<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Чтоб выжечь скверну и обресть спасенье.
Как сталь, в горниле жизни закалён,
Страстями исхожу я, не сгорая,
И не страшусь тернового венца.
Я помыслами в вечность устремлён.
Кремнем златые искры высекая,
Заставлю свято пламенеть сердца!"[79.30].
И борьба добра и зла, прекрасного и безобразного, мысли и многознания, таланта и бездарности не угасает ни на миг. Кто владеет талантом, тот неустанно борется против титанов глупости и невежества, и бессмертен. Микеланджело снова и снова, подобно Сизифу, подходит к бесформенной каменной глыбе, застывает на время перед ней в задумчивости, берёт резец, молоток и начинает устранять лишнее, обрубать те цепи, которые таят от нашего взора ту красоту, то веяние, которое птицей вырывается из клетки, вдохновляя на добрые поступки, подвиг, рождая поэта, философа, героя, свободного человека.
Творить – суть устранять лишнее, отрицать отрицательное, из ничего нечто. Крестьянин бросает семя (отрицание, ничто) на очищенное (отрицание, ничто) поле. "Взростить берётся семя на камнях" [79.17]. Рабочий и ваятель направляют орудие (отрицание) на материал (ничтожное, отрицание), творя, своим дыханием оживляя камень. "...Одним своим прикосновением воскрешает средства производства из мёртвых, он превращает их..."[8.211]. "Лишь мастеру под силу, чтоб в камне жизнь забила"[79.26].
"Огнём железо укрощает властно,
Секреты ремесла познав, кузнец.
Знаком с горящим горном и творец -
Прочна в металле форма и прекрасна"[79.16].
Композитор звуком (отрицание) нарушает, устраняет тишину (ничто, отрицание). Учёный, поэт на чистый (отрицание, ничто) лист бумаги ручкой, карандашом (отрицание) выносит идею, образ, пред собою и другими ставя. Тем самым овнешняется, является, обнаруживается, выходит из идеального, отрицательного лона творение, из ничего нечто, а затем и осуществляется, воплощается, материализуется, вдыхается в материал, одухотворяется, оживляется материал.
"Ты пьёшь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой"
А.Пушкин.
"...Мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви; текут полны тобою.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются, и звуки слышу я:
Мой друг, мой нежный друг... люблю...люблю...твоя...твоя!"
А.Пушкин.
"И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплён моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем -
И тут ко мне идёт незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы лёгкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута – и стихи свободно потекут"
А.Пушкин.

"Чистый лист, а ты всё же не чист.
Ты не тот, что валяется в школе.
Ты уверен порой
И плечист:
Ты – моё Куликовское поле.
В этом поле поют соловьи,
Те, которых не слышали деды.
Здесь толпятся просчёты мои
И стоят, подбоченясь, победы.
Это здесь боевые полки,
Как и следует, – грудь перед грудью.
Развернувшись, чтоб стало с руки,
Подхожу, как бывалый, к орудью"
Василий Борздов.
"О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
От шуток с этой подоплёкой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далёко,
Так робок первый интерес.
Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра,
А полной гибели всерьёз
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт раба,
И тут кончается искусство
И дышит почва и судьба"
Б.Л.Пастернак.
Творение, из ничего нечто, идея, отрицание отрицания суть принцип, основной закон мышления. Вот эту суть, этот принцип мышления, диалектику "Гегель открыл"[83.212] и, не нарушая сущности идеализма, полагает его за ""первое начало""[4.264]. C него и начинает "Бытие" своей логики:
"Пока что есть ничто, и должно возникнуть нечто. Начало есть не чистое ничто, а такое ничто, из которого должно произойти нечто; бытие, стало быть, уже содержится и в начале. Начало, следовательно, содержит и то и другое, бытие и ничто; оно единство бытия и ничто, иначе говоря, оно небытие, которое есть в то же время бытие, и бытие, которое есть в то же время небытие"[36.131].
"...Гегель гениально у г а д а л в смене, взаимозависимости в с е х понятий, в тождестве их противоположностей, в переходах одного понятия в другое, в вечной смене, движении понятий ИМЕННО ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ВЕЩЕЙ, ПРИРОДЫ"[4.179].
Учёные доходят до противоположностей, но не в силах перейти "от одного к ругому"[4.128] и делают заключение:
"Следовательно, всякое деление (на противоположности. Авт.)... неправомерно уже потому, что исключает какую бы то ни было возможность перейти от первого ко второму. Между ними образуется пропасть, которую ничем не заполнить"[47.71].
Учёные вновь и вновь приходят к тому, что "невозможно"[11.125] ""перейти границу""[4.231], тогда как Гегель схватил именно "относительность противоположности между понятиями... тождество противоположностей между понятиями" [4.179].
Но Гегель не начинает с чувства, потребности, желания, для него ""первое начало" забыто"[4.264]. "Он исходил из чистого мышления" [53.495-497]. "...Его действительное бытие есть абстракция"[2. 625], "абсолютн(ая) отрицательность"[2.638]. "Бытие, неопределённое непосредственное, есть на деле ничто и не более и не менее, как ничто"[36.140].
У Гегеля как суть бытия, так и суть мышления – ничто (отрицание, движение). Здесь глубокое зерно, если мы подойдём к Гегелю материалистически. Как органы чувств формируются внешним источником (зрение светом, слух звуком и т. п.), так и мышление формируется бытием. Наше мышление по сути отрицательно, ибо таково по сути само бытие, оно единодвойственно, противоречиво. ""Чистое бытие и чистое ничто есть... одно и то же""[4.94]. Суть движение, изменение. Вот почему мы имеем рефлекс. Рефлекс есть первый наш шаг во времени и пространстве, ответная реакция на ещё непознанное, неизвестное. Сущность рефлекса – отрицание, отдёргивание, уход от действительности одновременно знакомство, приближение к нему. Путь познания с первого же шага диалектичен. "Движение познания к объекту всегда может идти лишь диалектически: отойти, чтобы вернее попасть – reculer pour mieux sauter (savoir?) (- отступить, чтобы лучше прыгнуть (познать?))"[4.252]. Безусловный рефлекс – одно из самых замечательных, уникальных разрешений противоречий природы. Прежде чем действовать, живое существо для своего сохранения должно так или иначе идеальным образом это действие проделать, спланировать, упредить. А если нет времени? Бывают же неожиданные, непредвиденные ситуации, где нет времени для осознания, для отражения в голове. Тогда что? Природа нашла выход. Безусловный рефлекс. Безусловный рефлекс по сути есть не что иное, как о д н о в р е м е н н о е проявление внутреннего и внешнего действия, мгновенная ответная реакция.
Мы познаём шагами вперёд-назад, назад-вперёд, "беспокойно бегая туда и сюда"[12.238].
И первый шаг как правило ошибочен, драматичен, трагичен. "Последним всегда легче, чем первому"[84.99]. Тяжкий путь познания. Сколько жизней положено на алтарь истины? Сколько впали в мистику, религию? Сколько сошло с ума? Сколько покончили жизнь самоубийством? Замес сладости победы из горечи поражений.
Человек, "имея перед собой этот объективный мир, встречает "затруднения в осуществлении" цели, даже натыкается на "невозможность""[4.196]. На пути к цели всреча с препятствием. Неприятие препятствия. Отрицание препятствия. Препятствие отрицает субъекта, субъект отрицает препятствие. Отрицание отрицания. Возникновение проблемы, задачи. Ознакомление с задачей, проникновение в предмет познания.
"...Труден... первый шаг"[8.137]. "Всякое начало трудно..."[8. 5].
Препятствие, проблема рождает вопрос. Вопрос, вопрошание, просьба, пытка. Первое знакомство с задачей, столкновение, диалог с предметом. Изучение предмета есть диалог, разговор с ним. Вопросом, вопрошанием пробуждается предмет к ответу. Предмет отвечает на пытку, опыт. Вопрос истязает вас днём и ночью, теребит вас, вы теребите предмет. Взаимодействие человек-предмет. Взаимопереход человек-предмет. Человек вживается, "погружа(ет) себя"[84.258] в предмет, "превращается" в предмет познания, обретая его характер, сущность. "Воздействуя... на внешнюю природу и изменяя её, он в то же время изменяет свою собственную природу"[8.188]. Предмет неохотно идёт на сближение, пытается скрыться, уйти от верного ответа. Приходится в предмет вложить свою душу, заразиться, заболеть предметом. "...Думал и искал, искал и думал"[84.417]. Молчание, недоступность предмета вызывает страсть ""сорвать... покров тайны""[13.6]. ""Ничто великое в мире не совершается без страсти""[4.282]. Предмет манит, влечёт, заводит в тупик, перед тобой встаёт "раздвоенно(сть) быти(я)"[33.260], окутывая тебя дыханием противоречия, ничто. Вы на грани дня и ночи, жизни и смерти. Наступает провал, безысходность. "В этот час, когда всё зыбко, неясно и неустойчиво, нет теней в обычном смысле этого слова: тёмных отражений освещённых предметов, отбрасываемых на землю. Но всё представляется как бы тенью, всё имеет свою ночную сторону. Это – самый скорбный и мистический час; час провала времени, разодрания его ненадёжного покрова; час обнажения ночной бездны, над которой вознёсся дневной мир; час – ночи и дня"[33.261].
"...Созидания из ничего"[8.228] – суть основной закон мышления, его принцип.
В то время, когда философы и учёные исходят из своей фундаментальной посылки, что только "Бог созда(ёт) мир из ничего"[61. 462], "религия ничего не создаёт из себя, иначе мы должны были бы верить в творчество из ничего"[61.702], что "всё существо важнейшей проблемы творчества, и в частности мышления, именно в том только и заключается, что, как бы ни понималось "создание нового", оно отнюдь не является творением "из ничего". Новое создаётся из "материала" внешнего мира в ходе деятельности человека. В этом с у т ь т е о р и и о т р а ж е н и я диалектического материализма..."[47.76], шулера перед носом философов и учёными успешно демонстрируют "творение из ничего", и настолько успешно, что мысленный талер превращают в действительный талер философа и кладут его в свой карман.
"Религия ничего не создаёт из себя"!?
Только из распятия Иисуса Христа, из его одной слезинки религия превратила в тысячи тонн золота для церкви. Неужели и этого не достаточно, чтобы видеть, что религия "создаёт из себя", из троекратной лжи и лицемерия?
А учёные до сих пор бессильны схватить принцип мышления творение из ничего. Суть теории отражения диалектического материализма как раз в том, что "сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его"[4.194]. Аристотель заметил, что философ рождается от удивления. А что есть удивление? Оказаться у дива. Диво и есть неожиданное явление, представление, которое в вас пробуждает вопрос.
Безусловный рефлекс указываем нам, что мы рождаемся с диалектикой в руках. Наряду с объективной диалектикой мы очень широко пользуемся и субъективной диалектикой. Перевоплощение, замена, подмена, обмен, переход, движение, развитие, растворение, действие, глагол, исчезновение, появление, явление, изменение, превращение, вращение, уничтожение, ничто и т. д. и т. п., – все эти слова выражают объективную или субъективную диалектику. Мыслим ли мы, или действуем, так или иначе мы осуществляем диалектику.
Нас восхищают фокусы факиров, где перед нами из ничего появляется нечто. Мы и знаем, что фокусник при этом незаметно от нашего взора совершил некое движение, которое и рождает данное представление, но всё равно мы восхищаемся, удивляемся его ловкостью, магичностью, ибо мы ощутили диво. Из ничего нечто!
Мы возмущаемся, когда нас обманывают. Мошенники порой искусно владеют своим ремеслом, при этом они настолько оттачивают свою диалектику, что наши органы чувств не в силах уловить движений превращения одного в другое. Одним из видов мошенничества является "напёрсток":
"Этот вид мошенничества продолжает до сих пор приносить большую прибыль в казну преступного мира. Как правило, это группы из семи-восьми человек: "напёрсточник", три-четыре "подставных", имитирующих случайных прохожих, и группа "прикрытия" (из трёх, иногда и более человек). Группа "прикрытия" следит за тем, чтобы "напёрсточника" и "подставных" не застала врасплох милиция или обиженная публика. Сигналом об опасности служит либо условный свист, либо заранее обговоренное имя, громко выкрикнутое кем-нибудь из прикрывающих. Сразу после сигнала "напёрсточник" и "подставные" растворяются в толпе прохожих.
