<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Динамика страхов: от 1-го к 3-му этапу
Одной из особенностей методики массового опроса россиян в 1996 г. явилось то, что выборочная совокупность была разбита на три этапа. Это в первую очередь было обусловлено тем, что в 1996 году проходили выборы президента России, от результатов которых во многом зависело будущее страны: продолжатся ли начатые в 1992 г. реформы или в случае поражения реформаторов во главе с Ельциным этот процесс будет прерван. Поэтому в качестве дополнительной цели исследования мы намечали проанализировать динамику страхов россиян в ходе избирательной кампании.
В соответствии с этим было намечено, что из общей выборочной совокупности примерно одна треть респондентов интервьюируется до начала избирательной кампании, другая треть — между первым и вторым туром и, наконец, последняя треть опрашивается после завершения избирательной кампании. Учитывая уникальность этой избирательной кампании, поскольку в начале ее рейтинг Ельцина был весьма низкий и поэтому потребовались очень большие силы и средства, чтобы изменить эту ситуацию. Ведущие банкиры, которые тогда выступили как единая команда, выделили для этого огромные средства, в штаб вошли представители основных средств массовой информации, которые делали все возможное и невозможное для победы Ельцина.
В ходе этой беспрецедентной акции происходили крупные кадровые передвижки. Были отправлены в отставку начальник охраны президента Коржаков и директор ФСБ Барсуков и др. Вернулся и фактически возглавил штаб по выборам президента Чубайс. Мы напоминаем об этом потому, что это была не просто избирательная кампания, а полная драматических событий борьба за власть в стране. И здесь команда Ельцина сражалась не жалея сил, долларов и рублей, ибо речь шла буквально о жизни и смерти, поскольку поражение Ельцина означало для членов команды потерю своей собственности, своих властных позиций и перспектив своего существования в этой стране.
Все эти события заслуживают особого всестороннего исследования, которое станет возможным, когда станут доступны многие ныне неизвестные документы и факты. Поэтому не следует переоценивать наш анализ этих событий, который мы реализуем через призму страхов и тревог населения России, их динамики в ходе избирательной кампании. Тем не менее возможно и он будет интересен для современного читателя и будущего историка.
Отметим особенность коммунистического электората по сравнению с ельцинским. Она состоит в том, что к оппозиции примыкали люди, напуганные, с повышенным чувством страха и тревоги, в то время как к ельцинскому электорату относились те, кто более спокойно воспринимал сегодняшнюю действительность. Помимо них существовало и большое “болото”, люди, не определившиеся или часто менявшие свои оценки и предпочтения. Вот за них-то в первую голову и развертывалась избирательная борьба.
Что же произошло, по нашим данным, с оценками страхов и тревог с 1-го по 2-й этап?
Надо отметить, что президентской команде удалось в кратчайший срок повысить рейтинг Ельцина. Это нашло отражение и в динамике страхов и тревог. В подтексте пропагандистская кампания этой команды как бы умиротворяла, успокаивала тех, кто еще не принял решения, и тем самым вовлекала их в ельцинский электорат, существенно увеличивая его. Начнем с общих цифр. С 1-го по 2-й этап произошло заметное снижение страхов и тревог по 36 видам, в том числе по наиболее существенным. По 7 видам, однако, отмечался некоторый рост. Это распространение ядерного оружия и угроза ядерной войны, космическая катастрофа, бессмысленность жизни, масонство, перенаселение, захват власти инопланетянами. Любопытно, что, несмотря на активную антикоммунистическую пропаганду, опасения по поводу прихода к власти коммунистов уменьшились.
Но главное, уменьшились страхи по поводу снижения жизненного уровня, химического и радиационного заражения земли, воды, продуктов, полного беззакония, криминализации, массовых эпидемий, коррупции власти, уничтожения лесов, гражданской войны, терроризма, неурожая, истощения ресурсов, озоновых дыр, скопления отходов, генетического вырождения, утраты русских традиций, природных бедствий, кризиса семьи, диктатуры и массовых репрессий, сокращения рождаемости, неверия в Бога, американизации жизни, нападения соседних государств, глобального потепления, геноцида, неонацизма, преобладания иммигрантов, конца света, исчезновения белых, нашествия ислама, сионизма и др.
Те 7 видов, по которым наблюдался рост, касался не внутренних проблем развития страны, а разного рода внешних опасностей. Поэтому мы можем еще раз фиксировать, что с 1-го по 2-й этап произошло заметное снижение страхов и тревог по 36 из 43 видов, причем по самым болезненным и существенным. Это, на наш взгляд, способствовало переходу в президентский электорат части населения и в конечном счете обеспечило победу Ельцина.
Однако после победы Ельцина, т.е. при переходе от 2-го к 3-му этапу начинается откат. Похоже, начинаются массовые разочарования. По 20 видам тревог и страхов начинается рост, в том числе по самым существенным: химическое и радиационное заражение земли, воды, продуктов, снижение жизненного уровня, полное беззаконие, криминализация, массовая безработица, коррупция властных структур, гражданские и межэтнические войны, терроризм, диктатура, американизация жизни и т.п. Словно люди очнулись от массового гимноза и вдруг вновь увидели, что все плохо и ничего не меняется.
Подобные маятниковые колебания в настроении, тревогах и страхах россиян весьма важно изучать. Они — ключ к пониманию многих вопросов практической политики. Здесь еще раз раскрывается демагогичность заявлений большевиков, которые они делали каждый год: “Народ сделал свой выбор”. Да, он сделал свой выбор и тут же пожалел о нем.
Глава 11 (В.Шубкин). География страхов
Сначала мы не собирались вести статистическую разработку полученных материалов обследования в разрезе отдельных метарегионов. Но потом все-таки сделали ее. И, как оказалось, не зря.
Уже при анализе суммарных индексов катастрофизма обнаружилось, что разрыв между регионами весьма значителен: так, на Севере и Северо-Западе индекс катастрофизма 0,51, в то время как на Юге и Юго-Западе он составляет 1,08, т.е. превышает первый более чем в два раза. Почти такой же, как на Севере и Северо-Западе, индекс катастрофизма в Сибири и на Дальнем Востоке (0,55). В Центре — 0,59, в Поволжье и на Урале — 0,67.
При этом постоянный страх испытывают примерно в два раза больше женщин, чем мужчин, как отмечалось раньше. Так, в Центре ИКсум. у мужчин 0,33, у женщин 0,77, на Севере и Северо-Западе соответственно 0,37 и 0,63, на Юге и Юго-Западе 0,83 и 1,28, в Поволжье и на Урале 0,37 и 0,85, в Сибири и на Дальнем Востоке 0,38 и 0,68.
Если перейти от суммарного индекса катастрофизма к индексам катастрофизма по отдельным группам опасностей, то в принципе мы наблюдаем ту же тенденцию. Так, ИК1 в Центре — 0,54, в том числе у мужчин 0,23 и у женщин 0,76, на Севере и Северо-Западе 0,56, в т.ч. у мужчин 0,34, у женщин 0,74, на Юге и Юго-Западе 1,10, в т.ч. соответственно 0,75 и 1,37, в Поволжье и на Урале 0,79, в т.ч. 0,33 и 1,09, в Сибири и на Дальнем Востоке 0,50, в т.ч. 0,25 и 0,71.
Довольно высокие индексы катастрофизма и по группе экологических опасностей. Так, ИК2 в Центре 0,66, в т.ч. 0,36 и 0,87, на Севере и Северо-Западе 0,46, в т.ч. 0,41 и 0,50. на Юге и Юго-Западе 1,26, в т.ч. 0,98 и 1,48, в Поволжье и на Урале 0,74, в т.ч. 0,44 и 0,93, в Сибири и на Дальнем Востоке 0,64, в т.ч. 0,41 и 0,82.
ИК3 в Центре 0,83, в т.ч. 0,49 и 1,07, на Севере и Северо-Западе 0,73, в т.ч. 0,52 и 0,90, на Юге и Юго-Западе 1,42, в т.ч. 1,19 и 1,60, в Поволжье и на Урале 0,80, в т.ч. 0,49 и 1,00, в Сибири и на Дальнем Востоке 0,71, в т.ч. 0,58 и 0,81. Наконец, ИК4, который заметно ниже вышеуказанных опасностей. Так, в Центре он составляет 0,32, в т.ч. 0,24 и 0,38, на Севере и Северо-Западе 0,31, в т.ч. 0,20 и 0,39, на Юге и Юго-Западе 0,53, в т.ч. 0,34 и 0,68, в Поволжье и на Урале 0,33, в т.ч. 0,20 и 0,41, в Сибири и на Дальнем Востоке 0,34, в т.ч. 0,27 и 0,39.
Уже здесь при анализе индексов катастрофизма по группам опасностей начинают проявлять себя некоторые особенности. Обнаруживаются как бы метарегионы-антагонисты. Наибольшие индексы катастрофизма мы наблюдаем на Юге и Юго-Западе, наименьшие — на Севере и Северо-Западе. Остальные метарегионы занимают промежуточное положение, хотя можно было бы сказать, что Сибирь и Дальний Восток тяготеют к Северу и Северо-Западу, а Поволжье и Урал к Югу и Юго-Западу.
