стр. 1
(общее количество: 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>




ЛЕНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ВОСТОЧНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ







В. Б. КАСЕВИЧ

ЭЛЕМЕНТЫ
ОБЩЕЙ
ЛИНГВИСТИКИ












ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА"
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1977

4
К 28



Ответственный редактор
Ю. С. МАСЛОВ











Книга в сжатой форме излагает основные представления современного языкознания - традиционные (классические) и новейшие концепции, утвердившиеся в мировой и отечественной науке о языке (трансформационно-порождающая грамматика, теория диатезы, глоттохронология и др.). Может быть использована как учебное пособие для студентов востоковедных вузов.


К
70101-162
208-77
013(02)-77







(c) Главная редакция восточной литературы
издательства "Наука", 1977.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Грамматики конкретных языков описывают эти языки, общее языкознание описывает, как составлять грамматики1. Для выполнения этой задачи общее языкознание должно обладать определенными представлениями о языке вообще. Иными словами, выяснение общеязыковых закономерностей, внутренней логики и механизма действия языка с необходимостью входит в сферу общего языкознания.
Если предмет языкознания понимать достаточно широко, то необходимо учитывать, что языком владеет человек и любое высказывание есть непосредственный результат функционирования внутренних, прежде всего психических, систем носителя языка. Поэтому без изучения того, как человек говорит, как понимает речь, языкознание неполно. Специально этими вопросами занимается психолингвистика.
Носитель языка - член общества, и без учета влияния общественных, социальных факторов на языковые явления языкознание также неполно. Специально эти проблемы разрабатываются социолингвистикой.
Несколько огрубляя ситуацию, можно сказать, что материал собственно лингвистики (языкознания) - это тексты, психолингвистики - речевое поведение человека, социолингвистики - речевое поведение языковых коллективов.
В этой книге предпринята попытка дать сжатое освещение аспектов, указанных выше. К сожалению, из-за ограниченности объема пришлось отказаться от включения главы, посвященной социолингвистике. Из названия книги - "Элементы общей лингвистики" - следует, что в ней излагаются далеко не все вопросы, а лишь определенные элементы общеязыковедческой проблематики. В то же время автор надеется, что адекватным окажется и "западноевропейское" понимание этого слова: ср. англ. elements, нем. Elemente, франц. elements 'основы', 'основные принципы'.
На выборе тем, подлежащих освещению, конечно, не могли не сказаться личные пристрастия автора. В качестве объективного критерия отбора учитывалась степень разработанности /3//4/ вопроса в науке о языке: если вопрос многократно и подробно рассматривался в имеющейся литературе, то из этого делался вывод, что полезнее расставить основные акценты, а не рассматривать проблему сколько-нибудь детально.
Учитывались также, с одной стороны, степень признанности той или иной концепции, с другой - необходимость введения тех представлений, которые пронизывают современную лингвистику и без знания которых невозможно ориентироваться в мировой лингвистической литературе. В тех случаях, когда не представлялось возможным присоединиться к одной из существующих в научной литературе точек зрения, автор считал себя вправе излагать собственную позицию.
По разным причинам в данной работе очень мало внимания уделено историческому языкознанию.
Эта книга выросла из курса лекций по общему языкознанию, которые автор читает на восточном и филологическом факультетах Ленинградского университета. В настоящем ее виде она тоже мыслится как некий компендиум, знакомство с которым поможет лингвисту, прежде всего начинающему, ориентироваться в практической работе, в чтении литературы. Отсюда - откровенно дидактический тон изложения и ряд других особенностей, свойственных учебной литературе.
Автор видел свою задачу в ознакомлении читателя с кругом идей, а не имен. Поэтому было сочтено возможным обойтись без обычного библиографического аппарата. В конце глав приводятся небольшие списки литературы. Включение работы в такой список может означать: а) указание на источник идейного, а иногда и фактического заимствования; б) отсылку к труду, в котором более подробно и специально рассматриваются вопросы, лишь схематически изложенные в данной главе; в) указание на работу, в которой содержится ясное, а иногда классическое изложение взглядов, отличных от точки зрения автора.
Поскольку книга рассчитана в основном на начинающего лингвиста, в библиографию входят только труды на русском языке. В тех случаях, когда приводятся материалы или теоретические положения зарубежного исследователя, работа которого не переведена на русский язык, в тексте указывается его имя без ссылки на конкретные публикации. /4//5/


ЯЗЫК КАК ВАЖНЕЙШЕЕ СРЕДСТВО ОБЩЕНИЯ И КАК НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ МЫСЛИ
§ 1. Язык есть важнейшее средство передачи и хранения информации: основная часть информации, циркулирующей в обществе, существует именно в языковой форме.
Передача информации - один из существеннейших видов и аспектов общения между людьми, поэтому, по словам В. И. Ленина, "язык есть важнейшее средство человеческого общения" (Полное собрание сочинений. Т. 25, с. 258). Из этого следует, в свою очередь, что центральная функция языка - это функция общения, или коммуникативная.
§ 2. Известно, что существует и иная характеристика языка как непосредственной действительности мысли, на что указывал К. Маркс1. Здесь подчеркивается другая функция языка, а именно отражательная: мышление, т. е. отражение человеком окружающего мира, осуществляется по преимуществу в языковой форме. Иначе можно сказать, что функция языка заключается в порождении (формировании) информации. Как соотносятся эти две функции языка?
Можно утверждать, что коммуникативная функция, или функция общения, выступает первичной, а функция отражения - вторичной, при этом обе функции оказываются теснейшим образом связанными. В самом деле, само по себе отражение внешнего мира не требует языковой формы: сравнительно развитые формы отражения внешнего мира имеются уже у животных; необходимость в языковой форме для "продуктов" отражения возникает именно потому, что эти результаты отражения мыслительной деятельности нужно сообщать, передавать другим членам человеческого коллектива. Обмен индивидуальным опытом, координация действий становятся возможными благодаря языку, который как раз и является орудием, позволяющим "отливать" в общезначимые формы результаты индивидуальной мыслительной деятельности.
Изложенное выше одновременно означает, что сама отражательная функция языка вызывается к жизни его коммуника-/5//6/тивной функцией: если бы не было необходимости в общении, не было бы, вообще говоря, и необходимости в языковой форме отражения человеком внешнего мира2.
§ 3. Поскольку отражение внешнего мира на сколько-нибудь высоких уровнях всегда выступает как обобщение по отношению к объектам действительности и их свойствам, можно сказать, вслед за Л. С. Выготским, что в языке осуществляется "единство общения и обобщения". Это означает, что, с одной стороны, язык обеспечивает общение; с другой же стороны, результаты мыслительной деятельности, деятельности по обобщению свойств действительности, вырабатываются и закрепляются именно в языковой форме. "Всякое слово обобщает" (В. И. Ленин, Полное собрание сочинений. Т. 29, с. 246), иначе говоря, всякое слово есть результат абстрагирующей работы мысли (слово дерево обозначает "дерево вообще"), и, наоборот, абстрактное понятие, общее для всех членов данного коллектива, для своего существования требует наличия слова.
Можно сказать, что язык, вместе с трудом, создал человека: "Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны превратился в человеческий мозг" (Ф. Энгельс. Диалектика природы. - К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Изд 2. Т. 20, с. 490).
Без языка невозможно общение, - следовательно, невозможно существование общества, а отсюда и формирование человеческой личности, становление которой мыслимо лишь в социальном коллективе. Вне языка нет общезначимых понятий и, безусловно, затруднено существование развитых форм обобщения, абстракции, т. е. опять-таки фактически невозможно формирование человеческой личности.
§ 4. Коммуникативная функция языка предполагает семиотический аспект его рассмотрения, о чем речь еще пойдет ниже. Изучение отражательной функции языка тесно связано с проблемой "язык и мышление". Специально эта проблема здесь не рассматривается (см. главу "О психолингвистике"), однако некоторые замечания в этой связи сделать необходимо.
§ 4.1. Первое замечание относится к так называемой гипотезе Сепира - Уорфа, согласно которой мышление человека определяется тем языком, на котором он говорит, и выйти за рамки этого языка не может, поскольку все представления человека о мире выражаются посредством его родного языка. Противни-/6//7/ки этой гипотезы указывают, что и мышление человека, и опосредованно его язык определяются действительностью, внешним миром, поэтому отводить языку роль детерминирующего фактора в формировании мышления есть идеализм.
Определяющая роль внешней действительности в формировании человеческого мышления, разумеется, не подлежит обсуждению, она бесспорна. При этом, однако, следует учитывать активность процессов отражения действительности человеком: человек отнюдь не пассивно запечатлевает тот материал, который "поставляет" ему внешний мир,- этот материал определенным образом организуется, структурируется воспринимающим субъектом; человек, как говорят, "моделирует" внешний мир, отражая его средствами своей психики. Тот или иной способ моделирования определяется потребностями человека, прежде всего социальными, производственными. Вполне естественно, что эти потребности, связанные с условиями существования, могут быть различными у разных исторически сложившихся общностей людей. В какой-то степени отличаются соответственно и способы моделирования действительности. Проявляется это прежде всего в языке. Следовательно, специфика языка здесь - вопреки гипотезе Сепира - Уорфа - скорее вторична, во всяком случае она не первична: нельзя сказать, что специфика языка определяет специфику мышления.
Так обстоит дело в филогенезе, т. е. в истории становления и развития человека (и его языка). Однако в онтогенезе, т. е. в индивидуальном развитии человека, ситуация складывается несколько иная. Каждый человек овладевает знаниями о мире, о внешней действительности - отображает внешнюю действительность в очень большой степени не непосредственно, а "через" язык. Хрестоматийный пример: спектр излучения и поглощения световых волн, определяющий цвет, разумеется, повсюду одинаков, не отличаются и физиологические способности представителей разных этносов к цветовосприятию; однако известно, что у одних народов различаются, например, три цвета, в то время как у других - семь и т. д. Естественно задать вопрос: почему, скажем, каждый африканец шона (юго-восточная группа языков банту) научается различать именно три основных цвета, не больше и не меньше? Очевидно, потому, что в его языке существуют названия именно для этих трех цветов. Здесь, следовательно, язык выступает в качестве готового орудия для того или иного структурирования действительности при ее отображении человеком.
Таким образом, когда возникает вопрос, почему вообще в данном языке существует столько-то названий цветов, видов снега и т. п., то ответ на него состоит в том, что русским, французам, индейцам, ненцам и т. д. для их практической деятельности в течение предшествовавших столетий (возможно, тысячелетий), грубо говоря, "нужно" было различать именно разно-/7//8/видности соответствующих объектов, что и отразилось в языке. Другой вопрос заключается в следующем: почему каждый представитель языкового коллектива различает столько-то цветов и т. д. и т. п.? Здесь ответ состоит в том, что тот или иной способ восприятия внешней действительности в определенной степени "навязывается" конкретному индивидууму его языком, который представляет собой в этом отношении не что иное, как кристаллизованный социальный опыт данного коллектива, народа. С этой точки зрения, следовательно, гипотеза Сепира - Уорфа вполне разумна.
Сказанное выше, безусловно, никак не означает, что человек вообще не способен познать то, чему нет обозначения в его языке3. Весь опыт развития различных народов и их языков показывает, что когда производственная и познавательная эволюция общества создает необходимость введения нового понятия, то язык никогда не препятствует этому - для обозначения нового понятия либо используется уже существующее слово с определенным изменением семантики, либо образуется новое по законам данного языка. Без этого, в частности, нельзя было бы представить себе развитие науки.
§ 4.2. Второе замечание, которое необходимо сделать в связи с проблематикой "язык и мышление" даже при самом сжатом ее рассмотрении, касается вопроса, насколько тесна, насколько нерасторжима связь между языком и мышлением.
Прежде всего надо сказать, что в онтогенезе (у ребенка) развитие речи и интеллектуальное развитие первоначально осуществляются "параллельно", по своим собственным закономерностям, при этом развитие речи оказывается более связанным с эмоциональной сферой, с установлением "прагматического" и эмоционального контакта с окружающими4. Лишь впоследствии, к двум годам, линии речевого и интеллектуального развития "пересекаются", обогащая друг друга: начинается процесс, в результате которого мысль получает языковую форму и возможность приобщаться посредством языка к накопленному обществом опыту; теперь язык начинает служить не только потребностям элементарного контакта, но также, с развитием индивида, сложным формам самовыражения и т. п.
Налицо, следовательно, и известная автономия языка и мышления с генетической точки зрения (т. е. с точки зрения их происхождения и развития)5, и в то же время их теснейшая взаимосвязь. /8//9/
По собственному опыту всем известно, что мышление далеко не всегда протекает в развернутой речевой форме. Значит ли это, что перед нами свидетельство (пусть и интуитивное) независимости мышления от языка? Это сложный вопрос, и ответ на него пока можно дать лишь предварительный.
Многое зависит от того, как мы будем истолковывать понятие "мышление". Если этот термин для нас означает не только абстрактное мышление, но и так называемое мышление образами, то вполне естественно, что это последнее - образное мышление - вовсе не должно быть обязательно речевым, словесным. В этом смысле неречевое мышление, очевидно, вполне возможно.
Другой аспект той же проблемы связан с существованием таких типов мышления, где речевая форма используется, но выступает как бы редуцированной: от нее остаются лишь некоторые, самые важные элементы, а все то, что "само собой разумеется", не получает речевого оформления. Этот процесс "компрессии" языковых средств напоминает обычную практику в диалогах, в особенности в хорошо знакомой ситуации, когда многое, принимаемое в качестве известного, опускается. Тем более это естественно в мысленных монологах, или "монологах для себя", т. е. когда нет необходимости заботиться о достижении понимания со стороны собеседника.
Такая свернутая речь, оформляющая мышление, носит название внутренней речи. Важно подчеркнуть, что внутренняя речь представляет собой все же редуцированную "обычную" речь, возникает на ее основе и без нее невозможна (внутренняя речь отсутствует у ребенка, еще не овладевшего в достаточной степени языком)6.
ЛИТЕРАТУРА
К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин о проблемах языка. - В. А. Звегинцев. История языкознания XIX-XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. 2, М., 1960.
Выготский Л. С. Мышление и речь. М., 1934.
Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. Под ред. Б. А. Серебренникова. М., 1970 (гл. V). /9//10/


