в целом.
Рейнке не признает себя виталистом: старинное понятие vis vitalis, с которым он связывает представление о витализме, не привлекает его симпатии. Во многих местах он дает себе название «умеренного механиста», хотя область механического недостаточна, по его мнению, для понимания живых существ и должна быть дополнена. Так как эти дополнения оказываются настолько же далекими от механизма, как и учение Дриша, и идут в разрез с ходячим представлением о механизме, то Рейнке, не взирая на его собственные заявления, считают одним из вождей неовитализма.
Что такое сила? спрашивает прежде всего Рейнке и определяет ее как способность вызывать явления. Это определение шире обычного механического определения, так как включает в себя и форму тел, обусловливающую ряд явлений, и психические процессы – оно почти приближается к понятию причины. Понятие силы более широко, чем понятие энергии, которая представляет из себя только способность производить работу и является, таким образом, одной из сил. Энергия подчиняется принципу сохранения, она не исчезает и не образуется вновь, сила может исчезать, например, светопреломляющая сила исландского шпата исчезает, когда кристалл растворяют в соляной кислоте. Энергия есть понятие количественное, сила – качественное.
366
Целый ряд сил определяет направление какого-либо движения, сюда относится способность кристалла преломлять луч света, раздвоять [так у В.К. – С.Ч.] его, сюда же относится расположение железнодорожных рельс, определяющих направление движения поезда. Это силы, зависящие от формы материальной системы, расположения её частей – Formkrafte.
В механизмах или машинах, созданных рукой человека, мы можем отличать силы двоякого рода: во-первых, силу как энергию, на счет которой машина производит известное количество работы, во-вторых силу как форму, определяющую собой направление, в котором освобождается энергия, производя нужный эффект. Целому ряду разнообразных механизмов мы доставляем запас энергии одинаковым образом, скручивая, например, упругую стальную пружину, входящую в их состав; но эта накопленная энергия, расходуясь, вызывает различный эффект: в одном механизме приводит в движение стрелку, показывающую время, в другом звучит мелодией Штраусовского вальса, в третьем, наконец, приводит в движение целое, как это бывает в игрушечных паровозах. Везде пути освобождения энергии предписаны формой, системными условиями или системными силами, сама энергия играет роль раба.
Эти предварительные замечания необходимы для понимания законностей, проявляющихся в живых телах.
Биологические исследования привели к неоспоримому результату, что в основе процессов жизни лежат сравнительно простые процессы, их можно назвать элементарными. Насколько удалось анализировать их, они оказываются физической или химической природы, весьма вероятно, что и все они таковы. Направление этих элементарных физических и химических процессов обусловливается, как и в машинах, системными силами, зависящими от конфигурации организма, например, от невидимой структуры протоплазмы. В этом отношении живые тела представляют далеко идущие аналогии с механизмами, и, таким образом, существует полная возможность говорить о «механистическом понимании жизни». «Я думаю», – прибавляет Рейнке, – что это воззрение совершенно отлично от так называемого витализма, который смешивал в одну кучу господствующая и служащие силы» (Naturw. Vort. 3 Heft, р. 67).
367
Но машины сами собой не возникают, те направляющие системные силы, которые делают машину машиной, соединены в одно гармоническое целое творческой деятельностью человека. Без механика машины немыслимы. Аналогии этому должны быть и в живых телах. Мы знаем, что сложные организмы животных и растений, в которых воплощены «системные условия», образовались путем развития из яйцевой клетки. Каким путем это могло произойти? Очевидно, развитие организма и вся деятельность его, связанные с системными условиями, должны иметь в живых телах особое «реальное основание или причину», подобно тому, как умственная работа техника есть причина конструкции машины. Мы приходим, таким образом, «к чему-то совершенно новому», к неизбежному признанно особых сил, которым обязана своим происхождением машинная структура, системные условия в животных и растениях. Эти силы Рейнке предлагает назвать «доминантами».
Доминанты, по мысли автора, есть символическое понятие; они обозначают «наследственно необходимое» (Erbzwang), передающееся от поколения к поколению и вырабатывающее новый организм с его системными условиями. Доминанты, как механики, строят в правильной последовательности «целестремительно и целесообразно действующую структуру»; они объединяют в себе целый комплекс внутренних образующих причин. В первых своих трудах Рейнке различал два сорта доминант: рабочие (Arbeits-) и образующие (Bildungsdominanten); в последнее время он отождествляет ра6очие доминанты, (а, следовательно, и основу инстинктивных действий животного) с системными силами. В этом нельзя не видеть некоторую уступку механизму.
Сопоставление доминант с энтелехией Дриша напрашивается само собой; их сходство отмечает и сам Рейнке. И так же, как энтелехия, доминанты представляют из себя понятие, символ (сравни Kunstbegriff Дриша), которым мы обозначаем «нечто неизвестное». Представить их каким-либо определенным образом нельзя, это просто «остаток анализа», «идея», «признание временного агностицизма». Сравнение с умственной деятельностью техника единственно возможная аналогия для доминант, а потому их с полным правом можно назвать «интеллектуальной силой» организмов.
368
Но принадлежат ли доминанты к материальным или психическим силам? И на этот вопрос трудно дать вполне определенный ответ. «Я лично, – говорит Рейнке, – понимаю душу только как нечто сознательное», и это говорит, конечно, не в пользу психической природы доминантов. Психическое, по взгляду Рейнке, представляет из себя особую силу, связанную с сознанием; она, как и доминанты, подчиняет себе энергию; между психическим и материальным существует взаимодействие, каузальная связь. Таким образом Рейнке выступает решительным противником психофизического параллелизма. «У человека, высшей точки в развитии живого, мы имеем в динамическом отношении дело с силами четырех видов; при современном состоянии биологии мы можем назвать их: энергией, системными силами, доминантами и сознательными силами духа. О природе последних мы не можем образовать представления, которое позволяло бы сравнивать их с известными силами природы».
Так как психические силы влияют на материальные процессы в организме, то они, само собой разумеется, должны войти в область биологии. В этом пункте Рейнке идет дальше Дриша, считая возможным разделить витальные силы на две определенных категории – доминанты и душу. Заметим, что вопрос о сознательности психического и об отношении сознательного к бессознательному принадлежит к числу спорных и решается специалистами-психологами крайне различно, а потому разделение неведомого остатка биологического анализа на доминанты и душу представляет в значительной степени дело вкуса. Ведь, не находит же сам Рейнке для доминант иной аналогии кроме умственной деятельности техника.
Сказанного, я думаю, достаточно для характеристики взглядов Рейнке. К тому же читатель, ознакомившийся с Дришем, вряд ли найдет для себя у Рейнке много нового. Оба они стоят на гребне той философской волны, которая ворвалась в биологию, разрушив плотину догматического материализма, и являются несомненно лучшими и наиболее типичными представителями нового курса. Они работают в одном направлении, но обращаются к различному кругу читателей и тем дополняют друг друга.
369

III.

Интересно отметить, как по мере развития витализма постепенно меняется взгляд на значение психического в деле объяснения жизненных явлений. Дриш с полной последовательностью отрицает возможность такого применения; он согласен говорить о душе, но как об энтелехии или психоиде. Рейнке делает шаг дальше и выделяет сознательную душу как особый принцип жизненных явлений; у новейшего представителя витализма Паули сознательно психическое выступает на первый план, вмещая в себя весь остающийся от анализа остаток.
Август Паули, профессор зоологии Мюнхенского университета, принадлежит к числу тех теоретиков эволюционного учения (Deszendenztheoretiker), которые, в противовес дарвинизму с особым старанием выдвигают и обновляют ламаркизм и которые сгруппировались вокруг нового журнала Zeitschrift fur den Ausbau der Entwickelungslehre. Главным трудом Паули является объемистая книга «Darwinismus und Lamarkismus» (1906г.); она сразу выдвинула автора и доставила ему популярность. Для нас больший интерес представляет сводка теоретических взглядов Паули, сделанная им в статье «Die Anwendung des Zweckbegriffs auf die organische Korper (Zeitschr. f. d. Ausbau d. Entwicklungslehre. Bd. I, H. 1 - 2, 1907), ее мы и будем иметь в виду.
Нижеследующая выписка из статьи Паули сразу введет нас в сущность его понимания жизни. Дело идет об определении клетки и протоплазмы. Приведя обычное определение в формулировке Рихарда Гертвига (из Lehrbuch der Zoologie 8 Autl. 1906), по которому основными жизненными свойствами протоплазмы является «движение, раздражимость, способность к питанию и размножение», Паули продолжает: «Это обычное понимание жизненных свойств клетки должно быть изменено таким образом: протоплазма ощущает), осведомлена о своих состояниях, следовательно, имеет психологическую субъективность; она различает путем сопоставления разнородных состояний, через это раздражается в своей энергетической
370
сущности, определяется в реакциях, состоящих в производстве физической работы, которую она направляет в зависимости от своего состояния, при чем она стремится благоприятствовать тем моментам, которые сохраняют или повышают желательное состояние, препятствуют или удаляют нежелательное. Её действия в своих реакциях имеют таким образом рациональное отношение к внутренним состояниям, – qualitates effectus qualitatibus causae respondent, – они телеологичны и следуют психофизической каузальности; это поступки (Handlungen), их производительность ограничена, они унаследованы, выучены, обусловлены повышением раздражений» (р. 8).
Читатель простит за несколько неуклюжий перевод длинных периодов Паули, если сравнит его с подлинником. Во всяком случае то, что хочет сказать автор, совершенно ясно. Он думает, что изучение клетки вступает в новую, «логически» обусловленную фазу: необходимо создать «психологию клетки» и таким путем отыскивать объяснение непонятных для нас жизненных процессов. Напомним, что сходные взгляды высказывались 15 лет назад нашим соотечественником проф. Фаминциным [так у В.К. – С.Ч.] в его книге «Естествознание и психология».
Рассмотрим теперь, как Паули обосновывает приведенные положения.
Исходным пунктом для него служит понятие целесообразности в применении к живым существам. Дарвинизм, как известно, пытался уничтожить это понятие, т. е. дать ему простое механическое толкование. Попытку эту в конечном итоге следует признать неудавшейся: понятие цели просачивается отовсюду, пробивается в биологии самыми различными путями и мало-помалу становится её теоретическим узлом. В неоламаркизме телеология выступает как главный принципиальный момент.
Паули рассуждает далее следующим образом. Раз мы вводим понятие цели для объяснения явлений, т. е. применяем его в качестве причины, объяснение только тогда будет «естественно», когда мы переместим его в объект, или вернее, в «субъект, носитель подлежащих объяснению свойств». Только таким путем устраняется теистическая телеология, переносящая цель в Творца (в этом устранении
371

