<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Добавим, что стихийно к этой концепции Ф. Энгельса приближается и Д. Менделеев. В своих работах социально-экономического характера и посвященных вопросам культуры и народного образования он развивал мысль о трех взаимосвязанных факторах: 1) общечеловеческих, 2) национально-государственных и 3) личностных, касающихся отдельного человека как индивидуума. (Не имея возможности подробнее останавливаться на этом вопросе, отсылаем читателя к таким трудам Д. И. Менделеева, как "Толковый тариф", "К сознанию России", "Заветные мысли" и др.)
ЮС

В свою очередь, мы можем сказать, что та же самая трехаспектная концепция Ф. Энгельса позволяет осветить и понять нераздельность трех сторон воззрений на науку передовых, прогрессивных ученых и историков науки. Эти три стороны суть: 1) принцип интернационализма, то есть международной солидарности всех истинных ученых, 2) принцип патриотизма - горячая преданность своему народу, правильная оценка его духовных достижений, в том числе в области научно-технического творчества и 3) личная беззаветная и бескорыстная преданность ученого своей науке, убежденность в истинности научного мировоззрения, способность жертвовать ради науки всем на свете. Как говорил И. Павлов, обращаясь к молодежи, что если бы была еще одна жизнь, то и ее он мог бы отдать науке целиком и без остатка.
Такова трехаспектная концепция Ф. Энгельса, рассмотренная в разрезе различных ее трактовок.
Концепция Ф. Энгельса как ключ к марксистскому анализу истории науки. Разберем с позиций концепции Ф. Энгельса развитие какой-либо отдельной науки. Причем учтем, что все, что говорилось выше о ППБ, охватывается этой концепцией. Как химику и историку химии, мне легче всего выбрать материал для анализа из области своей специальности.
Можно сказать, что до середины XVII века в химии сложился ППБ, признававший, что для идентификации двух веществ, то есть для установления их тождества, необходимо и достаточно, чтобы хотя бы одно свойство у них было общим, например, горючесть или летучесть. На этом основании отождествлялся спирт с ртутью, а масло с серой. Далее, считалось достаточным просто объявить одно вещество, образовавшееся из другого, составной частью этого другого, без попытки получить первое из второго путем синтеза. А так как пламя (огонь), дым и зола образуются при горении, то они объявлялись составными частями (tria prima) всех горючих тел. Все это были черты существовавшей в средние века алхимии и присущего ей ППБ.
В середине и начале второй половины XVII века в Англии сложились условия для быстрого развития естественных наук, в том числе химии. Буржуазная революция вызвала к активной деятельности целые слои ученых, способных удовлетворить запросы промышленности и ее назревшие потребности. Не случайно, а вполне закономерно, что именно в Англии и именно в эту рево-
107

люционную эпоху химия становится настоящей наукой.
В своей книге "Химик-скептик" (1661 год) Р. Бойль выдвинул принцип, заключавшийся в идее тождественности веществ со сходными сторонами: 1) два вещества могут считаться одинаковыми, если у них одинаковы все свойства; 2) составными частями должны считаться только такие вещества, из которых может быть обратно составлено исходное вещество. "Бойль делает из химии науку", - записал Ф. Энгельс.
Так выступили здесь моменты особенности и единичности: первый - как представляющий обстановку в Англии той эпохи, второй представлен личным творчеством Р. Бойля.
С этого момента начинается этап качественного анализа в развитии химии. Вместе с тем образуется новый барьер, состоящий в том, что он препятствует переходу к количественным методам химии - весовым и объемным. Эти методы химики объявляют чуждыми науке и пригодными лишь в лавках. "Чго, разве мы не ученые, а простые торгаши, чтобы взвешивать товары?" - говорили они.
Однако в середине XVIII века в канун французской буржуазной революции все настойчивее промышленность требовала применения количественных методов, без которых невозможно было разобраться в процессах горения, окисления и восстановления металлов из руды, где участвует газовая фаза, а ее изучение невозможно лишь путем одного качественного анализа. Практические потребности общества с приближением, а затем свершением в конце XVIII века буржуазной революции во Франции обусловили широкое развитие весовой и пневматической (газовой) химии, причем ее лидером стал А. Лавуазье, творец кислородной теории.
Качественный анализ ушел со сцены химии, и его заменил количественный, в первую очередь весовой анализ. Преодоление прежнего ППБ сопровождалось образованием нового, согласно которому качественный подход объявлялся несостоятельным, собственно говоря, не строго научным.
Здесь мы снова видим момент особенности и единичности в истории химии: центром ее развития становится и на этот раз та страна, причем в ту эпоху, где и когда вспыхивает социальная революция, а конкретным носителем химического прогресса оказывается А. Лавуазье. Ф. Энгельс отмечает, что если Р. Бойль начинает превра-
108