ЯЗЫК, РЕЧЬ, РЕЧЕВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
СООТНОШЕНИЕ КАТЕГОРИЙ ЯЗЫКА, РЕЧИ И РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
§ 5. До сих пор мы пользовались словами "язык" и "речь" нетерминологически. В лингвистике, однако, существует тенденция строго разграничивать эти понятия, придавая им достаточно точные и, естественно, различные значения.
Не останавливаясь на истории различения этих понятий, изложим взгляды, наиболее близкие к концепции акад. Л. В. Щербы, представленной в его классической работе "О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании".
Будем исходить из того, что и в качестве лингвистов, и в качестве носителей языка мы непосредственно имеем дело с текстом, причем, разумеется, под текстом здесь понимается не только зафиксированная письменно, но и звучащая, устная речь (любое высказывание будет в этом смысле текстом, большим или малым). Текст иначе называется речью.
Подчеркнем отличие данного - терминологического - использования слова речь от его бытового употребления: при нетерминологическом употреблении слова речь оно может обозначать деятельность, т. е. акт говорения; способность к этой деятельности (ср. У животных речь отсутствует) и, наконец, результат говорения. Только это последнее значение закрепляется за термином "речь": результат говорения или письма, развернутый соответственно во времени или пространстве, т. е. "речь" = "текст".
При общении на данном языке происходит, так сказать, "обмен текстами". Если ограничиться только устной речью, то можно сказать, что обмен текстами - это для каждого текста, с одной стороны, акт говорения, или "порождения" данного текста, с другой - акт понимания, или восприятия текста собеседником. Акты говорения и акты понимания называют иначе речевыми действиями. Система речевых действий есть речевая деятельность.
Текст, или речь, является продуктом акта говорения и объектом, на который направлен акт понимания, восприятия. Текст, следовательно, служит целям общения. Но в каком случае общение возможно? Очевидно, в том случае, если любой текст /10//11/ является "общим", т. е. равно понятным для говорящего и слушающего, в идеале для всех носителей данного языка. Это, в свою очередь, предполагает, что текст должен состоять из определенных общих, т. е. общезначимых, элементов, которые функционируют по столь же общим правилам. Если мы "извлечем" эти общие элементы и выведем общие правила путем изучения достаточно обширных и разнообразных текстов, то получим язык как систему закономерностей строения текстов, т. е. как то, что лежит в основе всех текстов, реальных и потенциальных, обеспечивая взаимопонимание при "обмене текстами" между носителями языка.
Таким образом, мы имеем дело с триадой: язык, речь (текст), речевая деятельность. Язык, или языковая система, в этой триаде выступает как объект, который появляется в результате абстрагирования, отвлечения, своего рода "изолирования" закономерностей, реально присущих текстам.
§ 6. Здесь возникает чрезвычайно существенный вопрос: значит ли это, что языковая система данного языка не имеет самостоятельного, отдельного существования, что реально существуют только тексты, а языковая система есть абстрактный объект, конструируемый исследователем-лингвистом?
Ответ на поставленный вопрос зависит от избранного нами подхода. Если этот подход узколингвистический (собственно лингвистический), то ответ будет положительным: действительно, собственно лингвистическое исследование в известной мере предполагает отвлечение от носителей языка, рассмотрение самих текстов и свойственных им закономерностей; при этом языковая система выступает именно как сугубо абстрактный объект, отдельного существования не имеющий, наподобие того, как не имеют автономного существования, например, законы музыкальной гармонии.
Ситуация, однако, меняется, если мы избираем психолингвистический подход. В этом случае невозможно отрицать, что каждый носитель языка обладает некоторой внутренней системой, которая позволяет ему строить и воспринимать тексты на данном языке. Такую систему естественно считать языковой системой в психолингвистическом смысле, причем ее самостоятельное существование безусловно. Само собой разумеется, и в этом случае не может быть в качестве отдельного объекта "языковой системы вообще": существуют языковые системы отдельных носителей языка, а выделение и изолирование в виде отдельной системы общего в них, обусловленного социально, дает нам абстрактный объект, объект теории.
Названными подходами - собственно лингвистическим и психолингвистическим - не исчерпываются возможности анализа языковых явлений. Большой интерес представляет нейролингвистический подход, т. е. подход, включающий в рассмотрение /11//12/ материальный субстрат языковой - в психолингвистическом смысле - системы: те неврологические механизмы (прежде всего механизмы мозга), которые делают возможной речевую деятельность, акты говорения и понимания.
§ 7. Как же связаны между собой языковая система в узколингвистическом смысле и языковая система в психолингвистическом смысле? Тесная связь между ними проявляется прежде всего в закономерностях усвоения языка. Усвоение языка есть процесс формирования внутренней системы, которая "заведует" процессами говорения и понимания, т. е. языковой системы в психолингвистическом смысле (психолингвистической системы). Но каким образом осуществляется этот процесс? Очевидно, путем обнаружения закономерностей строения текста и отображения их средствами психики: иными словами, формирование языковой психолингвистической системы представляет собой, по существу, отражение языковой узколингвистической системы. Ребенок, усваивающий язык, сталкивается с текстами, производимыми окружающими; задача же его состоит в том, чтобы выявить закономерности строения этих текстов - языковую систему в узколингвистическом смысле, усвоить и освоить эти закономерности, т. е. сформировать языковую систему в психолингвистическом смысле.
В дальнейшем сформировавшаяся указанным образом внутренняя психолингвистическая система производит и воспринимает тексты.
Перестройки, происходящие в таких внутренних языковых системах в силу присущих им противоречий, естественно, сказываются на производимых ими текстах. В свою очередь, тексты могут претерпевать определенное влияние со стороны общественной практики человека, и результаты этих влияний, будучи закрепленными, становятся достоянием лингвистической и через нее психолингвистической систем.
Таким образом, происходит постоянное взаимодействие и взаимовлияние текста, языка в узколингвистическом смысле и языка в психолингвистическом смысле.
ЛИТЕРАТУРА
Касевич В. Б. Проблема предмета языкознания.- "Вестник Ленинградского университета". 1974, № 14, вып. 3.
Слюсарева Н. А. Теория Ф. де Соссюра в свете современной лингвистики, М., 1975.
Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933.
Щерба Л. В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании. - Л. В. Щерба. Языковая система и речевая деятельность. Л., 1974. /12//13/
ЯЗЫКОВАЯ СИСТЕМА. СТРУКТУРА ЯЗЫКА
§ 8. В предшествующем изложении неоднократно употреблялся термин "языковая система", однако содержание самого понятия системы не раскрывалось. Известно громадное количество определений этого понятия как вообще, так и применительно к языку. Мы не ставим своей задачей анализ всех этих определений, отметим лишь следующее. Понятие системы предполагает, что имеется некоторая совокупность элементов, которые определенным образом взаимосвязаны. Каждый из этих элементов обнаруживает свою качественную определенность только в составе целого, всей совокупности. Такую совокупность элементов и называют системой.
О существовании особой системы можно говорить тогда, когда элементы вступают в те или иные отношения с другими элементами не каждый сам по себе, но в составе организованного целого. Например, каждый игрок команды "относится" к игрокам другой команды, к зрителям прежде всего не как индивидуум, но как часть организованного целого - своей команды, которая в этом смысле является системой; можно сказать, что "на одном уровне" команда вступает в определенные отношения с другой командой, а не с отдельными ее игроками.
Наиболее важный тип систем - это функциональные системы. Элементы, составляющие такую систему, объединяются в организованное целое для определенной цели, и для достижения цели каждый элемент выполняет ту или иную функцию. Иначе говоря, фактором, объединяющим элементы в систему, выступает результат, цель, которые должны быть достигнуты системой; деятельность системы всегда направляется этой целью. Например, целью объединения игроков-спортсменов в команду, т. е. в систему, является игра с другими командами, где каждый из игроков выполняет определенные функции.
Деятельность системы по достижению заданного результата, ради чего собственно и существует сама система, не следует понимать как непременно сознательные действия. Например, можно говорить о корневой системе растения и о том, что основной целью этой системы является обеспечение растения водой и питательными веществами.
§ 9. Как правило, в системе, особенно функциональной, отношения, связывающие ее элементы, неоднородны: одни из них более тесные, другие - менее. Отличаются эти отношения и качественно. Соответственно в системе выделяются определенные группировки элементов, или подсистемы. Одни подсистемы соотносятся иерархически, т. е. подчиняются друг другу, другие функционируют "параллельно". Подобно тому как вся функциональная система нацелена на достижение некоторого общего /13//14/ результата, каждая ее подсистема должна обеспечить получение более частного результата, без которого невозможно в конечном счете выполнение задачи, стоящей перед всей системой в целом (см. также § 24). Например, цехи являются подсистемами по отношению к заводу как системе.
§ 10. Язык, без сомнения, принадлежит к числу очень сложных функциональных систем. Основная задача этой системы состоит в том, чтобы, как говорилось выше, сделать возможным общение между людьми. Все в языке, следовательно, подчинено одной глобальной цели - обеспечению обмена информацией. Подсистемами языковой системы выступают система фонем, система морфологических категорий и т. п., которые, в свою очередь, обладают собственными подсистемами.
Соответственно многие связи и отношения в языке оказываются очень сложными и опосредованными. Систему вообще и языковую систему в частности нередко определяют как совокупность элементов, "где все связано", а такую "всеобщую связь" объясняют следующим образом: если произойдет изменение какого-либо одного элемента, то оно скажется на всех остальных (коль скоро все связано). Однако такое понимание слишком прямолинейно. В силу существования многих подсистем, в свою очередь состоящих из собственных подсистем, которые все соотносятся как целое с целым, изменения могут ограничиваться рамками какой-либо подсистемы (или каких-либо подсистем), не затрагивая других фрагментов системы. Например, устранение двойственного числа из определенной подсистемы морфологической системы языка практически никак не сказывается на его фонологической системе.
§ 11. Наряду с понятием системы в языкознании широко используется понятие структуры. Наиболее оправданными представляются взгляды, согласно которым эти два понятия разграничивают следующим образом: если система есть совокупность элементов, связанных определенными отношениями, то структура есть тип этих отношений, способ организации системы. Структура, таким образом, выступает здесь не как самостоятельная сущность, соотносимая с системой, а как атрибут последней, ее характеристика. Если нам известно строение системы, т. е. известны ее подсистемы и их внутреннее устройство, тип связи между элементами подсистем и самими подсистемами, то можно сказать, что мы знаем структуру данной системы.
Подчеркнем, что в понятие структуры входит известное отвлечение от того, какова материальная природа элементов, образующих систему, поскольку одни и те же отношения могут существовать между элементами, материально весьма различными. Например, одна и та же формула - а формула это и есть способ фиксирования отношений между определенными элемен-/14//15/тами - может описывать колебания упругой среды вне зависимости от того, водная это среда или воздушная. Точно так же в языке можно обнаружить такие структуры, которые оказываются действительными для разных языков, хотя соответствующие отношения материально выражаются по-разному. Так, если в каких-то языках есть только три времени глагола: настоящее, прошедшее и будущее, то с этой точки зрения структура соответствующего фрагмента (подсистемы) морфологии одинакова для всех данных языков, хотя, разумеется, выражаться эти времена могут по-разному.
§ 12. Часто возникают разногласия по поводу того, что первично в системе: структура, т. е. отношения, или материальная субстанция ее элементов. Когда утверждают, что первичной, т. е. определяющей, является структура, то имеют в виду, что только при данном типе отношений элемент системы приобретает свое специфическое качество. Например, в физических свойствах русского звука к ничто не говорит о том, какую функцию он может выполнять. Только будучи включен в систему, данный звук приобретает свою функцию - означающего (см. § 14), предлога или суффикса уменьшительности. Причем существенно, что его материальные свойства в разных системах сохраняются, однако при включении в одну систему, т. е. в один тип отношений, он приобретает одну функцию, одно специфическое качество (предлога), а при включении в другую систему - другую функцию и другое специфическое качество (суффикса уменьшительности).