теистического взгляда Паули усматривает особую заслугу ламаркизма). Таким образом, живое существо проявляет самостоятельную целесообразную деятельность – «аутотелеологию». Что же это значит? Характерным для многочисленных жизненных проявлений целепричины является то, что между причиной и действием вдвигается средний член. При его помощи особенности ожидаемого действия отражаются на причинах. А отсюда вытекает, что между причиной и действием существует отношение суждения (Urteilsbeziehung). Отношение суждения может возникнуть только при наличности факторов ощущающих, различающих, делающих выбор между тем или другим, ergo целесообразная причинность может быть только психистической (psychistische).
Весь произведенный ход рассуждений является очень знакомым; за последние двадцать лет подобные мысли излагались в естественнонаучной литературе, по крайней мере, раз двадцать, и были вполне точно формулированы Коссманном в его трактате о телеологии. Характерным для Паули является быстрое заключение к психическому характеру целепричины, – шаг, сделать который большинство авторов остерегалось.
Но, чтобы правильно применить психическое к объяснению биологических явлений, необходимо точно определить природу психического и его отношение к материальным процессам. В приведенной мною длинной выписке встречается фраза: «действия… следуют психофизической каузальности». Отсюда, кажется, можно заключить, что Паули дуалист и признает существование особой душевной субстанции, действующей на тело, как Рейнке, Буссе, Гартманн и др. Но дуалистом Паули признавать себя не хочет. Вот как высказывается он по поводу психического.
Причинность, обусловленная психическим фактором, как думают обыкновенно, должна соединяться с органическими силами, не встречающимися в мире неорганическом. На этом основании введение психических факторов должно или повести к витализму, к жизненной силе старых авторов, вполне справедливо оставленной, или вырыть пропасть между органическим и неорганическим царством. Но и последнего мы допустить не можем, так как для нас ясно, что первые живые существа должны были произойти естественным путем
372
из неорганического материала. Избежать затруднения возможно тем же способом, как в свое время Бунге – именно ввести понятие целесообразного как «основное правило при обсуждении физиологических реакций организма», пользоваться им как «эвристическим принципом». Такое применение делал и Кант; он считал целесообразность принципом регулятивным, а не конститутивным. Как эвристический принцип, понятие цели может быть приложено и к неорганическому миру; по крайней мере, закон Le Chatelier и Braun'a, устанавливающей внутреннее равновесие химических процессов, указывает на их аутотелеологию. Само собою разумеется, что аутотелеологию, как эвристический принцип, «нельзя представить чувственно», «пытаться субстанциировать ее в понятиях – неправильно». Поэтому «должны мы понятие души (клеточная душа, телесная душа), как обозначения, вводящая в заблуждение, совершенно отбросить и заменить ее каузальными терминами или такими прилагательными, которые выражают, что мы имеем в виду психический момент явления» (р. 6). Но, прибавляет далее Паули, так как эта максима, когда мы подставляем ее в наш вопрос о природе, «показывает объективное существование представлений цели вне нас, она не может рассматриваться как простая субъективная необходимость нашего рассудка, но обнаруживает свое объективное обоснование в природе» и таким образом к неоламаркистской телеологии приложим кантовский термин «физического реализма».
Над этим местом нельзя не задуматься. С одной стороны, аутотелеология – эвристически принцип и его нельзя субстанциировать, с другой стороны, она имеет объективное обоснование в природе и может быть определена терминами, имеющими в виду психический момент. Что же она такое? Kunstbegriff, как доминанты и энтелехия? Но тогда на каком же основании совершается применение вполне точных и определенных психических терминов: ощущение, различение, суждение? Что Паули не желает стоять на почве обычного психофизического параллелизма, это, мне кажется, ясно: тогда ведь психические факторы никакого объяснения дать не могут и привлекать их в биологии нет никакой нужды. Очевидно, боязнь теизма и, если позволительно так выразиться, естественно научный этикет не позволяют Паули субстанциировать психи-
373
ческое и заставляют его говорить о сознательной душе, не называя ее по имени. В противном случае гораздо проще было бы примкнуть к Дришу.
Здесь сказывается недостаток строгой философской подготовки Паули, необыкновенно ясно выступающий при сравнении его с Дришем и Рейнке.
Миновавши трудное и щекотливое разъяснение о природе аутотелеологии (помещенное, к слову сказать, в примечании), Паули беспрепятственно идет далее и доходит до результата приведенной в начале главы цитаты, – о необходимости пополнить определение клетке психологическими терминами. В разъяснение этой цитаты я приведу некоторые дальнейшие соображения Паули о психизме клетки.
Мы знаем аутотелеологию лучше всего из личного опыта, но в человеке, организме сложном, она связана с сложным мозгом; если мы будем прямо переносить свойства человеческой психики на клетку, мы, совершенно справедливо, заслужим упрек в антропоморфизме. Необходимо произвести анализ психических свойства человека и редуцировать их, т. е. свести к наиболее примитивным формам, которые могут встретиться и в клетке. Производя подобный анализ, Паули сводит аутотелеологическую каузальность к простейшему психическому фактору – ощущению, соединенному с энергетическим напряжением. Одного этого фактора достаточно, чтобы понять аутотелеологию клетки в целом: из разнородности ощущений вытекает различение – основной процесс познания, «из противоположности ощущений происходит возбуждение (Erregung) и из их физического напряжения хотение (Wollen)». Таким образом Паули постепенно восстановляет в жизненном элементе – клетке всю совокупность психических свойств, характеризующих, поступки человека; этим же термином «поступки» он и обозначает проявления клеточной жизнедеятельности. А так как анализ, производимый Паули, в психологическом отношении не отличается особой основательностью, то вряд ли ему удастся избежать упрека в антропоморфизме, который его, видимо, пугает.
Я опускаю дальнейшее изложение статьи, где Паули на конкретных примерах применяет аутотелеологию и психологию к объяснению физиологических явлений. Он рассказывает
374
об органах чувств растений, а затем подробно останавливается на работах Павлова по физиологии пищеварения, выясняющих, между прочим, влияние психических факторов на количество и качество выделяемых секретов. Приводимые факты несомненно имеют глубокий интерес, но к характеристике теоретических взглядов Паули на живое ничего нового не прибавляют.
Шопенгауэр выставил эпиграфом к одному из своих трактатов следующее изречение: «Moral predigenist leicht, moral begrunden schwer»; то же, с соответственными изменениями, может относиться к попыткам ввести психику в естествознание. Говорить о необходимости психологии клетки, описывать с помощью психологических терминов действия живого существа, даже эволюцию жизни в целом – легко и как будто понятно, но обосновать это введение и поставить психическое в каузальную связь с биологическим, не выходя при этом за пределы научной биологии, – задача трудная и вряд ли разрешимая. Статья Паули положительного чего-либо в этом отношении не дает, но она интересна как образчик взглядов и настроений известной группы зоологов начала XX века. Проблемы теоретической биологии и постановка их в сущности и теперь те же, что были во времена Аристотеля, более того, они возникают в уме всякого человека, профана, когда он начинает поглубже размышлять о жизни. XIX век, «веке естествознания», занялся их детальной разработкой, но тут произошло нечто удивительное: по мере работы сами проблемы мало-помалу исчезали из умственного поля зрения ученого. За деревьями пропал лес. И теперь мы присутствуем вновь при его открытии, и вновь старые вековечные проблемы получили в глазах прозревших интерес новизны. Мудрено ли, что простая и естественная формулировка проблемы кажется ученому, привыкшему к иной речи, целым откровением. В самом деле, содержит ли в себе неовитализм громадного большинства глашатаев и проповедников нового курса, начиная с Бунге, Риндфлейша, Бородина и кончая Шнейдером и Паули, что-нибудь большее, чем постановку вопроса?
375
IV.