Теперь о самой игре. Правила "рулетки конца ХХ века", как её называют сами "напёрсточники", вроде бы просты и понятны. Надо отгадать, под каким из трёх колпачков (или напёрстков) находится шарик. Однако наивно угадывать под напёрстками то, чего там быть не может. Тем, кто всё же желает испытать судьбу и рискнёт вступить в игру, мы предлагаем не усложнять себе жизнь, а сразу переложить деньги из своего кошелька в карман того, кто будет перед вами передвигать колпачки.
Весь секрет состоит в том, что шарик находится под напёрстком до тех пор, пока в игре участвуют "напёрсточник" и подставные игроки. Стоит только в игру вступить случайному прохожему, поверившему в свою наблюдательность, шарик сразу, путём манипуляций "напёрсточника", исчезает из-под напёрстка. Чтобы это было незаметно, подставные игроки пытаются отвлечь внимание жертвы или загородить "напёрсточника" в тот момент, когда он переворачивает колпачок.
Одним из наиболее оригинальных способов является следующий: "подставной" пользуется тем, что "напёрсточник" вроде бы отвлёкся или отвернулся, и приподнимает один из напёрстков. Играющий видит под ним шарик и указывает на него. Но когда "напёрсточник" поднимает напёрсток, шарика под ним не оказывается, зато он обнаруживается под другим напёрстком. Дело в том, что "подставной", приподнимая напёрсток, незаметно зажимает шарик кончиками пальцев, а "напёрсточник", демонстрируя (после проигрыша неудачника) шарик под другим напёрстком, так же незаметно вкатывает под него точно такой же шарик. Ловкость рук!
Функции "подставных" не ограничивается только этим. Во время игры они своими действиями пытаются привлечь к себе и к "напёрсточнику" как можно больше внимания. Предлагают наблюдающим сыграть с ними в складчину, ссылаясь на нехватку денег для якобы уже стопроцентного выигрыша. При этом они могут заверять, что выигрыш, который во много раз превышает недостающую сумму, они разделят поровну с тем, кто им добавит денег. В случае, если деньги даёт кто-нибудь из доверчивых прохожих, стопроцентный выигрыш для него превращается в стопроцентный проигрыш, а если таких не находится, то деньги добавляет свой "подставной". В этом случае "выигрыш" гарантирован, и обговоренная ставка на глазах у всех делится поровну между двумя "счастливчиками", сумевшими обыграть "наглеца-напёрсточника".
Не всегда эта на первый взгляд безобидная игра заканчивается мирным путём. Бывают случаи, когда проигравший, поняв, что его обманули, пытается восстановить справедливость. В этом случае у жертвы этой игры появляется возможность добавить к своему материальному ущербу ещё и физический" ("Аргументы и факты" N28 июль 1991 г., стр.8, "Уголок Остапа Бендера").
Излагая нам сущность игры в "напёрсток", тем самым вскрывают сущность "созидания из ничего"[8.228]. То есть из "чего там быть не может", или "из ничего", "незаметно превращается в стопроцентный выигрыш". Перед "поверившим в свою наблюдательность шарик сразу, мгновенно, магически исчезает". Разумеется "путём манипуляций "напёрсточника"".
А вот и сам мастер фокусов срывает перед нами покрывало, обнажая суть дела:
"Фокусник просит у кого-нибудь из зрителей кольцо, заворачивает в платок и говорит: "А теперь подержи немного свёрток". Затем берёт со столика металлический прут и приглашает ещё двух ребят. Ассистенты берутся за противоположные концы прута, при этом сам фокусник продолжает одной рукой держать прут посередине. Он несколько раз поправляет ассистентов: "Чуть приподними свой край. А ты чуть-чуть опусти". Прут должен быть в строго горизонтальном положении. Наконец он снова подзывает владельца кольца, просит положить свёрток на прут так, чтобы кольцо прощупывалось и лежало точно над центром прута, над рукою самого фокусника. Затем просит свободной рукой расправить концы платка, сам помогает, потому что платок должен накрыть и прут, и руку фокусника, а потом выпускает прут и на несколько секунд отходит в сторону. Затем приближается, просит зрителя при счёте "три" отпустить завёрнутое кольцо, а сам сразу же срывает платок. И зал видит, что кольцо... вращается на пруте!
Вы, конечно, догадались, что в фокусе работают два кольца. Одно кольцо фокусник заранее (выигрует тот, кто выигрует время. Авт.) зашивает в угол платка. Нужна, конечно, ловкость рук, чтобы зритель, владелец второго кольца, не заметил, что оно осталось в ладони у фокусника. Поднимая со столика прут, нужно незаметно надеть на него кольцо, зажатое в ладони. Указания ассистентам о том, что прут должен занять строго горизонтальное положение, делается, как вы поняли, для отвода глаз. Фокусник снимает руку с прута только после того, как хозяин кольца расправит концы платка и сам спрячет под ним руку фокусника. Потом быстро сдёргивает платок. И кольцо на пруте даже вращается, будто само собой только что перескочило из платка на прут. Эмиль КИО" (материал взят из журнала "Юный техник" №1 январь 1984 г., стр. 81).
Человек настолько часто пользуется магическим превращением одного в другое, что перестал даже этому удивляться, ибо чудо превратилось в обыденное. Всякий знак есть "то "третье", которое"[34. 21] идеальное одновременно материальное. Среди знаков особенно выделяются деньги. "...В деньги превращается всё... Обращение (т. е. магическое превращение одного в другое. Авт.) становится колоссальной общественной ретортой, в которую всё втягивается для того, чтобы выйти оттуда в виде денежного кристалла. Этой алхимии не могут противостоять даже мощи святых...
"Золото! металл
Сверкающий, красивый, драгоценный...
Тут золота довольно для того,
Чтоб сделать всё чернейшее – белейшим,
Всё гнусное – прекрасным, всякий грех -
Правдивостью, всё низкое – высоким..."
Шекспир."[8.142-143].
Деньги суть вынесенная вовне фантазия. ""Золото – удивительная вещь! Кто обладает им, тот господин всего, чего он захочет"(Колумб)"[8.142].
Но не любой человек может вовремя воспользоваться этой удивительной, "этой поразительной способност(ью)"[89.80]. И в жизни, оказывается, можно один только раз воспользоваться этой способностью, чтобы обессмертить своё имя. Вот один из таких примеров:
На шахматной доске: белые: Крb6, c6; чёрные: Кра1, Лd5. Ходят белые и выигрывают.
"1. с7 Лd6+ (после 1... Лd2 2. c8Ф Лb2+ 3. Кра5 белый король по вертикалям "а" и "b" спускается вниз) 2. Крb5 (2. Крb7 Лd7 или
2. Крс5 Лd1 и 3... Лс1+) 2... Лd5+ 3. Крb4 Лd4+ 4. Крb3. Продолжение 4. Крс3 Лd1 5. Крс2 отличается от основного лишь перестановкой ходов.
4... Лd3+ 5. Крс2! Теперь ладья не может напасть на белого короля с тыла, и кажется, что всё кончено. Однако самые увлека-
тельные события впереди. 5... Лd4!! Удивительный шанс: сейчас на
6. с8Ф следует жертва ладьи: 6... Лс4+! 7. Ф:с4, и на доске натуральный пат. Увы, надеждам чёрных не суждено сбыться.
6. с8Л!! Ла4 (грозило 7. Ла8Х) 7. Крb3! Эффектный заключительный аккорд, чёрные теряют ладью или получают мат. Четыре фигуры разыграли на доске настоящий шахматный спектакль!
Рассмотренный этюд – один из самых ранних на тему "слабого превращения". Во всей шахматной литературе не найти столь остроумного и насыщенного финала при таком скромном материале. Интересна история возникновения этюда. В партии Фентон – Поттер, игранной в Англии в 1875 году, возникла позиция, похожая на нашу: белый король стоял на с6, пешка – на b6, чёрный король – на h3, ладья – на а5. Здесь белые согласились на ничью, не заметив, что после 1. b7 Ла6 2. Крс5 король спускается вниз, и превращение пешки непредотвратимо. Вскоре И.Цукерторт, один из сильнейших шахматистов прошлого века, соперник В.Стейница в первом официальном матче на первенство мира, опубликовал позицию из партии, указав простой метод выигрыша за белых. Спустя 20 лет, узнав о смерти мастера Поттера, профессор французского языка Ж.Барбье вспомнил о старинной партии и, разбирая её, в сходной позиции (см. первоначальную) обнаружил неожиданную патовую идею (с8Ф – Лс4+!). Он опубликовал позицию, но с несколько иным заданием – белые начинают и... чёрные делают ничью. Газета, в которой был напечатан этюд с посвящением Поттеру, попала на глаза аббату Сааведра. Размышляя над позицией, он придумал фантастический для того времени мотив – превратил пешку в ладью, избегая пата – с8Л! Посетив шахматный клуб Глазго, Сааведра ознакомил его членов со своим сенсационным открытием, благодаря которому вскоре прославился на весь шахматный свет. Так один-единственный ход дал Сааведре право на бессмертие!"[96.183-184].
Cубъективная диалектика настолько вошла в обиход, что И.Кант диалектику природы воспринял именно за субъективную. "Кант принял за субъективизм, а не за диалектику идеи (= самой природы)"[4. 189]. Рождаясь с рефлексами, а рефлекс суть отрицание, можно заключить, что человек уже рождается с диалектикой в руках.
""Диалектику часто рассматривали, как некоторое искусство, как будто она основывается на некотором субъективном таланте, а не принадлежит к объективности понятия...
...диалектика обычно представляется чем-то случайным...""[4. 204].
""Или последнее заключение понимается так, что сама-де эта диалектика производит фокус, создающий такого рода ложную видимость. Таков обычный взгляд так называемого здравого человеческого смысла, придерживающегося чувственной очевидности и привычных представлений и высказываний""[4.205-206].
И таких примеров не счесть.
Гильман Е.Я. и я вполне вошли (но не вполне ещё стали обладать) в логику Гегеля с помощью определения сути творчества Микеланжелом. Мы постоянно работали с категориями многое и единое, различие и тождество, положительное и отрицательное, женское и мужское и другими противоположностями, но только тогда, когда на очередной раз шутливо заданный вопрос Евгения Яковлевича что же есть творчество, я машинально выкрикнул "отсекать лишнее" и при этом ответе Гильман застыл в остолбенении и прошептал мне, "отрицание отрицания", что пронизало током и меня, только тогда мы и ступили на путь полного овладения логикой Гегеля.
Гегель не случайно свой диалектический метод называл путём открытий. Этот путь можно выразить двумя словами, – отрицание отрицания, или отсечение лишнего. Но чтобы уяснить себе суть этих слов, требуется много усилий и времени. "Без Гегеля, конечно, обойтись невозможно, и притом нужно время, чтобы его переварить" [78.176].

Cущность смеха
(краткое отступление)
Многие годы Гильман Евгений Яковлевич был серьёзно озабочен проблемой творчества, фантазией. На этом пути он и овладел логикой Гегеля. Ему удалось "приподнять внешнюю корку"[76.33] коварной проблемы – сущность смеха.
"Что означает смех? В чём сущность смешного? Что можно найти общего между гримасой шута, игрой слов, водевильным qui pro quo (- дословно: одно вместо другого (латин.); здесь: путаница, недоразумение. Ред.), сценой остроумной комедии? Какая дистилляция даёт нам ту, всегда одинаковую эссенцию, от которой столько разнообразных изделий заимствуют одни свой резкий запах, другие – нежное благоухание? Величайшие мыслители, начиная с Аристотеля, принимались за эту не столь уж трудную задачу, а она всё не поддаётся, вырывается, ускользает и снова встаёт как дерзкий вызов, бросаемый философской мысли"[76.10].
Однажды (1986 года), смеха ради, перед небольшой аудиторией своих учеников Гильман Е.Я. стал анализировать анекдоты и обратил внимание на перевёртыши, т. е. скачки, мгновенные превращения одного в другое ("очень важно о переходе категорий друг в друга"[4. 190]). Вдохновенному замечательной находкой Гильмана Е.Я. ко мне закралась догадка, что любая задача возникает и разрешается по принципу анекдота. Спустя неделю мне удалось проникнуть в суть дела доказательства теоремы Пифагора. А затем удалось проникнуть и в суть дела знаменитой задачи Архимеда. Суть дела в доказательстве теоремы Пифагора и знаменитой задачи Архимеда оказалась одна и та же. Надо ли объяснять важность данных находок? Отсюда выходит, что скачка от формальной логики к диалектической нет в природе, что природа основного закона формальной логики есть классовая и поэтому Карл Маркс и не смог найти "переход от элементарной математики к математике переменных велечин"[13.6], ибо всё пронизано диалектикой и путь познания диалектичен.