Пока мы здесь не будем пытаться искать экономических, исторических, политических и иных причин этих социально-психологических особенностей. Просто отметим для себя это как своеобразный намек. К нему мы должны, видимо, вернуться после того, как мы проанализируем не в укрупненном виде, а более дифференцированно страхи и тревоги, которые испытывает население различных метарегионов по поводу конкретных опасностей и угроз.
Как видно из таблицы, по первой группе опасностей угроза ядерной войны вызывает наибольшую тревогу и страх в Сибири и на Дальнем Востоке (43,8%), меньше всего — в Центре (24,7%). Терроризм значительно больше тревожит особенно на Юге и Юго-Западе (60,3%), меньше всего в V метарегионе. Нападением соседних государств обеспокоены всего 17,2 на Севере и Северо-Западе и максимально 26,6 в III метарегионе. А вот гражданскими и межэтническими войнами, которые уже стали элементами повседневной жизни в нашей стране, на Юге и на Юго-Западе опасаются более 60% населения и этот процент не опускается ниже 40%. Страшатся геноцида больше всего жители Центра, а меньше всего во II метарегионе. Больше половины респондентов на Юге и Юго-Западе пугает возможность захвата власти экстремистами, меньше всего эта опасность тревожит в V метарегионе.
Диктатура и массовые репрессии вызывают тревогу и страх у трети респондентов III метарегиона, опять наименьший показатель в V метарегионе. Больше половины опрошенных на Юге и Юго-Западе боятся катастрофического неурожая, а в Центре — всего 27,4%. Природные бедствия страшат почти 40% в III метарегионе и менее четверти в Центре. Несмотря на большое количество респондентов считающих себя православными, сравнительно боятся конца света: больше всего в IV метарегионе, меньше всего — во II метарегионе.
Во второй группе — рекордный процент более трех четвертей респондентов в метарегионе Юг и Юго-Запад боятся химического и радиационного заражения воды, воздуха, продуктов. Даже минимальный процент в Сибири и на Дальнем Востоке превышает шестьдесят процентов. В остальных метарегионах процент от 63 до 71. Около семидесяти процентов (69,2 в III метарегионе) боятся массовых эпидемий, распространения СПИДа и других смертельных заболеваний. Минимум по этому показателю в V метарегионе (53,9). Больше половины респондентов (за исключением IV метарегиона, где этот показатель 48,6) испытывают сильную тревогу и постоянный страх в связи с уничтожением лесов на планете. Особенно обеспокоены (44,7%) истощением природных ресурсов в Сибири и на Дальнем Востоке, наименее в I метарегионе. В III метарегионе почти 42% респондентов опасаются озоновых дыр в атмосфере и опять минимум по этому показателю в Центре. Глобальное потепление климата тревожит 30% на Юге и Юго-Западе, а на Севере и Северо-Западе в два раза меньше. Сокращением рождаемости в России наиболее обеспокоены в Центре (30,3), а меньше всего (15,1) на Севере и Северо-Западе. Что касается такой опасности, как гибель землян в результате космической катастрофы (столкновение с астероидами, кометами и т.п.), то она страшит 19% в III метарегионе, и всего 12% в Центре. Наконец, перенаселение из опасностей второй группы страшит на Юге и Юго-Западе 18,3% респондентов, а на Севере и Северо-Западе всего 0,3%.
Теперь относительно опасностей и катастроф, объединенных в третью группу. Здесь на первом месте беззаконие. Его страшатся 75% в третьем метарегионе. Наименьшее значение этого показателя на Севере и Северо-Западе. Но и здесь он более 60%. Примечательно, что в III метарегионе он выше такого важнейшего показателя, как снижение жизненного уровня, обнищание общества 73,7% и криминализация общества — 71,2%. Хотя необходимо отметить, что во втором метарегионе больше всего тревог с обнищанием и криминализацией. Весь букет реальных угроз (обнищание и криминализация) несколько ниже в Сибири и на Дальнем Востоке (соответственно 58,6 и 62,5). Массовая безработица опять больше страшит респондентов III метарегиона (67,7%) и меньше половины — в Центре (48,8%). Наиболее тревожит коррупция в III метарегионе (64,8), затем идет Центр (54,8%), IV и V метарегионы и в конце Север и Северо-Запад. Кризисом семейных ценностей наиболее обеспокоены в Сибири и на Дальнем Востоке, меньше всего во II метарегионе. Центр, как и следовало ожидать, более всего страшится перенаселения городов (24,4%), а Север и Северо-Запад — меньше всех (6,5%). Скопление неиспользуемых отходов тревожит больше всего респондентов III метарегиона (47,7%), Центра (44,5%), меньше всего — V метарегион. Преобладание иммигрантов, которые не хотят или не способны освоить наши культуру, язык, образ жизни, больше всего страшит респондентов Центра, а меньше всего — Севера и Северо-Запада. Здесь же в Центре сильную тревогу вызывает осознание бессмысленности жизни и неизбежности смерти (18,5%), а в IV метарегионе — только 11,4%. Наконец, больше всего страшит утрата чувства коллективизма, взаимопомощи, крайний индивидуализм респондентов из Сибири и Дальнего Востока (31,5%), а менее всего — во II метарегионе.
Наконец, угрозы и опасности четвертой группы. Здесь, пожалуй, больше всего беспокойств связано с распространением ядерного оружия. В III метарегионе — 61,2%, в Центре — 48,7%. Меньше всего в V метарегионе 43,1%. Страшит и беспокоит респондентов генетическое вырождение. В III регионе 42,9%, меньше всего в V метарегионе 26,9%. Следовало бы так же отметить тревогу, связанную с утратой русских традиций. В III регионе (38,1%), в Центре — 37,8%, наименее в V метарегионе — 31,7%. Американизация жизни тревожит от 14,2% во II метарегионе, до 27,3% в III метарегионе. Нашествие ислама больше, чем другие регионы, страшит Центр (11,9%), Юг и Юго-Запад 10,5%, меньше V метарегион 6,6%. Сионизм и еврейские заговоры тревожат 10,6% на Юге и Юго-Западе, в остальных регионах процент колеблется от 3,1 до 5,5. Масонство почему-то дает более высокий процент, чем предыдущая угроза: 12,5% на Юге и Юго-Западе и минимум 5,8% в IV метарегионе. Распространение неонацизма и ему подобных сил тревожит в два раза большее число респондентов. Еще больше страшит особенно в Центре (44,5%) приход к власти радикальных коммунистов. Исчезновение “белой расы” как результат высокой рождаемости у народов с другим цветом кожи тревожит 18,2% в III и лишь 11,0% в IV метарегионе. Американизация жизни в Россси тревожит 27,3% в III метарегионе, 26,4% — в V, 21,5% в Центре и лишь 14,2% во II. Что касается такой полуфантастической опасности, как захват Земли инопланетянами, то ее страшатся от 5,5 до 7,6%. Наконец, опасности, связанные с неверием в Бога, грубым материализмом, бездуховностью, тревожат почти 30% респондентов в Центре, и лишь 19,2% на Юге и Юго-Западе.
Все эти описанные выше показатели, безусловно, в определенной мере персонифицируют респондентов из разных метарегионов и дают важную дополнительную информацию по сравнению с той, которой мы располагали вначале, при общем недифференцированном анализе обследования. Можно сказать, что теперь проступают как бы типы разных метарегионов, которые можно попытаться интерпретировать с позиций исторических, экономических, географических и политических.
Перед нами прежде всего необычный метарегион. Это Юг и Юго-Запад. Присмотримся к нему еще раз внимательней. Он, безусловно, является лидером в тревогах и страхах. В самом деле: из 43 вовлеченных нами в анализ угроз и опасностей по 31 он дает максимальный процент переживающих сильную тревогу и постоянный страх респондентов. В том числе как терроризм, нападение соседних государств, гражданские и межэтнические войны, захват власти экстремистами, диктатура и массовые репрессии, катастрофический неурожай, природные бедствия, перенаселение, химическое и радиационное заражение воды, воздуха, продуктов, опасность уничтожения различных видов животных, массовые эпидемии, распространение СПИДа и других смертельных заболеваний, возникновение озоновых дыр, уничтожение лесов, потепление климата, гибель Земли в результате космической катастрофы (столкновение с астероидами, кометами и т.п.), массовая безработица, криминализация общества, коррупция властных структур, полное беззаконие, скопление неиспользуемых отходов, снижение жизненного уровня, обнищание общества, сионизм и еврейские заговоры, масонство и его попытки захватить мир, распространение неонацизма и ему подобных сил, американизация жизни в России, распространение ядерного оружия, генетическое вырождение нации, утрата русских традиций.
При этом наибольшие тревоги и страхи вызывают:
Химическое и радиационное заражение воды, воздуха, продуктов — 75,3%
Полное беззаконие — 75,0%
Снижение жизненного уровня, обнищание общества — 73,7%
Криминализация общества — 71,2%
Массовые эпидемии, распространение СПИДа и других смертельных заболеваний — 69,2%