Указание на определяющую роль структуры для качественной характеристики элементов системы, безусловно, справедливо. Однако не надо забывать при этом, что отношения должны как-то реализоваться материально. Это означает, во-первых, что не всякая материальная субстанция приемлема при реализации тех или иных отношений1; во-вторых, для языка из его основной функции, коммуникативной, следует, что материальная природа языковых единиц не может изменяться произвольно, так как иначе нарушится общение. Например, для системы языка и его структуры безразлично, если мы "поменяем местами", скажем, показатели числа в глаголе, если читает будет значить читают, и наоборот. Однако ясно, что это нарушит взаимопонимание (если не будет предварительно закреплено специальным соглашением). Таким же образом должен существовать предел вариативности материального выражения тех или иных единиц языка. Например, для системы фонем французского языка было бы безразлично, если бы фонема /r/ произносилась как [x], фонологическая структура от этого не изменилась бы, од-/15//16/нако, скажем, слово rare, произнесенное как [xax] (пример С. И. Бернштейна), не было бы понятным.
Таким образом, единицы языка следует непременно изучать в их реальных (материальных) реализациях. Вместе с тем столь же непременным требованием является рассмотрение всех явлений языка в системе. Любые, даже наиболее, казалось бы, частные языковые явления получают верную интерпретацию только тогда, когда они рассматриваются не сами по себе, а когда во главу угла ставится вопрос о том, какое место в системе занимают данные явления. Приведем простой пример: сравним значение множественного числа существительных в русском языке и в санскрите. Так, санскритское слово kanyah. переводится на русский язык как 'дочери' (им. пад.). Однако из этого не следует, что значение словоформы kanyah. совпадает со значением словоформы дочери. Дело в том, что эти формы входят в разные грамматические системы: в санскрите существует еще двойственное число, поэтому kanyah. противопоставлено форме единственного числа (kanya 'дочь') и форме двойственного числа (kanye 'две дочери'), т. е. означает "не одна дочь и не две дочери (больше, чем две)", в то время как словоформа дочери по соответствующему грамматическому значению противопоставляется только форме единственного числа дочь, т. е. означает "не одна дочь (больше, чем одна)".
§ 13. Следует упомянуть, что термин "структура" употребляется в языкознании и в несколько ином смысле: под структурой понимают также строение единиц языка, например, говорят о структуре слова, структуре предложения. Соответственно структурами называют также формальные конструкции, отражающие связи и отношения внутри языковых единиц. Сами эти единицы, которые в этом случае называют элементами структур, передаются обычно лишь в обобщенном виде, в виде определенных категорий. Например, говорят, что для китайского синтаксиса характерна структура П-С-Д (т. е. подлежащее - сказуемое - дополнение), а для бирманского синтаксиса - структура П-Д-С.
Между элементами структуры (в указанном здесь смысле) имеют место синтагматические отношения; между элементами системы, которые не принадлежат одной и той же "линейной" структуре, существуют парадигматические отношения.
ЛИТЕРАТУРА
Общее языкознание. Внутренняя структура языка. Под ред. Б. А. Серебренникова. М., 1972 (гл. 1).
ЯЗЫК КАК СИСТЕМА ЗНАКОВ
§ 14. Выше было выяснено, что язык представляет собой сложную систему. Что же выступает в качестве элементов тех многих подсистем, которые входят в языковую систему, т. е. системой чего является язык? Обычный ответ гласит: язык есть система знаков. Общее учение о знаках называется семиотикой, поэтому все, изложенное в настоящем разделе, относится к семиотическому аспекту изучения языка.
Согласно наиболее распространенной точке зрения знак есть двусторонняя сущность: сочетание материального означающего, иначе десигнатора, и означаемого - значения, закрепленного в языке за данным материальным способом выражения. Означаемое называют иначе десигнатом, или сигнификатом. Простейший пример: морфема вод (из слов вода, водяной, вoды и т. п.) - это знак, означающим которого выступает соответствующая звуковая оболочка (/vad/, /vad'/ или /vod/ - в зависимости от слова), а означаемым - значение "имеющий отношение к жидкости с такими-то свойствами".
В языке знаками выступают прежде всего морфемы, слова. Для того чтобы производить и воспринимать тексты, нужно владеть не только единицами языка - знаками, но также и правилами, по которым эти знаки функционируют. Поэтому язык определяют как систему знаков и правил их функционирования.
§ 15. Если отвлечься от (очень важных) правил преобразования одних знаков в другие (об этом см. §§ 68, 106-110), то можно выделить два основных типа правил функционирования знаков: правила, относящиеся к синтактике знаков, и правила, относящиеся к прагматике знаков.
Синтактика - это способ сочетания знаков друг с другом. Частным случаем правил синтактики являются правила порядка слов в предложении. Синтактика может самостоятельно передавать определенные значения, ср., например: англ. John has beaten up Bill 'Джон избил Билла' и Bill has beaten up John 'Билл избил Джона'. В результате изменения порядка слов здесь изменяются синтаксические отношения и в конечном итоге значение предложения. Приведем также пример из русского языка, где происходит изменение значения при взаимной перестановке числительного и существительного: два дня и дня два (т. е. "примерно два дня").
Прагматика - это способ употребления знака в зависимости от тех или иных задач человека, использующего его. К области прагматики относится, в частности, стилистика.
§ 16. Особый аспект - отношение знака к тому предмету (свойству, отношению), который он обозначает. Такой пред-/17//18/мет называют денотатом, или референтом, знака. Знак, как таковой, как правило, относится не к конкретному предмету, а к целому классу предметов; например, денотатом знака стол выступает все множество столов.
Целесообразно различать абстрактные и конкретные знаки: слово как элемент системы - это абстрактный знак, слово как элемент данного текста - это конкретный знак. Означаемое (десигнат) знака всегда абстрактно, будь это знак абстрактный или конкретный2. Что же касается денотата, то для абстрактного знака денотатом выступает обычно целый класс объектов (например, сосна), для конкретного знака денотатом часто, но не всегда, выступает данный конкретный объект (ср. Сосна - дерево хвойное и Сруби эту сосну).
Следует четко представлять себе, что если десигнат - это значение, то денотат - это предмет (или класс предметов). Одному и тому же денотату могут соответствовать разные знаки с разными десигнатами, например, у знаков автор "Кандида", Франсуа-Мари Аруэ и Вольтер один и тот же денотат.
§ 17. Важно подчеркнуть, что лингвистика изучает знаки и их компоненты, но не денотаты знаков. Иначе говоря, на первый план выступают не факты действительности, а способ их отражения в каждом конкретном языке, а затем и в языке вообще. Например, денотатом временных форм глагола выступает физическое время, законы которого, естественно, едины для всех, они изучаются физикой. Лингвистику, однако, интересует грамматическое время, при этом оказывается, что в одном языке (например, русском) есть три времени - настоящее, прошедшее и будущее, в другом (например, немецком) - настоящее, три прошедших и два будущих, в третьем (например, бирманском) - настоящее-прошедшее и будущее, в четвертом (например, китайском) - настоящее-будущее и два прошедших. В некоторых языках вообще как будто бы нет грамматической категории времени: так, исследователи ряда языков Юго-Восточной Азии, например лаосского, хотя и говорят о "видо-временных" показателях глагола, но относят эти показатели к средствам выражения категории вида, а не времени.
ДВОЙНОЕ ЧЛЕНЕНИЕ В ЯЗЫКЕ. ПЛАН ВЫРАЖЕНИЯ И ПЛАН СОДЕРЖАНИЯ
§ 18. Наличие двух сторон у языковых знаков - означающего и означаемого - позволяет любой текст и любой его фрагмент рассматривать и, в частности, членить с двух точек зрения: /18//19/ с точки зрения того, какие знаки в нем представлены, и с точки зрения характера означающих этих знаков и их сочетаний. С первой из указанных точек зрения текст можно членить на предложения, синтагмы, слова, морфемы. Это называют первым членением. Со второй точки зрения текст членится на произносительные группы разного рода, слоги, фонемы. Это называется вторым членением, а сам факт существования двух способов членения текста - двойным членением.
§ 19. Наиболее существенным видом второго членения выступает членение на фонемы. Необходимость второго членения этого типа, т. е. необходимость особых единиц типа фонем, вытекает из знакового характера языка, а также из относительной ограниченности памяти человека и возможностей его произносительно-слухового аппарата. В самом деле, для выполнения своей основной функции, коммуникативной, язык должен обладать отдельными знаками для всего того, что может послужить предметом сообщения. Ясно, однако, что число таких предметов практически бесконечно, и наличие абсолютно уникального знака со своим неповторимым означающим для каждого из них явно перегрузило бы возможности человеческой памяти и произносительно-слухового аппарата. Поэтому язык "выбирает" иной путь: вырабатывается сравнительно небольшое число элементов, фонем, которые, не являясь знаками, формируют, в разных комбинациях, материальные оболочки (т. е. означающие) чрезвычайно большого числа знаков.
§ 20. Существование двойного членения говорит о том, что, хотя означающие представлены определенными звучаниями, отдельные звуки и значения не соотносятся непосредственно: означающее всегда выделяется как некая глобальная нерасчлененная единица, которой в целом соответствует то или иное значение.
Л. Ельмслев, а за ним и другие лингвисты называют фонемы (и слоги), не являющиеся знаками, "фигурами"3. Принятие этого термина позволяет внести уточнение в определение языка: язык есть система фигур и знаков и правил их функционирования.
§ 21. Если членить текст можно с точки зрения знакового состава и с точки зрения состава означающих, то анализировать текст можно также применительно к тем значениям, т. е. означаемым, которыми характеризуются соответствующие знаки4. /19//20/ Аспект, связанный со структурой и свойствами означаемых, называется планом содержания.
В свою очередь, аспект, связанный со структурой и свойствами означающих, называется планом выражения. План выражения - это вся совокупность материальных средств языка, предназначенных для передачи тех или иных значений; означающие знаков, способы их фонетического оформления (например, типы интонации), синтактика знаков принадлежат плану выражения. План выражения, следовательно, более широкое понятие, чем совокупность означающих.
Чрезвычайно важно всегда учитывать, что для языка и соответственно для лингвистики существенны план выражения и план содержания не сами по себе, а в их соотношении. Изучая план выражения, мы должны рассматривать материальные средства языка под таким углом зрения: для чего существуют они в языке, чтo, т. е. какое значение, призваны выражать эти материальные средства? Изучение плана содержания должно руководствоваться аналогичным подходом, иначе говоря, во главе угла должен находиться вопрос: каким образом, при помощи каких материальных средств выражаются в языке данные значения? Таким образом, и форма, и значения изучаются в составе определенных знаков (а знаки - в составе систем).
§ 22. Неразрывная связь плана выражения и плана содержания не отрицает, однако, их относительной автономности. Такая автономность есть естественное следствие, вытекающее из факта двойного членения, а также из двух существенных свойств знаков: произвольности связи между означающим и означаемым знака и асимметричности этой связи. Тезис о произвольности связи означающего и означаемого констатирует, что, исходя из характера звучания и, шире, типа означающего, нельзя сделать какого-либо вывода относительно типа означаемого. Например, ничто в звучании, скажем, /stol/ не говорит о значении данного слова.
Тезис об асимметричности связи между означающим и означаемым указывает на то, что не существует регулярных соответствий между этими двумя сторонами знака. Одно и то же означающее может соответствовать разным означаемым, что имеет место при омонимии (ср. рожа "лицо" и "вид болезни"), полисемии (ср. грудь "верхняя передняя часть туловища", "бюст" и "верхняя передняя часть рубашки"), нейтрализации (ср. /rok/ - рок и рог); одно и то же означаемое может выражаться разными означающими, что характерно для синонимии (ср. негодяй и подлец). /20//21/
ЛИТЕРАТУРА
Бодуэн де Куртенэ И. А. Введение в языковедение. - И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избранные труды по общему языкознанию. Т. 2, М., 1963.
Кацнельсон С. Д. Содержание слова, значение и обозначение. М. - Л., 1965.