Для примера привожу анекдот, который тогда непосредственно попал под анализ Гильмана Е.Я.:
Начав царствовать, Александр Македонский только и слышал в своём дворе разговоры о Диогене, который жил в бочке. И ни слова об Александре. Странно. Приказал Александр привести во двор Диогена. Но вернулись слуги Александра только со словами Диогена:
- Кто кому нужен; Александр мне, или я Александру? Если я нужен Александру, пусть и идёт ко мне.
Мда, удивился Александр дерзости полубомжа, но вынужден был ехать к бочке Диогена. По дороге свита Александра обросла любопытной толпой, почуявшая потешное зрелище. Ситуация накалялась, остряки из толпы подливали огня.
Подъехал Александр к бочке Диогена и остановился. Наступила тягостная тишина. Диоген не подавал признаков жизни. А был чудный солнечный день. Спешился Александр и заглянул в бочку, а там, нога за ногу, лежит Диоген. Александр легонько кнутовищем постучал по бочке:
- Диоген, а Диоген...
- Што?
- Ты не спишь?
- Ну и што?
- Да это я.
- Ну и што?
- Я Александр Македонский!
- Ну и што?
- Я всемогущий царь!!
- Если ты всемогущий, то отойди от солнца.
Александр удивлённо посмотрел на толпу, толпа застыла:
- Да-а, если бы я не был Александром Македонским, я пожелал бы стать Диогеном.
Резво вскочил на Букефала и развернул его ко двору.
Мы наблюдаем столкновение царского двора с вольницей улицы, царских хоромов и бочки, царя и его подчинённого, богатства и бедности. Фактически перед нами столкновение противоположностей. Кто кого одолеет? Сила или слабость? Напряжение предельно. Мгновение и всемогущество Александра сведено Диогеном до никчёмности. Ещё доля секунды и толпа взорвётся раскатом смеха. Александр в безвыходном положении. Ан, нет! Неожиданный ответ Александра восстанавливает приоритет и восхищает нас.
Здесь мы видим превращение всемогущества в бесполезное и воскрешение блеском величия. Одно прошло через иное и вернулось к себе. Сильное осталось самим собой, пройдя огонь испытания, через своё отрицание.
Не найди достойный ответ Диогену, приди в ярость и Александр бы оказался в проигрыше, осмеянным.
Смех вызывает превращение ловкости в неловкость, грубой силы в слабость. ""...Смешное – это некоторая ошибка и безобразие; никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное" (Аристотель. Об искусстве поэзии. М., 1957. С. 53). Разумеется, и это определение несовершенно, но не более, чем тысячи других, пришедших ему на смену"[77.341].
"...Смех – когда удаётся избежать ловушки"[66.307]. Смех – когда удаётся избежать неловкости, или, наоборот, смех – когда попадаешь в неловкое положение, проявляешь неуклюжесть. Смех суть разрядка, разрешённое острое противоречие.
Мы не станем гоняться за определением сути смеха, за формулой смеха. Нам уже довольно увидеть и то, что смех вызывает не что иное, как диалектика, превращение одного в другое, перевёртыши, неожиданные повороты (обратим внимание, что в математике постоянно преобразуют, "водят за нос" (А.Эйнштейн)).
Смех присущ человеку. "Некоторые... определяли человека как "умеющее смеяться животное""[76.11]. И это верно. Мы определяем человека непременно как животное, но при этом вносим в него то существенное, которое и отличает от животного. Человек есть универсальное животное, магическое животное, извращённое животное, страстное животное, символическое животное, умеющее делать орудия и т. д. и т. п. Всё это верно. Но нам "с а м о е в а ж н о е"[4. 128] схватить диалектику в этих определениях, или диалектику этих определений, понятий. А именно в понятиях, "в переходах одного понятия в другое, в вечной смене, движении понятий ИМЕННО ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ВЕЩЕЙ, ПРИРОДЫ"[4.179] и угадал Гегель.
Предмет любви не требует слов. Чтобы покорить, овладеть предметом, необходимо проникнуть в него, утонуть, раствориться в нём, пленить и плениться. Другими словами, чтобы тронуть предмет и он вам ответил тем же, его надо полюбить (или возненавидеть!). ""Ничто великое в мире не совершается без страсти""[4.282].
"Существенным ингредиентом процесса решения всякой задачи является желание, стремление, решимость её решить. Задача, которой вы предполагаете заняться, которую вы достаточно хорошо поняли, – это ещё не совсем в а ш а задача. Она становится по-настоящему вашей, действительно овладевает вами, когда вы твёрдо решили заняться ею как следует и с т р е м и т е с ь решить её.
Задача может увлечь вас больше или меньше, ваше желание решить её может быть более или менее сильным. Но я утверждаю, что пока оно не станет о ч е н ь с и л ь н ы м, ваши шансы решить по-настоящему трудную задачу будут ничтожны.
Стремление решить задачу п л о д о т в о р н о уже само по себе, так как оно, в конечом счёте, может привести к решению и, безусловно, даёт толчок вашим мыслям...
Вы можете "плениться" какой-нибудь задачей в точном смысле этого слова: задача сама "берёт вас в плен", вы не в состоянии от неё избавиться, она преследует вас всюду"[1.245-246].
Предмет любви не требует слов. Довольно и "намёка"[71.335], беглого взгляда, движения руки, мимики.
"...Мы действительно можем очень быстро узнавать знакомые предметы. В тёмную грозовую ночь при вспышке молнии мы очень многое можем увидеть и узнать. В чём же здесь дело? Какую роль играют движения глаз в восприятии и что это за способность мгновенного видения, "фотографирования" предметов. Для того чтобы разобраться в этом, представим себе, что мы показываем человеку нечто такое, с чем ему никогда не приходилось иметь дело. В этом случае наш наблюдатель не только захочет подольше рассматривать предмет, но и попытается ощупать его руками... Значит, движения глаз нужны нам для первоначального ознакомления. Мы с их помощью выделяем признаки предметов, связи между ними, вырабатываем из отдельных признаков новые, более общие и всё это передаём на хранение в память. Когда же мы хорошо знакомы с предметом, запомнили его, нам достаточно отдельных признаков для того, чтобы узнать то, что нам показывают. То, что мы не успели увидеть, можем дополнить из своей памяти. Для узнавания хорошо известных предметов движения глаз оказываются ненужными"[49.286].
""Она понимала потому, что не переставая следила мыслью затем, что ему нужно было"... Но пожалуй, самым замечательным примером является объяснение Кити и Левина посредством начальных букв слов. "Я давно хотел спросить у вас одну вещь". – "Пожалуйста, спросите". – "Вот, – сказал он и написал начальные буквы: К, В, М, О: Э, Н, М, Б, З, Л, Э, Н, И, Т". Буквы эти значили: "Когда вы мне ответили: этого не может быть, значило ли это никогда или тогда?". Не было никакой вероятности, чтобы она могла понять эту сложную фразу. "Я поняла", – сказала она, покраснев. "Какое это слово?" – сказал он, указывая на "Н", которым ознчалось слово "никогда". "Это слово значит "никогда", – сказала она, – но это неправда". Он быстро стёр написанное, подал ей мел и встал. Она написала: "Т, Я, Н, М, И, О". Он вдруг просиял: он понял. Это значило: "Тогда я не могла иначе ответить". Она писала начальные буквы: "Ч, В, М, З, И, П, Ч, Б". Это значило: "Чтобы вы могли забыть и простить, что было". Он схватил мел напряжёнными дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: "Мне нечего забывать и прощать. Я не переставал любить вас". – "Я поняла", – шёпотом сказала она. Он сел и написал длинную фразу. Она всё поняла и, не спрашивая его, так ли, взяла мел и тотчас же ответила. Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в её глаза. На него нашло затмение от счастья. Он никак не мог подставить те слова, которые она разумела; но в прелестных, сияющих счастьем глазах её он понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он ещё не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: да. В разговоре их всё было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром""[71. 334].
Диалог взаимолюбящих есть также диалог всёпоглощающей страсти со своим предметом.
"Может вызвать удивление обращение к чувствам, когда речь идёт о математических доказательствах, которые, казалось бы, связаны только с умом. Но это означало бы, что мы забываем о чувстве математической красоты, чувстве гармонии чисел и форм, геометрической выразительности. Это настоящее эстетическое чувство, знакомое всем настоящим математикам. Воистину, здесь налицо чувство!"[97. 143].
""Это случилось, когда маленький Гаусс ещё посещал начальную школу. Однажды учитель задал нелёгкую задачу: сложить числа 1, 2, 3 и т. д. до 20. Он надеялся освободить себе немного времени, пока ученики будут заняты нахождением суммы такого длинного ряда чисел, и был поэтому неприятно удивлён, когда маленький Гаусс шагнул вперёд, – в то время, как остальные ученики ещё только собирались приступить к работе, – положил графельную доску на конторку учителя и сказал: "Готово". Учитель даже не взглянул на доску маленького Гаусса, так как был совершенно убеждён, что ответ неверен, и собирался строго наказать мальчика за нескромность. Дождавшись, пока остальные ученики выполнили задание и сложили свои доски на доску маленького Гаусса, он вытащил её (ведь она лежала в самом низу) и посмотрел. Каково же было удивление учителя, обнаружившего на доске одно-единственное число и притом верное. Какое это было число и как маленький Гаусс его нашёл?""[1.85].
"Маленький Гаусс" позволил себе ""перейти границу""[4.231]. Незаметно для себя и других.
Как остальные дети приступили к задаче? Непосредственно. Пассивно. Как и предполагал учитель. Они к 1 прибавили 2 получили 3, к получившему 3 прибавили очерёдное 3 и т. д. Скучный, нудный, тяжкий путь посредственности.
А каков путь "маленького Гаусса"? Творческий. Он ""видел" задачу не так, как другие, а более глубоко"[1.86]. "...Субъективное сознание и его погружение в объективность... "чтобы посредством уничтожения определённых (сторон, черт, явлений) в н е ш н е г о мира дать себе реальность в форме внешней действительности""[4. 186, 195]. Заданный ряд чисел "не удовлетворяет ("маленького Гаусса" и он. Авт.) своим действием решает изменить его"[4.195]. Он к задаче, предмету подходит не пассивно, не "в форме созерцания, а... как человеческая чувственная деятельность, практика"[7.1], тем самым входя с предметом в беседу, диалог. "Маленький Гаусс" магически оживляет задачу, числа данного ряда "становятся подвижными (regsam) и живыми по отношению одно к другому, – приобретают ту негативность, которая является в н у т р е н н е й п у л ьс а ц и е й с а – м о д в и ж е н и я и ж и з н е н н о с т и"[4. 128]. "Обычно яркая идея возникает после периода колебаний и сомнений, более или менее длинного или совсем короткого"[1.87]. "Маленький Гаусс" к идее приходит "беспокойно бегая туда и сюда"[12. 238], схватывая "начало и конец о д н о в р е м е н н о"[1.86]. И в этом живом хаосе чисел он успевает схватить закономерность, "гармонию и скрытые соотношения"[97.137].
"Какова же роль первоначальной сознательной работы? Она состоит, очевидно, в том, чтобы... (числа заданного ряда. Авт.) привести в движение... После того импульса, который им был сообщён по нашей воле, (числа заданного ряда. Авт.) больше не возвращаются в своё первоначальное неподвижное состояние. Они свободно продолжают свой танец.
Но наша воля выбирала их не случайным образом, цель была вполне определена; выбранные (числа заданного ряда. Авт.) были не первые попавшиеся, а те, от которых разумно ожидать искомого решения...
Правила вычислений строги и сложны, они требуют дисциплины, внимания и воли и, следовательно, сознания. В подсознании же царит, напротив, то, что я называю свободой, если можно назвать этим словом простое отсутствие дисциплины и беспорядок, рождённый случаем. Но только этот беспорядок рождает неожиданные комбинации"[97.144-145].