Метарегион Центр лидирует лишь по 8 видам угроз и опасностей. Это приход к власти радикальных коммунистов (44,5%), преобладание иммигрантов, которые не хотят или не способны освоить наши культуру, язык, образ жизни (30,4%), сокращение рождаемости в России (30,3%), неверие в Бога, грубый материализм, бездуховность (29,6%), геноцид, т.е. массовые преследования людей по этнонациональной принадлежности (27,4%), опасное перенаселение городов (24,4%), осознание бессмысленности жизни и неизбежности смерти (18,5%), нашествие ислама (11,9%).
Метарегион Сибирь и Дальний Восток лидирует по 5 видам опасностей и угроз. Это истощение природных ресурсов (44,7%), ядерная война (43,8%), кризис семейных ценностей (43,1%), утрата чувства коллективизма, взаимопомощи, крайний индивидуализм (31,5%), захват Земли инопланетянами (7,6%).
Метарегион Поволжье и Урал больше всех страшится лишь одного вида угроз — конца света (16,2%). Что же касается Севера и Северо-Запада, то здесь нет ни одной.опасности или угрозы, которые респонденты страшились бы больше, чем в других метарегионах.
Итак: Юг и Юго-Запад — 31, Центр — 8, Сибирь и Дальний Восток — 5, Поволжье и Урал — 1, Север и Северо-Запад — 0!
Чем же Юг и Юго-Запад отличен от других регионов? Как видно, здесь меньше боятся прихода к власти коммунистов, не страшатся преобладания иммигрантов, сокращения рождаемости, неверия в Бога, бездуховности, геноцида, перенаселения городов, осознания бессмысленности жизни и неизбежности смерти, нашествия ислама. Здесь не так, как в Сибири и на Дальнем Востоке, опасаются истощения природных ресурсов, ядерной войны, утраты чувства коллективизма и взаимопомощи, не говоря уже о захвате Земли инопланетянами или конца света. Но почти три четверти респондентов этого метарегиона указывают пять самых грозных опасностей и плюс 26 других.
Самым важным результатом анализа в метарегионах является безусловно определение эпицентра страхов и тревог в России. Им, безусловно, является Юг и Юго-Запад. Теперь, когда мы рассмотрели не только укрупненно индексы катастрофизма, но и конкретные данные об опасностях и тревогах, мы можем решительно утверждать, что если Россия сегодня это “общество всеобщего риска”, как пишет О.Н.Яницкий (40), то Юг и Юго-Запад страны это место, где социально-психологическое состояние населения характеризуется не просто катастрофическим сознанием, но близко к тотальной панике.
Чем же это вызвано?
Выборка, как отмечалось выше, строилась так, что в метарегионе Юг и Юго-Запад опрашивались из Черноземного центра жители г.Семилуки Воронежской области и из Северо-Кавказского экономического района жители г.Волгодонска Ростовской области.
Районы Юга и Юго-Запада в России — это традиционно богатейшие районы России, где благоприятные природные условия счастливо сочетались с умелым и трудолюбивым населением, что превращало их в настоящую житницу страны. Поэтому сельские районы избежали здесь того массового “раскрестьянивания”, которое типично для районов Севера и Северо-Запада, для современного пейзажа которых так характерны брошенные или умирающие деревни. Поэтому нужны были какие-то чрезвычайные обстоятельства, чтобы привести население Юга и Юго-Запада страны в состояние паники.
Здесь, видимо, сказывается прежде всего близость этих районов к Кавказу, который нынче является эпицентром этнических конфликтов и войн, которые неизбежно порождают высокую интенсивность тревог, страхов, катастрофического сознания. Тем более, что здесь живет память об Отечественной войне, которая так же прокатилась по этим регионам.
Не следует забывать, что это традиционно казацкие районы, расказачивание которых началось еще в годы Гражданской войны, а в годы Советской власти казачество было истреблено и репрессировано, ликвидировано как класс. Оно лишь совсем недавно было реабилитировано и стало возрождаться. Но до последнего времени казаки, готовые с оружием в руках отстаивать свои права и защищать свой дом, свои семьи, были лишены организации и оружия, оказавшись с голыми руками против вооруженных до зубов весьма агрессивных ряда народов Северного Кавказа, и прежде всего против чеченцев, которые под флагом суверенитета и мести по-прежнему открыто объявляют о своих намерениях организовать диверсии и террористические акты против России. Поэтому состояние сильной тревоги и постоянного страха характерно здесь не только для женщин, но и для мужчин.
Как показывает анализ, антиподом Югу и Юго-Западу, безусловно, является Север и Северо-Запад. За цифрами словно проглядывает как бы коллективный образ респондента из этого региона, который видит реальные угрозы и опасности, дифференцирует их, но делает все это спокойно, без паники и ажиотации. Может быть, не случайно А.И.Солженицын в своей знаменитой статье “Как нам обустроить Россию?” большие надежды на будущее связывал именно с Севером России.
Что же касается Центра, то он более политизирован. Здесь не могла не сказаться активная антикоммунистическая кампания Ельцина и его команды в период президентских выборов. Отсюда высокая оценка опасности прихода к власти коммунистов. При этом Центр, с одной стороны, боится преобладания иммигрантов, нашествия ислама, перенаселения городов, но тут же решительно выступает против геноцида. Здесь респонденты против неверия в Бога, за духовность и в связи с этим опасаются бессмысленности жизни и неизбежности смерти. Такой вот сложный и внутренне противоречивый конгломерат тревог и страхов. В какой-то мере это свойственно и районам Поволжья и Урала, Сибири и Дальнего Востока.
Однако при этом наибольшие тревоги и страхи, хотя и в разной последовательности, связаны с той основной пятеркой, которую мы выделили при анализе Юга и Юго-Запада. В этом смысле мы, конечно, могли бы предполагать, что процессы, которые происходят в этом метарегионе, несомненно должны со временем проявиться и в других. Юг и Юго-Запад, таким образом своеобразный “маяк” катастрофического сознания России.
Глава 12 (В.Шубкин). Страхи у россиян и у иммигрантов из России в США
Мы уже отмечали, что пока в США не было проведено репрезентативного обследования, аналогичного нашему. Поэтому мы не имеем возможности сопоставлять американские и российские данные. Тем больший интерес представлял для нас опрос, который провел по нашей анкете Самуэль Клигер (13) среди иммигрантов из России, проживающих в Нью-Йорке и Бостоне. Он для обследования отобрал две группы:
1. Группа в 50 человек в Бостоне. Эта группа имела следующие основные характеристики: им в среднем около 60 лет и они проживают в Америке 2 года.
2. Вторая группа тоже 50 человек была отобрана в Нью-Йорке из относительно молодых людей (в среднем 25 лет), которые проживают в США только 2 месяца.
Обе группы характеризуются высоким уровнем образования (более 60% окончили вузы).
Самуэль Клигер приводит данные о проценте респондентов, переживающих тревогу и страх в Советском Союзе в 1989-90 гг. (по данным ВЦИОМа), в России в 1996 г. (по нашим данным) (второй этап обследования), а также среди иммигрантов в Нью-Йорке и Бостоне в 1996 г. Эту таблицу мы сократили и модернизировали, введя вместо данных по второму этапу нашего исследования, который использовал Клигер, полные данные по 1350 интервью.
Как видно, по сравнению с Советским Союзом процент тех, кто боится в России возврата массовых репрессий, возрос в 2 раза, тирании и беззакония — в 3 раза, нищеты, криминализации, национальных конфликтов — в 4 раза. При этом снизился процент тех, кто боится ядерной войны и природных катастроф.
Что же касается иммигрантов, то уровень страхов и тревог по всем показателям (за исключением страха смерти и возврата к массовым репрессиям у молодых нью-йоркцев) значительно ниже, чем в России. При этом такие показатели, как беззаконие, национальные конфликты, возврат к массовым репрессиям, выше у тех, кто недавно прибыл в США и у кого еще свежи воспоминания о современной жизни в России. Однако нищеты больше боятся пожилые иммигранты в Бостоне, чем молодые в Нью-Йорке.
В России и в США респонденты отвечали на вопрос, в какой мере они уверены в своем будущем.