Мартине А. Основы общей лингвистики. - "Новое в лингвистике". Вып. 3. М., 1963.
УРОВНИ ЯЗЫКА И РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
§ 23. В разделе, раскрывающем понятие языковой системы (§§ 8-10), уже говорилось, что эта система включает многие подсистемы. Когда такие подсистемы соотносятся иерархически, т. е. одна является как бы "управляющей" по отношению к другой, то можно сказать, что каждая подсистема представляет собой особый уровень языка.
Необходимо различать уровни языка (языковой системы) и уровни речевой деятельности. Если уровень языка - это, как сказано выше, отдельная подсистема языка, имеющая свой "ранг" в языковой иерархии, то уровень речевой деятельности - это отдельный "такт", или стадия работы языкового механизма, когда в процессе порождения или восприятия высказывания участвует та или иная конкретная подсистема, конкретный уровень языка. Например, система фонем - это особый, фонологический, уровень языка. На определенной стадии порождения речи происходит воплощение каждого высказывания в звуковой форме; эта стадия и представляет собой фонологический уровень речевой деятельности - точнее, фонологический уровень порождения речи.
Для уровней языка различие между порождением речи и ее восприятием не имеет существенного значения, в то время как для уровней речевой деятельности это различие очень важно, так как одни механизмы "заведуют" порождением, а другие - восприятием речи. Вопрос этот, впрочем, очень мало исследован.
§ 23.1. Необходимость многоуровневого строения вытекает из самой природы языка и речевой деятельности. Речевой акт состоит в передаче некоторого сообщения, некоторой информации или же в восприятии такой информации. Целостный фрагмент информации может быть передан лишь при помощи языковой единицы не меньшей, нежели предложение5. Следовательно, для передачи любого осмысленного фрагмента информации необходимо располагать подсистемой, порождающей предложения; иначе говоря, в языковой системе необходим уровень предложений. /21//22/
§ 23.2. В свою очередь, для успешного функционирования уровня предложений необходимы определенные нижележащие уровни. Это ясно уже из того, что в противном случае (т. е. если бы уровень предложений был единственным уровнем системы) каждой "законченной мысли" отвечала бы своя уникальная форма, нечто вроде иероглифа для каждого предложения, что, конечно, невозможно. Поэтому должны иметь место по крайней мере еще две подсистемы: подсистема, обеспечивающая построение предложений из отдельных слов, и подсистема, в ведении которой находится формирование звуковой оболочки слов и предложения в целом. Соответственно этим подсистемам выделяются два уровня: уровень слов и фонологический уровень.
Слова реально не являются неразложимыми знаковыми единицами, они сами организованы из мельчайших знаков - морфем. Поэтому существует еще один уровень - уровень морфем.
§ 24. Иерархичность уровней языка часто понимают как отношение интегративности, или конститутивности, с одной стороны, и разложимости - с другой: считают, например, что уровень слов - это более высокий уровень по сравнению с уровнем морфем, поскольку морфемы входят в состав слова (конституируют слово), а слово разложимо на морфемы. Такую, в общем, механистическую картину мы получаем тогда, когда рассматриваем лишь текст в его статике. Однако если привлечь к рассмотрению динамические процессы речевой деятельности, то картина будет иной.
В разделе о языке как функциональной системе уже говорилось, что подсистемы организуются частными результатами, которые должны быть получены в рамках данных подсистем для эффективного функционирования всей системы. Используя понятие уровня, мы получаем, что иерархия уровней есть, с одной стороны, иерархия результатов, а с другой - иерархия условий: для передачи сообщения, как выяснено выше, необходимо предложение, или, другими словами, построение предложения является необходимым условием для передачи информации. В свою очередь, для построения предложения необходимы слова, или, иначе, подбор нужных слов - результат работы соответствующего уровня - есть необходимое условие построения предложения и т. д.
Иерархия уровней проявляется также в том, что более высокий уровень в большой степени обусловливает организацию нижележащего уровня. Так, синтаксическая структура предложения в значительной мере определяет, какие должны быть избраны словоформы; морфологическая структура слова сказывается на выборе фонологических вариантов морфем и т. п. (см. § 27). /22//23/
§ 25. Каждый уровень вместе с тем обладает известной автономностью, что проявляется в следующих трех аспектах, которые одновременно можно рассматривать как критерии выделения самостоятельных уровней.
Во-первых, свойства единиц каждого данного уровня невыводимы полностью из свойств конституирующих их единиц, которые принадлежат более низкому уровню. Подобно тому как, скажем, специфические качества воды невозможно свести к свойствам водорода и кислорода, характеристики конкретного предложения нельзя вывести из свойств входящих в его состав слов, а особенности слов - из признаков образующих их морфем. (Например, из свойств морфем пар, о, ход не вытекает лексическая и грамматическая специфика слова пароход.) Каждый новый уровень - это новое качество.
Во-вторых, существование отдельного уровня предполагает, что все высказывание целиком и без остатка может быть представлено в терминах единиц этого уровня. Единицы и правила данного уровня (подсистемы) языка выступают как своего рода самостоятельные "языки": все высказывание можно записать на "языке слов" или на "языке морфем", т. е. рассматривать либо как последовательность слов, либо как последовательность морфем. В этом случае переход от уровня к уровню в речевой деятельности является как бы "переводом", например, с "языка слов" на "язык морфем".
В-третьих, каждый уровень обладает собственной синтактикой. Например, если в немецком языке элементы frieden 'мир' и kampf 'борьба' сочетаются как морфемы6, то правила синтактики состоят в употреблении этих морфем в данном порядке с использованием интерфикса -s-: der Friedenskampf 'борьба за мир'; если же мы сочетаем слова (der) Frieden и (der) Kampf, то правила синтактики другие и состоят в использовании предлога fur и аккузатива от der Frieden: der Kampf fur den Frieden 'борьба за мир'.
Даже в том случае, когда правила синтактики устанавливаются применительно к означающим, небезразлично, имеем ли мы дело просто с синтактикой фонем или же с комбинаторикой целостных означающих. Например, в английском языке одно из правил, регулирующих закономерности фонологической сочетаемости, формулируется так: последовательность /??/ допускается только в том случае, когда /?/ есть означающее самостоятельной морфемы со значением деятеля, в остальных случаях употребляется вставка /g/ между /?/ и /?/ (ср. longer /lo?g?/ 'длиннее' и singer /si??/ 'певец'). Следовательно, это правило синтактики принадлежит морфологии (или морфонологии, см. § 56), а не фонологии. /23//24/
§ 26. Соотношение уровней языка не пропорционально, т. е. нельзя сказать, например, что слово относится к морфеме так, как морфема относится к фонеме. В указанном случае отсутствие пропорциональности особенно наглядно, так как если и слово, и морфема суть знаковые единицы, то фонема - незнаковая единица, поэтому отношение морфемы к фонеме существенно иное, нежели отношение слова к морфеме.
Фонемные (слоговые) комплексы выступают в качестве означающих морфем. Иными словами, эти комплексы являются планом выражения для морфем. Что же касается плана выражения для единиц более высоких уровней, то в качестве такового выступает уже по существу их структура в терминах единиц нижележащих уровней, а именно: план выражения для предложения - это его структура в терминах слов и связей между ними, план выражения слова - его морфемное строение и т. п. Можно сказать, что нижележащий уровень "предоставляет материал" для формирования плана выражения следующего по рангу уровня.
§ 27. Вопрос о числе и качественной характеристике уровней языка и речевой деятельности далек от окончательного решения. Выше было показано, что обязательными компонентами языковой системы выступают уровень предложений, уровень слов, уровень морфем и фонологический уровень. Уровень предложений - это, иначе, синтаксический уровень. На этом уровне языка предложение фигурирует как абстрактная схема, компонентами которой являются синтаксические категории, такие, как члены предложения (подробнее см. § 96 и сл.). Для синтаксического уровня речевой деятельности на первый план выдвигаются правила построения предложения при порождении речи и правила обнаружения "синтаксического скелета" предложения при восприятии речи.
Традиционная морфология включает как уровень слов, так и уровень морфем.
При построении предложения общий смысл, который должен быть им передан, определяет отбор слов из словаря - слов-лексем, т. е. "абстрактных" слов, лишенных конкретной грамматической формы. Свои места в предложении слова должны занять, однако, будучи в определенной грамматической форме, т. е. в виде конкретных словоформ. Из этого следует, очевидно, что уровень слов - это уровень словоформ.
Морфемы в составе словоформ на этой стадии выступают в виде своих основных вариантов, например, слово ручкой на данном уровне можно записать как рук-к-ой.
На уровне морфем выбираются необходимые варианты каждой морфемы, например, руч- вместо рук- перед -к-.
На фонологическом уровне "уточняется" фонологический облик морфем, в частности, там, где его закономерности не /24//25/ зависят от морфологии, например, /o/ в окончании -ой без ударения заменяется на /a/. Далее фонологический облик всего высказывания получает соответствующую фонетическую интерпретацию.
Так можно представить себе взаимодействие уровней речевой деятельности при порождении речи7.
§ 28. Отдельно следует остановиться на вопросе об уровне семантики. Семантика присутствует всюду, где есть знаки: существуют семантические характеристики морфем, слов, синтаксических конструкций, предложений. Проблема, однако, состоит в следующем: можно ли говорить об особых семантических единицах, т. е. не о характеристике знаков в плане содержания, а об односторонних единицах содержания, подобных односторонним единицам выражения - фонемам и их признакам. Существенно, что такие единицы должны были бы иметь языковой, а не логический или психологический характер. По-видимому, именно такой характер имеют категории типа "субъект", "объект", но пока неизвестно, существует ли универсальный набор семантических единиц, при помощи которых можно было бы описать план содержания любого предложения (в одном конкретном языке или во всех языках; ср. § 126).
Языковой характер семантических единиц (категорий) должен проявляться в том, что следует ожидать наличия специальных средств выражения таких категорий (по крайней мере в каком-то одном языке, если речь идет об универсальном, панлингвистическом наборе категорий): как уже говорилось выше, в плане содержания лингвистический интерес представляет то, что имеет определенные соответствия в плане выражения8.
Доказательством существования особого "семантического языка", т. е. самостоятельного уровня семантики, считают обычно следующее. Хорошо известно, что один и тот же смысл может быть передан различными высказываниями, например, предложения Иванов одолжил Петрову эту сумму, Петров занял у Иванова эту сумму, Эта сумма была одолжена Ивановым Петрову и т. п. имеют один и тот же смысл. Известно также, что человек запоминает обычно смысл сообщения, а не его конкретную языковую форму. Такие факты доказывают, как предполагают, именно то, что существует собственно семантическое представление, одинаковое для всех высказываний, тождественных в смысловом отношении. Соответственно должны существовать особые средства такого семантического представления - семан-/25//26/тические единицы и их синтактика. А это, в свою очередь, означает, что есть особый семантический уровень языка и речевой деятельности. Именно из этого мы будем исходить в дальнейшем (подробнее о семантике см. §124 и сл.).
§ 29. В составе уровней обычно можно вычленить определенные подуровни. Так, в рамках фонологического уровня выделяется подуровень слогов; применительно к морфологии языков типа русского уместно говорить об особом подуровне основ и т. п.
В заключение данного раздела необходимо подчеркнуть, что иерархическая сложность системы языка и речевой деятельности, существование целого ряда относительно автономных подсистем, уровней никак не противоречит тезису о языке как о единой системе. Скорее, наоборот: именно расчлененность системы обеспечивает ее цельность, ибо цельность обеспечивается связями, а связи возможны лишь между отдельными взаимодействующими компонентами в составе системы.
ЛИТЕРАТУРА
Бенвенист Э. Уровни лингвистического анализа. - "Новое в лингвистике". Вып. 4. М., 1966.
Данеш Ф., Гаузенблас К. Проблематика уровней с точки зрения структуры высказывания и системы языковых средств. - Единицы разных уровней грамматического строя языка и их взаимодействие. М., 1969.
Падучева Е. В. Некоторые проблемы моделирования соответствия между текстом и смыслом в языке. - "Известия АН СССР. Серия литературы и языка". 1975, т. 34, № 6. /26//27/