щение химии в науку, то А. Лавуазье спустя более 100 лет завершает этот процесс своими открытиями. Его творчество можно понять лишь в свете того особенного, что связано с историей всей Франции той эпохи.
Но уже в самом конце XVIII века, а тем более в первые годы XIX века, стала возникать необходимость возврата к учету качественной стороны химических веществ и химических методов. Это было важно для разработки химико-технологической рецептуры и способов контроля в химическом производстве, в частности, красочном и текстильном (в Манчестере). Именно в этом городе работал как ученый основатель химической атомистики Дж. Дальтон. Хотя лично он и не был связан с промышленными предприятиями, однако уловил выдвигаемый

109

ими. "социальный заказ" отыскать принципиальную основу для решения задач, порождаемых практикой. Но для этого нужно было преодолеть тот ППБ, который оставил после себя А. Лавуазье. В чем же оп состоял?
Результаты чисто количественного, весового анализа приводятся обычно в процентных выражениях. Но в этом случае невозможно обнаружить, что, скажем, в углекислом газе кислорода ровно вдвое больше, нежели в угарном газе, пли что в сернистом ангидриде его в полтора раза меньше, чем в серном. Этому препятствует барьер Лавуазье. Чтобы выявить подобные отношения, необходимо от обычных количественных (безликих, бескачественных) единиц - граммов, литров и процентов - перейти к новым чисто химическим (качественным) единицам (скажем, паям или эквивалентам). Но именно такому переходу и мешает ППБ Лавуазье. Дж. Дальтон же, преодолев его, сумел открыть закон простых кратных отношений и построить на его основе химическую атомистику.
Ф. Энгельс писал "о том, как старые удобные приспособленные к прежней обычной практике методы переносятся в другие отрасли знания, где оказываются тормозом: в химии - процентное вычисление состава тел, которое являлось самым подходящим методом для того, чтобы замаскировать - и которое действительно достаточно долго маскировало - закон постоянства состава и кратных отношений у соединений".
В химической атомистике слились воедино оба ранее разработанные порознь подхода к химическому составу веществ - качественный и количественный, образуя то, что именуют мерой. "В мере соединены абстрактно выраженные качество и количество", - выписывает В. И. Ленин из гегелевской "Науки логики". Само понятие атома представляет единство качественной (мельчайшая частица элемента) и количественной (атомный вес) определенности вещества.
Так Дж. Дальтон преодолел прежний ППБ. Но па его месте он же воздвиг новый, просуществовавший до Д. Менделеева, о чем уже говорилось в главе 1. Сопоставляя оба последних этапа химии, Ф. Энгельс писал: "Новая эпоха начинается в химии с атомистики (следовательно, не Лавуазье, а Дальтоп - отец современной химии) ".
Заметим, что и в данном случае на развитие химии оказали влияние особенность и единичность в том их
110

значении, которое было установлено выше. Особенность представлена обстановкой Англии после промышленной революции, когда бурно стала развиваться крупная капиталистическая промышленность, а единичное - творческим складом самого Дж. Дальтона.
Перенесемся теперь в третью страну, в Россию 60-х годов XIX века. Особенность здесь выступила как обстановка пореформенной России, где активно вышло на историческую сцену передовое русское общество. Это обстоятельство вызвало к жизни и молодые научные силы, дремавшие до тех пор. Не случайно эти годы в русской истории именуют своеобразной "эпохой возрождения", которая, по словам Ф. Энгельса, "нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености".
К. Тимирязев в работе "Пробуждение естествознания в третьей четверти века" так охарактеризовал эту особенную обстановку: "Не пробудись наше общество вообще к новой кипучей деятельности, может быть, Менделеев и Ценковский скоротали бы век учителями в Симферополе и Ярославле.., а сапер Сеченов рыл бы траншеи по всем правилам своего искусства".
На такой питательной социально-творческой почве вырос и расцвел гений Д. Менделеева (единичное). Если Дж. Дальтон своей атомистикой положил начало химии XIX века, современной Ф. Энгельсу, то Д. Менделеев своим периодическим законом положил начало химии новой исторической эпохи, современной нам.
До сих пор мы рассматривали историю химии более чем за 200 лет в разрезе категорий особенного и единичного. Но не менее существенную роль играла и играет в ней категория всеобщего, характеризующая логику развития мировой химии. Если ее развитие очистить, освободить мысленно от всякого рода случайностей и зигзагов научной мысли, то мы увидим в ее истории строгую логическую последовательность.
Вначале, когда еще не установилось понятие химического элемента, предметом химии (ее алхимической стадии) служило нечто весьма неопределенное в виде неясно понимаемых свойств вещества ("первоначал" алхимиков).
Р. Бойль закладывает этап качественных исследований, и это явилось началом химии уже как науки. Затем следует этап количественных исследований, проводимых в одностороннем порядке. Его завершает А. Лавуазье,
111