Я не буду долго останавливаться на взглядах других биологов виталистов, из которых первое место по количеству написанного занимает Карл Камилло Шнейдер. Взгляды его, еще менее ясные, чем взгляды Паули, находятся к тому же в периоде постоянной эволюции: он сам уже отмечает несколько периодов своего витализма. В последней статье (Zeitschrift f. d. Aasbau der Entwickelungslehre Bd. I) Шнейдер называет свое новейшее направление «ейвитализмом» и ставит в прямую связь с vis vitalis старых авторов. Существует, по его мнению, специфическое живое вещество, оно проявляется всегда в виде зерен, видимых или невидимых в микроскоп, и при всех процессах, исключая развитие, остается неизмененным. Главная задача живого вещества – сообщать физическим и химическим процессам известное направление. Это повторение учения о жизненных единицах, господствовавшего в литературе 90-х годов; Шнейдер ставит его в связь с жизненной силой и сообщает ему особую окраску. «Жизненность» для него – психический феномен, жизненный субстрат иной, чем материальный, именно психический. Но здесь необходимо прибавить, что Шнейдер понимает психическое в смысле Маха, т. е. «что психические элементы: цвета, тона, давления, теплоощущения, запахи и т. д., суть реальности, которые выполняют пространство, а не только мерещатся в мозгу».
На этом я позволяю себе поставить точку и просить лиц, заинтересовавшихся Шнейдером, прочесть его статью в подлиннике так как передать в кратких словах дальнейшее философствование, на мой взгляд, немыслимо. «Следует радоваться, – говорить сам Шнейдер, – если на этой почве понимаешь сам себя; от полного понимания других, у которых нередко недостает самопонимания, легко остаться вдали».
Но виталистическое течете не исчерпывается одними специалистами-биологами; в разработке его приняли yчастие и философы, конечно те, для кого область биологи не является чуждой. Так как вопрос о жизненной силе обнаруживаете непреодолимую наклонность погружаться в область спекуляции, то выслушать голоса лиц, компетентных в этой области,
376
является положительно необходимым. Говоря это, я имею в виду двух философов: Эдуарда ф. Гартмана и Анри Бергсона.
Обладая громадными специальными знаниями во всех отраслях естествознания, Гартманн имел полное право сказать свое слово по поводу понимания жизни, рассчитывая, что оно будет принято во внимание. Он посвятил вопросу о жизни одно из последних произведений «Problem des Lebens», большой том в 430 страниц. Мы найдем в нем во-первых, подробную историю вопроса, изложение воззрений всех мало-мальски выдающихся биологов с середины XIX века, и, во-вторых, крайне ясную и отчетливую формулировку собственных взглядов Гартманна.
Основания, заставляющие Гартманна примкнуть к витализму, те же, что и у прочих виталистов: недостаточность обычных, «центральных» сил физики и механики для объяснения жизни, невозможность объяснить при их помощи целесообразность, которую проявляет организм в выборе средств для защиты и самосохранения, развитие и т. д. Выяснение всего этого составляет, в глазах Гартманна, главную заслугу витализма. Но, как философ реалист, он не довольствуется констатированіем факта и построением абстрактных. понятий, вроде энтелехии или доминант, а идет дальше и пытается точнее определить, в согласии с своей метафизикой, характерные особенности «жизненного принципа». Таким образом, он как бы продолжает работу идеалиста Дриша, возводя на расчищенном им месте, здание натурфилософии. И надо отдать справедливость: это здание является одним из лучших архитектурных образцов натурфилософского стиля.
Новый витализм, говорит Гартманн, должен избегать трех основных ошибок старого, трех ложных путей. идя по которым он всегда будет побежден механизмом. Первый ложный путь – материализма: жизненный принцип не может быть материальным началом, хотя бы под ним понимать вещество более тонкое, эфирное, четвертое или пятое состояние аггрегации.
Второй ложный путь – антропоморфизма. Так как жизненный принцип проявляет целесообразную деятельность, его одаряли свойствами человеческого сознания, снабжали его знанием физических и химических процессов, о которых он раз-
377
мышлял, делал выбор и т. д. Из него делали род «личного демона», которым был одарен организм, сам того не подозревая.
Третий путь – индивидуализации. Признание жизненного принципа чем-то индивидуальным, отмеренным в известной пропорции каждой особи. В таком случае непонятным является его рост, убыль, исчезание, деление или слияние двух принципов. Сообразно со всем этим мы должны представлять жизненный принцип нематериальным, бессознательным и надындивидуальным (supraindividuell).
Понятие материи, по воззрениям современной теоретической физики, сводится к понятию силы, связанной с известной точкой пространства как центром: всякая материя разлагается в конце концов на ряд центральных сил. Жизненный принцип, как думает Гартман, также представляет из себя силу, но совершенно иного рода, в отличие от материи не имеющую центра, т.е. не исходящую из определенного места в пространстве. Будучи силой, жизненный принцип может действовать на другие силы, т.е. на частицы матеріи; вращая и перемещая их, он может перевести энергию системы из одной координатной оси в другую. Но сам он не есть энергия и потенциала не имеет. Гартманн, как автор «Weltanschauung dег modernen Physik», вполне проникся духом современной механики и энергетики; это позволяет ему подробно развивать свой взгляд на силы, не имеющие центра, и доказывать, что с физической точки зренія их можно признать без противоречия. Конечно, можно спорить, существуют ли такія силы в действительности, но раз без их помощи нельзя обойтись – введение их является позволительным.
Жизненный принцип может быть только бессознательным. Тот, кто не признает бессознательных психических процессов, может назвать его психоидным; для самого Гартманна он будет, конечно, психическим. Нельзя приписывать бессознательному принципу ни памяти, ни суждений, ни приобретенных знаний; он действует, как и любая сила, по свойственным ему, имманентным законам, в силу необходимости. Следует заметить, что бессознательно психический характер имеют, по Гартманну, и атомы, и молекулы, но они представляют из себя индивидуумы, хотя и низшего порядка. А жизнен-
378
ный принцип не есть что либо индивидуальное т.е. занимающее в известное время известное место в пространстве, он только проявляет свою деятельность на индивидуумах, состоящих из центральных сил, будь то молекулы или организмы. Они доставляют для жизненного принципа точку прикрепленія – punctum mobile, другой точки – punctum fixum – нет. Действия жизненного принципа, конечно, целесообразны, в этом его главное значение, но какой-либо принципиальной разницы между ним и материей в этом отношении не имеется; его телеология только выше телеологии неорганической природы.
Таким образом жизненная сила занимает определенное место в мировом целом, в своем существе бессознательном и состоящем из бессознательных, целесообразно действующих сил. Мы имеем полное право назвать такой жизненный принцип метафизическим; Гартманн это и делает. Граница между естествознанием и натурфилософией исчезает; они сливаются в одно; так, конечно, и должно быть для всякого, кто пытается охватить мировой процесс в целом.
Крайне интересным является взгляд Гартманна на отношение души к телу, на т. наз. психофизическую каузальность. Гартманн, как известно, является противником психофизического параллелизма, но в его системе вопрос о связи души с телом получает особое освещение. Сознательно психическое и бессознательно психическое – два понятия, которые следует резко разграничивать. Бессознательное психическое, с которым мы уже знакомы, так как в организмах оно совпадает с жизненным принципом, может действовать на физическое. Это вполне понятно: ведь и физическое в сущности бессознательно психическое, только индивидуализованное. Но сознательно психическое имеет гораздо более узкую область: это просто внутренняя сторона бессознательно психического, и его прямое отношение к физическому немыслимо. Вопрос о «действии души на тело» расчленяется таким образом на два: 1) действие бессознательно-психического на физическое – тут область «психофизической каузальности» и 2) отношение сознательного психического к бессознательному; здесь имеется своего рода «параллелизм». Для современного витализма такая постановка вопроса представляет большой интерес,
379
и если бы Паули познакомился с ней, его изложение, вероятно, выиграло бы в ясности.
V.
Во многих пунктах к мировоззрению Гартманна близко подходит другой философ, трактующий биологические проблемы – Анри Бергсон, профессор философии в Со11egе dе Fгаnсе. Его последний труд «L’evolution creatrice», вышедший в 1907 году, выдержал за год четыре изданія и сделался положительно модной книгой. «Католики читают его; прагматисты им пользуются; социалисты его изучают», пишет один из французских рецензентов. Ганс Дриш восторженно приветствовал книгу Бергсона, стараясь обратить на нее внимание своих соотечественников – и одна эта рекомендация может побудить биолога взяться за ее изучение.
Из обширной и богатой идеями книги Бергсона я приведу лишь то, что имеет непосредственное отношение к пониманию жизни. Бергсон, конечно, является виталистом, но он не заботится о научном обоснованіи витализма, а строит дальше, и в этом отношении его произведение, на ряду с Problem des Lebens Гартманна, можно рассматривать как завершение и логическое продолжение трудов Дриша. Действительно, понять и представить энтелехию – жизненный принцип Дриша, нельзя, – Бергсон отсюда и начинает: «наша мысль в ее чисто логической форме неспособна представить истинную природу жизни, глубокое значение процесса эволюции». Жизненное начало слишком своеобразно, чтобы его можно уложить в рамки нашей науки. Основу и сущность жизни составляет особый изначальный порыв, стремление – «elan originel», никогда не иссякающий, проходящий от поколения к поколению по всему живому; он заставляет существа жить, развиваться, подчинять своей власти мертвую материю, эволюционировать. Это единый поток, раздробившийся на множество ручейков и в каждом из них проявляющий какую-либо особую сторону своей природы. Понять жизнь, значит понять «elan originel», но ни в одном из живых существ не проявляется он вполне, их необходимо брать все вместе, в их бесконечном разнообразии.
380
Но каким же путем возможно познание этой основной сущности жизни? Наука, созданная человечеством и которой оно так гордится, для этой цели совершенно непригодна. Что же тогда пригодно? Здесь Бергсон развивает свою теории познания, сплетенную в один узел с его натурфилософией – и в этом одна из наиболее интересных сторон всей системы. Познание есть одно из проявлений жизни, как и сама жизнь: оно разделяется на несколько параллельно бегущих ручьев: в различных отделах животного царства способность познавать выражена различно не только в количественном, но и в качественном отношении. Интеллект человека есть один из видов познавания, развившийся в нем с особой силой; его характерная особенность – способность к логическому мышлению, способность к геометрии и вообще к математической обработке действительности. Интеллект по необходимости односторонен; он предназначен для того, чтобы овладеть мертвой, неорганической природой и сделать из неё орудие человека; его настоящая задача – фабрикация, и вместо homo sapiens гораздо правильнее было бы назвать человека homo faber – ремесленник. Но охватить сущность жизни, вечно текущей, вечно меняющейся, человеческий интеллект с его наукой решительно не в состоянии. Жизнь алогична.
К счастью интеллект не единственный способ познавания; познавать можно при помощи инстинкта. Эта способность развита особенно ярко в одном из разветвлений жизненного потока, у членистоногих и в семействе перепончатокрылых (осы, пчелы, муравьи) достигает своего апогея. Осы-одиночки могут проделывать над жуками, заготовляя их в пищу своему потомству, такие сложные операции, которые не под силу ученому зоологу. Она знает, где помещаются нервные узлы жука, и находит их непосредственно, без предварительного обучения, в силу инстинкта. Мы можем определить инстинкт как непосредственное знание вещей, тогда как интеллект направлен на познание отношений. И человек не вполне лишен инстинктивного знания. Интеллект, логическое мышление образует светлое ядро человеческого познавания, оно окружено менее ясной, туманной каймой инстинктивного знания. Это то, что философы называли интуицией, «Anschauung», знанием, непосредственно проникающим в суть вещей, без суждений и
381
логики. Только таким интуитивным путем можем мы понять сущность жизни.
Неспособность интеллекта понять жизнь сказывается в явной недостаточности двух современных воззрений теоретической биологии: механизма и финализма, т. е. телеологии. Механическое объяснение жизни невозможно уже по одному тому, что оно не может принять в расчет времени. Все живое, возникает и беспрерывно изменяется, его «точит зуб времени», т. е. каждый протекший момент накладывает на него свой отпечаток. Время неустанно течет вперед, а вместе с ним меняется и жизнь; она, следовательно, никогда не повторяется; а для механического миропонимания как раз время реальной длительности (duree) не имеет, оно там просто «время», «t», которое можно заставить двигаться в любую сторону с любой скоростью. Такое время приложимо только для объяснений повторяющихся явлений мертвой природы.
Телеологи новейшей формации, например, неоламаркисты, также стараются втиснуть живое в неподходящие рамки. Иногда они толкуют о сознательной целесообразной деятельности, проявляемой живым существом в его эволюции, как если бы дело шло о человеке, т.е. переносят особенности человеческого интеллекта на основу жизни. Иногда же им кажется, что жизнь развивается по известному плану, неизвестно кем и когда начертанному; в этом случае они просто рассматривают прошедшее при свете настоящего. Но в развитии жизни никакого плана нет: жизнь идет как ей удобнее, развивая присущая ей особенности и разделяя их между отдельными видами, пробуя и терпя неудачи, – она все время творит новое и направление её творчества предвидеть нельзя.
Мы не будем входить в рассмотрение, сколько в идеях Бергсона содержится нового. Философски образованный читатель встретит в «Творческой эволюции», конечно, много знакомого: интуицию, всплывающую вновь на поверхность философии, волю как основу жизни, подчиненность интеллекта и т. д. Но все это мастерски спаяно в одно целое, изложено в блестящей форме, и дает, в общем, необыкновенно яркое и глубокое освещение жизни. Может быть, не один биолог бросит с досадой эту книгу, как только познакомится с апологией интуитивного знания – и он много потеряет. Ибо то, на что обра-
382
щает внимание Бергсон, в основе своей совершенно правильно, можно спорить только о способах его выражения. Возможно, например, сводить интуицию на то бессознательное психическое творчество, вопрос о котором усиленно разрабатывается новейшей психологией. Но, кроме того, вполне возможно вводить в цикл научного познавания то, что Бергсон считает исключительным достоянием интуиции. Это не будет познание естественнонаучное, познание точных наук, которое Бергсон считает за единственное, но познание историческое, в том смысле как его теорию развивает Риккерт. Логика истории и её основные понятия — иные, чем в естествознании, и, конечно, попытки уложить исторический процесс эволюции в рамки естествознания обречены на неудачу. К этому положению, как и вообще к взглядам Бергсона на изучение живого, нам придется еще вернуться во второй части.
___________________________________