"Этот беспорядок" есть необходимый момент познания, "первое начало", заложенное ещё прародительницей, стихийно пытавшейся разрядить пограничную ситуацию, выходя из себя, хватая случайно подвернувшие под руку предметы, оживляя их, заряжая их своим недовольством, своей волей, тем самым умножая свою волю, страсть. Наше бессознательное, или подсознание, и есть та прародительница, которая сидит в нас страстью.
"...Подсознание играет основную роль в математическом творчестве. Но обычно рассматривают подсознательные процессы как явления, чисто автоматические. Мы видим, что работа математика не является просто механической и её нельзя было бы доверить машине, сколь бы совершенной она ни была. Здесь дело не только в том, чтобы применять правила и создавать как можно больше комбинаций по некоторым известным законам. Комбинации, полученные таким образом, были бы слишком многочисленными, громоздкими и бесполезными. Истинная работа учёного состоит в выборе этих комбинаций, так чтобы исключить бесполезные (отсекать лишнее! Авт.) или, вернее, даже не утруждать себя их созданием. И правила, которыми нужно руководствоваться при этом выборе, предельно деликатны и тонки, их почти невозможно выразить точными словами; они легче чувствуются, чем формулируются; как можно при таких условиях представить себе аппарат, который их применяет автоматически?
Отсюда перед нами возникает первый вопрос: "Я – подсознательное" нисколько не является низшим по отношению к "я – сознательному", оно не является чисто автоматическим, оно способно здраво судить, оно имеет чувство меры и чувственность, оно умеет выбирать и догадываться. Да что говорить, оно умеет догадываться лучше, чем моё сознание, так как преуспевает там, где сознание этого не может.
Короче, не стоят ли мои бессознательные процессы выше чем моё сознание? Вы понимаете важность моего вопроса...
Несомненно, что комбинации, приходящие на ум в виде внезапного озарения после достаточно длительной бессознательной работы, обычно полезны и глубоки, как будто они прошли уже первый отбор. Значит ли это, что подсознание образовало только эти комбинации, интуитивно, догадываясь, что лишь они полезны, или оно образовало и многие другие, которые были лишены интереса и остались неосознанными?
При этой второй точке зрения все комбинции формируются механизмом подсознания, но в поле зрения сознания попадают лишь представляющие интерес. Но и это ещё очень непонятно. Каковы причины того, что среди тысяч результатов деятельности нашего подсознания есть лишь некоторые, которые призваны пересечь его порог, в то время как все прочие остаются по ту сторону? Не просто ли случай даёт им эту привилегию? Конечно нет. К примеру, среди всех ощущений, действующих на наши органы чувств, только самые интенсивные обращают на себя наше внимание, по крайней мере, если это внимание не обращено на них по другим причинам. В более общем случае среди бессознательных идей привилегированными, т. е. способными стать сознательными, являются те, которые прямо или косвенно наиболее глубоко воздействуют на наши чувства...
Но каковы математические характеристики, которым мы приписываем свойства красоты и изящества и которые способны возбудить в нас своего рода эстетическое чувство? Это те, элементы которые гармонически расположены таким образом, что ум без усилия может их охватывать целиком, угадывая детали. Эта гармония служит одновременно удовлетворением наших эстетических чувств и помощью для ума, она его поддерживает и ею он руководствуется. Эта гармония даёт нам возможность предчувствовать математический закон. Итак, как это было сказано выше, единственными фактами, способными обратить на себя наше внимание и быть полезными, являются те, которые подводят нас к познанию математического закона. Таким образом, мы приходим к следующему выводу: полезные комбинации это в точности наиболее красивые, т. е. те, которые больше всего воздействуют на это специальное чувство математической красоты, известное всем математикам и недоступное профанам до такой степени, что они часто склонны смеяться над ним.
Что же, таким образом, происходит? Среди многочисленных комбинаций, образованных нашим подсознанием, большинство безынтересно и бесполезно, но потому они и не способны подействовать на наше эстетическое чувство; они никогда не будут нами осознаны; только некоторые являются гармоничными и потому одновременно красивыми и полезными; они способны возбудить нашу специальную геометрическую интуицию, которая привлечёт к ним наше внимание и таким образом даст им возможность стать осознанными.
Это только гипотеза, но есть наблюдение, которое её подтверждает: внезапное озарение, происходящее в уме математика, почти никогда его не обманывает, но иногда случается, что оно не выдерживает проверки, и тем не менее почти всегда замечают, что если бы эта ложная идея оказалась верной, то она удовлетворила бы наше естественное чувство математического изящества.
Таким образом, это специальное эстетическое чувство играет роль решета, и этим объясняется, почему тот, кто лишён его, никогда не станет настоящим изобретателем"[97.141-143].
"Что же такое в действительности изобретение в математике? Оно состоит не в том, чтобы создавать новые комбинации из уже известных математических фактов. Это мог бы делать любой..."[97.137].
А вот психологи стоят на иной позиции. Психологи утверждают: "Вот это умение из элементов создавать построение, комбинировать старое в новые сочетания и составляют основу творчества...
Творческой деятельностью мы называем всякую такую деятельность человека, которая создаёт нечто новое..."[74.8,3].
Психологи застряли в чувственном, положительном. Они только-только подошли к мышлению, отрицанию. "Психологи так давно изучают законы ассоциации, что представляется довольно странным, почему никто из них не занялся исследованием, не имеет ли тоже своих законов и обратная операция, то есть диссоциация"[67.15].
Диссоциация и есть суть отрицание, действие. "...Диссоциация действует... разделяет, раздробляет, разлагает..."[67.11].
Что значит мыслить?
Мыслить значит орудовать, отрицать. Мысль есть отрицание отрицания. Отражение объективного закона. Предмет обнажился, сбросив с себя одежды единичного, случайного, конечного, и предстал таковым, каков по сути.
То, что мы проделываем вовне, во времени и пространстве, то же самое мы проделываем и в голове, только (и это "только" весьма существенно) проделываем идеально, мгновенно, в снятом виде, вне времени и пространства, без лишнего. "Люди мыслили диалектически (т. е. "беспокойно бегая туда и сюда"[12.238]. Авт.) задолго до того, как узнали, что такое диалектика..."[20.142]. "...Диалектика головы – только отражение форм движения реального мира, как природы, так и истории"[30.174]. Мышление "есть как бы рука; как рука есть орудие орудий..."[11.440]. Мышление есть "универсальное орудие"[10.283]. Орудие, мышление "есть отрицательное (das Negative)"[36.78], т. е. оно, мышление, уничтожает, растворяет, расплавляет и тем самым поглащает, проникает в сущность вещей, доходит до отрицания отрицания, до существенного утверждения самих вещей, до объективного закона. Предмет обнажается, сбрасывает с себя одежды, поверхностное, конечное и предстаёт перед нашим взором (представление) таковым, каков есть по сути.
Идеальное суть без лишнего. Мышление есть продолжение субъект-объектный диалог у "меня дома". Материал субъект погружает в свою голову и тем самым одновременно погружается в материал. Ибо взаимодействие. Субъект-объектное отношение есть переход, перевоплощение одного в другое. Мышление есть непосредственное, магическое действие субъекта на предмет. Субъект своей волей, властью, страстью магически воздействует на предмет, вселяет его в "свой дом" и делает с ним всё, чего пожелает, "вызывать и уничтожать"[61. 462]. Здесь, в идеальном, всё под рукой, рука магическая, мгновенно исполняет волю субъекта. Орудие есть вынесенное вовне идеальное, воплотившая страсть субъекта, направленная на предмет и пробуждающая его. Предмет оживает и отвечает. ""Все предметы (сделанные человеком. Авт.) обыденной жизни, не исключая самых простых и заурядных, являются, так сказать, к р и с т а л л и з о в а н н ы м в о о б р а ж е н и е м"" [74.6].
"Каково же было удивление учителя, обнаружившего на доске одно-единственное число и притом верное... И как маленький Гаусс его нашёл?"[1.85].
Перед нами чувственно данная пестрота, т. е. тысячи и тысячи вещей, формул, выводов. Но как всё это возникло, родилось, стало!? Что там, за кулисами, за сценой. Мы хотим сорвать чувственные покровы. Нам хочется самим делать "всё это", овладеть этим и стать хозяином. Мы хотим проникнуть в тайну творения, чтобы стать творцами своей судьбы.
"...Не голые выводы, а, наоборот, изучение – вот что нам больше всего нужно: выводы – ничто без того развития, которое к ним привело, – это мы знаем уже со времён Гегеля, – и выводы более чем бесполезны, если они превращаются в нечто самодовлеющее, если они не становятся снова посылками для дальнейшего развития"[22. 585].
Человек достаточно испытал трудностей, трагедий, часто попадая в пограничную ситуацию. Он жаждет без труда, без усилий с его стороны парить в небесах птицей, скользить по морским волнам дельфином. Человек есть универсальное животное. Ибо человек есть "животное, делающее орудия"[8.191]. Орудие есть согласованный диалог, язык природы и человека.
"...Машины помогли человеку "перехитрить" природу. Отсюда и пошло название "механика". Греческое слово "механе" означало орудие, приспособление, осадную или театральную машину, а также уловку, ухищрение"[9.31].
А может быть орудие всё же есть согласованность с природой?
""В своиих орудиях человек обладает властью над внешней природой, тогда как в своих целях он скорее подчинён ей""[4.172].
Выходит, что орудие есть воплощённая страсть, пробуждающая природу к диалогу. И не случайно Л.С.Выготскому "не давал покоя вопрос об интимной связи интеллекта и аффекта"[32.266]. (Поразительно, Л.С.Выготский так удачно прослеживает взаимодействие, взаимопревращение мысли и слова, фактически гениально употребляя, применяя сущность своего "треугольника", вдруг задаётся вопросом "об интимной связи интеллекта и аффекта". Это только лишний раз указывает на трудность, тонкость рассматриваемого вопроса).
Психологам не удаётся схватить сущность орудия (отрицание!), а значит и сущности воображения, творчества.
"Ребёнок, который, сидя верхом на палке, воображает, что едет на лошади, девочка, которая играет с куклой и воображает себя её матерью, ребёнок, который в игре превращается в разбойника, в красноармейца, в моряка, – все эти играющие дети представляют примеры самого подлинного, самого настоящего творчества"[74.7].
Верно!
"Превращается"!
Но какова сущность творчества!?
Отрицание!!
Ребёнок отрицает, магически уничтожает свою детскость, тем самым превращаясь в кого угодно, только не в ребёнка. Психолог наблюдает вывод, результат превращения, но не суть.
Почему не говорят, – "Мне душно, устраните, пожалуйста, спёртый воздух". А говорят, – "Пожалуйста, откройте форточку"?
Да потому, что озвучивается, выносится результат, вывод, тогда как суть дела (для посвящённых!) опускается. "...Речь... оказывается, как заметил Пиаже, непонятной, если не знать той ситуации, в которой она возникает..."[71.332].
"При понимании чужой речи всегда оказывается недостаточным понимание только одних слов, но не мысли собеседника. Но и понимание мысли собеседника без понимания его мотива, того, ради чего высказывается мысль, есть неполное понимание. Точно так же в психологическом анализе любого высказывания мы доходим до конца только тогда, когда раскрываем последний и самый утаённый внутренний план речевого мышления: его мотивацию"[71.358].
Мышление суть отрицание, действие. "Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих потребностей..."[30.151]. Мышление имеет не только свою сущность, но и природу. И какова природа мышления? "...Хотение, приводящее в движение мысль..."[71.357].
А какова природа желания (потребности)?
Современная наука психологии уже подошла к этому вопросу, но ещё не в силах на него ответить.
"Понятие потребности является одним из ключевых объяснительных понятий психологии личности"[98.107].
То есть ключом науки психологии?
Насколько трудна проблема сути желания (потребности) для учёных, мы можем судить по некоторым их высказываниям:
""...Потребностей оказывается столько, сколько элементарных игровых действий. Они превращаются в ничего не объясняющие допущения ad hoc, вовлекающие мысль исследования в "порочный круг": от факта действия заключаем о потребности, а от потребности – о факте действия, ничего к нему не добавляя, кроме термина"(Баканов Е.Н., Иванников В.А. О природе побуждения. Вопросы психологии. 1983 г. №4, с. 149)""[98.109].