Эпоху химической атомистики открывает Дж. Дальтон, и он не только соединяет в мере вещества качество и количество, познанные ранее, но вместе с тем начинает раскрывать сущность химических явлений в виде закона кратных отношений и представления химической реакции как соединения или разъединения атомов. Это, так сказать, сущность первого порядка.
После установления меры, выраженной через атомный вес элемента, логически выступает задача связать все такие однопорядковые меры между собою в виде "узловой линии отношения меры". Такую именно задачу поставил и решил Д. Менделеев своей периодической системой элементов. Этим он прямо продолжил основную идею атомистики Дж. Дальтона. Он говорил, что "объяснить и выразить периодический закон - значит объяснить и выразить причину закона кратных отношений...".
И он пояснял: "Связав понятие о химических элементах новыми узами с Дальтоновым учением о кратном или атомном составе тел, периодический закон открыл в естественной философии новую область для мышления".
Такая новая область была представлена более глубоким проникновением в сущность химических явлений. Можно сказать, что если мера перешла в сущность первого порядка (в законы химической атомистики), то раскрытие узловой линии отношений меры означало проникновение в их сущность второго порядка.
Так функционировал момент всеобщего в истории химии. Здесь прекрасно конкретизировались общие положения диалектической логики, разработанные В. И. Лениным. Характеризуя общий ход всего человеческого познания (всей науки вообще), он подчеркивал, что зтог ход состоит в том, что познание в непосредственных явлениях открывает их сущность (закон причины, тождества, различия и т. д.). "Сначала мелькают впечатле-ления, затем выделяется нечто,- потом развиваются понятия качества i+: (определение вещи или явления) и количества". Тут В. И. Ленин делает примечание, что по Л. Фейербаху качество и ощущение - это одно и то же. "Самым первым и самым первоначальным является ощущение, а в нем неизбежно и качество".
Итак, качество есть первое, и его раскрытие подготавливает возможность перейти к количеству, ибо количество есть не что иное, как отвлечение от качества, познанного перед тем. А это означает, что для переходя к коли-
112

чественным исследованиям необходимо предварительно провести качественные или по крайней мере в общих чертах знать качественную структуру изучаемого предмета. Знаменитый химик Ю. Либих предупреждал, что прежде, чем взвешивать, надо знать, что взвешиваешь. К этому вопросу мы вернемся потом, когда будем рассматривать ленинские взгляды на статистику.
Продолжая анализ общего хода познания,
В. И. Ленин отмечает, что после раскрытия качества и количества изучение и размышления направляют мысль к познанию тождества - различия - основы - сущности по отношению к явлению - причинности и г. д.
Так функционирует момент всеобщего в истории химии наряду и во взаимосвязи с моментами особенного и единичного. Каков же механизм единства и взаимодействия всех этих трех моментов, выраженных тремя категориями диалектической логики?
Взаимодействие трех моментов (категорий) как ядро трехаспектной концепции Ф. Энгельса. Переходим теперь к самому главному вопросу в характеристике энгельсовской концепции. Единичное, представленное творчеством отдельного ученого или изобретателя, функционирует не само по себе, изолированно, а лишь на общем фоне или в атмосфере всеобщего и особенного.
Нсеобщее выступает при этом как запросы самой науки, которая в своем развитии подошла к постановке и необходимости решения очередной задачи, вытекающей из общего логического хода движения познавательной мысли. Так, в начале второй половины XVI века назрела необходимость возникновения химии как науки путем ее перехода со ступени алхимии и ятрохимии (когда выделялось только "нечто") к выделению качественной определенности вещества. Такую задачу, назревшую в рамках химии всего мира, но назревшую исторически и логически (всеобщее), и должен был уловить определенный ученый (единичное). Как правило, подобные задачи улавливаются так или иначе не одним лицом, а многими одновременно; ибо эти задачи, можно сказать, "витают в воздухе" данной эпохи и влияют на многие умы.
Нам понятно огромное принципиальное значение слов К. Маркса, сказанных по поводу критической истории технологии, которая показала бы, как мало то или иное техническое изобретение XIX века принадлежит отдельному лицу. Это касается и всей науки и техники вообще.
ИЗ