Начавши с чисто биологического вопроса, мы поневоле должны были углубиться в недра натурфилософии. Интерес к натурфилософии вполне понятен и обоснован: ведь «естествоиспытатель, кроме того, человек, а как человек всегда более или менее философ», замечает Гартманн. Действительно, входя в более близкое соприкосновение с метафизическими системами, вчитываясь в них и становясь на точку зрения их творца, получаешь особое наслаждение. Весь мир начинает казаться обширным светлым помещением, где в правильном порядке расположены различные стадии мирового процесса, сведенные к их внутренней сущности, и где ты сам находишь свое место; все связано друг с другом тысячью цепей и образует одно гармоничное целое, полное смысла и прекрасное. Это наслаждение в значительной степени носит эстетический характер, подобно созерцанию художественного произведения, а потому становится понятным парадоксальное на первый раз утверждение Лотце, что в числе соображений, определяющих выбор между научными гипотезами, следует принимать во внимание и эстетические. В любой метафизической системе жизни и вопросам, связанным с ней, отводится известное место, но оно по необходимости ограничено, имеет
383
значение только в связи с целым и подчиняется ему, как более важному. Поэтому, отрываясь от созерцания целого и переходя в область конкретной науки с её действительными потребностями, фактами и мелочами, естествоиспытатель начинает чувствовать невольное разочарование: философское понимание, может быть и правильное, оказывается чересчур широким и абстрактным, а в некоторых частях и смелым. Философ решается сделать такой вывод, перешагнуть такую грань, которая работнику в той или иной области кажется рискованным предприятием. И это вполне понятно, так как философ, решив частный вопрос, идет дальше, его цель не здесь; работник же останавливается в раздумье, зная, что много труда придется еще положить, прежде чем дело получит полную научную ясность. Таким, именно, пунктом является в биологии признание особой силы, агента, энтелехии, души, elan, или как его там ни называть, – без которой объяснение жизни будет невозможно и которая не имеет аналогии в неорганической природе. Семь раз примерь, а один отрежь, говорит народная мудрость, а научная мудрость требует: «principia non sunt multiplicanda praeter necessitatem» (Ньютон), потому мы должны еще и еще раз пересмотреть те мерки, которые витализм выдает за единственно возможные.
Гартманн, несомненно представлявший себе положение деле яснее, чем кто-либо, пишет в предисловие к «Problem des Lebens»: «Естествоиспытатели должны в скором времени освоиться с мыслью, что телеологический способ рассмотрения никоим образом не нарушает или не прерывает этиологический, при чем он не только не равнозначущ с ними, но занимает высшую ступень (ubergeordnet), и что натурфилософский витализм не касается и не ограничивает область работы и методы естествознания; таким образом, бороться против него и изгонять его не может представлять никакого интереса для специалиста. Как только этот взгляд получит господство, между естествознанием и философией восстановится мир». Под этим заявлением, я думаю, охотно подпишется каждый, кто не считает естественнонаучное познание за единственное и исчерпывающее всю область человеческого знания; весь вопрос заключается в том: где кончается естествознание и начинается натурфилософия?
384
VI.

Я не думаю, чтобы можно было серьезно оспаривать положительные стороны витализма. Нужно представить себе то состояние, в котором находились наши воззрения на сущность жизни к началу 90-х годов XIX столетия, и то направление, в котором работали теоретики биологии, и тогда значение неовитализма в истории биологии станет совершенно ясным. Основные свойства жизни связывали обыкновенно с свойствами живого вещества (Lebensstoff, matiere vivante), т.е. протоплазмы. Вещество это, – или смесь веществ, как говорили многие, – конечно крайне сложно с химической точки зрения, формула его неизвестна, получить ее синтетическим путем пока что не удается, тем не менее считать его чем-либо выходящим из рамок физики и химии нет никаких оснований, а потому можно с полным правом рассчитывать вывести все основные свойства жизни из химических и физических свойств протоплазмы. Это являлось, так сказать, основным положением. Дальнейшая работа в этом направлении привела к необходимости расчленить протоплазму и клетку на ряд более простых жизненных единиц, отличающихся от молекул лишь большей сложностью (физиологические единицы Спенсера, плазомы Визнера, пангены де Фриза, биобласты Гертвига, 6иогены Ферворна, биофоры Вейсманна, геммулы Гааке, молекулы-вихри Чермака и др.). Таким путем в биологии был перенесен один из основных приемов физики и химии — объяснение целого из свойств его гипотетических составных частей. Существование упомянутых жизненных единиц было, конечно, вспомогательной гипотезой, так как, за исключением Альтманна, все остальные ученые считали свои единицы невидимыми. В целом ряде учебников и монографий мы находим попытки объяснить все свойства живых существ, включая сюда явления наследственности, путем соединения и распределения движущихся, делящихся и дифференцирующихся жизненных единиц. Вопрос о целесообразности в устройстве и функциях организмов иногда прямо отклонялся как ненаучный, чаще же разрешался ссылкой на теорию Дарвина. Целесообразное устройство и деятельность живого существа есть результат естественного подбора и борьбы за существование.
385
безжалостно удаляющей все нецелесообразное. Иными словами целесообразное считалось приспособлением. Такое «механическое объяснение» целесообразности находим мы в речах Дюбуа Реймона, одного из самых крупных мыслителей механистического направления.
Само собой разумеется, что большая часть биологов занималась, как и всегда, разработкой специальных вопросов, производя физиологические эксперименты, химические анализы или микроскопическая наблюдения. Механистическое направление, установленное классическими трудами Дюбуа Реймона, Людвига, Гельмгольца, оказалось крайне плодотворным при разработке многих частных вопросов: процессов дыхании, пищеварения, кровообращения. Можно сказать, что только тогда стали действительно научным образом понимать эти процессы, когда удалось изгнать жизненную силу старых авторов, не поддававшуюся никакому учету. Мудрено ли, что большинство научных работников глубоко уверовало в принципы механизма, предполагая, что и то загадочное, что оставалось в живом, будет разъяснено в недалеком будущем. Но главную опору этой уверенности доставляли два основных положения естествознания, выработанных в ХIХ веке: закон сохранения материи закон сохранения энергии, приложимые ко всем явлениям природы, в том числе и живым существам. Эти всеобъемлющие законы самым категорическим образом исключали возможность введения каких-либо сверхъестественных сил, а одной из таких и была жизненная сила старых авторов.
Несомненно, в катехизисе биологов было много таких пунктов, которые так и просились на критику. Определения жизни, в роде того, которое давал физиолог Ферворн: «жизнь есть обмен веществ белковых тел», были, в сущности говоря, так наивны, что легко могли возбудить соблазн. И вот, когда нашлись ученые, взглянувшие на современную науку непредубежденными глазами и достаточно смелые, чтобы выступить с её критикой, они нашли для себя благодарную почву. Витализм выступил сначала как критика ходячих утверждений о жизни, и в этом заключается его главное значение.
1. Застрельщики нового направления обратили главное внимание на то, что оставалось неизвестным в жизненных прояв-
386

лениях и яснее очертили это. Они показали, что целый ряд процессов с точки зрения физики и химии остаются совершенно необъяснимыми, и даже в таких явлениях, как движение соков в растениях и проникновение питательных веществ в животный организм, наблюдается ряд сложных и своеобразных законностей. Механистам только кажется, что их легко объяснить, на самом же деле они этого произвести не могут.
2. Вторым важным пунктом было указание на игнорирование механистами основного свойства жизни. Живое существо не представляет из себя вещество или конгломерат вещественных частиц, а нечто единое, цельное, само себя поддерживающее, обладающее свойством выбирать и действовать целесообразно, как действует целесообразно человек. В развитии и деятельности организма проявляется ряд таких сложных целесообразных приемов, что сравнивать его с машиной, как это делали механисты, нельзя.
3. В тесной связи с развитием этого взгляда находилась и критика дарвинизма, ей занимались более или менее все представители витализма. При этом выяснилось, что дарвинизм не дает никакого объяснения для целесообразности. Он может, в крайнем случае, объяснить переход одной приспособленной формы в другую, приспособленную к новым условиям, но происхождения целесообразности он даже и не затрагивает. Целесообразность есть основное свойство всякого живого существа, её происхождение связано с происхождением жизни.
4. Выдвигая на первый план целесообразность, общее регулирование физико-химических процессов, происходящее в организме, виталисты обратили внимание и на его психическую жизнь. А так как целесообразное известно нам лучше всего из опыта душевной жизни, то сама собой являлась мысль поставить деятельность живого существа в ту или иную зависимость от его психических переживаний. Это направление нашло себе поддержку в специальной психофизиологической литературе, где господствовавшей до последнего времени параллелизм начал подвергаться усиленной критике.
К этому сводилась, в главных чертах, критическая деятельность нового направления. Как я уже указывал, мысли,
387
лежавшие в его основе, не были совершенно новыми, но они были основательно забыты, и для поколения ученых, выросших на механизме, как бы не существовали. Витализм энергично выдвинул и вполне определенно формулировал ряд вопросов, без которых прогресс научной биологии невозможен и которые был отодвинуты в сторону механизмом – в этом, на мой взгляд, заключается его неоспоримое историческое значение.
VII.