Дальше – больше:
""У новорождённого ребёнка и высшего животного голод как таковой неспособен вызвать реакции, направленные на добывание пищи" (Нюттон Ж.)"[98.114], – двусмысленное утверждение.
Действительно, даже голод не в силах склонить новорождённого к поиску пищи. Но ведь у новорождённого наимощнейшее орудие!! Магия. Стоит новорождённому заплакать и пища сама идёт к нему.
Так какова же природа желания?
Природа желания противоречие. ""...Быть в этом месте, и в то же время не быть в нём...""[4.232]. При желании субъект ощущает свою раздвоенность; он здесь одновременно там, вне себя (в цели).
Дойдя до природы желания (потребности), учёные остановились, более того, повернули назад, к И.Канту, ибо в противоречии для них "образуется пропасть, которую ничем не заполнить"[47.71].
Только гению Л.С.Выготскому, "сам(ой) беспокойн(ой) фигур(е) в... психологии"[3.458], удаётся таки ""перейти границу""[4.231], найти таки "клеточку психологии – механизм одной реакции, на(йти) ...ключ ко всей психологии"[3.407], открыв свой "треугольник"[3. 104].
"Достаточно упомянуть, что на рассмотренном... треугольнике... Лейбниц построил своё дифференциальное исчисление. Этот треугольник, названный им характеристическим, по собственным словам Лейбница, "осенил его лучом нового света""[99.106].
Треугольник Лейбница – Выготского "является внутренной пульсацией самодвижения и жизненности" [4.128], раскрытой тайной логики Гегеля.
Дойдя "до конца (до ""перв(ого) начала""[4.264]! Авт.)... когда раскрываем последний и самый утаённый внутренний план... мышления: его мотивацию"[71.358], Л.С.Выготский успевает схватить, открыть "треугольник".
Природа и сущность мышления настолько диалектичны, единодвойственны, что нет возможности их рассматривать друг от друга и легко при этом впасть в материализм (диалектический!), если вам удалось схватить сущность мышления, что и случилось с Гегелем. Мы находим "у Гегеля зачатки исторического материализма... зародыш диалектического материализма"[4.286,275].
Если вам удалось уловить природу мышления, глубоко её проанализировав, то вы непременно натолкнётесь на сущность мышления. Что и произошло с Л.С.Выготским. Правда, открыв "треугольник", тем самым овладев всем необходимым, чтобы схватить и сущность мышления в его "чистом" виде, Л.Выготский всё же не успевает (умер молодым). Погружаясь всё глубже и глубже "во внутреннюю речь... до полного упразднения синтаксиса устной речи"[71.344], Л.С.Выготский и наткнулся на сущность мышления и мучительно ищет слово, которое одно может точно дать определение сути дела. Вначале это было "знак", затем "значение", "значение есть всюду, где есть знак. Это есть внутренняя сторона знака"[3.162]. И всё же мысль, сущность мышления остаётся за значением. "...Мысль --- значение --- фазическая внешняя речь"[3.163]. Л.С.Выготский делает "ещё один шаг по направлению внутрь... мышления"[71.353] и по сути уже выражает сущность мышления: "...Мысль стремится соединить что-то с чем-то, имеет движение, сечение, развёртывание, устанавливает отношение между чем-то и чем-то, одним словом, выполняет какую-то функцию, работу, решает какую-то задачу. Это течение и движение мысли..."[71.353-354].
"Течение и движение" и есть суть мысль!! "Мышление н е п р о д у к т действия, а с а- м о ё д е й с т в и е..."[34.31].
Л.С.Выготский и подошёл к сути мышления, и даже выражает его, но... не схатывает.
Однажды Л.С.Выготский настолько стремительно погружается "во внутреннюю речь", что не только наткнулся на сущность мышления, но и... верно, "одним словом"[71.354] его выражает.
Вот это "однажды":
"Ребёнок говорит по поводу того, чем он занят в эту минуту, по поводу того, что он сейчас делает, по поводу того, что находится у него перед глазами. Поэтому он всё больше и больше опускает, сокращает, сгущает подлежащее и относящиеся к нему слова. И всё больше редуцирует речь до одного сказуемого"[71.344].
Cказуемое!!
А что есть сказуемое!?
Сказуемое – главный член предложения, который связан с подлежащим и отвечает на вопрос: ч т о д е л а е т п р е д м е т? Сказуемое обычно выражается глаголом. "Именно в человеке природа как раз самоочевиднейшим образом и совершает то самое действие, которое мы привыкли называть "мышлением". В человеке, в его лице мыслит с а м а природа, а вовсе не какое-то особое, извне вселяющее в неё существо, начало или принцип"[34.30].
Сказуемое, деятельность, действие, движение, отрицание!!
Всё, Л.Выготский пришёл к логике Гегеля ("деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно"[7.1]). Более того, в руках держит "первое начало" и "связал "начало" с продолжением и концом"[4.264].
Вот, смотрите:
"Это можно пояснить на примере амнезии. Можно забыть:
а) мотив, намерение;
б) что именно? (Мысль?); (намерение = движение = мысль. Авт).
в) значения, через которые хотел выразить;
г) слова"[3.163].
Гениально! Существенные моменты внутреннего и внешнего схвачены. Но Л.С.Выготский так и не успел осознать значения своего фундаментального открытия, своего "треугольника".
"Но мы должны сделать ещё один шаг по намеченному пути и проникнуть несколько глубже во внутреннюю сторону речи"[71.314].
"В известном смысле можно сказать, что внутренняя речь не только не есть то, что предшествует внешней речи или воспроизводит её в памяти, но противоположна внешней. Внешняя речь есть процесс превращения мысли в слова, её материализация и объективация. Внутренняя – обратный по направлению процесс, идущий извне внутрь, процесс испарения речи в мысль"[71.316].
"Процесс испарения речи в мысль"!! Испарение – ничтожение(ничто!) – отрицание!
"Процесс превращения мысли в слова"!! "Обратный по направлению процесс", то есть отрицание отрицания!
А как на данную проблему смотрит учёный?:
"Материальной основой мышления является речь. Мысль опирается на свёрнутую внутреннюю речь. Эксперименты показали, что ни одна сложная мысль не протекает без свёрнутых внутренних речевых процессов. Оказалось, что если зарегистрировать положение языка или органов гортани в спокойном состоянии, а затем предложить испытуемому начать придумывать любую задачу, то в речевом анализаторе начинается сложная деятельность, которую можно зарегистрировать. Следовательно, каждая мысль связана с внутренним речевым процессом (исследование А.Н.Соколова)"[100.178-179].
Разве "материальной основой мышления является речь"?
Основой мышления является "чувственная деятельность"[7.1]. "Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически..."[7. 14].
"...Самоё человеческую деятельность он (учёный. Авт.) берёт не как предметную деятельность"[7.1], а как "речь"[100.178].
"Эксперименты показали, что ни одна сложная мысль не протекает без свёрнутых внутренних речевых процессов... Следовательно, каждая мысль связана с внутренним речевым процессом..."[100.178- 179].
Верно, связана, но отнюдь не является "материальной основой мышления". В решении той или иной задачи задействованы все органы тела, а не только "языка или органов гортани"[100.178], и в первую очередь задействованы руки. В подтверждения сказонного мы возьмём материал из того же источника:
"Многочисленные исследования показали, что в состав каждого ощущения входит движение – иногда в виде вегетативной реакции (сужение сосудов), иногда в виде мышечных реакций (поворот злаз, напряжение мышц и т. д.). Установлено, что сложные ощущения, требующие различения или узнавания предмета, вообще невозможны без активных движений. Так, чтобы различить с закрытыми глазами предмет, необходимо активно ощупать его"[100.122-123]. "Рука учит глаз своим приёмам, своеобразной стратегии и тактике ощупывания" [49.285].
Мышление "есть как бы рука: как рука есть орудие орудий..." [11.440].
"... Пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т. е. идеально"[8.189].
"Прежде чем строить, уже построил в своей голове".
Выходит, что идеальное всё же прежде, первично!?
Упреждать, опережать события не есть прерогатива человека. Это свойственно и животным, пожалуй, всему живому. Собака, преследуя зайца, не бежит за ним след в след, а устремляется туда, где зайца ещё нет, но, по упреждению собаки, должен появиться; тем самым сокращая время, силы. Человек существенно отличается от животных тем, что он заранее предрешает исход той или иной ситуации, делает, готовит орудия. Человек предвидит, представляет.
"Впрочем, само собой разумеется, что мы не думаем отрицать у животных способность к планомерным, преднамеренным действиям. Напротив, планомерный образ действий существует в зародыше уже везде, где протоплазма, живой белок существует и реагирует, т. е. совершает определённые раздражение извне. Такая реакция имеет место даже там, где ещё нет никакой клетки, не говоря уже о нервной клетке. Приём, при помощи которого насекомоядные растения захватывают свою добычу, является тоже в известном отношении планомерным, хотя совершается вполне бессознательно. У животных способность к сознательным, планомерным действиям развивается в соответствии с развитием нервной системы и достигает у млекопитающих уже достаточно высокой ступени" [30.152].
А "разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу"[30.198].
При разделении труда на физический и умственный создаётся иллюзия, якобы утрачивается взаимодействие внешнего и внутренного, якобы внутреннее само по себе, а внешнее само по себе, мир "по ту сторону" и якобы совершенно иной мир "по сю сторону".
"Благодаря совместной деятельности руки, органов речи и мозга не только у каждого в отдельности, но также и в обществе, люди приобрели способность выполнять всё более сложные операции, ставить себе всё более высокие цели и достигать их... Перед всеми этими образовниями (наука, искусство, культура, религия. Авт.), которые выступали прежде всего как продукты головы и казались чем-то господствующим над человеческими обществами, более скромные произведения работающей руки отступили на задний план, тем более, что планирующая работу голова уже на очень ранней ступени развития общества (например, уже в простой семье) имела возможность заставить не свои, а чужие руки выполнять намеченную ею работу. Всю заслугу быстрого развития цивилизации стали приписывать голове, развитию и деятельности мозга. Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих потребностей..."[30.151].
Желание есть раздвоенность, противоречие, субъект ощущает себя здесь одновременно там, вне себя (у цели). "...В первые дни жизни ребёнок криком отвечает на неприятные ощущения, связанные с потребностью в пище, сне, тепле: основанием для крика служат голод, мокрые пелёнки и т. д."[60.58]. Новорождённый криком, магически разрешает создавшее противоречие. "Так, сначала крик младенца является реакцией на органические раздражители (боль, голод, холод). Но постепенно крик становится средством воздействия на окружающих. Это объясняется тем, что устанавливается специфиеская нервная связь между криком ребёнка и тем положительным "подкреплением", которое ребёнок испытывает непосредственно после него (его берут на руки, кормят, меняют бельё и т. д.)"[72.23-24].
C возрастом за криком следует указание пальцем на желанное, цель, выражение просьбы словесно. "В этом возрасте слово заменяет целое предложение ("Слово-предложение"). Например, словом дай ребёнок обозначает и то, что нужно дать, и кто должен это сделать" [72.25]. Затем малыш ползком, а позже и первыми своими шагами самостоятельно достигает своей цели. За первыми шагами всё чаще малыш прибегает к овладению орудий, ибо при возростании потребности цель всё сложнее, труднее достичь, малыш "приобре(тает) способность выполнять всё более сложные операции, ставить себе всё более высокие цели и достигать их" [30.151].
При всём этом магическое не исчезает, напротив, всё это есть развитие, становление магического как внешне (орудие), так и внутренне (воображение).
Желание, потребности "отражаются в голове, осознаются"[30. 151]. Cтоит субъекту пожелать нечто, как желаемое тут же предстаёт перед его глазами, он представляет, он мгновенно, магически достигает своей цели, желаемое. Антиномия Зенона "Ахилл и черепаха" основана на проблеме соотношения внутреннего (мышление) и внешнего (движение предмета).
Мышление суть магическое, мгновенное движение, оно неуловимо. Задаваясь вопросом, догонит ли Ахилл черепаху, мы мгновенно достигаем цели, т. е. невольно представили себе Ахилла догнавшего черепаху, но... мы не замечаем ""пере(хода) границ(ы)""[4.231]. "Они не сознают этого, но они это делают"[8.84]. Зенон, утаив незамеченное, ускользнувшее, продолжает: "Движущийся к цели должен сначала пройти половину пути к ней. А от этой половины сначала её половину и т. д. без конца"[4.230].