Их анализ должен исходить из указания К. Маркса о том, что всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение является всеобщим трудом: он обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предшественников.
Так взаимодействует всеобщее с единичным. Но в это их взаимодействие вклинивается особенное, ибо именно оно имеет дело с конкретными причинами, обусловленными временем, местом и обстоятельствами, в силу которых данная научная или техническая проблема встала именно в этой стране, в эту эпоху и в такой именно форме. Если логически развитие науки подошло к тому, чтобы подняться на более высокую ступень (всеобщее), но соответствующие социально-экономические факторы, стимулирующие научный прогресс, отсутствуют (особенное), то реальный переход науки на более высокую ступень задерживается иногда очень надолго. Так это имело место в течение тысячелетнего средневековья, задержавшего переход естествознания с натурфилософской ступени на аналитическую вплоть до эпохи Возрождения. Ф. Энгельс писал: "Но история имеет свой собственный ход, и сколь бы диалектически этот ход ни совершался в конечном счете, все же диалектике нередко приходится довольно долго дожидаться истории".
Вот почему для того чтобы ученый или изобретатель (единичное) мог правильно и полно уловить запросы времени, как бы "витающие в воздухе", он должен уловить одновременно и те запросы, которые выдвигает развитие всей его науки (всеобщее), и те, которые выдвигает его страна с ее нуждами и потребностями, его эпоха (нередко революционная) и вся окружающая его общественная и духовная жизнь.
* * *
Теперь мы можем сформулировать, каким же образом "работает" энгельсовская концепция, построенная на учете единства и взаимопроникновения трех категорий: всеобщности, особенности и единичности. Иначе говоря, как именно осуществляется это их единство и взаимодействие. И мы приходим к следующему выводу: ученый или изобретатель (единичное) должен уметь улавливать, схватывать и связывать между собой то, что несут с собой всеобщее и особенное, "витающие в воздухе" и не зафиксированные на бумаге в виде плановых
114

заданий. Их улавливание может осуществиться только интуитивно. Ученый или изобретатель, обладающий способностью интуитивно мыслить, должен уметь делать соответствующие выводы для себя из своей творческой деятельности, из всего прочитанного им (научно-технической литературы), виденного (устройства и конструкции, явления природы и т. д.) и слышанного (во время бесед и дискуссий, симпозиумов и конгрессов).
Этим мы закончим характеристику энгельсовской трехаспектной концепции, которая с полным правом может рассматриваться как основа познавательно-психологической теории научно-технического творчества.
ГЛАВА 10 Метод исследования научно-технического творчества
Индукция или анализ? При проведении нашего исследования естественно возникал вопрос: каким научным методом нам следует воспользоваться?
Со времени возникновения экспериментального естествознания господствующее положение занял метод индукции, то есть движение от частного к общему путем "наведения", о чем уже говорилось выше. Он предполагает собирание достаточно большого количества однотипных фактов, желательно оптимального или даже максимального их числа, и последующую их обработку. Эта последняя предполагает выявление некоторых общих сторон у собранных фактов с целью выявления тех ила иных закономерностей у изучаемых явлений. Так, в случае изучения научно-технического творчества можно было бы таким индуктивным путем выяснить, например, кто - мужчины или женщины - в большинстве случаев делает открытия или изобретения и в каком возрасте они чаще делаются (причем в зависимости от области науки или техники).
Так мы установили бы, наверное, что математические открытия чаще совершаются в раннем возрасте, иногда юношеском или даже отроческом, а, скажем, философские - в более зрелом, если пе в преклонном. И это понятно, ведь философия предполагает "любовь к мудрости", а мудрость приходит с возрастом.
Точпо так же мы могли бы выяснить, в какое время суток делаются открытия, и, вероятно, установили бы, что чаше но утрам, по всяком случае, после длительного отдых,! - недаром говорится, что утро вечера мудренее.
115

Вероятно, мы смогли бы выявить то время года, которое в большей степени способствует их совершению, и, возможно, убедились бы, что это, во всяком случае, не лето, которое располагает к прогулкам и отдыху, а не к напряженной умственной работе. Ведь недаром же А. С. Пушкин считал осень лучшим периодом для своего поэтического творчества.
Идя таким же путем, мы могли бы выяснить, учитывая большинство наблюдении, не влияет ли отрицательно или положительно на протекание творческого процесса дождливая погода. И т. д. и т. п.
Однако поставим вопрос: помогли ли бы таким индуктивным методом обработанные факты и наблюдения раскрыть сущность процессов научно-технического творчества, понять их закономерность, их познавательно-психологическую природу?
Мы твердо убеждены в обратном. Нет, индуктивный путь здесь не мог бы дать чего-либо ценного.
На принципиальную недостаточность одного только индуктивного метода указывал еще Ф. Энгельс, опираясь на опыт термодинамики: "Термодинамика дает убедительный пример того, насколько мало обоснована претензия индукции быть единственной или хотя бы преобладающей формой научных открытий. Паровая машина явилась убедительнейшим доказательством того, что из теплоты можно получить механическое движение. 100 000 паровых машин доказывали это не более убедительно, чем одна машина, они только все более и более заставляли физиков заняться объяснением этого. Сади Карно первый серьезно взялся за это, но не путем индукции. Он изучил паровую машину, проанализировал ее, нашел, что в ней основной процесс не выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода побочными процессами, устранил эти безразличные для главного процесса побочные обстоятельства и сконструировал идеальную паровую машину (или газовую машину), которую, правда, также нельзя осуществить, как нельзя, например, осуществить геометрическую линию или геометрическую плоскость, но которая оказывает, по-своему, такие же услуги, как эти математические абстракции.."
В самом деле, задача перед исследователем была поставлена так, что ему предстояло найти законы превращения тепла в механическое движение (то, что позднее получило название второго начала термодинамики), а для этого надо было глубоко и всесторонне проанализи-
116