Начавши с критики, витализм стал постепенно отливаться в учение или систему. С этой положительной стороной витализма читатель достаточно ознакомился из предшествовавшего изложения трудов Дриша, Рейнке, Гартманна; он мог убедиться в какое непримиримое отношение становятся их выводы к механической биологии. Но, изучая процесс развития витализма как системы, нельзя, мне кажется, не отметить, что приемы и характер критики, практиковавшейся виталистами, наложили неизгладимый отпечаток на положительную сторону их учения. Кто хотел бы ближе определить свое отношение к неовитализму, должен прежде всего выяснить свое отношение к его критическим приемам, к тем посылкам, на которых они зиждутся. А в них, наряду с сильными, есть и свои слабые стороны. Незаметные на первый взгляд, они разрастаются при более внимательном исследовании до таких размеров, что начинают сообщать витализму совершенно иную, менее контрастную окраску. На выяснении этого очень важного пункта я позволю себе остановиться подольше.
I. Первую слабую сторону виталистической критики составляет вошедшая в обиход посылка, согласно которой физику и химию, как науки о мире неорганическом, можно сопоставлять и противопоставлять биологии, как науке о жизни. Дриш, например, ставит физику, химии, кристаллографию и биологию в один, постепенно усложняющийся ряд. Конечно, такая классификация с известной формальной точки зрения является правильной, но она игнорирует одно существенное обстоятельство. Если вникнуть поглубже в смысл и истинные задачи указанных наук, то становится ясно, что физика и химия с одной стороны, кристаллография и биология с другой – науки совер-
388
шенно различного типа и направления. Оба ряда наук имеют дело с одним и тем же материалом – природой, но изучают его с различных сторон. Кристаллография и биология ставят задачей изучать формы, в которых проявляется природа, естественные тела (corpora naturalia), в том виде, как они нам даны, – тогда как физика и химия устанавливают общие законности явлений природы (principia naturalia). И эту задачу они могут выполнить лишь путем умышленного отбрасывания целого ряда частных условий, как раз имеющих первостепенное значение для естественных тел. Физика и химия, как много раз указывалось, сами создают объекты своего изучения; они конструируют свои понятия «вещество», «система» и т.д. и рассматривают явления природы, лишь поскольку они входят в рамки этих понятий.
В теоретической физике, где совершается настоящая научная переработка данных эксперимента и наблюденія, этот метод выступает с полной прозрачностью. Физик изучает твердое состояние вещества, несжимаемую жидкость и выводит ряд законностей, имеющих значение только при наличности определенных предпосылок; в это же самое время он нисколько не интересуется вопросом, есть ли поверхность у изучаемого им объекта. С другой стороны, когда он начинает рассматривать поверхность, он закрывает глаза на многое другое. Аналогичное этому происходит и в химии.
Таким путем мы получаем в физике законы натяжения поверхности, движения жидкости, электрона и еще более общие законы движения вообще, в химии – законы весовых отношений, обратимости реакций, массового действия, – а в природе мы встречаем капли, кристаллы, облака: тела, в которых физические и химические процессы распределяются в известном пространстве в известное время. Законности, наблюдаемые в телах и характерные для них, совершенно иного порядка; они касаются, если можно так выразиться, распределения, направления и взаимной связи законностей физики и химии. Ясно, что науки, изучающие естественные тела: биология, кристаллография, геология, учение о небесных телах, нельзя ставить в один ряд с физикой и химией. Этого решительно не позволяет делать правильно проведенная методологическая классификация.
Отсюда получается вывод, имеющий большое принципиальное
389
значение: мы не должны смотреть на физику и химию, как на единственный образец наук о неорганическом мире; иначе, сами того не замечая, мы рискуем сузить круг неорганической законности, путем исключения тех законностей, которые наблюдаются в естественных телах, а тогда положение, что витальные процессы toto genere различны от физико-химических, получает неправильное освещение.
Виталистическая критика в вопросе о живом и мертвом стала на ту же точку зрения, что и ходячий механизм, и старалась поразить его же собственным оружием. Механисты признавали живое вещество и были вправе ждать, что те общие законности, которые дает о веществе физика и химия, исчерпают его свойства. Если же мы признаем вместе с виталистами, что организм не вещество, то, само собой разумеется, мы должны изъять его из пределов компетентности физики и химии. Обычно думают, что принимая это положение, мы тем самым проводим резкую грань между живой и неорганической природой, и должны примкнуть к витализму. Но такой поворот, по самому существу дела, является неправильным. Механисты чувствуют это, хотя и не всегда отдают себе ясного логического отчета: поэтому в ответ на реституционные опыты Дриша они указывают на восстановление формы каплей и кристаллом.
2. В связи с указанным взглядом на физику и химию стоят попытки опровергнуть механистическое понимание жизни путем доказательства, что организм не машина. С легкой руки Ламеттри, озаглавившего свою материалистическую книгу «L’homme-machine», сравнение организма с машиной приобрело большую популярность. Им пользовались физиологи, чтобы пояснить ту или другую сторону процессов в организме: ведь, несомненно, что машина, созданная рукой человека, представляется более ясной и понятной, чем что-либо. Главная аналогия между машиной и организмом заключается в том, что оба они с энергетической точки зрения являются трансформаторами энергии; доставляемые им запасы энергии они превращают в механическую и другие виды рабочей энергии, теряя при этом значительную часть в виде тепла. По Атватеру организм человека может утилизировать для работы 20% энергии, т. е. столько же, сколько лучшие паровые машины. Увле-
390
каясь этой аналогией, легко придти к так называемой машинной теории жизни. К ней были близки даже такие биологи как Дриш. И обратно, придя к убеждению, что жизнь есть процесс совершенно своеобразный, легко отождествить механистическое понимание жизни с Ламеттриевским homme-machine и обрушить на этот пункт главную тяжесть критики. Так и поступают, например, Дриш и Рейнке; доказав, что организм не есть машина, они считают задачу поконченной и витализм научно доказанным.
Показать, что организм не тождествен с машиной, действительно нетрудно. Всякий знает, что машина строится по плану человека, его руками, для его определенных целей, что она представляет из себя как бы дополнение человеческих рук и самостоятельного значения иметь не может. Естественно, что машина не в состоянии делиться и расти и т. д. Но можно ли на этом основании делать какие-нибудь дальнейшие выводы? Разве не имеем мы в природе ряд естественных тел, которые несмотря на свою принадлежность к миру неорганическому, подобно организму не допускают полной аналогии с машиной? А ведь и они тоже могут трансформировать заключающуюся в них или приносимую извне энергию. Машина не делится – капля или жидкий кристалл делятся; машина образуется при участии рук человека, небесные тела берут начало без помощи чьих-либо рук.
Доказательство витализма на основании сопоставления организма с машиной представляет из себя , таким образом, argumentatio ad hominen, а не ad rem.
3. Третьей слабой стороной (проявляющейся однако не у всех неовиталистов) является осужденное уже Гартманном стремление ввести сознательную психическую деятельность в область биологии. Одни вводят сознательно психическое, чтобы резче подчеркнуть принципиальное различие между живыми телами и так называемыми неодушевленными предметами — так поступает, например, Рейнке; другие, не довольствуясь таким применением, превращают его в принцип объяснения непонятных биологических процессов (Паули, Франсе). Отсюда один шаг до учения о «взаимодействии между душой и телом», «психофизической каузальности», которая так усиленно дебатируется последнее время в психологической литературе. А раз естество-
391
испытатель сдвигается на такую точку зрения, вовлекается в обсуждение этих вопросов, ему кажется, что механистическое воззрение на жизнь снимается само собой, что о нем уже и речи быть не может, н – нужды нет, что в основе такого сдвижения лежит petitio principii.
Я решительно становлюсь на сторону лиц, считающих введение сознательно-психического в круг биологических вопросов принципиально неправильным приемом, который кроме путаницы ничего принести не может. Подобный прием просто выводит биолога за пределы компетенции его специальности и заставляет успокаиваться на таких законностях, которые для него, как биолога, не существуют. Сознательно психическая жизнь известна нам только по личному опыту, перенесение её на других животных происходит путем ряда умозаключений, при чем, чем ниже спускаемся мы по лестнице животного царства, тем вопрос становится темнее и неяснее. И при всем том возможность ощущений не может быть исключена не только в растениях, но даже в телах неорганической природы. Для ученого, смотрящего на сознательное существо со стороны, речь и может идти не о самих ощущениях и их воздействии на молекулы, а только о субстрате, носителе этих ощущений, будь то душа или что-нибудь другое. Развивая этот взгляд, мы необходимо должны придти к признанию существования сил в той или другой форме, которые для меня, их обладателя, являются психическими процессами, например, мы должны признать, вместе с Гартманном, существование нецентральных сил, или вместе с параллелистами довольствоваться обычными центральными силами, или, наконец, представить их еще иным образом. И эти силы или адекватные им представления входят в область биологии, да не только в нее, а и в область физики, так как, отклоняя путь молекулы или электрона, хотя бы в равнопотенциальной поверхности, они не могут быть безразличными для физика. Предполагать, что физика и химия занимаются одной неорганической природой, совершенно неправильно, – они исследуют общие законности вещества и его движения, где бы они ни происходили, во всей доступной органам чувств природе. И воздействие духовной субстанции на траекторию молекулы может составить предмет исследования именно физика, никого другого.
392
Выделяя сознательно психическое из области точных и биологических наук, нам остается предоставить рассмотрение вопроса о связи сознания с видимым миром наукам философским: теории познания, как рекомендует напр., Эдм. Кениг, или натурфилософии. А в таком случае целый ряд виталистических доказательств, основанных на сознательности поступков человека и животных, получает иной, менее решительный характер.
Сводя вместе слабые пункты виталистической критики, можно сказать, что они заключаются: 1) в произвольном сужении законностей неорганического мира, 2) в перенесении центра тяжести вопроса на доказательство положения «организм не машина», положения далеко не существенного, 3) в произвольном расширении компетенции биологии путем внесения в неё сознательно-психического элемента. Тот, кто согласится с этим, должен будет признать, что неовитализм, разрушая ходячий механизм в его временных проявлениях, не касается многих корней механистического воззрения на жизнь и оставляет вопрос открытым.
С другой стороны, резкие, разрывающие все связи с прошлым формы, в которых отливается виталистический «остаток от анализа жизни», выработаны, главным образом, как противовес вульгарному механизму, составляют его антитезу. Рассматривая энтелехии или доминанты per se, как положительные естественнонаучные гипотезы, естествоиспытатель вряд ли получит удовлетворение. Пародируя известное изречение Гегеля, он может воскликнуть: «daran ist naturwissenschaftlich nichts zu erkennen», и потребовать иных более пригодных для научной работы Kunstbegriff'ов.
В этом и заключается, по моему убеждению, ближайшая задача научной и автономной биологии: тезис и антитезис должны перейти в высшую форму синтеза. И в основу такого синтеза, на мой взгляд, может быть положено понятие об организме, как о естественном теле или системе. Развитие этой мысли составит предмет второй части исследования.