Таблица 1
Уверенность в будущем в 1996 г.
(в %)


В России
Российские иммигранты
В Нью-Йорке
В Бостоне
Вполне уверен
8,3
23,3
9,3
Скорее уверен
20,3
34,9
20,9
Скорее не уверен
36,6
20,9
34,8
Совершенно не уверен
22,5
4,7
18,8

Меньше трети россиян уверены в своем будущем. В этом они очень похожи на пожилых бостонцев. Напротив, почти две трети молодых иммигрантов в Нью-Йорке уверены в своем будущем и лишь четверть из них не уверены. Любопытно отметить, что более длительный срок пребывания иммигрантов в США не укрепляют их уверенность в будущем.
Что же касается подоплеки страхов о будущем, то в интервью были вопросы, которые позволяют представить ответы в виде такой таблицы. Вопрос ставился так: “Вы сказали, что не уверены в будущем людей, занимающих такое же общественное положение, как Вы. Как бы Вы охарактеризовали такое состояние?”

Таблица 2
Испытывали сильную тревогу и постоянный страх, думая о людях (%)

В России
Российские иммигранты
В Нью-Йорке
В Бостоне
1. Той же социальной группы
63,1
20,9
23,3
2. Проживающих в том же городе или регионе
33,3
11,6
9,4
3. Той же этнической группы
83,3
23,3
25,6
4. Того же поколения
52,3
9,3
30,2
5. Россия
66,4
37,3
27,9

Российские иммигранты испытывали более сильные тревогу и страх по поводу будущего России, чем по поводу своей социальной, этнической группы или по поводу жителей своего региона или своего поколения. Однако они озабочены этим в два-три раза меньше, чем жители России.
Специально следует сказать об уровне тревог в России и среди иммигрантов в США.

Таблица 3
Процент тех, кто сказал “да”

Утверждения
В России
Российские
иммигранты
В Нью-Йорке
В Бостоне
1. Взаимоотношения с окружающими стали очень сложными
32,4
17,3
32,6
2. Ваш сон прерывается кошмарами и бессонницей
27,7
17,3
34,9
3. Вы стали нервны и раздражительны
49,1
48,8
46,5
4. Каждый день преследуют мысли о работе
31,1
53,5
25,6
5. Вы потеряли способность что-либо решать
11,8
11,6
18,6
6. Вы думаете, что все потеряло ценность и жизнь более не интересна
14,9
4,7
14,0
7. Вы тяжело переносите трудности
33,7
25,6
48,8
8. Вы подвергаетесь критике и недоброжелательности со стороны окружающих
18,0
17,3
11,6
9. Бывает так, что Вы спорите, зная, что Вы неправы
28,5
32,6
9,3
10. Вещи вокруг Вас стали непонятными и странными
16,4
7,0
11,6
11. Вы испытываете ощущение бодрости
37,9
39,5
20,9

При анализе этой таблицы бросается в глаза близость данных по России и Бостону. С другой стороны, как и следовало ожидать, молодых иммигрантов постоянно преследуют мысли о работе (53,5%), они чаще спорят, зная, что они неправы и, конечно, ощущают бодрость в два раза больше, чем пожилые бостонцы. В целом, если и есть различия между россиянами и иммигрантами, то они не столь разительны как при анализе страхов и тревог, связанных с конкретными угрозами и опасностями, к анализу которых мы сейчас приступаем.