ровать процессы, совершающиеся в паровой машине. Никакое поверхностное описание работы сколь угодно большого числа ее экземпляров не могло помочь в решении этой задачи. Тут нужен был анализ, а не индукция.
Точно такое же положение мы встречаем при изучении научно-технического творчества. Всесторонний, исчерпывающий анализ хотя бы одного крупного открытия или изобретения только и может привести к желанной цели, чего не может дать поверхностное описание в целях их индуктивной обработки сколь угодно большого числа крупных и малых открытий и изобретений.
Собственно говоря, для установления факта появления барьера (ППБ) и его последующего преодоления нам было бы достаточно тщательно проведенного анали-

117

за такого великого открытия, как открытие периодического закона Д. Менделеевым. Но если бы мы ограничились только этим, то вряд ли могли бы убедить в общности сделанных нами выводов о функционировании ППБ и о способах их преодоления.
Возможно последуют критические замечания, что нельзя-де, мол, такие ответственные выводы делать при рассмотрении только одного, хотя и великого открытия. Ведь когда С. Карно путем анализа одной паровой машины вывел соответствующий закон термодинамики, то другие экземпляры машины не могли прибавить к этому ничего нового. А потому обобщение здесь напрашивалось и оправдывалось само собой.
Напротив, каждое научное открытие, как и каждое техническое изобретение, носит ярко выраженный индивидуальный, то есть неповторимый характер. Это, несомненно, не различные варианты одного и того же открытия или изобретения, подобно тому, как мы видим на примере паровой машины. Особенно это бросается в глаза в случае предельного своеобразия подсказок-трамплинов!
И тем не менее их сущность, как мы показали в части I, касающейся ППБ, и в части II, касающейся трамплинов, является общей, хотя она и скрывается в оболочке самых различных своих проявлений.
Это обстоятельство и заставило пас проанализировать не одно только менделеевское открытие, а достаточно большое их число, а также несколько изобретений (это - для изучения трамплинов) с тем, чтобы показать, что каждое из них может быть подвергнуто такому же анализу, как и менделеевское открытие или кекулевское нахождение формулы бензола.
Таким образом, мы однозначно отвечаем, что, только пользуясь методом анализа, но отнюдь не индукции, можно решать такого рода задачи.
В связи с этим нам хочется остановиться на методе 3. Фрейда, который он применил в своем психоанализе. Критики его учения нередко видят один из коренных пороков психоанализа в том, что здесь анализируются только отдельные события, а не обрабатывается индуктивным или статистическим путем достаточно большое число однотипных событий для получения и обоснования соответствующих выводов. Из сказанного вытекает, что сам по себе такой метод не является порочным при изучении познавательно-психологических процессов, а как
118

раз напротив, наиболее надежным. Однако все дело в том, как и к чему, к какому конкретному материалу такой аналитический метод применяется. И в этом отношении позиция 3. Фрейда является не просто уязвимой, а, на наш взгляд, принципиально несостоятельной, ненаучной. К этому вопросу мы сейчас и обратимся.
Надежность и доброкачественность
анализируемого материала. Апализпруя научно-техническое творчество в аспекте предложенных нами представлений о барьерах (ППБ) и подсказках-трамплинах, мы стремились опираться на твердо установленные факты и прежде всего свидетельства самих ученых и изобретателей, но отнюдь не на какое-то произвольное, удобное нам толкование этих фактов, а тем более не на их примысливание. Только в некоторых отдельных случаях мы позволяли себе выдвижение гипотез, оговаривая каждый раз необязательность их принятия. Весь собранный и проанализированный нами фактический материал убедительно свидетельствует, в частности, о том, что никакого "божественного прозрения", "наития свыше" и других подобных "чудес" в момент открытия или изобретения не происходит. Совершается лишь вполне' естественный, хотя, возможно, необъяснимый для самого ученого или изобретателя, выход его творческой мысли из сферы бессознательного в сферу сознательного. Кстати сказать, подобное религиозно-теологическое толкование творческой работы человеческой мысли отвергает и 3. Фрейд. Но недостатком всего его учения мы считаем полнейшую недостоверность и недоброкачественность того материала, который он подвергает анализу и выдает за достоверно установленные факты. В действительности же это отнюдь не факты в научном смысле, а пустые вымыслы и догадки, в лучшем случае же произвольные толкования случайных обрывков рассказов о сновидениях и т. п. вещах.
Разумеется, можно понять фрейдистов, которые не обладают возможностями собрать весь необходимый для ¦(еретического построения материал и волей-неволей вынуждены ограничиваться случайно оброненными фразами или обрывками мысли. Это обстоятельство открывает большой простор для заполнения огромных "белых пятен" путем придумывания всякого рода объяснений и толкований. При этом бросается в глаза то, что врачебная практика 3. Фрейда как психиатра, лечившего различные неврозы, навела, естественно, его мысль на ложный путь:
119