Мы настолько обескуражены гениальным замечанием Зенона, что более двух тысяч лет не могли увидеть, что Ахилл не только успел догнать черепаху, но уже в замечании Зенона мчится назад, к старту (см. рис. 2).
""Особенность Зенона – диалектика"... "Он – зачинатель диалектики"...
..."У Зенона мы точно так же находим истинно ОБЪЕКТИВНУЮ ДИАЛЕКТИКУ""[4.228].
""Она" (диалектика Зенона) "может быть также названа ещё субъективной диалектикой, поскольку она принадлежит рассматривающему субъекту...""[4.233-234].
Зенон первым остро ставит проблему отношения внутреннего и внешнего. Тем самым ставит перед фактом острого противоречия: "Субъективность (или понятие) и объект – то же суть и не то же..."[4.165].
Теперь мы видим, как курица, Ахилл, "маленький Гаусс", Л.С.Выготский, "беспокойно бегая туда и сюда"[12.238], достигают цели.
"Беспокойно бегая туда и сюда" и есть ""первое начало""[4. 264], суть метод, путь познания.
"Выготский не создал сколько-нибудь завершённой психологической системы. В напряженном поиске он непрерывно генерировал всё новые и новые идеи, без сожаления расставаясь с одними, выдвигая другие, порой круто меняя маршрут своей мысли. Он, быть может, самая беспокойная фигура в нашей психологии. И плодотворное влияние этого беспокойства мы ощущаем и поныне"[3.458].
Нет, Л.С.Выготский всё же создал завершённую психологическую систему. Он только не успел осознать этого.
"Беспокойно бегая туда и сюда", "маленький Гаусс" схватывает закономерность чисел ряда (соответственно крайние числа в сумме дают одно и то же число) и это быстро, блестяще решает исход, т. е. воспользоваться закономерностью равносильно применить орудие. "Беспокойно бегая туда и сюда", Л.С.Выготский открывает свой "треугольник", "это было колоссальной важности открытием, обозначавшим крушение всякой метафизики; открытием, долженствующим явиться по существу своему не "результатом", но подлинным "началом", той исходной "клеточкой", с которой можно было бы начать совершенно новое, действительно плодотворное исследование всех форм человеческого сознания, да и не только сознания! Но мог(ли) ли (учёные. Авт.) безоговорочно принять эту "клеточку"...?"[6.89].
Ни один из учеников Л.С.Выготского, ни один из зарубежных учёных до сих пор так и не осознали фундаментального значения "треугольника" Лейбница – Выготского.
Крик есть первейшее орудие. Магическое, "психологическое орудие". Техническое орудие есть продолжение психологического орудия.
"Существеннейшее отличие психологического орудия от технического – направленность его действия на психику и поведение, в то время как техническое орудие, будучи тоже вдвинуто как средний член между деятельностью человека и внешним объектом, направлено на то, чтобы вызвать те или иные изменения в самом объекте; психологическое орудие ничего не меняет в объекте; оно есть средство воздействия на самого себя (или другого) – на психику, на поведение, а не средство воздействия на объект. В инструментальном акте проявляется, следовательно, активность по отношению к себе, а не к объекту"[3.106].
"Существеннейшего отличия" между психологическим и техническим орудием нет. Есть внешнее отличие. Верно, "психологическое орудие ничего не меняет в объекте", но это не значит, что человек не применяет психологического орудия на объект. Миллиарды людей до сих пор молятся Богу, матерятся (тем самым пробуждают богов к действию), а это и есть не что иное, как применение психологического орудия на природу, объект.
Техническое орудие есть воплощённое психологическое орудие. ""Все предметы обыденной жизни, не исключая самых простых и заурядных, являются, так сказать, кристаллизованным воображением""[74.6].
Отношение субъекта к природе, к объекту есть продолжение отношения субъекта к субъекту.
Отношение субъекта к субъекту:
"С минуту Майк выжидающе смотрел на Голиафа, а потом и сам начал демонстрировать свою силу: он раскачивал ветки, прыгал на землю, бросал камни и наконец, вскочив на дерево, где сидел Голиаф, принялся яростно трясти его"[64.86].
Отношение субъекта к объекту:
"Цель подвешена очень высоко... Султан тащит больший из ящиков к цели... слезает, схватывет другой ящик и бежит галопом, таща его за собой по помещению, где происходят опыты, причём производит необычайный шум, ударяет о стены и всеми возможными способами обнаруживает своё неудовольствие. Он схватил второй ящик, наверное, не для того, чтобы поставить его на первый; ящик должен только помочь ему выразить своё плохое расположение духа"[12. 243].
Отношение субъект – субъект и субъект – объект настолько сливаются воедино, что порой не хватает способности отвлечься от того или другого отношения, чтобы не иметь ввиду одно из отношений.
"...Тождество природы и человека обнаруживается также и в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу – их ограниченное отношение к природе, и именно потому, что природа ещё почти не видоизменена ходом истории..."[7.22].
"...Восхождение Майка началось с того, что он стал собирать пустые канистры из-под керосина и, используя их в качестве средств для демонстрирования собственной силы, запугивал своих собратьев...
Вначале Майк делал это едва заметно, но постепенно амплитуда качаний увеличилась, шерсть его встала дыбом, и он издал серию ухающих воплей. Не переставая кричать, Майк вскочил на ноги и неожиданно бросился к группе самцов, неистово колотя выставленными вперёд канистрами (""обращает таким образом природу против самой природы""[4.286]). Пронзительные вопли смешивались с грохотом жестянок и создавали невообразимую какофонию; не мудрено, что миролюбиво настроенные самцы поспешили убраться с дороги"[64.84].
Технические орудия есть не что иное, как воплощённое психологическое орудие!
Прежде, чем овладеть техническим орудием, субъект уже мастерски владеет психологическим орудием.
"...Мы стали прятать плоды в кроне деревьев. Подроски, в особенности Фиган, быстро научились отыскивать их. Однажды, уже после того, как группа закончила трапезу, Фиган увидел среди ветвей никем не замеченный банан. Но сразу же схватить его он не мог, так как под этим деревом сидел Голиаф. Быстро взглянув на Голиафа (в данное мгновение Фиган проделывет то же самое, что и "маленький Гаусс" при решении задачи. Авт.), Фиган отошёл в сторону и сел за палаткой, откуда он не мог видеть банана. Минут через пятнадцать Голиаф поднялся и ушёл, и тогда Фиган молниеносно бросился к дереву и схватил плод. Было совершенно очевидно, что Фиган оценил ситуацию: если бы он забрался на дерево раньше, Голиаф наверняка отнял бы у него плод. Оставаться на прежнем месте Фиган тоже тоже не мог – он бы то и дело поглядывал на банан и в конце концов местонахождение лакомства было бы обнаружено другими шимпанзе, которые тотчас догадались бы об этом по движению глаз. Поэтому Фиган не только воздержался от немедленного удовлетворения своего желания, но даже на время ретировался ("хитрость разума" [29.397]! Авт.), как хороший игрок, который делает ложный ход, чтобы не "потерять всю партию", и таким образом оставляет последнее слово за собой. Мы с Гуго были потрясены действиями Фигана, и он ещё не раз удивлял нас"[64.74].
"Самки шимпанзе по характеру очень отличаются от самцов, хотя, как и среди людей, встречаются самки, напоминающие самцов, и наоборот. Обращаясь к сородичам высокого ранга, самки, чтобы добиться своего, нередко подражают жестам и крикам детёнышей (не только дети подражают взрослым, но и взрослые подражают детям, если это магическое, действенное орудие. Авт.). Так, например, Мелисса, выпрашивая что-нибудь у самца, умоляюще протягивает руку и дотрагивается до него, неоднократно повторяя этот жест. Если это не помогает, она начинает хныкать и плакать, как детёныш, закатывая иногда истерику. Самец обычно уступает её настойчивым просьбам и даёт ей то, что она просит: кусочек банана или картона"[64.94].
Отношения субъект – субъект и субъект – объект не есть некое зеркальное пассивное отражение, а есть прежде всего "чувственная деятельность"[7.1], суть взаимодействие, движение, танец. "...Одним своим прикосновением (взглядом! Авт.) воскрешает... из мёртвых; одушевляя..."[8.211]. При взаимодействии с предметом отвлекитесь от предмета и вы получите пантомиму, своеобразный танец, смешные движения субъекта. Воображение не только "представляет предмет... без его присутствия в созерцании"[38.110], но и уничтожает, испаряет предмет "в созерцании". "...Силой своего... воображения могу (не только. Авт.)... в своём мышлении (но и "в созерцании". Авт.)... все вещи, а следовательно и весь мир по произволу вызывать и уничтожать... сущность человеческой способности абстракции и силы воображения; согласно ей я по своему желанию могу себе представить мир существующим или несуществующим, могу утвердить и могу уничтожить его бытие"[26.462].
"...Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней"[8.21].
А как "материальное пересаживается в человеческую голову"?
"Ребёнок говорит по поводу того, чем он занят в эту минуту, по поводу того, что он сейчас делает, по поводу того, что находится у него перед глазами. Поэтому он всё больше и больше опускает, сокращает, сгущает подлежащее и относящиеся к нему слова. И всё больше редуцирует речь до одного сказуемого"[71.344].
"...То самое действие"[34.30] ребёнка с предметом уже есть движение, мышление. "Если мыслящее тело бездействует, то оно уже не мыслящее тело, а просто тело. Если же оно действует, то никак не на мышление, ибо самоё его действие представляет собой мышление"[34.31]. (Между телом субъекта и его мышлением "существует не отношение причины – следствия, а отношение органа (т. е. пространственно – организованного тела) со способом его собственного действия. Мыслящее тело не может вызывать изменений в мышлении, не может воздействовать на мышление, ибо его существование в качестве "мыслящего" и есть мышление"[34.31]).
Так движение внешних рук, "чувственная деятельность"[7.1] cтановится движением внутренней "рук(и)"[11.440]. Внутренняя рука суть магическая рука.
А что остаётся от самого предмета при испарении его вовнутрь?
"Подлежащее (т. е. предмет. Авт.)... всегда наличествует в наших мыслях. Оно всегда подразумевается (представляется. Авт.)" [71.342]. "...Ведь представления – это как бы предметы ощущения (aisthemata), только без материи"[11.440], "повторные ощущения" [97.68]. "Мы всегда знаем, о чём идёт речь в нашей внутренней речи. Мы всегда в курсе нашей внутренней ситуации. Тема нашего внутреннего диалога всегда известна нам. Мы знаем, о чём мы думаем. Подлежащее нашего внутреннего суждения всегда наличествует в наших мыслях. Оно всегда подразумеватся. Пиаже как-то заметил, что себе самим мы легко верим на слово и поэтому потребность в доказательствах и умение обосновывать свою мысль рождаются только в процессе столкновения наших мыслей с чужими. С таким же правом мы могли бы сказать, что самих себя мы особенно легко понимаем с полуслова, с намёка"[71.342].
А как вынести вовне мысль (желание!)?
"...Движени(ем)... глаз (рук, телом. Авт.)"[64.74].
А как скрывают мысль (желание)?
"...Дела(ю)т ложный ход (движение. Авт.)"[64.74].
А для чего выносят вовне (или скрывают) мысль (желание)?
Мысль суть отрицание (орудие), поэтому мыслью устраняют препятствие для достижения цели. "Внутренняя речь (мысль. Авт.) есть речь (мысль. Авт.) для себя. Внешняя речь (вынесенная вовне мысль. Авт.) есть речь (мысль. Авт.) для других"[71.316]. Вынесенная мысль вовне есть действие на устранение препятствия.
"При исследовании сложных внутренних процессов для того, чтобы экспериментировать, объективизировать наблюдаемый внутренний процесс, приходится специально создавать его внешнюю сторону, связывая его с какой-либо внешней деятельностью, выносить его наружу" [71.318].