ОСНОВНЫЕ МОДЕЛИ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ
§ 30. Прежде чем перейти к описанию основных уровней языковой системы и их функционирования, необходимо остановиться на том, каким может быть лингвистическое описание.
Всякая теоретическая дисциплина имеет перед собой задачу построения модели того объекта, который она изучает. Модель - это тоже объект, но специально построенный исследователем1 с целью познания того или иного фрагмента действительности, т. е. объекта-оригинала. Правильная, адекватная модель создается тогда, когда два эти объекта - модель и оригинал - обладают структурным и/или функциональным подобием. Наличие структурного подобия означает, что объект-оригинал и модель имеют одинаковую структуру, в таких случаях говорят, что они изоморфны друг другу. Наличие функционального подобия говорит о том, что модель способна выполнять те же функции, что и объект-оригинал. Так, если мы моделируем динамическую систему, то модель также должна быть динамической, или действующей, причем результат деятельности модели должен быть (по крайней мере функционально) тем же, что и результат деятельности объекта-оригинала. Например, если мы моделируем мельницу как действующую систему, то наша модель должна быть в состоянии измельчать зерно или какой-то его аналог.
§ 31. Любой объект, вообще говоря, бесконечен по своим свойствам. Исследователь соответственно может моделировать, в зависимости от поставленной задачи, лишь тот или иной аспект объекта. Иными словами, при одном и том же объекте выбираются разные предметы исследования, моделирования.
Точно так же, в зависимости от поставленных задач, могут выбираться способы моделирования. Простое словесное описание какого-либо объекта - это тоже разновидность модели. В другом случае модель может быть натурной, т. е. может воспроизводить объект в том или ином материале. Наконец, модель /27//28/ может быть логической или математической, когда, отвлекаясь от всего прочего, исследователь в виде систем формул, уравнений воспроизводит лишь качественные и/или количественные отношения, существенные для объекта-оригинала в данном аспекте.
§ 32. Что же и как моделирует лингвист? Очевидно, основная задача лингвиста состоит в том, чтобы построить модель, которая, с одной стороны, производила бы "правильные" тексты, т. е. не отличающиеся от естественных, и не производила "неправильные" тексты; с другой стороны, модель должна "уметь" давать смысловую интерпретацию любому тексту, не очень отклоняющемуся от "правильного". Если эти условия соблюдены, то модель адекватно отображает речевую деятельность человека в том смысле, что результат ее функционирования не отличается от результатов речевой деятельности человека2.
В настоящее время, однако, лингвистика еще не располагает, по существу, возможностями строить модели, которые одновременно были бы способны и строить тексты, и давать им смысловую интерпретацию. Поэтому целесообразно различать модели, которые воспроизводят построение, или порождение, текста, и модели, которые воспроизводят восприятие текста. Модели первого рода можно назвать порождающими, модели второго рода - анализирующими, или аналитическими. Оба эти типа моделей можно объединить в один класс функциональных моделей речевой деятельности.
Порождение текста - это воплощение в данном тексте некоторого смысла, т. е. переход "смысл > текст"3. Анализ, или восприятие, текста - это извлечение определенного смысла из данного текста, или переход "текст > смысл". Соответственно модели речевой деятельности должны устанавливать соотношение "смысл >< текст". Порождающая и аналитическая модели воспроизводят каждая одну из сторон речевой деятельности, взятые же вместе они отражают речевую деятельность в целом.
§ 33. Модели речевой деятельности - не единственно возможный тип лингвистических моделей. Для того чтобы осуществлялась речевая деятельность, необходимо наличие языковой системы. Соответственно необходимо ее моделирование. О свойствах системы мы можем судить по результатам ее функционирования, прежде всего по тексту, по его характеристикам. /28//29/ Поэтому моделирование системы языка отражает переход "текст > языковая система". Этот тип модели можно назвать исследовательским, так как здесь отображается прежде всего деятельность исследователя-лингвиста по выяснению системы языка (см. также ниже).
Речевая деятельность, как уже говорилось, возможна благодаря наличию общезначимой системы языка: при порождении речи необходимый смысл "кодируется" с использованием элементов и правил, которыми располагает языковая система. При восприятии речи анализ текста, его "декодирование" осуществляется путем соотнесения элементов текста с элементами системы и "обработки" их по правилам, имеющимся в этой системе. Поэтому более точно процессы порождения и восприятия речи можно описать в виде схемы:
Схема