Прежде всего отметим, что россияне, безусловно, превосходят иммигрантов своими тревогами и страхами по всем позициям. Исключением является угроза захвата власти радикальными коммунистами (здесь у иммигрантов 39,6% и 51,1% против 21,6% у россиян), распространение неонацизма и насилия (соответственно — 55,8 и 58,2% против 17,7% в России), нашествие ислама (18,6% и 39,5% против 9,0% у россиян), геноцид 44,2% и 41,8% против 19,7 в России). Что касается терроризма, то у иммигрантов 44,2% и 48,9%, а у россиян 45,4%. Итак, отметим, иммигранты в отличие от россиян боятся геноцида, ислама, неонацизма и коммунизма.
Существенно отличаются россияне от иммигрантов своими страхами полного беззакония, криминализации, захвата власти экстремистами или мафией, ядерной войны, гражданских и этнических войн, нападением со стороны других государств. Так, нападения других государств в России боятся 21,8%, в Бостоне — 7%, а в Нью-Йорке — 0. Здесь, вероятно, сказывается почти отключенность тех, кто оказался за океаном, от реальных проблем, которые не могут игнорировать россияне.
Может быть, поэтому же иммигранты не очень обеспокоены и экологическими бедами, которые вызывают сильные тревоги и страхи в России. Природные бедствия, катастрофический неурожай, истощение природных ресурсов, химическое и радиационное заражение воды, воздуха, продуктов, исчезновение лесов и животных, накопление отходов, глобальное потепление — все это заметно меньше тревожит новых американцев, чем россиян.
Иммигранты из всего перечня страхов и тревог лидируют по 4 показателям: геноцид, ислам, неонацизм и коммунизм. Т.е. если говорить по группам опасностей, их страхи в основном связаны с бедствиями, порождаемыми так называемыми враждебными силами (группа IV), где у россиян, напротив, самые низкие показатели, особенно по сравнению с социально-экономическими потрясениями (группа III) и экологическими катастрофами (группа II).
Попробуем подвести итоги.
1. Прежде всего нужно отметить, что по сравнению с данными по Советскому Союзу (1989-90 гг.) в современной России (1996 г.) процент тех, кто боится возврата массовых репрессий, вырос в 2 раза, тирании и беззакония в 3 раза, нищеты, криминализации, национальных конфликтов в 4 раза. Это свидетельствует о том, что катастрофичность сознания россиян катастрофически возросла в годы так называемых демократических реформ.
2. Уровень страхов и тревог у иммигрантов по всем показателям значительно ниже, чем у россиян. При этом такие показатели, как беззаконие, национальные конфликты, возврат к массовым репрессиям выше у тех, кто недавно прибыл в США и у кого, видимо, еще свежи воспоминания о современной жизни в России.
3. Что касается чисто психологических тревог, то здесь обнаруживается большое сходство между россиянами и пожилыми бостонцами. Молодых же иммигрантов в Нью-Йорке постоянно преследуют мысли о работе, они чаще спорят, сознавая, что они неправы. При этом у них, естественно, ощущение бодрости почти в два раза выше, чем у бостонцев.
4. Менее трети россиян уверены в своем будущем. В этом на них весьма похожи бостонцы и заметно отличаются от молодых иммигрантов в Нью-Йорке, у которых этот показатель в два раза выше.
5. Российские иммигранты испытывают более сильную тревогу и страх по поводу будущего России, чем по поводу своей социальной, этнической группы или по поводу жителей своего региона или своего поколения. Однако вряд ли их можно назвать патриотами, поскольку они озабочены этим в два-три раза меньше, чем россияне.
6. Конкретный анализ всего перечня страхов и тревог показывает, что существенно отличаются россияне от иммигрантов своими страхами полного беззакония, криминализации, захвата власти экстремистами или мафией, ядерной войной, гражданскими и межэтническими войнами, нападением со стороны других государств. Последнего боятся в России 21,8%, в Бостоне 7%, в Нью-Йорке — 0. Здесь, видимо, сказывается отключенность тех, кто оказался за океаном, от реальных проблем, которые не могут игнорировать в России. Из всего перечня страхов и тревог иммигранты сфокусированы на 4 показателях, по которым они и лидируют с большим отрывом: геноцид, ислам, неонацизм и коммунизм.
Глава 13 (В.Шубкин). Сюрпризы в исследовании
Если на минуту оторваться от цифр, таблиц, графиков, то что же можно сказать нового о страхах россиян? В чем они совпадают и в чем они отличны от стереотипов и привычных схем, распространяемых политологами, социологами, средствами массовой информации?
Поскольку аналогичных обследований в других странах не проводилось, и поскольку в нашей выборке более 90% русские, мы в качестве основы для сопоставлений попытались использовать некоторые данные, почерпнутые в одной из лучших книг последних лет по этим вопросам (К.Касьянова “О русском национальном характере”). Она привлекала нас не только теоретической позицией автора, опирающейся на сформулированное Эмилем Дюргеймом в своем труде “Элементарные формы религиозной жизни” позиции: “Общество основывается... прежде всего на идее, которую оно само о себе создает”. “К чему обычно апеллируют при постановке каких-то общенародных задач? — пишет К.Касьянова. — К представлениям народа о самом себе: что он народ может, чего хочет. А это последнее представление обязательно включает в себя понятия не только о том, как должно данному народу жить (в смысле создания себе определенных условий быта и деятельности), но и о том, чему он должен служить, т.е. к чему он призван в общеисторическом мировом процессе, представления о котором также входят в культуру любого, даже самого малого по размерам, этноса”. (41)
Согласно развиваемой К.Касьяновой концепции, ценностная структура личности “погружена” в ее архетипы, а те элементы, которыми личность соприкасается с окружающим миром — “типичные действия” — и составляют ее этнический характер, лежащий в основе характера индивидуального. Для изучения социальных архетипов необходима разработка такой методологии, которая учитывала бы не только те ценностные ориентации, которые могут быть выявлены путем опроса, но и бессознательные структуры социальных архетипов, которые находятся за пределами вербальной сферы. Для получения таких данных автор книги использует тест ММРI — Миннесотсткий многофакторный личностный опросник, который впервые был предложен в 1941 г. американскими учеными Хозевеем и Мак-Кинли и который был адаптирован к российским условиям.
Сопоставление американских и российских данных по одним и тем же переменным позволило констатировать разницу между нашей этнической культурой и тем эталоном, который постоянно принимается нашей русской интеллигенцией за выражение более высокой степени общечеловеческого развития, и которого мы вроде бы не можем полностью достигнуть в силу нашей извечной отсталости, дикости и неразвитости. Автор приходит к выводу, что наши этнические архетипы чрезвычайно устойчивы и главная наша культура в отличие от западноевропейской исходит из другого представления о мире и о месте человека в нем и потому (а не по причине незнания, неумения или неразвитости) задает другую модель поведения.
Так, анализируя шкалу Р (репрессия) как глобальную модель “ответа” на ситуацию, К.Касьянова рассматривает два главных принципа существования общества и культуры: либо изменение и приспособление к себе окружающей среды, либо сохранение ее и приспособление себя к ней. Первый принцип максимизируется сейчас в западноевропейской культуре; там человек борец, созидатель, преобразователь окружен благовейным почтением и эти его качества стали ценностью, эталоном. Мы же на уровне “социальных архетипов”, по-видимому, реализуем второй принцип. Сознание нашего народа единодушно с православной религией, которая в отличие от протестантизма, видящего в труде смысл и предназначение человека в мире и главное средство очищения и созидания его души, отрицает за трудом такое значение.
“В целом, — пишет К.Касьянова, подводя итоги своего исследования русского характера, — перед нами предстает культура очень древняя и суровая, требующая от человека сильного самоограничения, репрессии своих непосредственных внутренних импульсов, репрессии своих личных, индивидуальных целей в пользу глобальных культурных ценностей. Все культуры в какой-то степени построены на таком самоограничении и на такой репрессии, без них нет культуры вообще. Но здесь важна так же и сама степень. В нашей культуре эта требуемая от человека степень необычайно высока.”
И затем, рассмотрев возможности нерепрессивной культуры, ориентированной на идеалы чувственные и гедонистические, не ограниченные никакой религиозно-моральной нормативностью, автор приходит к выводу, что это величайший соблазн и весьма опасно для современного мира. “Западная культура сделала всему миру “прививку” активности и динамичности, теперь она сама нуждается в “прививке”, которая бы подняла в ней ценность самоограничения”. Это требуется прежде всего в сфере экологии, где извечное равновесие между человеком и природой нарушено.
Из этой основополагающей черты характера произрастают и отношения русских ко многим угрозам и опасностям современной жизни.
Главным сюрпризом, безусловно, в том числе для исследователей, явились данные о том, что наибольшие тревогу и страх вызывают возможности экологических катастроф. Среди многих и в России, и на Западе распространено мнение, что россияне характеризуются весьма низким экологическим сознанием. Дескать, страна велика и обильна и поэтому население привыкло брать у природы сколько ему вздумается. Однако тот факт, что самой главной опасностью россияне признают химическое и радиационное заражение воды, воздуха и продуктов, что этот показатель страшит больше, чем нищета, что он выше, чем у иммигрантов в Бостоне и Нью-Йорке, опровергает эту точку зрения. Может быть, она и была справедлива несколько десятилетий назад. Однако после Чернобыля, после ряда других катастроф, кажется, ситуация изменилась.
Здесь полезно еще раз вернуться к ПРИЛОЖЕНИЮ с тем, чтобы подчеркнуть, что практически и по всем другим экологическим показателям страхи и тревоги россиян значительно выше, чем у иммигрантов. Выпишем их:

Действительно богатство природных ресурсов в России многие столетия стимулировало то легкомысленное, то хищническое отношение к ним. Теперь же, судя по серьезной обеспокоенности населения, в России начинает складываться новое экологическое сознание.

Патриотизм, насилие над человеком, насилие над природой
Экологические заботы оказываются в своеобразной связке с патриотизмом. К сожалению, за последние годы это понятие стало едва ли не ругательным. Его все время пристегивают то к тем, то к другим политическим движениям и в ходе межпартийной борьбы используют как оскорбительный ярлык.
Между тем быть патриотом — это совершенно естественное состояние нормального гражданина, который заботится о своей стране, своих соотечественниках, своей земле, воздухе, морях, озерах и реках. Уже из этого перечня видно, что патриотизм как бы накладывается на экологию страны, а в иных случаях почти совпадает с ней. Патриотизм — это не только предмет гордости.
Владимир Соловьев едко высмеивал такой патриотизм, основанный на демографическом зазнайстве. “Прислушиваюсь к разговорам, — свидетельствует Владимир Соловьев в 1898 году в статье “Россия через сто лет” после путешествия в вагоне второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дороги. — Доказано наукою, — возглашает звучный баритон, — что Россия через сто лет будет иметь четыреста миллионов жителей, тогда как Германия только девяносто пять миллионов, Австрия — восемьдесят, Англия — семьдесят, Франция — пятьдесят. А потому...” (42)
Высмеивая эти некорректные расчеты, основанные на экстраполяции данных восьмидесятых годов прошлого века, автор продолжает: “Для человека, не покупающего свой духовный хлеб готовым в какой-нибудь булочной, а вырабатывающего его собственным трудом, какие мучения приносит хотя бы, например, чувство патриотизма! Если вы не верите, чтобы патриотам мог доставлять действительные мучения, я согласен выразиться мягче, — скажу мучительные тревоги. В каком состоянии находится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физических болезней?
Изглажены ли старые исторические грехи? Как исполняется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния? — Все это только варианты двух роковых вопросов, в корне подрывающих наивный и самоуверенный оптимизм “почтеннейшей публики”. (43)
И автор решительно выступает за патриотизм — размышляющий и тревожный. Именно такой патриотизм сегодня является основой для возрождения России — дела, к которому весьма неравнодушны миллионы россиян.
Только 25% иммигрантов считают, что религия играет важную или очень важную роль в их жизни. Что касается россиян, то 59,4% относят себя к православным. При этом 54,4% считают, что их вера помогает им преодолевать страх перед опасностью, которой они боятся больше всего.
Здесь, конечно, легко впасть в соблазн некритического отношения к результатам опроса. Возможно, некоторые считают себя верующими без серьезных оснований. Но то, что они стали об этом задумываться, дает основание надеяться, что они из тех, кто свой духовный хлеб вырабатывает собственным трудом, что они из патриотов размышляющих и тревожатся о своей Родине.
Всегда, когда сталкиваюсь с разницей в вере на Западе и в России, приходит в голову мысль, что дело-то в том, что христианство на Западе само умирает, а в России было насильственно убито. Потому оно и возрастает теперь так быстро. А там, где оно своей смертью умерло, — там надежды нет.