Так как мысль есть отрицание, действие, то и вовне она есть движение глаз, рук, губ, воздуха (звук). "Коренным отличием внутренной речи (мысли. Авт.) от внешней является отсутствие вокализации. Внутренняя речь (мысль. Авт.) есть немая, молчаливая речь" [71.324], так как "мы всегда знаем, о чём идёт речь в нашей внутренней речи. Мы всегда в курсе нашей внутренней ситуации. Тема нашего внутреннего диалога всегда известна нам. Мы знаем, о чём мы думаем"[71.342]. "Во внутренней речи нам никогда нет надобности называть то, о чём идёт речь, т. е. подлежащее. Мы всегда ограничиваемся только тем, что говорится об этом подлежащем, т. е. сказуемым. Но это и приводит к господству чистой предикативности во внутренней речи (мышление суть чистое ничто. Авт.)"[71.343].
Мы схватили сущность мышления – сказуемое, действие, отрицание, ничто. Мы понимаем самих себя, потому что мы более откровенны перед собой, "мы всегда находимся в курсе наших ожиданий и намерений... Мы всегда знаем, о чём идёт речь в нашей внутренней речи... Наедине с собой нам никогда нет надобности прибегать к развёрнутым формулировкам... Здесь всегда оказывается необходимым и достаточным одно только сказуемое. Подлежащее всегда остаётся в уме..."[71.342-343].
По сути своей мысль есть единство противоположностей, одновременное схватывание одного и другого, т. е. суть магическое.
Но возможно ли магическое передать магически? Возможно ли "как бы выпаливая из пистолета, прямо"[36.124] передать мысль, понятие?
Увы, "понятие также очень трудно для понимания"[29.339].
"Понять эгоцентрическое высказывание ребёнка невозможно, если не знать, к чему относится составляющее его сказуемое, если не видеть того, что делает ребёнок и что находится у него перед глазами. Уотсон полагает, что, если бы удалось записать внутреннюю речь на пластинке фонографа, она осталась бы для нас совершенно непонятной"[71.350-351].
"По самой своей функции эта речь (мысль. Авт.) не предназначена для сообщения, это речь для себя, речь, протекающая совершенно в иных внутренних условиях, чем внешняя, и выполняющая совершенно иные функции. Поэтому следовало бы удивляться не тому, что эта речь непонятна, а тому, что можно ожидать понятности внутренней речи"[71.351].
Если отойти или скрыть природу мысли, то так оно и выходит. "Для философов одна из наиболее трудных задач – спуститься из мира мысли в действительный мир... Философам достаточно было бы свести свой свой язык к обыкновенному языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нём извращённый язык действительного мира и понять, что ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только проявления действительной жизни"[101.448-449].
"...Уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства..."[7.21]. "Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются... непосредственным порождением их материальных действий"[7.13].
По своей природе мысль есть всеобща, данная субъекту на мгновенное проявление. Мысль является настолько, насколько индивид успевает понять, схватить связь, закон явлений. Не более. Поэтому индивид и не успевает схватить мысли самой по себе. "Это вот и есть само понятие понятия"[14.31].
Мысль и по сути своей является для воздействия, т. е. опять таки для общения. Если индивид не понимает, то только потому, что он не включон в ту деятельность, что и несёт суть дела. "...Между живущими одной жизнью людьми легко возникают условные значения слов, особый диалект, особый жаргон, понятный только участвовшим в его возникновении людям"[71.351].
В классовом обществе более недопонимания, ибо противоположны желания, а "за каждым высказыванием мысль и желание"[71.355], точнее, за каждым высказыванием мысли желание.
"Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наше влечение и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее "почему" в анализе мышления. Если мы сравнили выше мысль с нависшим облаком, проливающимся дождём слов, то мотивацию мысли мы должны были бы, если продолжить это образное сравнение, уподобить ветру (отрицание! Авт.), приводящему в движение облака. Действительное и полное понимание чужой мысли становится возможным только тогда, когда мы вскрываем её действенную, аффективно-волевую подоплёку...
За каждым высказыванием стоит волевая задача"[71.357].
Вынести вовне мысль, значит воплотить своё желание. Вовне мысль есть продолжение магического, превращение мгновенного во время и пространство. Мысль чаще всего материализуют словами. "Гегель рассматривал слово как бытие, оживлённое мыслью"[71.360]. "Мысль всегда представляет собой нечто целое (суть единство противоположностей, суть противоречие, пульсация, живое. Авт.)... Процесс перехода от мысли к речи представляет собой чрезвычайно сложный процесс расчленения мысли (умертвление мысли. Авт.) и её воссоздания в словах"[71.356].
Слова рождаются (междометием, криком) и формируются субъект-субъектным и субъект-объектным отношением. Слово само по себе есть остывшая искра страстей, заколдованный действительный мир. Слова сами по себе есть общественно накопленный наилегчайший материал для транспортировки вовне магического, идеального, мысли. Это остывший материал, несущий собой следы былых страстей, свершений. Слово, "оживлённое мыслью"[71.360], воскрешает силы его рождённые и сметают все те препятствия, которые на пути к цели. Слово, "оживлённое мыслью", магическое слово. "Слово, лишённое мысли, есть прежде всего мёртвое слово"[71.360]. Слово, "оживлённое мыслью", одухотворяет, подвигает. Слово, "лишённое мысли", усыпляет, отравляет, оглушает, ослепляет, оглупляет.
Желание требует немедленного удовлетворения. Фантазия тут же, мгновенно приносит то, что мы пожелаем. Фантазия представляет. Фантазия перед нами ставит то, что мы желаем. Мы видим ("как бы ...ощущ(аем)"[11.440]) желаемое, представляем его. Но желаемое вне нас и то магическое, непосредственное действие, проделанное фантазией, мы вынуждены вынести вовне, во время и пространство. Но внешний путь "не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его"[4.195].
И как же человек изменяет внешний путь?
""Первое начало""[4.264]. Крик. Внешне-магическое решение. Далее просьба словом "дай". Слово является не носителем желания (мысли), а его проводником, поэтому требуется приёмник, настроенный на волну источника передачи ("знать ситуаци(ю)" [71.332]). Затем, за словом, начинают "хватать всё, что попадётся под руку" [64.85]. Первоначально мы и слова хватаем "как попало"[71.340]. Таким образом, за каждым выступлением, шагом вне себя, вынесением вовне мысли, магического, "за каждым высказыванием стоит волевая (отрицательная! Авт.) задача"[71.357].
Внешняя речь есть построенный магический, мнимый, символический мир, растворяющий, уничтожающий, изменяющий внешний мир.
И если слово "оживляется мыслью", то мысль в слове умирает. Чтобы воскресить мысль, понять, уловить значение, необходимо умертвить слово. "...Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль"[71.353]. Суть взаимопереход противоположностей! Суть dy/dx!!
"Треугольник" Лейбница – Выготского есть не что иное, как антиномия Зенона "Ахилл и черепаха".
За каждым знаком, словом, формулой, выводом стоит (протекло!) значение, действие, закон, становление.
Стоит нам слово, формулу, знак "одним своим прикосновением воскре(сить)... из мёртвых"[8.211] и они нам расскажут о своём происхождении. При этом необходимо только "знать т(у) ситуаци(ю), в которой она (формула, слово. Авт.) возникает"[71.332], "должен знать каков специфический характер"[13.253].
Чтобы понять другого, необходимо влезть в его шкуру. Иного пути нет. Чтобы усвоить, понять то или иное открытие, его необходимо переоткрыть. Иного пути нет. "Так как прямой переход от мысли к слову невозможен, а всегда требует прокладывания сложного пути" [71.356]. Этим сложным путём и является кривая "А – Х и Х – В"[3. 104] "треугольника" Выготского (см. рис. 7). Этот путь и есть путь Ахилла, "беспокойно бегая туда и сюда"[12.238], "таков диалектический путь познания"[4.153]. За этим стоит вся практика человечества, которая индивиду дана только на мгновение, чтобы понять, усвоить и тем самым приобщиться.
Субъект-субъекное и субъект-объекное отношение сопровождается, аккомпанируется междометием, словом, речью, языком. Язык есть тень материальной деятельности людей. Язык ""есть царство теней" свободное (отбрасываемое, оторванное. Авт.) от "всех чувственных конкретностей""[4.91]. Язык есть оболочка взаимоотношения людей и природы. "...Не пустая оболочка, а отражение объективного мира" [4.162]. "Диалектика в е щ е й создаёт диалектику и д е й (понятий, слов. Авт.), а не наоборот"[4.178].
"...Гегель гениально угадал (именно у г а д а л, не больше) в смене, взаимозависимости в с е х понятий, в тождестве их противоположностей, в переходах одного понятия в другое, в вечной смене, движения понятий ИМЕННО ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ВЕЩЕЙ, ПРИРОДЫ"[4.179].
Как Фалес в тени от пирамиды увидел высоту пирамиды, точно так же Гегель "в переходах одного понятия в другое" увидел диалектику "вещей, природы".
Как человек ощупывает, "беспокойно бегая туда и сюда", предмет, двигаясь, совершая танец с предметом, а затем и без предмета ("в своей голове"[8.189]), точно так же он проделывает движение уже и в обратном направлении (вынося мысль вовне). На чистом (ничто) полотне движением руки, кисти (отрицание отрицания) художник воспроизводит рисунок, т. е. вовне выносит представление, где рука художника есть воплощённое его воображение (внутренное движение).
Кто при этом следит за рукой мастера?
Внимание всех приковано к рисунку, представлению, а не к движению руки мастера. Но глазами (длинной рукой!) наблюдатели, "беспокойно бегая туда и сюда", проделывают те же (или почти те же) движения, что и мастер.
Как говорящий, так и слушающий его, проделывают одно и то же движение, только "обратн(ое) по направлению"[71.353], разными органами. Более того, каждый из них повторяет себя и другого, т. е. говорящий ещё одновременно слушает себя, а слушающий одновременно себе говорит. Ибо взаимодействие органов, движение всего тела.
Читатель одновременно писатель. Понять (или передать мысль) есть взаимопереход противоположностей, взаимопереход идеального и материального. "...Прямой переход от мысли к слову невозможен" [71.356]. Взаимопереход идеального и материального не есть гладкий, лёгкий путь. На этом пути "не могут быть одни успехи, бывают неудачи, и знать причины неудач, по меньшей мере, столь же необходимо"[97.15]. Между удачей и неудачей тонкая грань.
Какова разница между устной и письменной речью?
"Совершенно понятно, что письменная речь представляет полярную противоположность устной. В письменной речи отсутствует заранее ясная для обоих собеседников ситуация и всякая возможность выразительной интонации, мимики и жеста (т. е. наглядного, непосредственного выражения движения. Авт.). Следовательно, здесь заранее исключена возможность сокращений, о которых мы говорили по поводу устной речи. Здесь понимание производится за счёт слов и их сочетаний. Письменная речь содействует протеканию речи в порядке сложной деятельости... Для письменной речи состоять из развёрнутых подлежащих и сказуемых есть закон, но такой же закон для внутренней речи – всегда опускать подлежащие и состоять из одних сказуемых"[71.340-341].
"Всегда опускать подлежащее и состоять из одних сказуемых", – таковы произведения Гегеля. Его логика вся из сказуемых (т. е. само по себе мышление, внутренняя речь). Гегель не задаётся вопросом о природе мышления, т. е. о подлежащем. Чувственное им презираемо. У него постоянное движение, взаимопереходы, но этот танец сам по себе, вне самого танцующего. Он намеренно, сознательно пользуется только окольным, кривой А – Х и Х – В "треугольника" Выготского, "царством теней", постоянно опуская, игнорируя прямую А – В "треугольника" Выготского. Но когда Гегель всё же необходимо во взаимодействии берёт обе стороны, тогда так же неизбежно он выходит на путь диалектического материализма.
Понять, усвоить логику Гегеля, значит схватить становление, развитие природы (подлежащего!). Но кто усвоил логику Гегеля!?
"Умный карандаш математика" одним из первых проделывает полный путь познания.
"...Фалес будто бы научил египтян измерять высоту их пирамид по отбрасываемой ими тени, руководясь соотношением между вышиною человека и его тени. Получается следующая пропорция: как тень человека относится к его росту, так относится тень пирамиды к её высоте... Для египтян это было чем-то новым..."[45.202].
Что проделывает Фалес внутри, т. е. каково становление, течение его мысли?
Пирамида тенью выходит вне себя, за свои пределы. Тень пирамиды есть пирамида одновременно не пирамида. Взаимопереход. Во взаимопереходе Фалес успевает схватить высоту пирамиды, она сама пала к его ногам.