система языка
смысл
текст


система языка
текст
смысл
§ 34. Моделирование как системы языка, так и речевой деятельности может иметь узколингвистический характер или же характер психо- и нейролингвистический.
При узколингвистическом характере моделирования основным критерием адекватности модели является адекватность текста (и его интерпретации), т. е. результата функционирования этой модели. Однако один и тот же текст может быть порожден (иногда и интерпретирован) разными способами. Поэтому собственно лингвистическая модель может оказаться не изоморфной внутренней системе носителей языка, т. е. языку в психолингвистическом смысле точно так же структура функционирования модели может не воспроизводить структуру деятельности человека.
При психолингвистическом характере моделирования следует добиваться именно такой изоморфности, используя для этого все доступные наблюдению факты речевого поведения, ставя специальные психолингвистические эксперименты4.
При нейролингвистическом характере моделирования структура модели должна в определенной степени воспроизводить структуру неврологических механизмов, являющихся материаль-/29//30/ным субстратом психолингвистической системы. Особенно важны для нейролингвистики свидетельства речевой патологии, т. е. разного рода расстройств языковой системы и речевой деятельности.
§ 35. Особого пояснения требует природа исследовательской модели лингвистического описания. Как было сказано выше, при собственно лингвистическом подходе переход "текст > система языка" отображает процесс выявления языковой системы лингвистом, или, иначе, процесс составления грамматики языка. Можно утверждать, что при психо- и нейролингвистическом подходах этот переход воспроизводит процесс усвоения языка: при стихийном усвоении языка человек (ребенок) должен именно "построить" свою внутреннюю языковую систему, основой же для такого построения выступает "анализ" текста.
§ 36. Разграничение разных типов моделей лингвистического описания необходимо, в частности, и потому, что в лингвистике нередко возникают бесплодные дискуссии именно из-за неразличения разных типов моделирования. Например, в дескриптивной лингвистике распространен подход к пониманию значения как функции от употребления языковой единицы. Считают, что значение слова есть сумма его окружений (употреблений). Обычно такая точка зрения вызывает следующее возражение: не употребление определяет значение слова, а, напротив, значение слова является тем детерминирующим фактором, от которого зависит его употребление, который обусловливает, в каких окружениях (контекстах) встречается данное слово.
В действительности справедливы обе точки зрения, а возникновение дискуссии объясняется неразличением разных типов лингвистических моделей. В самом деле, при переходе "смысл > текст", который осуществляется "через" систему языка (куда, между прочим, входит и словарь), употребление слова определяется его значением и грамматическими свойствами; однако при переходе "текст > языковая система", т. е. при выявлении системы языка, значение слова выводится из его употребления в текстах. Переводя этот вопрос в психолингвистический план, можно спросить: каким образом ребенок обнаруживает и усваивает все особенности значения слова? Ответом будет: разумеется, по тому, как это слово употребляется в речи, в каких контекстах оно выступает и т. п. В то же время при порождении речи сформировавшаяся система языка, его семантическая структура обусловливают употребление того или иного слова.
§ 37. Модели, о которых здесь идет речь, объединяет то, что все они отражают структуру процессов, а не каких-либо статических объектов. Это в полной мере относится и к иссле-/30//31/довательской модели, которая не является моделью языка: она воспроизводит процесс построения модели языка. Сама же модель языка создается в результате применения тех принципов и правил, которые разработаны исследовательской моделью. Дело в том, что языковая система, как таковая, недоступна прямому наблюдению, поэтому единственно возможный метод - это построение системы правил, обеспечивающих переход к языку по данным текста. Такой переход не сводится исключительно к обобщению фактов, представленных в тексте, но включает также выдвижение гипотез относительно природы языковой системы.
В настоящей книге основное внимание уделено исследовательским моделям, что вызвано двумя соображениями: во-первых, именно в этой области лингвистики представлены наиболее основательно разработанные концепции; во-вторых, начинающему лингвисту более всего необходима именно методика исследования языка, а задача исследовательских моделей заключается прежде всего в разработке приемов лингвистического анализа.
Такой анализ с точки зрения разработки исследовательских моделей имеет два аспекта: с одной стороны, исследовательская модель включает "технические" процедуры, предписания практического характера о том, как должен лингвист работать с текстом, чтобы получить в итоге модель языковой системы; с другой стороны, исследовательская модель должна снабжать лингвиста аппаратом теоретических представлений, которые необходимы для описания самой системы языка, для построения ее модели. Разумеется, эти аспекты тесно связаны и в дальнейшем изложении специально не разграничиваются.
§ 38. В заключение главы следует дать наиболее общий ответ на вопрос, что для лингвиста является способом моделирования различных аспектов языковых явлений. Универсального способа здесь не существует. Реально в лингвистических работах центральное место, по-видимому, занимает обычное словесное описание.
Наряду с ним употребляются разного рода таблицы, схемы, деревья (см. § 98), иногда аппарат математической логики, теории множеств (см. "Приложение") и т. п. Эти последние средства моделирования не имеют пока в лингвистике разработанной методики использования, поэтому в данной работе они практически не отражаются.
Существенно учитывать, что о подлинной эффективности, например, математического моделирования языка и речевой деятельности можно говорить тогда, когда математика не просто используется в качестве "языка" для переформулировки уже готовых решений, но когда лингвистическая проблема ставится и решается собственно математическими методами. /31//32/
Разумеется, уже само использование внешней стороны логического и математического аппарата может оказаться полезным, в силу того что результатом выступает однозначность и компактность описания. Однако при этом следует помнить, что выбор средств моделирования определяется еще и тем, "на кого" оно рассчитано. Если модель должна быть введена в электронную машину, то, естественно, она не может быть словесным описанием. Если же модель рассчитана на использование ее человеком, то уместно позаботиться о том, чтобы такое использование не было излишне осложнено без серьезных на то причин.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966.
Ревзин И. И. Метод моделирования и типология славянских языков. М., 1967.