Таблица 1
Политические предпочтения россиян и
иммигрантов “это мне наиболее близко” (в %)

В России
У российских иммигрантов
В Нью-Йорке
В Бостоне
1. Партии и движения, отстаивающие идеалы социализма
27,7
9,3
18,6
2. Партии и движения, отстаивающие курс на продолжение рыночных реформ и включение России в мировое сообщество
51,7
62,8
62,8
3. Партии и движения, выступающие за восстановление России как великой державы
69,7
23,3
18,6

Ведь если чем-то решительно отличаются россияне от своих бывших сограждан, проживающих ныне в США, то заботой о восстановлении России как великой державы. Процент респондентов по этому показателю превышает процент иммигрантов в Нью-Йорке в три, а в Бостоне почти в четыре раза. И, конечно, здесь не следует забывать и данные, на основе которых был сделан вывод о том, что тот, кто тревожится об экологии своей страны не де юре, а де факто является патриотом.
“Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастий размышляй...” — говорил Екклезиаст. Может быть, потом, что так много на Руси дней несчастий здесь раньше других философы серебряного века стали размышлять о единстве социума и природы. В нем находит отражение и то космическое сознание, которое в отличие от рационалистического, индустриального было более свойственно русским мыслителям. А известно, что русский космизм “альтернативен” социоцентризму. “Русская самобытная философия, — писал А.Ф.Лосев, — представляет собой непрекращающуюся борьбу между западноевропейским абстрактным racio и восточнохристианским, конкретным богочеловеческим Логосом и является беспрестанным, постоянно поднимающимся на новую ступень постижения иррациональных и тайных глубин космоса конкретным и живым разумом”.
Современную эпоху многие мыслители называют реставрационной. В самом деле она, прежде всего, является постиндустриальной, характеризуется экологическими прозрениями и запретами на безудержный технологический активизм. Но она же является и посттоталитарной, связанной с культурологическими прозрениями и запретами на революционаристские эксперименты с обществом. “Раньше всех соответствующие предостережения сформулировала причем на достаточно рафинированном научном языке русская культура серебряного века. По сути, она совершила попытку российской цивилизационной альтернативы западным принципам жизнестроения, породившим крайне жесткие промышленные и политические технологии, эгоистично не рассчитанные на завтрашний день человечества”. (44)
Большая часть наших респондентов, скорее всего, не очень разбирается в рафинированном научном языке русской культуры серебряного века. Но то, что сегодня среди них наибольшую тревогу и страх вызывают эти проблемы, что начинает все более отчетливее проявляться новое экологическое сознание — все это дает основания полагать, что предвосхищения русских философов не только вызывают возросший интерес среди ученых мужей, но и все больше проникают в народную массу.
Сейчас, после конца холодной войны, глобальные проблемы существования человечества все еще не осмыслены и не решены. Мир вновь на распутье. Только очень недалекие люди могут считать, что правда на стороне победителя. Перефразируя Симону Вейль, можно сказать, что истина, как и справедливость, всегда беглянка из стана победителей. И совсем не очевидно, кто сегодня предложит человечеству выход из тупика, в который оно само в очередной раз загоняет себя. Кто знает, может быть России, сполна испытавшей в ХХ веке все мыслимые и немыслимые страдания и беды, цена которым десятки миллионов жизней, суждено предложить миру новую цивилизованную альтернативу — понимание, что, наряду с проблемой ликвидации тоталитаризма, политического насилия над человеком, сегодня будущее нашей планеты определяется, преодолевающей эгоизм людей, нации, стран, борьбой всего человечества с индустриальным насилием над природой.
Так что же лучше: насилие над человеком или насилие над природой? Оба хуже, но насилие над природой не оставляет никаких надежд. Горбатого лишь могила исправит. И это будет могила всей нашей планеты.
Глава 14 (В.Ядов). Структура и побудительные импульсы тревожнго сознания
Предметом нашего исследования является катастрофическое сознание. Но сущность и рамки этого феномена требуется уточнить, опираясь на фактические данные. В какой мере мы сталкиваемся с эффектом повышенного невротизма (например, страх перед нашествием инопланетян) и социальной тревожностью, имеющей реальные основания в сегодняшней жизни? Что, собственно, следует отнести к катастрофизму в массовом сознании, а что — к иным его состояниям (например, тревожности, озабоченности)? Какова латентная структура массовых страхов и тревог? И, наконец, какие действия для самосохранения (защиты себя и других) от разного рода опасностей люди предпринимают или намерены предпринять? Программа исследования предусматривала возможность поиска ответов на эти вопросы, хотя бы в первом приближении.

Эпидемия социальной тревожности
Предполагалось, что в известной мере беспокойства и страхи могут быть вызваны повышенным уровнем индивидуального невротизма. В современном мире, в индустриальных, урбанизированных обществах невротизм становится нормой. Но даже если это и так, то всегда найдутся более или менее уравновешенные люди, которые адекватно реагируют на окружающее, и такие, которые видят опасность там, где психически уравновешенный человек ее не усматривает. Поэтому правомерен вопрос: насколько тревоги и беспокойства, связанные с реальными или предположительными (иногда и воображаемыми) угрозами, объясняются общеличностной, индивидуальной тревожностью людей. Последняя фиксировалась стандартным тестом общей обеспокоенности (General anxiety): бессонница, низкая самооценка, неадаптированность к ситуации versus, уверенность в себе, ощущение бодрости и т.п. (табл.1).
62,5% опрошенных в нашей выборке могут быть отнесены к умеренно тревожным: 50% из них сообщают, что стали раздражительны, 27,7% – что страдают бессонницей, 35% – что не испытывают чувства бодрости и т.д., а иные испытывают некоторые из этих состояний одновременно. Около 20% ощущают полный или почти полный синдром, диагностирующий высокую общеличностную тревожность.

Таблица 1
Распределение по тесту общей тревожности


min ¬??????значения теста???????® max
N
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
%
17,9
17,0
19,3
14,7
11,6
8,2
6,0
3,1
1,3
0,9
%
17,9
62,5
19,6
Тип
Норма
Несколько тревожные
Высокотревожные

Большинство опрошенных утверждают, что начали испытывать беспокойство и страхи с началом реформ (23%) или в последние годы (48%). Около 20% испытывали беспокойства “с момента, когда начали задумываться над жизнью”, — это те же 20% страдающих высокой общеличностной тревожностью.
Высокая тревожность по индексу катастрофизма В.Н.Шубкина (то есть опасения конкретных социальных и природных событий), равно как и по тесту общей тревожности, более явно выражена в группе лиц 40-49-летнего возраста и старше 60 лет, а также у женщин в сравнении с мужчинами и у лиц с низким уровнем образования. Иными словами, тревоги в восприятии реальности выше у наименее адаптируемой части населения, менее защищенной в силу материального и физического состояния и с относительно меньшим информационным потенциалом.
Проверялась гипотеза: насколько страхи и обеспокоенность людей различными проблемами связаны с их представлениями о том, что теми же проблемами обеспокоены и другие. Иными словами, можно ли сказать, что исследуемая нами тревожность (катастрофизм) переживается, ощущается людьми как явление социальное, а не как их особое, индивидуальное состояние.
Коэффициент сопряженности для признака “В какой мере перечисленные ниже бедствия кажутся опасными лично для вас и ваших близких?” (это довольно опасно; очень опасно, это гибельно; затрудняюсь ответить) и признака “Как вы думаете, как много людей обеспокоены перечисленными ниже опасностями?” (весьма немногие; достаточно много; большинство людей; затрудняюсь ответить) по всем классам опасностей – социально-экономических, экологических, вызванных глобальными силами зла и т.д., – значим на уровне 0,001% и колеблется в пределах 0,41-0,442. Такие же связи получены для таблиц сопряженности: представление об опасностях лично для себя versus опасностях для себя и своих близких – от 0,39 до 0,42 (р<0,001); представления об опасностях лично для себя versus насколько другие люди опасаются того же самого” – от 0,39 до 0,45 (р<0,001).
Например, более 50% из тех, кто сообщает, что их лично очень тревожат неожиданные природные, или экономические, или политические бедствия, считают, что то же самое тревожит большинство людей, 30% полагают, что это тревожит достаточно многих граждан. Из тех, кто считает достаточно вероятными экологические бедствия, 43% полагают, что этим же обеспокоено большинство, и 12% — многие. И, напротив, люди, которые не испытывают особого беспокойства или затрудняются определить свое отношение к этим проблемам, полагают, что и другие мало обеспокоены или же, как и они, не могут выразить своего определенного отношения. Из тех, например, кто не знает, насколько вероятны упомянутые в опросе опасности, около 30% не знают, обеспокоены ли этим другие, 30% считают, что этим обеспокоены немногие. Зона неопределенности составляет здесь около 60%. Для тех же, кто выражает явное беспокойство, зона неуверенности в обеспокоенности других сужена до 30-40%.
Из этого краткого анализа можно сделать следующие выводы: немалая часть населения (в среднем двое из десяти человек) страдает повышенной общеличностной тревожностью, усугубляемой социально-экономической нестабильностью, хотя истоки их невротизма глубже и должны быть объяснены фактами их биографии. Кроме того, до 70% опрошенных обнаруживают более или менее выраженное состояние социальной тревожности. Свои страхи и беспокойства, в отличие от первой группы, они считают типичными для многих других или для большинства населения и прямо связывают с реформами и нестабильностью общества в наше время. Следовательно, мы имеем дело с проявлениями именно социальной, эпидемиологической тревожности в том смысле, что она порождается в качестве массового явления как социально обусловленная эпидемия страхов и беспокойств.