переносить на психику здоровых людей то, что он обнаруживал у психически больных, не вполне нормальных. Эта особенность и сказалась в стремлении 3. Фрейда приписывать специфически сексуальную направленность самым обычным вещам и явлениям, с которыми сталкивается человек в своей обыденной жизни.
Мы не можем здесь даже кратко разобрать фрейдизм. Отметим только, что за отсутствием строго научного метода для установления, доказательства и проверки фактов 3. Фрейд, на наш взгляд, не смог правильно реализовать метод глубокого и всестороннего анализа отдельных явлений, о которых говорилось выше. Тем не менее важно подчеркнуть, что его попытка проникнуть в совершенно темную до него область бессознательного сама по себе, независимо от ее успешности или неуспешности, заслуживает пристального внимания. Может быть, именно эта попытка и вызвала такой интерес к фрейдизму у некоторых психологов и психиатров.
Кульминационный пункт научно-технического творчества. Таким пунктом, несомненно, является выход движущейся творческой мысли, ученого или изобретателя из сферы бессознательного в сферу сознательного. А этот выход и есть научное открытие или техническое изобретение.
Представим себе условно две смежные области деятельности человеческой психики: бессознательную и со-бнательпую. Между ними проходит граница, которая может быть резкой, а может быть и размытой в виде некоторой переходной полосы.
Творческая мысль так или иначе вынуждена пересечь эту границу в том или другом ее месте, что зависит от многих обстоятельств, на которых мы сейчас останавливаться не будем. Нас интересует следующее: все без исключения, что мы можем узнать о процессе движения творческой мысли в сфере бессознательного и о самой этой сфере бессознательного, мы узнаем только после того, как творческая мысль выйдет в сферу сознательного. Но ничего, кроме того, что мы при этом узнаем, о сфере бессознательного мы все же не знаем.
Оговоримся, что под бессознательным мы понимаем, как и обычно, ту область нашей психической деятельности, которая не контролируется нашим сознанием, нашим мышлением, а под сознательной - ту, которая контролируется ими.
Следовательно, то, что предшествует открытию или
120

изобретению и происходит в сфере бессознательного, мы обнаруживаем и осмысливаем лишь после того, как оно (через открытие или изобретение) попадает в сферу сознательного.
Между тем 3. Фрейд поступает как раз наоборот: ои пытается ввести в сферу бессознательного то, с чем мы сталкиваемся в сфере сознательного, или то, что является отголосками этого сознательного. А так как проверить и доказать фактами подобное вторжение в темную сферу бессознательного невозможно, то он ограничивается словесными декларациями и бездоказательными утверждениями, что отнюдь не придает достоверности его построениям.
Таким образом, изложенное нами понимание бессознательного в его соотношении с сознательным (в области научно-технического творчества) мы считаем гораздо более научным, нежели фрейдовское.
* * *
Итак, мы попытались рассмотреть специфический метод изучения научно-технического творчества, который направлен на раскрытие сущности соответствующих познавательно-психологических процессов.
Само собой разумеется, что, как и всякий научный метод, он опирается на метод материалистической диалектики, в том числе на принцип историзма, позволяющий брать изучаемый предмет, явление в его историческом движении, в прохождении определенных ступеней и фаз, что находит яркое выражение в трехаспект-ной концепции Ф. Энгельса.
ГЛАВА 11 Движение творческой мысли
Информация Д. Менделеева о сделанном им открытии. О том, как Д. Менделеев открыл периодический закон и какой ППБ он при этом преодолел, мы уже подробно говорили в главе 1. Сейчас же нас интересует то, какова была его первая информация о сделанном открытии.
Вполне естественно, что Д. Менделеев понимал, что для современных ему химиков не представляет особого интереса узнать, каким путем при написании своих "Основ химии" он пришел к периодическому закону. Это
121