ФОНОЛОГИЯ
§ 39. В фонологии до сих пор были распространены преимущественно исследовательские модели, т. е. модели, которые прежде всего описывают, каким образом можно выяснить систему фонем данного языка. Такие модели предоставляют в распоряжение лингвиста ряд рекомендаций, отвечающих на вопрос: какие операции следует произвести над текстом, чтобы установить систему фонем данного языка?
Поскольку фонемы суть кратчайшие единицы плана выражения, то в качестве первого шага анализа следует расчленить текст на минимальные сегменты.
В языкознании существуют направления (прежде всего это относится к дескриптивной лингвистике), представители которых считают, что к сегментации звучащего текста следует подходить как к собственно физической процедуре: нужно отыскать такие признаки акустического порядка, которые позволили бы расчленить звуковую цепь на минимальные сегменты. Очевидно, при этом предполагается, что, коль скоро носитель языка прекрасно слышит, из каких звуков слагается то или иное слово, он всегда может вычленить эти звуки, и необходимо лишь под эти интуитивные знания подвести определенную "материальную базу" в виде упомянутых выше критериев сегментации.
Следует, однако, со всей отчетливостью подчеркнуть: впечатление носителя языка о том, что фонетически текст слагается из отдельных звуков, есть иллюзия. В действительности речевой поток представляет собой непрерывный континуум, где границы между сегментами, соответствующими отдельным фонемам, сплошь и рядом либо вообще отсутствуют1, либо не выражены сколько-нибудь определенно. Поэтому весьма часто собственно физические критерии сегментации или невозможны, или дают членение речевого потока, не имеющее никаких лингвистических соответствий. Что же касается убежденности носителя языка в том, что он слышит отдельные звуки и границы между ними, то это объясняется знанием языка: зная язык и владея его системой фонем, человек все слышимое в речи воспринимает в терминах членов этой системы; даже в тех (вполне обычных) случаях, когда сам воспринимаемый акустический ре-/33//34/чевой сигнал нечеток, недостаточен, слушающий, опознавая слово благодаря части признаков и контексту, тем самым опознает его звуковой облик и получает иллюзию, что слышит все его "отдельные звуки".
§ 40. Таким образом, подход к фонологической сегментации текста с чисто физической стороны невозможен. Чтобы осуществить указанную сегментацию, фонолог должен привлечь лингвистические критерии. Необходимость привлечения лингвистических критериев вытекает из знаковой природы языка и существования двойного членения. Фонемы не являются знаками, функция же их состоит в том, чтобы формировать знаки (вернее, десигнаторы). Поэтому существенные с лингвистической точки зрения свойства фонем мы сможем выяснить тогда, когда проследим, каким образом фонемы выполняют свою функцию, т. е. каким образом они функционируют в составе знаков. В частности, чтобы выяснить, как речевая цепь членится на минимальные сегменты с фонологической точки зрения, необходимо рассмотреть, как членится она с морфологической точки зрения. При таком подходе фонологическая сегментация оказывается производной от сегментации морфологической. Эту точку зрения последовательно развивает школа Л. В. Щербы.
Описанная концепция практически означает, что для определения фонологической границы нужно выяснить, где проходит граница морфологическая: когда нам необходимо знать, имеем мы дело с фонологически единым сегментом или с последовательностью таких сегментов, следует определить, дели?м ли данный сегмент морфологической границей. Например, сравним слово Meister в немецком языке и слово майстер в украинском языке. В обоих словах присутствует звучание [ai?] или [aj], немецкий и украинский варианты которого не тождественны2, но вполне сопоставимы. В украинском языке это звучание с фонологической точки зрения делится на два минимальных сегмента, [a] и [j], поскольку [aj] представляет собой сочетание, которое может быть расчленено морфологической границей: например, в слове питай 'спрашивай' а и й - это два самостоятельных аффикса. Что же касается немецкого языка, то [ai?] здесь фонологически неделимо, является дифтонгом: в немецком языке невозможно найти случай, где бы внутри [ai?] проходила морфологическая граница.
Морфологическая граница - это не всегда граница морфемная. Такая граница - с соответствующими следствиями для фонологии - может обеспечиваться и морфологизованными чередованиями наподобие чередований sing - sang - sung в английском языке, где наличие чередований свидетельствует о членимости указанных слов на [s], [i] (или [?], [?]) и [?]. /34//35/
Следует подчеркнуть, что описанные процедуры по самой своей природе не могут механически применяться к тексту как к "акустическому сигналу". Их использование предполагает, что лингвист владеет информацией о мельчайших значимых единицах языка - морфемах, их границах и взаимоотношениях. Это не означает, однако, что на данной стадии должна быть известна вся морфология: нужен лишь некоторый минимум морфологической информации, необходимый и достаточный для целей фонологического анализа.
§ 41. Последовательно применяя критерий морфологизованной, или функциональной, сегментации, мы получаем текст, расчлененный на фонологически минимальные сегменты, или фоны.
Процедура сегментации обеспечивает вычленение минимальных сегментов, однако число фонем заведомо меньше, чем число выделенных таким образом фонов: в речевой цепи фонемы представлены своими вариантами (аллофонами), и нужно установить, какие сегменты являются вариантами одной и той же фонемы, или, иначе говоря, какие из сегментов могут быть отождествлены как представители одной фонемы.
§ 41.1. В лингвистике имеются два типа критериев отождествления сегментов. К первому типу принадлежат критерии дополнительной дистрибуции (дополнительного распределения) и свободного варьирования.
Дистрибуцией называют распределение единиц относительно друг друга и/или относительно каких-либо других единиц. Например, дистрибуция звонких согласных в русском языке такова, что они сочетаются с гласными, сонантами, другими звонкими согласными, не сочетаются с глухими согласными и не встречаются в исходе слова перед паузой.
Дополнительная дистрибуция - это такое отношение единиц, когда каждая из них возможна только в своем окружении, контексте и ни в каком другом.
Если обозначить два сегмента через x и y, а их окружение соответственно через A - B и C - D, то можно сказать: x и y находятся в отношении дополнительной дистрибуции, если x встречается в окружении A - B и не встречается в окружении C - D, а y, наоборот, встречается в окружении C - D и не встречается в окружении A - B. Например, в русском языке [?] возможно в окружении мягких (сядь), но невозможно в окружении твердых, в то время как [a] встречается в окружении твердых (сад), но не в окружении мягких.
Из отношения дополнительной дистрибуции следует вывод, что данные сегменты суть варианты одной и той же фонемы. Так, русские [?] и [a] суть варианты фонемы /a/.
Свободное варьирование - это такое отношение сегментов, когда они поддаются взаимозамене: вместо одного всегда может быть употреблен другой. Например, начальный /35//36/ [а] в русском языке можно всегда заменить на [?a], гласный со смычногортанным началом и наоборот: [ana] и [?ana] - она. Отношение свободного варьирования также свидетельствует о принадлежности сегментов одной фонеме. Так, русские [a] и [?a] суть варианты фонемы /а/.
§ 41.2. Другой тип критериев отождествления сегментов основан на соображении функционального характера: согласно этому критерию, отождествляются те сегменты, которые чередуются в составе означающего одной и той же морфемы. Например, одна и та же приставка, орфографически передающаяся как о, может реализоваться в качестве сегмента [a] или [?a] (осадок), [ai]3 (осядет), [iai], иначе [?] (муть осядет) и т. д. Следовательно, все эти сегменты признаются вариантами фонемы /a/.
Применение этого критерия имеет два ограничения. Первое из них, признаваемое обеими отечественными фонологическими школами, Московской и школой Л. В. Щербы, состоит в том, что отождествлять разрешается только сегменты, находящиеся в отношении так называемого живого фонетического чередования. Под живыми понимаются такие чередования, которые определяются исключительно фонологическим окружением и происходят автоматически при изменении этого окружения. Например, звонкие в русском языке автоматически заменяются глухими перед другими глухими и перед паузой, ср. разбить - рассыпать, нога - ног [nok]. Что же касается, например, замены [g] на [z] (нога - ноженька), то она не может быть объяснена изменением фонологического контекста4, [g] не переходит автоматически в [z] при изменении фонологического окружения. Соответственно [z] - [s], [g] - [k] - живые фонетические чередования, а [g] - [z] - нет; это так называемое историческое чередование.
Требование второго ограничения выдвигается школой Щербы. С точки зрения ее представителей, можно отождествлять только такие сегменты, взаимозамена которых всегда вызывается изменением окружения и никогда не нарушает тождества морфемы. Например, замена [t] на [t°] (огубленное [t]) и наоборот всегда вызывается изменением окружения, так как [t°] появляется только перед огубленными гласными, ср. плита [pl'ita] - плитой [pl'it°oj]; кроме того, нет таких случаев, когда замена [t] на [t°] (или наоборот) давала бы новую морфему. В отличие от этого [g] и [k], например, хотя чередуются в составе одной и той же морфемы в случаях типа нога - ног, рога - рог, не могут быть отождествлены, поскольку в других случаях замена [g] на [k] не вызвана изменением контекста и нарушает /36//37/ тождество морфемы, ср. гол - кол. Московская фонологическая школа не знает этого ограничения и считает возможным и необходимым отождествление звонких и глухих в исходе морфемы в случаях типа рога - рог и др.
Указанное различие между школами обусловлено тем, что Московская школа не рассматривает фонемы "сами по себе", но всегда лишь в составе означающих определенных морфем, поэтому [k] морфемы рог и [k] морфемы кол получают разную интерпретацию. Школа Щербы, однако, исходит из того, что фонемы - относительно самостоятельные, автономные единицы, качественная характеристика которых не определяется полностью отнесенностью к той или иной морфеме (см. также ниже, §§ 48.1-48.3).
§ 41.3. Как можно заметить из изложенного выше, два типа критериев отождествления сегментов по существу не противопоставлены. Как свободное варьирование, так и дополнительная дистрибуция отражают разновидности чередования, или мены, сегментов: при свободном варьировании происходит случайная мена сегментов, не вызванная изменением контекста, а в случае дополнительной дистрибуции - вынужденная мена, обусловленная изменением контекста. Следует только добавить, что для отождествления сегментов необходимо, чтобы их мена осуществлялась в составе одной морфемы, и ввести два ограничения, сформулированные выше в § 41.2. В итоге мы получим объединение критериев обоих типов.
§ 42. В результате применения указанных критериев выделяются классы, или группы, фонологически тождественных сегментов. Каждому такому классу соответствует абстрактный объект, который и является фонемой. Построение такого абстрактного объекта аналогично в общем тому, как создаются общие понятия, например, березы или сосны, которым в реальной действительности соответствуют различные разновидности конкретных экземпляров этих деревьев. В этом смысле, например, фонема /a/ отдельное существование имеет только как объект лингвистической теории, будучи представлена в реальной действительности своими текстовыми реализациями.
Ситуация несколько иная при психо- и нейролингвистическом подходе. Здесь каждой фонеме соответствует некий элемент психолингвистической системы и отвечающие ему неврологические связи (ср. § 6).
§ 43. Полученное множество фонем, как таковое, представляет собой набор, или инвентарь, но не систему. Чтобы получить систему фонем, необходимо вскрыть связи и отношения между ними. Наиболее распространенным способом установления и представления фонологической структуры языка является описание фонем по их дифференциальным признакам. Дифферен-/37//38/циальными называют такие признаки, которые различают по крайней мере две фонемы в данном языке. Естественно, что фонемы, характеризующиеся частично сходным набором дифференциальных признаков, объединяются в группы (подклассы); в итоге обнаруживается определенная организация внутри общего класса фонем, т. е. структура этой системы.
Каждой фонеме соответствует свой собственный набор дифференциальных признаков, который отличает ее от любой другой фонемы данного языка. Например, русская фонема /b/ характеризуется следующими дифференциальными признаками: губная (что отличает ее от /d/, /g/), смычная (что отличает ее от /v/), твердая (что отличает ее от /b'/), звонкая (что отличает ее от /p/), неносовая (что отличает ее от /m/)5. Такие признаки, как "губно-губная", "непридыхательная", не являются дифференциальными для фонемы /b/, хотя они реально присущи текстовым реализациям этой фонемы: дело в том, что губно-зубной /v/ данная фонема противопоставлена не как губно-губная губно-зубной, а как смычная - щелевой, придыхательных же в русском языке нет вообще. Признаки такого типа называют интегральными.
§ 44. Существует теория, разработанная в основном Р. Якобсоном, согласно которой все дифференциальные признаки являются бинарными, или двоичными, т. е. каждый дифференциальный признак может принимать только два значения, например, может быть признак "звонкость/глухость", но не может быть признака "высокий подъем/средний подъем/низкий подъем". Иначе говоря, все существующие оппозиции Р. Якобсон и его сторонники сводят к привативным (см. § 47). Эту концепцию называют теорией дихотомической фонологии.
Сторонники обсуждаемой теории полагают, что можно установить такой набор дифференциальных признаков, который был бы пригоден для описания фонем любого языка. В настоящее время в литературе высказываются разные точки зрения относительно того, каким должен быть такой набор с количественной и качественной точек зрения. В последних работах содержатся перечни признаков, насчитывающие три-четыре десятка единиц. Однако в первых трудах, посвященных теории дихотомической фонологии, приводится набор из 12 дифференциальных признаков. Именно этот набор дается ниже. Поскольку в дихотомической фонологии важное значение придается установлению акустических и артикуляторных коррелятов дифференциальных признаков (см. § 46), в описание признаков включены /38//39/ также некоторые фонетические характеристики, которые им соответствуют.
§ 44.1. Все признаки делятся на два класса - признаки звучности и признаки тона.
Следующие характеристики относятся к признакам звучности.
1. "Гласность/негласность". Для звуков, которые выступают представителями фонем, обладающих признаком "гласность", характерна четкая формантная структура, т. е. наличие ярко выраженных областей усиления в спектре. Напротив, признак "негласность" не требует наличия четкой формантной структуры.
2. "Согласность/несогласность". Признак "согласность" предполагает общий низкий уровень энергии, признак "несогласность" - общий высокий уровень энергии. С артикуляционной точки зрения здесь важно наличие/отсутствие преграды в голосовом тракте.
Гласные фонемы характеризуются как гласные, несогласные; согласные фонемы - как негласные, согласные.
Наряду с этим плавные и дрожащие (типа /l/ и /r/) характеризуются как гласные, согласные, так как соответствующие звуки обладают формантной структурой, но относительно низким общим уровнем энергии.
Так называемые глайды - фонемы типа английского, немецкого и т. п. /h/ и гортанной смычки - характеризуются как негласные, несогласные6.
3. "Компактность/диффузность". Компактность с акустической точки зрения характеризуется наличием концентрации энергии в центральной части спектра. Это выражается прежде всего в том, что первая форманта занимает высокое положение, а вторая - низкое, они часто смыкаются, образуя одну область усиления. С артикуляторной точки зрения компактные представлены звуками, у которых отношение объема первой полости рта ко второй относительно больше (чем у диффузных). Примером компактных могут служить /a/ среди гласных и /k/ среди согласных.
Диффузность предполагает отсутствие центральной области концентрации энергии в спектре. Обычно первая форманта низкая, а вторая - высокая. К диффузным относятся, например, /i/ среди гласных и /t/ среди согласных.
4. "Напряженность/ненапряженность". Напряженные образуются при большем звуковом давлении, при большем напряжении стенок голосового тракта, они обычно обладают большей длительностью. Среди согласных к напряженным относятся, например, /p/, /t/, /k/ и др. в английском языке (где важна, как считают, именно напряженность, а не неучастие голоса). /39//40/
5. "Звонкость/глухость". Фонетическое содержание этого признака, по-видимому, ясно: звонкость предполагает участие в произнесении голоса, работу голосовых связок, а глухость - отсутствие голоса, работы голосовых связок. Этот признак различает, например, русские /d/ - /t/, /b/ - /p/ и т. д.
6. "Назальность/ртовость". Акустические корреляты этого признака довольно сложны. Проще описать артикуляторные корреляты, которые состоят во включении/отключении дополнительного носового резонатора. Среди гласных по данному признаку различаются носовые/ртовые гласные французского, польского языков; широко представлены в разных языках носовые/неносовые согласные типа
/m/ - /b/, /n/ - /d/ и т. д.
7. "Прерывность/непрерывность". С артикуляторной точки зрения признак "прерывность" характеризуется резким приступом, резким размыканием преграды или перерывами фонации. Прерывностью характеризуются смычные и дрожащие, в то время как непрерывные - это щелевые и плавные.
8. "Резкость/нерезкость". Резкость предполагает большую по сравнению с нерезкостью интенсивность шума. Резкие смычные - это аффрикаты; например, /t/ отличается от /c/ как нерезкая от резкой. Среди щелевых, например, круглощелевые типа английской /s/ отличаются от плоскощелевых типа английской /?/.
9. "Глоттализованность/неглоттализованность". Этот признак основан на участии в артикуляции дополнительного гортанно-смычного элемента. Наиболее ярким примером противопоставления согласных по этому признаку являются так называемые абруптивы, отмечающиеся в ряде языков Кавказа, например, /t?/ в отличие от /t/ в кабардино-черкесском и других языках.
Остальные три признака относятся к тоновым. Это следующие признаки.
10. "Низкий тон/высокий тон". С акустической точки зрения звуки низкого тона характеризуются преобладанием концентрации энергии в нижних, а высокого - в высоких областях спектра. Артикуляторно для звуков низкого тона характерен больший объем ртового резонатора и меньшая его расчлененность. Это имеет место при произнесении губных и заднеязычных - в отличие от переднеязычных и среднеязычных. Соответственно /p/, /k/ выступают в качестве низких, а /t/, /c/ - в качестве высоких.
11. "Бемольность/небемольность". Бемольность обозначает понижение некоторых или даже всех формант спектра. Обычно это происходит в результате лабиализации - огубления. Считается, что аналогичный эффект вызывает фарингализация (сужение стенок глотки) и веляризация (поднятие задней части языка к нёбу). Бемольные гласные - это огубленные, в отличие от неогубленных, например: /y/ - /i/.
12. "Диезность/недиезность". Диезность обозначает повыше-/40//41/ние или усиление части высоких формант (начиная со второй). Артикуляторно диезность выражается прежде всего в палатализации (поднятии средней части языка к нёбу). Русские мягкие согласные отличаются от твердых, как диезные от простых.
§ 44.2. Результаты фонологического анализа в терминах двоичных дифференциальных признаков принято отражать в виде матрицы - прямоугольной схемы, в левом столбце которой записываются дифференциальные признаки, а в верхней строке - фонемы (или наоборот). На пересечении столбца и строки ставится знак "плюс", если для данной фонемы признак принимает положительное значение, знак "минус", если признак принимает отрицательное значение, и знак "нуль", если для данной фонемы признак избыточен, иррелевантен (является интегральным или вообще не может быть применен для характеристики фонемы). Ниже приведен фрагмент матрицы для части согласных фонем русского языка (см. табл.).
Таблица
Фонемы