ВТОРАЯ ЧАСТЬ.





I.

Ганс Дриш сказал в одной из своих статей: «в естественнонаучном отношении мы живем еще в средних веках». Этот афоризма может показаться на первый взгляд просто красным словцом, но в действительности он совершенно правильно характеризуем целый ряд направлений научной мысли и, прежде всего, способы постановки и решения биологических вопросов.
На самом деле, вспомним обычную формулировку коренного вопроса биологии. Она гласит: «что такое жизнь?»; и ответ, который пытаются дать, строится соответственно вопросу: «жизнь есть и т. д...». Не напоминает ли эта попытка схватить сущность чисто абстрактного понятия и выразить его в других более или менее абстрактных терминах типичные приемы средневековой схоластики? Прибавим к этому, что определяемое понятие «жизнь», не есть научный термин, Kunstbegriff, а слово, заимствованное из обиходного лексикона и употребляемое в неодинаковом смысле.
Неудобство такого приема, как исходной точки для научных исследований, заключается в том, что он невольно и незаметно толкает мысль на путь гипостазирования понятия. В средние века это привело к спору номиналистов с реалистами, в современной биологии мы видим борьбу, во многом напоминающую этот старый спор, причем позицию реализма отстаивают неовиталисты. И невольно кажется, что в развитие уче-
524
ния о специфическом жизненном агенте формулировка вопроса играет не последнюю роль.
Но и помимо этого: все попытки дать определенный ответ на вопрос, что такое жизнь, ведут к более или менее формальному определению, или просто к фразе, непригодность которой очень скоро становится ясной для каждого. Читатель может найти целый ряд таких определений в классических лекциях Клода Бернара по обшей физиологии, и, я думаю, небезынтересно будет привести некоторые из них.. Определение Аристотеля гласит: «Жизнь есть питание, рост и одряхлениe, причиной которых служить принцип, имеющий цель в самом себе, энтелехия». По определению Биша, «жизнь есть совокупность явлений, которые сопротивляются смерти»; Тревиранус определял жизнь как «постоянное однообразие явлений при разнообразии внешних явлений», Ламарк – как «состояние вещей, которое дает возможность органического движения под влиянием возбудителей». Эти определения относятся к самому началу 19-го века, но вот определение Герберта Спенсера, из второй половины 19-го века; «жизнь есть определенная комбинация разнородных изменений, одновременных и последовательных, в соответствии со внешними сосуществованиями и последствиями». Сам Клод Бернар пополняет собранные им определения двумя блестящими и получившими широкую известность афоризмами: «жизнь есть созидание», «жизнь есть смерть».
Ни одно из многочисленных определений жизни, дававшихся в разные времена учеными различных направлений не получило права гражданства в науке, но иначе и быть не может. Если бы мы захотели таким же точно путем определить сущность паровоза, абстрагировать его «virtus locomotiva», то, вероятно, этот совершенно ясный механизм предстал бы перед нами в новом и странном освещении.
Но если мы не можем точно определить жизнь, всякий понимает, что мы обозначаем этим словом совокупность свойств.
525
и проявлений, присущих определенным телам, которые являются её носителями. Геолог может говорить о жизни земли, минералог о жизни кристалла, употребляя этот термин в переносном смысле; для биологии, которая одна употребляет его в прямом смысле, носителем жизни является вполне определенный класс тел – живые существа или организмы. Не вещество, как утверждают некоторые ученые с первой же строчки, упуская из виду, что подобное утверждение сразу предрешает многое и нуждается еще в доказательстве, а именно тело или существо. А поэтому настоящая наука о жизни, общая биология, может быть только теорий организмов. Это прекрасно понял Вилгельм Ру, основатель «механики развитая», и в своей недавней программе вместо обычного определения жизни он определяет живое существо.
II.
Пытаясь ближе уяснить себе сущность организмов или живых существ, мы найдем прежде всего, что организмы относятся к более широкому разряду естественных тел, или систем. Такой прием определения был широко распространен у старых авторов, откуда перешел в элементарные учебники естествознания; в научной литературе последнего времени мы встречаем его редко (В. Ру).
Знаменитый в свое время Блюменбах в «Учебнике естественной истории», вышедшем в конце 18-ro века и выдержавшем большое количество изданий, пишет о естественных телах следующим образом. «§ 1 Все тела, находящиеся на поверхности нашей земли или внутри её, являют себя или в том самом виде и свойствах, какие они приняли из рук Творца и получили благодаря действию предоставленных самим себе естественных сил, или так, как изменили и переделали их люди и животные для определенных целей или как изменил их простой случай. На этом различии основывается известное подразделение тел на естественные (naturalia) и приготовленные
526
искусственным путем (artefacta). Первая составляет предмет естественной истории».
Это определение верно указывает на характерное свойство естественных тел: самостоятельность их возникновения, путем действия сил, присущих их частям, но оно грешит некоторой узостью. Само собой понятно, что к категории естественных тел относятся не только тела на и под землею – облака, капли, кристаллы, организмы, но и сама земля и все небесные тела. Куда бы мы ни взглянули, мы видим или естественные тела, или обломки их, или то или иное их сочетание.
Когда говорят: «организм представляет из себя естественное тело», то на этом положении долго не останавливаются, так как оно представляется просто общей фразой. Между тем для правильной постановки теории организмов этот вопрос имеет первостепенное значение: прежде чем определять свойства, присущие организму как таковому, мы должны выяснить свойства, общие ему с другими естественными телами.
___________________________________
Как возникает в нас понятие о теле вообще, гносеологический и психологический анализ этого процесса совершенно выходит из рамок нашей задачи. Для нас естественное тело есть нечто данное в повседневном опыте и в своих общих чертах знакомое. Нам необходимо только определить его свойства более точно и научно, а на этом пути нам невольно приходится натолкнуться на вопрос: какие науки должны заниматься и занимаются рассмотрением естественных тел?
В прежнее время существовала одна наука, ставившая себе задачей изучение всех естественных тел; она носила название естественной истории. Но это время давно прошло: совокупность фактов, относящихся к естественным телам разрослась до такой степени, что сделалось не под силу вместить их в один труд, излагать одному человеку. Последнюю попытку в этом роде представляет «Космос» Александра Гумбольдта. Теперь естественная история распалась на множество отдельных дисциплин, изучением каждого естественного тела занимается
527
несколько наук, каждая наука дробится в свою очередь на отделы, требующие особых специалистов и т. д. Несомненно, такое разделение научного труда является крайне плодотворным для развитая наших знаний о природе и необходимым по существу дела, но, к сожалению, общие, руководящие точки зрения, имеющие силу для всех дисциплин естественной истории, отступают при этом на задний план. Специалист, выросший и состарившийся в родной лаборатории или музее, подвергается таким образом опасности потерять из виду понимание целого и истинную оценку своего рабочего метода.
Старинное название «естественная история» вполне отчетливо выражало одно очень важное для научной методики обстоятельство; оно показывало, что в учении о естественных телах соединяются два приема или метода изучения: естественнонаучный и исторический. Одной своей стороной естественная история примыкает и опирается на общие науки о веществе и силах: механику, физику и химию, с другой стороны она изучает тела с точки зрения их изменений во времени, как исторические процессы. В имеющихся теперь налицо отдельных дисциплинах или проводится какая-нибудь одна точка зрения или смешиваются обе, не всегда достаточно ясно разграничиваясь друг от друга.
Такая двойная точка зрения имеет громадное значение для уяснения себе естественных тел в полном их объеме. Для каждого естествоиспытателя в высшей степени важно отдавать себе полный отчет, где кончается естествознание и начинается история, а также, какое значение имеют они в отдельности при изучении природы. Но такое понимание, как всякий знает, встречается не особенно часто. И виною этому является не столько индиферентизм естествоиспытателей, сколько недостаточная разработка и спутанность понятия о естественнонаучном и историческом, господствовавшая даже среди философов, психологов и историков, специально занимавшихся вопросами научной методики. Дело доходило не раз до попытки подвести историю целиком под категорию естественных наук, найти исторические законы, подобные естественнонаучным. И впервые у Виндельбанда и Риккерта мы находим совершенно ясное, отчетливое разграничение естественных наук и истории как двух типов нашего познания, вполне различных по своей логической структуре.
528
Книга немецкого профессора Генриха Риккерта, ученика Виндельбанда, переведенная на русский язык под заглавием: «Границы образования естественнонаучных понятий. – Логическое введение в исторические науки». СПб. 1904, является трудом капитальной важности, – я сказал бы даже, – заслуживает, быть настольной книгой всякого естествоиспытателя, желающего осмыслить результаты, полученные за своим рабочим столом. И, если даже не вполне соглашаться с взглядами автора на естествознание (напечатано – ествознание – С.Ч.) и оставлять открытым вопрос о сведении естествознания и истории к более глубокому единству – надо все-таки сознаться, что исходные точки намечены у Риккерта необыкновенно ясно и помогают разобраться в одном из трудных вопросов. Я позволю ce6е немного остановиться на этом замечательном труд.
Задачей науки является, по Риккерту, «преодоление бесконечного многообразия мира». Мир так, как он есть, бесконечно разнообразен, он не имеет для нас начала во времени, достижимого предала в пространстве и является в виде бесконечного множества отдельных форм и процессов. Охватить все это многообразие умом, дать точное «отображение» мира человеческий интеллект не способен, не способна к этому и наука. Её задача – сделать возможным познание действительности путем упрощения её, путем приведения её в такую форму, что она становится «обозримой», одним словом – преодоление многообразия. В целях упрощения ум человеческий пользуется всегда одним приемом: он образует понятия.
С подобным взглядом нам уже пришлось встретиться при изложении учения Дриша: в правильном образовании понятия и Дриш видит первую задачу науки.
Задача познания мира во всей его совокупности выполняется двумя основными науками: естествознанием и историей. Отсюда именно начинаются оригинальные взгляды Риккерта. Он доказываете, что логическое построение этих основных наук различно, так как понятия, образуемые естествознанием и историей совершенно иные. В обычной логике мы такого разграничения не находим, но это потому, что школьная логика со времен Аристотеля, в сущности говоря, логика естественных наук, и её теория построения понятия имеет своим образцом естествознание.
Понятия, которые являются пригодными для естественнонаучной обработки мира, должны удовлетворять известным требованиям.
529