Катастрофическое и депривированное сознание
Насколько уверенно можно утверждать, что предмет нашего исследования — катастрофическое сознание? В.Э.Шляпентох в своей теоретической разработке проекта (рукопись) отмечает, что в узком смысле катастрофизм связывается с природными бедствиями, например, массовым исчезновением биологических видов или вторжением космических объектов [1]. В социальной жизни разрушительные события воспринимаются таковыми в рамках определенной системы ценностей. Так, для одних распад СССР — национальная катастрофа, для других — праздник независимости России. Во всяком случае, ощущение катастрофы — это восприятие жизненного пространства как непригодного для жизни.
Здесь мы вынуждены обратиться к теории относительной депривации [2]. Исходный принцип депривационного подхода состоит в анализе величины разрыва между желаемым и достигнутым с учетом потребностей человека или группы населения. Понятно, что все элементы формулы относительной депривации многозначны. Потребности детерминированы социокультурно, связаны с общественным положением, зависят от личностных притязаний. Желаемое испытывает те же влияния и во многом определяется социально-статусными, региональными и иными формами дифференциации, неравенства в условиях жизни, а также их оценкой как легитимных или нелегитимных. Оценка достигнутого опять-таки зависит от уровня и социальных, и индивидуальных притязаний. Критериальным в нашей культуре является несомненное доминирование ценности социальной справедливости, правда, понимаемой по-разному.
Как показано в публикуемой выше статье В.Н.Шубкина, в некоторых регионах страны ощущение катастрофизма, тревожности массового сознания заметно выше, чем в других, ибо люди сравнивают положение в своем регионе с положением в других и полагают это несправедливым.
В отличие от угрозы относительной депривации, угроза депривации абсолютной связана с невозможностью обеспечения элементарных жизненных потребностей. Уровень абсолютной депривации оценивается расчетами нормативов жизнеобеспечения. В нашем же случае — это субъективные оценки опасностей, угрожающих жизни. Так, ленинградские блокадники не соотносили свое положение с положением других по критерию справедливости, страдая от абсолютной депривации. Ощущение катастрофы близко к состоянию абсолютной депривации, то есть восприятию наличных условий как угрожающих самой жизни. Под этим углом зрения мы и рассмотрим латентную структуру тревог и страхов, переживаемых населением России.
Латентная структура тревожного сознания
Помимо ответов на вопросы, насколько люди обеспокоены теми или иными опасностями из 43 поименованных позиций, интервьюер просил респондента указать лишь одно бедствие, наиболее вероятное и наиболее страшное (табл.2).


Таблица 2
Самые опасные бедствия, открытый вопрос

Явление:
% ответов
ядерная война
14,6
снижение жизненного уровня, обнищание
9,9
гражданские и межэтнические войны
9,3
массовая безработица
7,7
химическое и радиационное заражение среды
7,4
полное беззаконие, криминализация общества
7,3-6,4
массовые эпидемии, СПИД
5,1
терроризм, опасность захвата власти экстремистами
2,7


Таблица 2а
Наименее вероятные бедствия, открытый вопрос

Явление:
% ответов
космическая катастрофа
10,8
нашествие ислама
5,6
сионизм и еврейский заговор, масонство
4,8-3,7
исчезновение белой расы
3,1
осознание бессмысленности жизни
2,7
перенаселение планеты
2,5