А разве тень пирамиды не падала к ногам египтян? Падала. Тысячи раз падала. Но что же тогда им мешало увидеть в тени пирамиды её высоту?
"Если для египтян это было чем-то новым, то они были уж очень отсталыми..."[45.202].
"Мы хотели этим примером проиллюстрировать то положение, что звуковая и слуховая сторона слова для ребёнка представляют непосредственное единство, недифференцированное и неосознанное. Одна из важнейших линий речевого развития ребёнка как раз и состоит в том, что это единство начинает дифференцироваться и осознаваться. Таким образом, в начале развития имеет место слияние обоих планов речи и постепенное их разделение, так что дистанция между ними увеличивается вместе с возрастом и каждой ступени в развитии словесных значений и их осознанности соответствует своё специфическое отношение семантической и фазической сторон речи и свой специфический путь перехода от значения к звуку. Недостаточная дифференцированность обоих речевых планов связана с ограниченностью возможности выражения мысли и понимания её в ранних возрастах...
В начале развития в структуре слова существует исключительно его предметная отнесённость (""Обучение счёту детей, или, ещё лучше, дикарей, показывает, как слово, связанное первоначально с предметами, а затем с понятиями, отделяется постепенно от них и становится независимым""[97.89]. Авт.), а из функций – только индикативная и номинативная. Значение, независимое от предметной отнесённости, и сигнификация, независимая от указания и наименования предмета, возникают позже и развиваются по тем путям, которые мы пытались проследить и обрисовать выше.
При этом оказывается, что с самого начала возникновения этих структурных и функциональных особенностей слова они у ребёнка отклоняются по сравнению с особенностями слов в обе противоположные стороны. С одной стороны, предметная отнесённость слова выражена у ребёнка гораздо ярче и сильнее, чем у взрослого: для ребёнка слово представляет часть вещи, одно из её свойств, оно неизмеримо теснее связано с предметом, чем слово взрослого. Это и обусловливает гораздо больший удельный вес предметной отнесённости в детском слове. С другой стороны, именно из-за того, что слово связано у ребёнка с предметом теснее, чем у нас, и представляет как бы часть вещи, оно легче, чем у взрослого, может оторваться от предмета, заместить его в мыслях и жить самостоятельной жизнью. Таким образом, недостаточная дифференцированность предметной отнесённости и значения слова приводит к тому, что слово ребёнка одновременно и ближе к действительности и дальше от неё, чем слово взрослого. Ребёнок первоначально не дифференнцирует слово взрослого. Ребёнок первоначально не дифференцирует словесного значения и предмета, значения и звуковой формы слова. В ходе развития эта дифференциация происходит в меру развития обобщения, и в конце развития, там, где мы встречаемся уже с подлинными понятиями, возникают все те сложные отношения между расчленёнными планами речи, о которых мы говорили выше.
Эта растущая с годами дифференциация двух речевых планов сопровождается и развитием того пути, который проделывает мысль при превращении синтаксиса значений в синтаксис слов. Мысль накладывает печать логического ударения на одно из слов фразы, выделяя тем психологическое сказуемое, без которого любая фраза становится непонятной. Говорение требует перехода из внутреннего плана во внешний, а понимание предполагает обратное движение – от внешнего плана речи к внутреннему"[71.312-313].
"Недостаточная дифференцированность".
Как египтяне, современники Фалеса, дифференцировали пирамиду и её тень? Они её, тень, совсем отрывали от пирамиды, или, как дети слово от предмета, совсем не отрывали? Так или иначе, самостоятельно египтяне не видели отношения пирамиды и её тени, но уже с готовностью приняли это отношение от Фалеса, ибо они были восхищены решением проблемы Фалесом.
Мы видим, что вначале человек не выделяет из природы (дикарь). Затем, наоборот, человек отделяет себя от природы; природа сама по себе, а человек сам по себе. Ни там, ни здесь нет взаимодействия, дифференциации. То же самое происходит и с языком, мыслью. То язык не обособляют от предмета, то, наоборот, совсем отрывают его от материальной деятельности "в некое самостоятельное, особое царство"[101.448]. И становится невыносимо тяжело уяснить себе, "понять, что ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только проявления действительной жизни"[101. 449].
Очень важно видеть взаимодействие, взаимопереход одного в другое. Очень важно дифференцировать.
Фалес египтянам продемонстрировал дифференциальную операцию, ту же самую, что они проделывают ежеминутно вовнутряя и овнешняя движение, мысль, проделывая взаимопереход идеального и материального. Но "как трудно переносить ребёнку название одной вещи на другую"[71.312], точно так же египтянину было невдомёк дифференцировать пирамиду и тень, "вышиною человека и его тени"[45.202]. Фалес на целый порядок расширил египтянам мир. Он не только показал решение частной задачи, он показал метод, путь познания.
Фалес проделал то же самое для египтян, что через две с половиной тысячи лет проделает "умный карандаш математика" для нас. "Умный карандаш" продемонстрирует "специфическое исчисление, которое оперирует уже самостоятельно"[13.57]. За тем и другим стоит сконцентрированная практика человечества.
Пусть у = высота человека (пирамиды), а х = человек (пирамида). И пусть дана функция у=х.
Требуется найти высоту пирамиды (человека).
Найдём производную этой функции по общему правилу дифференцирования:
1-й шаг. у + Dу = х + Dх.
2-й шаг. у + Dу = х + Dх

у = х
= Dу = Dх
3-й шаг. Dу/Dх = 1
То есть суть одно и то же!! Высота тени пирамиды равна высоте самой пирамиды.
Производная аргумента по самому аргументу равна единице.
Но что такое слова?
"...Тени без тела"[13.55].
Предмет относится к предмету как их названия (слова) друг к другу. Один к одному. Суть одно и то же. То есть предметная операция влечёт за собой операцию со словами. "Слово и его звуковое строение воспринимаются ребёнком как часть вещи или как свойство её, неотделимое от её других свойств. Это явление, по-видимому, присуще всякому примитивному языковому сознанию"[71.311].
"...Так как семантический и словесный синтаксис возникают, как мы видели, не одновременно и совместно, а предполагают переход и движение от одного к другому. Но этот сложный процесс перехода от значений к звукам развивается, образуя одну из основных линий в совершенствовании речевого мышления. Это расчленение речи на семантику и фонологию не дано сразу и с самого начала, а возникает только в ходе развития: ребёнок должен дифференцировать обе стороны речи, осознать их различие и природу каждой из них для того, чтобы сделать возможным то нисхождение по ступеням, которое, естественно, предполагается в живом процессе осмысления речи. Первоначально мы встречаем у ребёнка неосознанность словесных форм и словесных значений и недифференцированность тех и других"[71. 311].
""- Подобно тому как одно и то же нравственное изречение в устах юноши, хотябы он понимал его совершенно правильно, лишено того значения и объёма, которое оно имеет для ума умудрённого жизнью зрелого мужа, выражающего в нём всю силу присущего ему содержания""[4.90].



Дифференциация даётся субъекту прежде, чем он научается дифференцировать (тело и "тени без тела"[13.55]).
Если операция, действие с предметом, телом сопровождается, аккомпанируется словами, понятиями и тем самым "диалектика вещей (явлений, мира, п р и р о д ы)... отраж(ается)... в диалектике понятий"[4.178,162,178], то это неизбежно влечёт за собой обратный процесс, а именно "в смене, взаимозависимости в с е х понятий, в тождестве их противоположностей, в переходах одного понятия в другое, в вечной смене, движения понятий ИМЕННО ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ВЕЩЕЙ, ПРИРОДЫ"[4.179].
"Диалектика в е щ е й создаёт диалектику идей ("теней без тела". Авт.), а не наоборот...
Каждое понятие находится в известном ОТНОШЕНИИ, в известной связи со в с е м и остальными"[4.178-179].
Выходит, если мы проделываем с "тенью без тела" то же самое, что и с самим телом, то и результат должен бы быть один и тот же. Исторически так оно и случилось. Впервые это наглядно показал "умный карандаш математика", когда Ньютон и Лейбниц стали сознательно применять дифференциальную операцию, которая неосознанно, интуитивно проделывалась с самого ""перво(го) начала""[4.264] и "первое начало" и есть не что иное, как дифференциальная операция, путь познания, метод, "беспокойно бегая туда и сюда".
Так как же ""перейти границу""[4.231] от материи к идеальному, а от идеального к материальному?
"Тем более нужен ясный и последовательный интеллект Декарта, чтобы осознать получающуюся отсюда трудность, проблему: каким же образом эти два мира (т. е. мир понятий, мир "внутренних состояний мышления", с одной стороны, и мир вещей во внешнем пространстве - с другой) всё-таки необходимо согласуются между собой?...
Мысль и бытие не могут вообще соприкасаться друг с другом, ибо в таком случае их граница (линия или хотя бы точка соприкосновения) как раз и была бы тем, что одновременно и разделяет и свзывает их между собой.
Из-за отсутствия такой границы мысль не может "ограничивать" протяжённую вещь, а вещь - идею, мысленное выражение. Они как бы свободно проникают, пронизывают друг друга, нигде не встречая границу. Мысль, как таковая, не способна взаимодействовать с протяжённой вещью, а вещь - с мыслью, каждая вращается "внутри себя".
Сразу возникает проблема: как же связаны между собой в человеческом индивиде мысль и телесные отправления?"[34.22-23].
Данная проблема ежеминутно возникает и ежеминутно разрешается.
Мысль ""вечно создаёт это противоречие и вечно преодолевает его...""[4.177].
Как!?
А это и есть суть дифференциальная операция, её необходимые шаги. Впервые непосредственно столкнулись с пограничной ситуацией в математике, с нахождением точки касания. Точка касания одновременно находится и на кривой и на прямой, т. е. и есть "то "третье""[34.21,24], требующая наитончайшей, глубочайшей дифференциации (см. рис. 3 и 8). "Она есть граница пространства в пространстве, отрицание пространства и в то же время "причастна к пространству" - "есть тем самым диалектическое внутри себя""[4.276].
Эта точка, пограничная ситуация, ""содержит в себе всё""[4. 232], всю логику Гегеля.
""Рассудку не стоит большого труда показать, что всё высказываемое об идее (мысли. Авт.) внутренне противоречиво. Однако по всем пунктам ему можно воздать той же монетой, или, вернее, ему уже воздано в идее той же монетой; - последнее есть работа разума, которая, разумеется, не так легка, как работа рассудка. - Если рассудок показывает, что идея сама себе противоречит, потому что, например, субъективное лишь субъективно, объективное же противоположно ему; что бытие есть нечто совершенно другое, нежели понятие, и поэтому не может быть извлечено из него; что конечное так же лишь конечно и является прямой противоположностью бесконечного, следовательно, не может быть тождественно с последним, и так далее по отношению ко всем определениям (материальное и идеальное и т. п. Авт.), - то логика (Гегеля. Авт.) показывает, наоборот, противоположное, именно, что субъективное, которое лишь субъективно, конечое, которое лишь конечно, бесконечное, которое должно быть лишь бесконечным и т. д. (материальное только материальным, идеальное только идеальным и т. д. Авт.), не обладают истинностью, противоречат сами себе и переходят в свою противоположность; таким образом этот переход и единство, в котором крайности заключены как снятые, как некоторая видимость или моменты, обнаруживают себя как истина этих крайностей""[4.180-181].
Шаги дифференциальной операции есть шаги, движение, развитие как материального, предмета, так и мысли. Разница только в том, что развитие природы во времени и пространстве, тогда как мысль протекает мгновенно, магически, идеально. ""То, что является деятельностью формы (мышления! Авт.), есть далее в той же мере собственное движение самой материи""[4.130].
Как действие с предметом приводит нас к его превращению, переходу, так и действие с "тенью без тела" дают нам тот же результат. Возьмём явление падения тела. Галилей чувственно, на опыте приходит к выводу, что закон падения материальной точки в пустоте выражается формулой s = 1/2 gt2. Можно ли практически узнать мгновенную скорость в той или иной точке? Можно. Спидометр нам как раз это и демонстрирует.
А можно ли теоретически найти формулу скорость такого движения в какой-нибудь данный момент t?
Оказывается, можно. Нам её даст дифференциальная операция, где будет схвачен момент перехода из падения в данный момент t. Он будет выражен формулой V = gt, которую даёт нам дифференциональная операция.

<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>