В их основу нередко кладутся понятия, заимствованный из обыденной жизни (например «животное», «растение»), но в таком случай они должны подвергнуться переработке. Логически пригодное понятие должно быть определенным, это значит, его можно вполне выразить помощью одного или нескольких суждений; оно должно быть общим, т. е. быть применимым к известного рода формам и явлениям независимо от места и времени, наконец, необходимым или, выражаясь точнее, общеобязательным. Формируя логическое понятие вещи или отношения, мы умышленно изгоняем из него целый ряд данных, воспринимаемых нами в непосредственном опыте, оставляем в стороне временные, местные отношения, все индивидуальное, т. е. совершаем абстракцию. Если разложить известные научные понятия отношений в суждение, мы получим так называемые законы природы, которые представляют из себя, таким образом, иной способ выражения общих, определенных и общеобязательных понятий. Следуя неуклонно по пути упрощения, наука создает все более и более общие понятие и законы, а вместе с тем все больше суживается разнообразие тех действительных вещей и отношений, которые она кладет в основу понимания мира. И, постепенно, все мировые процессы, сводятся в глазах естествознания к одному процессу движения, а все разнообразие веществ к одному основному веществу – эфиру. Немалую помощь на этом пути оказывают науки математические: с их помощью многообразие явлений переводится на многообразие чисел и отношений. В точных науках совершается почти полный переход естествознания в математику, переход вполне возможный, так как логические основы их друг другу не противоречат.
Такова структура естественных наук, хорошо знакомая каждому, так как основные особенности их выяснялись много раз. Характерным является здесь отвлечение от непосредственно данного, выражение его при помощи общих понятий и законов. Как это ни звучит парадоксально, но эмпирическая действительность в наиболее разработанных отделах естествознания совершенно исчезает, исчезает представление о процессах, совершающихся в известном месте и времени, остаются только ряды конструкций или символов и математических отношений между ними.
530
Ясно, что одна такая наука не можете удовлетворить запросам человека. Ведь и то, что действительно существует, что происходило и происходить в своих индивидуальных особенностях, представляет немалый интерес для человеческой мысли. Изучать все это —процессы, происходящее в определенном месте и времени, которые раз были и больше не повторятся – призваны науки исторические. Как и естествознание, история не может дать исчерпывающего отображения того, что происходит в действительности; она также упрощает свою задачу при помощи понятия, но только понятия её совершенно иные, особой логической конструкции. В этом, по мнению Риккерта, её характерная особенность, а не в том, что исторические науки – науки о духе, а естественные – науки о материи, как думают многие; сама психология по своей логической структуре и задачам относится к естествознанию.
Таким образом эмпирическую действительность можно изучать с двух точек зрения: «она становится природой, коль скоро мы рассматриваем ее таким образом, что при этом имеется ввиду общее, – историй, когда имеется в виду частное». Отсюда вытекает, что законов истории в том смысле, как мы понимаем слово закон в естествознании, быть не может, это contradictio in adjecto.
Основным понятием истории является понятие «историческаго индивидуума»; это представление об известном лице (Гете), предмете (лист березы, который я сорвал) или явления (землетрясение в Лиссабоне), конструированное особым образом, в виду известной цели. Когда, например, мы говорим о Гете, мы имеем в виду не анатомическое строение его внутренних органов, а его произведения и то, что так или иначе имеет к ним отношение. Исторический индивидуум, как выражается Риккерт, есть «индивидуум относимый к известной ценности», поэтому историческое образование понятие является по существу телеологическим.
Установив понятия тех или иных исторических индивидуумов, наука должна связать полученные ряды в одно более общее целое, в процесс, т.е. установить «историческую связь». Таким же путем связываются между собой и отдельные процессы. Руководящим принципом служит для этого более широкое понятие «исторического развития». Как и все остальные
531
исторические понятия, «развитие» также связывается с известной ценностью; мы выбираем известные стороны явлений, их исходную и конечную точки, пользуясь известным критерием и отбрасывая все, не представляющее для нас в настоящее время интереса. Только таким путем может быть достигнуто обозрение бесконечно сложной эмпирической действительности. Конечно, история, как наука, должна выработать такие ценности, которые были бы общеобязательными, только тогда ее понятия будут лишены произвола; в установление этих необходимых ценностей лежит главная трудность дела, и здесь вряд ли возможно обойтись без участия метафизики. На этом вопросе однако мы не будем останавливаться, так как для нас он не особенно важен, и перейдем к пункту, имеющему прямое отношение к нашей теме.
Хотя логическая структура естествознания и истории совершенно различна, в современных науках естественнонаучное и историческое часто бывает слито в одно целое. Мы имеем целый ряд исторических элементов в естествознания, как его необходимую составную часть. Их можно найти и в физике и в химии, но больше всего конечно в биологии; достаточно упомянуть о палеонтологии, о родословном дереве организмов, о происхождении человека. Такая книга как «Naturliche Schopfungsgeschichte» Геккеля представляет из себя чистейшую историческую биологию. Но и в самом учении о жизни нам постоянно приходится наталкиваться на такие черты эмпирической действительности, которые всецело выходят за пределы естествознания, так как объяснимы лишь исторически. Легко понять, какие недоразумения могут возникать на этой почве, и Риккерт вполне справедливо указывает на смешение двух различных методов, как на одну из главных причин разногласия между виталистами и механистами.
Таким образом поставленный нами в начале главы вопрос: «какие науки занимаются изучением естественных тел?», получает в труде Риккерта совершенно определенное освещение. Все естественные тела составляют предмет изучения как естествознания, так и истории. В отдельных существующих науках – безразлично, сколько бы их ни было – эти точки зрения могут быть перемешаны, но мы должны стремиться яснее разграничивать их, так как методика естествознания, его логи-
532
ческая структура совершенно иные, чем в истории. Имея в виду эту коренную противоположность, мы можем избежать в естествознании постановки вопросов, неразрешимых с его методами, попросту сказать, для него не существующих.
III.
За последнее время мы встречаем в литературе две крайне интересные попытки применить к изучению живых существ исключительно одну точку зрения, доказать, что их истинное понимание возможно только путем естествознания или путем истории. Вместе взятые они служат прекрасной иллюстрацией к учению Риккерта.
Первый взгляд был высказан Дришем. Ополчась против теории Дарвина, Дриш объявил войну всему историческому в биологии, считая его совершенно излишним и ненаучным. Все филогенетические рассуждения могут создать только родословное древо, галерею семейных портретов – к чему они? Настоящая научная биология должна найти законы, для нее интересен вопрос, какие причины могут вызвать то или иное изменение формы, а не каковы предки того или другого животного. Поэтому большинство современных понятий в биологии образовано совершенно неправильно и ненаучно: это понятия собирательные (т.е. в них слишком много исторического, так как собирательное понятие близко к «историческому индивидууму» Риккерта); биология же должна анализировать явления, доходить до элементов, строить свои «искусственные понятия» и устанавливать между ними. Закономерную зависимость.
Ясно, что идеал Дриша – чистая естественнонаучная биология. Мы видели уже, как Дриш применяет этот метод на практике для доказательства витализма. Правда, в последнем доказательств к которому он пришел в 1903 году на сцену выступает «исторический базис реакции», но Дриш пользуется этим понятием с естественнонаучной точки зрения. Совершенно противоположное направление встречаем мы у Бергсона. Он принципиально отрицает возможность понять живые существа с помощью тех методов, которые положены в основу точных наук, методов «геометрических», как он их называет. Но, считая такие методы единственно науч-
533
ными, единственно присущими человеческому интеллекту, Бергсон принужден, конечно, констатировать банкротство науки в деле объяснения жизни и призывает на помощь «непосредственное проникновение» – интуицию. То, что заставляет его скептически относиться к научному (= естественнонаучному) методу, коренится в невозможности при его посредстве познавать действительно происходящие изменения жизни: указанный метод оперирует с абстрактными понятиями времени, с математическим t, тогда как на самом деле важно абсолютное время, протекшее от начала жизни, ее длительность, «dureе», которая накладывает определенный отпечаток на все живое. Точно также наука не в состоянии осмыслить эволюцию жизни, ее пути, изгибы и разветвления; они для нее «непредвидимы», как продукты свободного творчества.
Уже из того немногого, что приведено здесь, нетрудно увидеть, что метод познания, который, по мнению Бергсона, должен восполнить недочеты научного метода, в сущности очень близок к историческому методу Риккерта. Действительно, «dureе reelle», определяющая состояние живого существа в данный момент, должна войти, как необходимая составная часть, в характеристику исторического индивидуума. И совершенно бесплодно пытаться, оставаясь на почве чистого естествознания, открыть законы появления новых форм, это были бы те же «исторические законы», невозможность которых доказывается Риккертом. Интуиция, к которой прибегает французский философ, как к ultimum refugium, не должна нас смущать: если отделить от нее ее мистическую половину, а остальное перевести на трезвый школьный язык, в ней нетрудно будет признать много общих черт с «исторической логикой», тем более, что последняя сама не чужда метафизике. Бергсон считает, например, человеческое интуитивное знание слабым проблеском того инстинкта, который так пышно развился у некоторых членистоногих; но инстинкт он определяет как непосредственное знание вещей, той эмпирической действительности, которая по Риккерту недоступна естествознанию и подлежит другой логической обработке.
При чтении книги Бергсона родство его взглядов с Риккертом выступает необыкновенно ясно но, по-видимому, французский философ не считался с трудом своего немецкого
534
коллеги; он шел вполне самобытным путем. Одинаковы были их исходные точки – признание недостаточности естественнонаучной логики (Бергсон отождествляет ее с логикой вообще), и этим объясняется остальное.
По выходе «Творческой эволюции», Дриш один из первых заговорил о ней. Он напечатал подробный реферат ), в котором обращает внимание своих соотечественников на Бергсона – «философа биолога», «выдающегося человека». Вся статья, написанная в крайне сочувственном тоне, невольно вызывает на размышление: что же это значит? Поход в Каноссу? Очевидно, Риккерт прав; чистое естествознание само по себе недостаточно для понимания действительности, и, доводя до конца какую-нибудь одну точку зрения, мы незаметно приходим к другой, ей противоположной.