Имея в виду эту статистику, но, опираясь на данные ответов в закрытой форме, рассмотрим, какова структура социально-тревожного сознания, то есть как взаимосвязаны тревоги и беспокойства относительно 43 перечисленных в анкете возможных и реально переживаемых бедствий.
Обратимся к данным факторного анализа (Приложение, табл.7).
Первый фактор (V=24,4%) вобрал в себя с положительными нагрузками все 43 наименования источников тревог и беспокойств и может быть назван фактором общей тревожности. С наибольшими нагрузками в нем лидируют тревоги относительно загрязнения и разрушения среды обитания: уничтожения лесов (0,60), химического отравления среды (0,60), скопления радиационных отходов (0,59), уничтожения животного мира (0,59), а также опасения массовых эпидемий (0,59), истощения природных ресурсов (0,56), глобального потепления климата (0,55) и т.д.
В числе страхов и беспокойств с достаточно высокой нагрузкой (более 0,50) в общем факторе мы находим: захват власти экстремистами или мафией (0,56), геноцид (0,51), полное беззаконие (0,52) и утрату чувства коллективизма (0,52).
Страх перед угрозой самой жизни в этом последнем синдроме оказывается в одном ряду с опасениями утраты одной из главных социальных ценностей — взаимопомощи, взаимной поддержки. Наименьшими нагрузками в общем факторе обладают беспокойства в связи с возможностью прихода к власти радикальных коммунистов (0,20), нашествием ислама (0,34), захватом власти инопланетянами (0,38). Ни одно из этих опасений не попало в список наиболее возможных, наиболее опасных (табл.2).
Второй фактор, биполярный (V=6,7%), обнаруживает две подструктуры связей. С достаточно высокими положительными нагрузками в него входят опасения, вызываемые: захватом мира масонами (0,63), еврейским заговором (0,63), нашествием ислама (0,59), распространением неонацизма (0,42), исчезновением белой расы (0,37), — то есть страхи, порождаемые ксенофобией.
Противоположный полюс в этом факторе составляют беспокойства, вошедшие в фактор с относительно невысокими отрицательными нагрузками и вызываемые: опасностью химического и радиационного заражения (-0,32), уничтожением лесов (-0,30), массовыми эпидемиями (-0,29), уничтожением животных (-0,27), истощением природных ресурсов (-0,27), глобальным потеплением климата (-0,27). Это — полюс рациональных опасений за сохранение среды обитания человека (и человечества).
Очевидно, что данный фактор поляризует подструктуры беспокойств и тревог, провоцируемых относительной депривацией идеологизированного сознания в противоположность беспокойствам, связанным с достаточно прагматическими опасениями относительно загрязнения среды обитания человека и сохранения природы — опасениями абсолютной депривации. Назовем этот фактор “ксенофобия — экологическая тревожность”.
Третий фактор (V-5,3%) поляризует следующие две подструктуры: страх перед ядерной войной (0,45), концом света (0,48), нападением соседних государств (0,41), стихийными бедствиями (0,34) и космической катастрофой (0,33). Очевидный полюс катастрофизма. С высокими отрицательными корреляциями в этом факторе присутствуют: коррупция властных структур (-0,51), криминализация общества (-0,48), снижение жизненного уровня (-0,35), полное беззаконие (-0,31) и... кризис семейных ценностей
(-0,26).
Данный фактор с полным основанием можно назвать фактором собственно “катастрофизма”. Оба его полюса выражают страх перед угрозой самой жизни. Эти угрозы поляризованы на исходящие от природных или космических сил и социогенные. Заметим, что в ряду последних, правда, с небольшой нагрузкой, — кризис семейных ценностей.
Четвертый фактор (V=3,8%) включает с положительными нагрузками: опасения перед терроризмом (0,31), гражданскими и межэтническими войнами (0,30), нападением извне (0,31), захватом власти экстремистами (0,29) и массовой безработицей (0,24). С отрицательными нагрузками в этом факторе лидируют: возникновение озоновых дыр (-0,40), глобальное потепление климата (-0,36), уничтожение лесов на планете (-0,35), уничтожение животных (-0,37), природных ресурсов (-0,22), химическое (радиационное) заражение (-0,23), скопление отходов (-0,22), приход к власти радикальных коммунистов (-0,24).
Это, видимо, фактор, который поляризует подструктуры страхов перед насилием и обнищанием против страхов перед уничтожением среды обитания, к коим присовокупляются беспокойство в связи с возвратом к тоталитаризму: фактор “терроризм — экологическая катастрофа”. Этот фактор мы можем отнести к подструктуре катастрофического сознания.
Пятый фактор (V=3,6%) включает с положительными нагрузками: страх перед геноцидом (0,43), захватом земли инопланетянами (0,35), диктатурой и массовыми репрессиями (0,37), распространением неонацизма (0,20) и с отрицательными нагрузками: неверие в бога (-0,37), американизация жизни (-0,36), преобладание иммигрантов (-0,34), приход к власти радикальных коммунистов (-0,34)3, утрата чувства коллективизма (-0,34), осознание бессмысленности жизни (-0,22). Назовем его фактором “тоталитаризм — русская самобытность”. Это фактор, поляризующий страхи перед возможной кровавой диктатурой и страхи утраты исконно русских ценностей. То есть в нашей концепции — фактор относительной депривации, поляризованный разными системами ценностей.
Шестой фактор (V=3,2%) поляризует страхи перед осознанием бессмысленности жизни (0,40), давлением иммигрантов иной культуры (0,33) и космической катастрофой (0,22) versus страхов перед сионизмом (-0,27), нашествием ислама (-0,25), масонством (-0,22), неонацизмом (-0,22), ядерной войной (-0,22), химическими заражениями (-0,22), истощением природных ресурсов (-0,22). Это фактор поляризации двух комплексов катастрофизма – краха духовного versus краха и физического и духовного, то есть фактор максимизации катастрофического сознания.
Общая структура социально-тревожного сознания, если судить по описанным факторам, исчерпывающим 43,8% вариаций факторной матрицы, представляется следующей. Страхи перед загрязнением природной среды, угрозой самой жизни вследствие беззакония и преступности — системообразующее ядро социальной тревожности. Ксенофобия на одном полюсе и боязнь природных катастроф — на другом (второй фактор) выявляют подструктуру обостренной социальной тревожности, возбуждаемой по принципу взаимного отторжения: либо я страшусь природных катастроф и равнодушен к ксенофобии, либо я страшусь заклятых врагов чуждой веры или национальности (цвет кожи и т.д.), что отодвигает на второй план страхи перед стихийными бедствиями.
В структуре собственно катастрофизма поляризуются страхи перед концом света (ядерная война, космические катастрофы) и страхи перед угрозой криминализации общества и обнищания. Озабоченность повседневными проблемами отодвигает на второй план озабоченность судьбами человечества. Это поляризация двух типов идентификаций — с ближайшим социальным окружением и с человечеством как глобальной общностью. Статистически последний тип солидарности в нашей выборке представлен минимально.
Фактор поляризации “тоталитаризм — русская самобытность” (пятый фактор) есть, как мы думаем, фактор относительной депривации, ибо прямо связан с ценностными позициями людей, их ориентациями на идеалы демократии или ценности патриотизма, каковые (те и другие) находятся под угрозой. В последнем, шестом, факторе мы имеем подструктуры максимизации катастрофического сознания (V=3,2%), его обнаженный нерв. Безумные страхи на одном полюсе (бессмысленность жизни, космическая катастрофа) противостоят столь же обостренным страхам перед гибелью российской культуры и экологической катастрофой4.
Вращение факторов методом VARIMAX проясняет описанную структуру, не меняя ее природы. Отвечая на вопрос, какое же сознание мы исследуем, можно заключить:
мы регистрируем социально-тревожное сознание, в структуре которого катастрофизм как ощущение опасности для самой жизни играет не последнюю (но и не первую) роль;
катастрофизм — это подструктура тревожного сознания, питающая его в большей мере опасениями природных катастроф, беззаконием, обнищанием и угрозой войн, нежели страхами, связанными с идеологизированной картиной социального пространства;
ксенофобия составляет слабую подструктуру национального самосознания, но утрата коллективизма, как и кризис семейных ценностей, представляются многим гражданам России (40-60% опрошенных) столь же разрушительными, как уничтожение природной среды обитания;
в концепциях относительной и абсолютной депривации наблюдается доминанта страхов перед абсолютной депривацией, то есть угрозами самой жизни в большей мере, чем жизни достойной, желаемой. Иными словами — самосохранительные установки на выживание определенно господствуют.

Страхи, тревоги и беспокойства как побудители к действию
В какой степени обеспокоенность той или иной опасностью или угрозой побуждает к действиям, направленным против этой угрозы? В качестве показателя уровня обеспокоенности различными угрозами примем сопряженность между ответом на вопрос “В какой мере вы уверены в своем будущем?” (вполне уверен, скорее уверен, скорее не уверен, совершенно не уверен и отсутствие ответа) и уровнем обеспокоенности каждой из 43 поименованных выше опасностей. Наименьшие значения коэффициента (0,10-0,15) получены для таких угроз, как: нашествие ислама, масонство, сионизм, угроза исчезновения белой расы, захват Земли инопланетянами, перенаселение городов и некоторые другие. Наибольшие ассоциации с неуверенностью в своем будущем фиксируются в отношении страхов массовой безработицы (0,31), снижения жизненного уровня (0,28), американизации жизни (0,26), утраты чувства коллективизма (0,25), криминализации общества (0,23). Неуверенность в своем будущем сопряжена с экологическими тревогами на уровне 0,16-0,195.
Приведем статистику распределения ответов на вопросы о характере действий для упреждения тех угроз, которые названы как наиболее вероятные и страшные. Первый вопрос — проективный (табл. 3), второй — установка готовности (табл. 4) и третий — установка действия (табл. 5). Иными словами, мы предложили своего рода “воронку” установочных “готовностей”.

Таблица 3
Ответ на вопрос:
Если это (то есть, по вашему мнению, особо опасное) бедствие все-таки произойдет или уже произошло, то как вы будете себя вести ?
(% к N=1346)
Буду или уже предпринимаю какие-то меры, чтобы предотвратить или ослабить эту опасность
41,3
Считаю, что от моих действий ничего не зависит
58,7


В проективной ситуации отношение терпеливых фаталистов к обеспокоенным и действующим составляет 6:4, но в двух других ситуациях соотношение оборачивается в пропорцию 3:7 и теперь уже — в пользу намеренных действовать или уже предпринимающих какие-то меры для самосохранения.
При этом действующих за себя и своих близких почти в 10 раз больше, чем действующих не только за себя, но и за “незнакомых других”, за некоторые сообщества или общество в целом: 70% не приемлют коллективных действий против наиболее опасной угрозы и не высказывают намерений что-то предпринять в общенародных интересах. Напомним, что в ряду особо опасных не было названо каких-либо фантастических угроз (табл.2).
Вряд ли такой результат говорит об отсутствии чувства коллективизма, ибо, как мы знаем, утрата чувства коллективизма переживается нашим народом исключительно остро. Скорее всего, основная причина отсутствия намерений к солидарным действиям против наиболее опасных угроз — неверие в способность рядового гражданина даже коллективными действиями повлиять на изменение общей ситуации в стране, то есть недоверие к

Таблица 4
Ответы на вопрос:
“В какой мере вы лично готовы предпринять или уже предпринимаете какие-то усилия, чтобы обезопасить себя от угрозы, представляющейся вам наиболее вероятной и наиболее опасной?”
(в % к N = 1346)
Действия
Я уже это делаю
Я намерен (а) так поступить
Это не для меня
Все возможные меры для ограждения себя от этой опасности
40,2
30,6
29,2
Все, что от меня зависит для предотвращения этой опасности для близких
37,9
35,8
26,4
Все возможное для предотвращения этой опасности для нашего народа
4,6
25,9
69,5
Объединяюсь с другими, кто также видит эту опасность и принимает меры к ее предотвращению
7,5
24,9
67,7
Полагаю, что надо просто перетерпеть опасности и лишения
23,6
10,4
66,0

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>