могло представить интерес только для него лично. Химиков же в первую очередь могло и должно было заинтересовать само содержание сделанного открытия, его сущность. Именно этому и посвятил он в основном свою первую статью "Соотношение свойств с атомным весом элементов", написанную сейчас же после 17 февраля (1 марта) 1869 года.
Мы уже говорили, что реально периодичность элементов (всеобщее) Д. Менделеев открыл путем сопоставления и сближения между собой различных естественных групп и семейств (то есть через особенное), причем по ходу открытия он менял атомные веса у некоторых элементов (бериллия) и предсказывал некоторые отсутствующие еще элементы (будущий галлий и др.). Это значит, что, не открыв еще до конца всеобщее, он уже из иервых его проявлений находил обратный путь от всеобщего к особенному я единичному.
Какова же была первая его информация о сделанном открытии? В заключение названной выше статьи в тарном же выводе из нее ученый писал: "Элементы, расположенные по величине их атомного веса, представляют явственную периодичность свойств".
В соответствии с этим общим выводом рассказывается о ходе открытия таким образом, что будто бы сначала все элементы были расположены в один общий ряд по возрастанию их атомных весов, а затем была обнаружена повторяемость их свойств через определенные периоды. Он так и писал, рассказывая, как старался основать систему элементов на величине их атомного веса: "Первая проба, сделанная в этом отношении, была следующая: я отобрал тела с наименьшим атомным весом и расположил ик по порядку величины их атомного веса. При этом оказалось, что существует как бы период свойств простых тел, и даже по атомности элементы следуют друг за другом 1 в порядке арифметической последовательности величины их пая".
Вслед за тем приведены два первые коротких периода периодической системы (Li - F и Na - С1), поставленные первый над вторым, и начало первого длинного периода (от К до V). Далее Д. Мепделеев сообщил, что в разряде элементов, имеющих пай более 100, мы встречаем совершенно аналогичный непрерывный ряд (Aq-J).
Таким образом, мы видим, что в качестве "первой пробы", то есть начального пункта открытия, Д. Менделеев называет не сопоставление групп (то есть осо5ен-
122


123

ное), а образование непрерывного ряда всех элементов, расположенных по возрастанию их атомного веса; иначе говоря, он показывает, как периодичность (всеобщее) может быть выведена непосредственно из сопосгавления отдельных элементов (единичного).
Кстати говоря, подобная информация породила среди некоторых химиков мысль о том, что так именно и был открыт периодический закон. Более того, я вспоминаю, что в одном киносценарии, посвященном творчеству Д. Менделеева, картина рисовалась такой, будто он ползает по полу, располагая в один длинный ряд шестьдесят с лишним карточек с написанными на них символами элементов.
Однако тщательное изучение черновых записей, еде-

данных им во время открытия, и в особенности дешифровка хода разложенного им "химического пасьянса" убедительно доказали, что действительный ход открытия закона шел через сопоставление групп элементов, то есть через особенное ко всеобщему. Зачем же, спрашивается, автору таблицы потребовалось представить дело иначе?
Объяснение напрашивается само собой. Д. Менделеев, сделав открытие, стремился убедить химиков в его истинности, а для этого он, естественно, избрал самый короткий, легко проверяемый всеми логический путь: располагая элементы в один непрерывный ряд по величине атомного веса, каждый на собственном опыте сразу же может убедиться в периодической повторяемости их свойств.
То есть, это был умный дидактический прием хорошего педагога, каким и проявлял себя Д. Менделеев.
На этом примере мы видим, как различаются между собою два пути научной мысли: первый - ее движения к открытию, к познанию истины, второй - путь информации ученого о найденной истине, то есть путь доведения информации об этой мысли до сознания других людей, путь восприятия ими этой мысли.
Сопоставляя оба пути, мы можем на примере Д. Менделеева сказать, что второй путь может оказаться обратным первому. Так, мы видели, что у ученого первый путь завершился обнаружением периодичности элементов и сопоставлением их общего непрерывного ряда. А второй путь начался с составления такого именно ряда выявления в тгем периодичности свойств элементов.
Теперь для того, чтобы убедиться в общности подобного соотношения между двумя путями движения научной мысли - к открытию истины и информации о ней, - рассмотрим подробно историю возникновения химической атомистики в работах Дж. Дальтона.
Ход открытия химической атомистики Дж. Дальтоном. Разберем последовательно работу творческой мысли Д, Дальтона. Он жил в эпоху начавшейся промышленной революции, когда паровая машина совершала свое торжественное шествие по странам Западной Европы и в особенности Англии; причем жил и творил он в Манчестере - центре английской текстильной промышленности.
Паровая машина и механизм ее действия не могли не привлечь внимания .молодого ученого-самоучки. Его остро интересовал вопрос о том, как и почему работает в ней водяной пар. Но было еще и другое обстоятельство,
124