IV.

Труд Бергсона поучителен для нас еще в одном отношении. Он представляет из себя настойчивую попытку доказать, что интуитивный метод познавания, который мы считаем эквивалентом исторического метода Риккерта, приложим только к познанию живых существ. Везде, где только можно, Бергсон проводит резкую разницу между мертвой материей (matiere brute), подчиняющейся законам механики, и живыми существами: «Duree reelle» имеет значение только для последних, и разве для всего мира, «tout». На разнице познавания зиждется, главным образом, и его витализм. Именно, Бергсон предполагает, что способ познания должен соответствовать объекту познания, что не только метафизика определяется гносеологией, но и обратно: та или иная сущность явления требует соответствующей теории познания. Здесь происходит, выражаясь языком индусской философии, слияние познающего с познаваемым. А так как жизнь невозможно охватить геометрической логикой интеллекта, то она есть, по своей природе, нечто совершенно особое. В сравнении с мертвой материей жизненный поток обладает особой силой: распространяться,
535
захватывать, прогрессировать. Как будто в начале создания живому веществу сообщен был особый импульс, толчок – «elan», как называет его Бергсон, и этот толчок продолжает действовать беспрерывно, не только не ослабевая со временем, но, наоборот, усиливаясь.
Вряд ли можно оспаривать, что мысли Бергсона имеют глубокие корни, следует обратить внимание только на то, как легко переоценить значение этого «elan» для понимания живых существ. Жизнь развивается; она имеет историю и не может быть вполне уяснена без знания истории, это верно; но ведь так же развивается, так же имеет свою историю и «мертвая природа», все частные естественные системы, из которых она слагается. Параллельно с ростом и развитием организмов идет развитие земного шара, его атмосферы, морей; условия существования солнечной системы, количество энергии, выбрасываемой солнцем, также изменяются. Если мы стареем, то стареет и наша земля, и те химические соединения, те минералы, которые она производила на заре своего существования, вновь уже не образуются, они только распадаются. Подобно Прейеру и некоторым другим биологам, Бергсон рассматривает все живое как один гигантский развивающийся индивидуум — в pendant к этому можно также смотреть на всю совокупность воды, находящейся на земном шаре, имея в виду, конечно, не абстрактное Н2О, а жидкость, пар или лед с его меняющимся составом. Химические свойства морской воды несомненно не те, что были прежде; капли дождя, падающие теперь, должны разниться от тех, которые падали в палеозойскую эпоху, так как состав атмосферы изменился и т. д., и т. д. «Duree reelle» имеет полное значение не только для живых существ, но и для всех естественных тел, включая сюда даже атомы, которые, по воззрению современной физики, подвергаются эволюции.
Поскольку развитие жизненных форм идет в силу внутренних автономных импульсов, поскольку в них участвуют изменения окружающих естественных тел — это вопрос, который во многом еще не выяснен и который нельзя ставить краеугольным камнем биологии. Выдающийся палеонтолог Штейнманн в своем труде «Geoloigsche Grundlagen der Abstammungslehre. 1908», приводит много примеров тому,
536
как однородные изменения начинали появляться одновременно у многих живых существ, отличных друг от друга по организации и не состоящих между собой в родстве. Таким путем появлялись сходные изменения в раковинах моллюсков, совершался переход споровых растении в цветковые, и, по-видимому, шло развитее млекопитающих из низших холоднокровных форм. Причиной таких одновременных массовых изменений могло быть только изменение окружающей среды, а это указывает на тесную связь и параллелизм в развитии разнородных естественных систем. Если изменения живых существ более быстры, интенсивны и более привлекают к себе внимание, то это не говорит еще в пользу их принципиального отличия и невозможности трактовать все естественные системы с общей точки зрения.
Вообще, ходячее представление о мертвой "материи", одинаковости и повторяемости ее процессов есть только физическая абстракция, необходимая для целей самой науки, но недостаточная при изучении действительности. Что это сознают и лучшие представители физики, доказывает недавняя речь берлинского профессора Планка: «Die Einheit des physikalischen Weltbildes. 1909». Указав, что в будущем основным подразделением физических процессов будет обратимость или необратимость их, Планк делает многозначительное добавление. «Обратимые процессы», говорит он, «имеют тот недостаток, что они все (samt und sonders) идеальны; в действительной природе не происходит ни одного обратимого процесса» (стр. 18).
Если мы прибавим к этому, что и вообще «материя» в действительности не существуете, что мы встречаем ее лишь как материал той или иной естественной системы, то необходимость, для более глубокого понимания тел, считаться с их историей, выступит с полной ясностью.
Такой исторический индивидуум, как та планета, на которой мы живем, изучается в историческом отношении очень усердно, доказательством чему служить особая наука, историческая геология; но мы имеем данные, позволяющие заключить, что даже такие, по-видимому однородные, тела, как капли и кристаллы различных веществ, при желании могут с успехом служить объектом исторического изучения. Для доказательства я позволю сослаться на работы Бахметьева, профессора физики Софийского
537
университета. Они относятся к специальному вопросу, застыванию переохлажденных капель нитротолуола



















).
Суть их, в немногих словах, такова. Бахметьев помещал в воду капли расплавленного p-нитротолуола, вещества с химической стороны вполне известного, и определял температуру, при которой они застывают. В этот момент прозрачная капля превращается в твердый шарик и падает на дно, таким образом температура застывания может быть определена вполне точно. Следует заметить, что температура застывания или плавления, что одно и то же, считается постоянной для определенного химического соединения и, в качестве константы, служит для его характеристики. Можно переохладить вещество, задержать его отвердение, но опять таки до температуры, которая, при прочих равных условиях, будет постоянной. Капли, в опытах Бахметьева, брались определенной величины, условия, в которых они находились во время переохлаждения, были одинаковы, и, тем не менее, результаты получились совершенно неожиданные: в температуре застывания отдельных капель оказалось громадное различие. Один взгляд на чертежи, приложенные к работе Бахметьева, сразу показывает это. Есть капли, застывающие при t° 460, и другие при t° 240, т.е. разница в t° застывания достигает 22 градусов! Между этими крайними пунктами застывают остальные капли, но нет двух капель тождественных. Разницу полученных результатов нельзя объяснить неодинаковостью внешних условий; она превышает также возможные погрешности опыта и должна быть отнесена на счет индивидуальности капель. Рассматривая подробные таблицы, легко убедиться, что вблизи известных температур, застывает большее количество капель, что застывание происходит как бы периодами. Это соответствует ранее полученным данным Таманна о периодичности появления кристаллических зародышей в течение процесса кристаллизации; но тем не менее того полного единообразия, которого мы в праве ожидать от простого вещества, не получается.
538
Не ограничиваясь одним этим, Бахметьев производил отбор капель. Собирая те, которые застывают вблизи известной t°, он сплавлял их и вновь определял t° застывания капель, полученных из этой порции. При этом между различными порциями оказывалась известная разница, но она по-прежнему сопровождалась индивидуальными колебаниями.
Тщательные исследования проф. Бахметьева имеют большое принципиальное значение. И конечно, не для физики и химии в их современной постановке, так как для химии не особенно важно, существуют ли шесть или более модификации нитротолуола, а для физики периодичность в появлении кристаллических зародышей была уже установлена ранее. Но эти работы представляют из себя первую попытку проникнуть в более детальное изучение тех естественных тел (капель), которые мы привыкли трактовать с обычной физико-химической точки зрения, как однородное вещество известного состояния агрегации. Капли дождя падают одна за другой, стучат в крышу, расплываются, сливаются и исчезают. Для нас они все одинаковы: «как две капли воды», говорим мы, желая обозначить высшую степень сходства. Исследования Бахметьева говорят: нет. Присмотритесь ближе к ним, изучите их в отдельности и вы найдете, что вряд ли есть две вполне схожие. Капли такие же индивидуумы с их бесконечным разнообразием физиономии, какие мы привыкли встречать в мире организмов, и соответственно своей индивидуальности дают различные ответы на воздействия внешней среды. Сравнение капель с организмами проведено самим Бахметьевым во второй статье; интересно отметить, что толчок к изучению переохлаждения простых жидкостей дали его предшествовавшие работы о переохлаждении соков внутри организма (t° замерзания бабочек).
Другой пример может доставить нам форма твердых естественных тел – снежинок. Замерзая, вода кристаллизуется в гексагональной системе, в виде шестиугольных табличек или призм. Но снежинка имеет более сложную форму, она представляет из себя сросток кристаллов. Относительно формы снежинок обычно в литературе приводится мало указаний, так как и работ по этому вопросу немного. Только в книге Вейнберга) можно найти сводку всех результатов
539
по этому вопросу. Они поразительны. Описанные и сфотографированные формы снежинок можно разделить приблизительно на 50 типов, обращая внимание на кристаллографические особенности. Но и в пределах одного типа нет двух сходных форм: каждая снежинка есть особый, не повторяющийся индивидуум.
Таким образом, нет никаких оснований для проведения принципиального различия между миром живых тел и так называемой мертвой природы, как это делает Бергсон. Границы отдельных наук нельзя считать за границы эмпирической действительности. Все естественные тела с известной точки зрения подобны друг другу: они допускают естественнонаучное и историческое трактование. И если существует на самом деле интуиция, как непосредственное проникновение в предметы и явления видимого мира, то она не ограничивается нашими ближайшими родственниками – организмами, а должна распространяться и на всю природу, как об этом учил великий натурфилософ Шопенгауэр.
V.

После этого длинного, но необходимого в методологическом отношении отступления, мы можем возвратиться к учению об организмах. Само собой разумеется, теория организма является, в согласии с идеалом Дриша, наукой естественной по преимуществу; историческое имеет для нее значение главным образом как предел ее компетенции.
Пытаясь в дальнейшем набросать пути, которыми, по моему мнению, могла бы следовать теория организмов, я прошу читателя, в избежание недоразумений, заранее иметь в виду, что я не претендую на создание сколько-нибудь разработанной теории. Все нижеследующее есть просто набросок, возможная программа – и только.

стр. 1
(общее количество: 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>