Дифференциальные признаки
j
t
d
t'
d'
n
n'
c
Гласность/негласность
-
-
-
-
-
-
-
-
Согласность/несогласность
-
+
+
+
+
+
+
+
Резкость/нерезкость
0
-
-
-
-
-
-
+
Звонкость/глухость
0
-
+
-
+
0
0
0
Назальность/ртовость
0
-
-
-
-
+
+
0
Прерывность/непрерывность
0
+
+
+
+
0
0
+
Низкий тон/высокий тон
0
-
-
-
-
-
-
-
Диезность/недиезность
0
-
-
+
+
-
+
0
§ 44.3. Следует отметить, что принцип бинарности - сведение всех признаков к двоичным и, следовательно, всех оппозиций к привативным - в литературе не раз подвергался критике. Указывалось, что с чисто логической точки зрения не составляет, разумеется, труда расчленить признак типа "высокий/средний/низкий подъем" на двоичные признаки: "высокий/невысокий" и "низкий/ненизкий" ("средний" при этом окажется "невысоким" и "ненизким"), однако вряд ли это будет оправданным с лингвистической точки зрения, так как лингвистически интересным /41//42/ является именно троичность данного признака7, отличающая его от подлинно двоичных признаков типа "назальность/ртовость".
В ряде работ указывается также на то, что соотношение дифференциальных признаков с их акустическими и артикуляторными коррелятами в действительности гораздо сложнее, нежели это описывается в трудах по дихотомической фонологии (ср. § 46).
§ 45. Возможность описания каждой фонемы через ее дифференциальные признаки породила ныне широко распространенное определение фонемы как "пучка дифференциальных признаков". Такое понимание фонемы, однако, неприемлемо по двум по крайней мере причинам. Во-первых, если фонема - пучок дифференциальных признаков, то дифференциальные признаки должны выделяться до того, как установлен состав фонем, а это явно невозможно, поскольку невозможно определение признака объекта до определения самого объекта, носителя данного признака. Во-вторых, признаки принципиально нелинейны, т. е. лишены протяженности; соответственно нелинейным должен оказаться и пучок таких признаков - фонема. Функция же фонем состоит в том, чтобы формировать означающие морфем, которые принципиально линейны, поэтому при понимании фонемы как пучка дифференциальных признаков трудно объяснить переход от фонемы к означающему морфемы.
§ 46. Необходимо подчеркнуть, что традиционные названия дифференциальных признаков типа "звонкость" и "мягкость" не следует понимать как свидетельство их собственно физической, фонетической природы. Дифференциальные признаки столь же абстрактны, сколь абстрактны сами фонемы. Их обозначения в общем условны8. Дифференциальные признаки имеют фонетические корреляты, причем для фонем разных классов один и тот же дифференциальный признак может характеризоваться разными фонетическими коррелятами. Например, в русском языке фонологическому признаку "мягкость" фонетически отвечает: для щелевых согласных - усиление (в сравнении с аналогичными твердыми) полосы 2000-3000 гц и ослабление полосы 1000-2000 гц; для носовых и /p'/, /b'/ - наличие i-образного переходного участка к гласному; для переднеязычных и заднеязычных смычных неносовых - появление специфической щелевой фазы. /42//43/
§ 47. В системе фонемы находятся в отношении оппозиции. Оппозиции можно усматривать не только между отдельными фонемами, но также между подсистемами фонологической системы.
Из существующих типов оппозиции наиболее важными являются привативные и пропорциональные. Привативная оппозиция существует между двумя фонемами, из которых одна характеризуется наличием, а другая - отсутствием данного дифференциального признака, т. е. одна характеризуется положительным, а другая - отрицательным значением признака. Например, в русском языке /m/ - /b/ находятся в отношении привативной оппозиции, так как /m/ - носовая, а /b/ - неносовая. То же самое можно сказать о глухих и звонких (звонких/незвонких), твердых и мягких (мягких/немягких) и т. п.
Член оппозиции, который отмечен присутствием (положительным значением) признака, называется маркированным; член оппозиции, для которого данный признак отсутствует (принимает отрицательное значение), именуется немаркированным.
Пропорциональные оппозиции важны потому, что именно они дают ясно проявляющиеся группировки фонем: под пропорциональными понимаются оппозиции, существующие между несколькими парами фонем. Каждая из пар данной группы характеризуется одним и тем же дифференциальным признаком. Получаются как бы пропорции типа /b/ : /p/ = /d/ : /t/ = /z/ : /s/ = /z/ : /s/ и т. д., так как все члены пар противопоставлены по признаку "звонкость/глухость": для первого члена пары этот признак получает положительное значение ("звонкая"), для второго - отрицательное значение ("глухая"). Соответственно в фонологической системе выделяются подклассы звонких и глухих фонем.
§ 48. Выше освещался исследовательский подход к фонологии. Остановимся теперь на некоторых вопросах, связанных с аналитическим подходом, т. е. таким, который описывает переход "текст > смысл".
Здесь прежде всего интересен вопрос о фонологической трактовке сегментов в слабой позиции, который является основным пунктом расхождения фонологических школ. Слабая позиция - это позиция, в которой возможны не все фонемы, входящие в данную оппозицию. Сильной называют такую позицию, в которой возможны все фонемы, входящие в данную оппозицию. Так, в русском языке конец слова - это слабая позиция с точки зрения звонкости/глухости, поскольку звонкие здесь невозможны.
Вопрос о фонологической трактовке сегментов принадлежит именно аналитическому аспекту: чтобы придать смысловую интерпретацию отрезку текста, необходимо предварительно, как /43//44/ утверждалось выше, соотнести его элементы с единицами системы; для звуковых элементов это означает их соотнесение с членами системы фонем, т. е осуществление их фонологической интерпретации (трактовки).
§ 48.1. Проиллюстрируем проблему фонологической трактовки сегментов в слабой позиции на примере русских шумных смычных. В русских словах типа рог, с точки зрения представителей школы Л. В. Щербы, в абсолютном исходе присутствует фонема /k/, а с точки зрения приверженцев Московской школы, - фонема /g/. По мнению представителен школы Л. В. Щербы, фонологическая интерпретация такого конечного сегмента, как /k/ определяется тем, что коль скоро в системе фонем русского языка есть фонема /k/ и известны ее дифференциальные признаки, то, обнаружив в тексте сегмент с соответствующими признаками (вернее, их коррелятами), следует фиксировать фонему /k/.
§ 48.2. Концепция Московской школы в данном вопросе основывается, по существу, на двух соображениях. Первое состоит в том, что качественная определенность каждой фонемы вытекает из ее противопоставленности другим фонемам, т. е. из оппозиций, в которые она входит. Если же в данной позиции противопоставления нет и быть не может (конечному сегменту [k] не противопоставлен конечный сегмент [g]), то дать фонологическую интерпретацию такому сегменту, рассматривая только данную позицию, невозможно.
Чтобы решить этот вопрос, принимается, что фонологическая интерпретация сегмента в слабой позиции определяется фонологической интерпретацией сегмента, с которым он чередуется в сильной позиции в составе той же морфемы9. Поэтому конечная фонема слова рог, по мнению представителей Московской школы, определяется как /g/, поскольку конечный [k] в слабой позиции здесь чередуется с [g] в сильной позиции: рог - рога. Иначе говоря, [k] в рог - это вариант фонемы /g/ а [k] в рок - это вариант фонемы /k/.
Это и является вторым соображением, обосновывающим позицию Московской школы. Его можно упрощенно сформулировать так: "одна морфема - одна фонема", т. е. из тождества морфемы следует тождество фонемного состава ее означающего10. /44//45/
§ 48.3. Указанные соображения, на которых основана позиция Московской школы, связаны, очевидно, с неразличением подходов -аналитического и исследовательского
Прежде всего нужно заметить, что оппозиции - это отношения фонем в системе. Когда мы решаем вопрос о фонологической интерпретации сегмента, то это, как говорилось выше, есть одна из процедур в рамках перехода "текст > смысл", осуществляемого через заданную систему: уже известна система, известны оппозиции и дифференциальные признаки, остается соотнести с ними признаки сегмента текста (что и является основным принципом подхода школы Щербы); тогда конечный [k] будет признан представителем фонемы /k/ вне зависимости от того, возможен ли в данной позиции [g].
Что касается тезиса "одна морфема - одна фонема", то здесь также аналитический подход смешивается с исследовательским, а кроме того, наблюдается неразличение идентификации фонем и идентификации морфем. Сегменты действительно отождествляются на основе тождества морфемы (см. об этом выше, §§ 41.2, 41.3). Но это - процедура, принадлежащая исследовательскому подходу, фонологическая же трактовка сегмента заключается в отождествлении его не с другим сегментом текста, а с элементом системы - фонемой.
Когда же для достижения фонологической трактовки сегмента обращаются к сильной позиции, то в этом случае не сегмент в слабой позиции отождествляется с одной из фонем системы, а вариант морфемы, означающее которого содержит этот сегмент, идентифицируется с другим вариантом морфемы: вариант /rok/ - с вариантом /rog/ (ср. также ниже). Поэтому данная процедура, по существу, выходит за рамки фонологии.
§ 48.4. Особую позицию в данном вопросе, в известной степени промежуточную между позициями Московской школы и школой Л. В. Щербы, занимает Р. И. Аванесов11.

стр. 1
(общее количество: 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>