которое привлекло его внимание к водяным парам: в ранней молодости он начал заниматься метеорологическими наблюдениями и тщательно вел записи о них вплоть до последнего дня своей жизни. А в этих наблюдениях большое место занимали показатели влажности атмосферы, наличия в ней водяных паров.
Этот вопрос занимал не только Дж. Дальтона, но и французских химиков из школы Лавуазье - Бертолле. Французские химики выдвинули чисто химическое объяснение процессов испарения и насыщения водяных паров. Они считали, что подобно тому, как вода растворяет сахар или соль, причем до определенного предела (насыщения), так и атмосферный воздух "растворяет", то есть втягивает в себя водяные пары и тоже до момента насыщения ими. Значит, заключили они, между воздухом и водяными парами существует определенное притяжение (взаимодействие), подобное химическому.
На этом основании они утверждали, что когда происходит смешение (диффузия) разных газов, то это объясняется их взаимным притяжением друг к другу.
Дж. Дальтон категорически отверг подобную концепцию. Представлению о химическом притяжении газов и паров он противопоставил механическую концепцию отталкивания частиц каждого газа друг от друга. В этом отношении он шел и от идей Ньютона, высказанных в "Математических началах натуральной философии" при объяснении И. Ньютоном закона Бойля об обратной зависимости между объемом и давлением воздуха.
Положению о том, будто разные газы тяготеют друг к другу, Дж. Дальтон противопоставил положение, что они независимы между собою. Но почему же в таком случае один газ проникает в другой подобно тому, как частицы воды (ее пары) проникают в воздушную атмосферу? Дж. Дальтон отвечал: да потому, что частицы воды отталкиваются друг от друга, а воздух не играет здесь никакой роли, он только мешает свободному проникновению частиц воды в пространство, которое он занимает. И Дж. Дальтон экспериментально доказывал это: ведь если воздух действительно играет роль растворителя по отношению к воде, то чем больше мы его возьмем, тем больше воды он растворит, и наоборот. Между тем, если мы возьмем его вдвое меньше, то при испарении воды предел насыщения паров (при данной температуре и в данном объеме) будет тот же, как и при атмосферном давлении. Более того, это будет наблюдаться даже в том
125

случае, когда воздух будет полностью удален, то есть испарение воды будет происходить в пустоту.
Так Дж. Дальтон, применяя приемы индукции - сопутствующих изменений и отсутствия, - экспериментально доказал, что воздух не есть причина испарения воды и вообще, что мнимое взаимное притяжение газов не есть причина их смешения (диффузии).
Но что же в таком случае является причиной названных физических (а не химических!) явлений? Ведь если бы такой причипой было взаимное отталкивание частиц материи вообще, то частицы воды отталкивались бы не только одна от другой, но и от частиц воздуха, а это препятствовало бы испарению воды. То же самое наблюдалось бы и при смешении разных газов. Значит, заключил Дж. Дальтон, необходимо допустить, что существуют специфические отталкивания - например, у частиц воды - только друг от друга. Следовательно, надо допустить столько различных видов отталкивания, сколько существует на свете качественно различных веществ. К такому итогу Дж. Дальтон пришел в 1801 году. Его противники во Франции сразу же обнаружили эту слабую сторону его объяснений и обрушились на нее с острой критикой. Дж. Дальтон, конечно, понял уязвимость своего объяснения. Он стал искать способ заменить множество выдуманных им отталкивательных сил, которых все равно никто не признает, только одной, но которую признали бы все. И он вскоре нашел: это была теплота.
Но спрашивается: каким же образом она действует, если благодаря ей частицы воды отталкиваются только друг от друга, но не от частиц воздуха? И тут на ум ему пришло сравнение: оно сработало, очевидно, как подсказка-трамплин, - все дело в размерах самих частиц.
Подобно тому как мелкие дробинки проваливаются в промежутки между крупными ядрами, так и мелкие частицы, отталкиваясь одна от другой, "проваливаются" в промежутки между крупными частицами.
Такое чисто механическое представление в глазах Дж. Дальтона позволяло преодолеть ППБ, согласно ко-, торому явления испарения и диффузии приписывались химическому фактору. Но Дж. Дальтону как ученому было .мало высказанной им гипотезы: он понимал, что ее надо доказать экспериментально. Но как это сделать?
Тут мысль Дж. Дальтона совершила в течение двух лет длинный и весьма запутанный путь, а главное, фантастически причудливый. Прежде всего следовало уста-
126

новить, что надо понимать под размером газовых или паровых частиц. Дж. Дальтон, как и его предшественник И. Ньютон, был атомистом. Но атомы он понимал своеобразно, а именно как окруженные (каждый) тепловой атмосферой (оболочкой из вещества теплорода). Именно этими своими атмосферами (оболочками) они и отталкиваются друг от друга. А как же вычислить размеры этих оболочек?
Так как они вплотную примыкают друг к другу, заполняя весь объем, занятый данным газом или паром, то, очевидно, надо разделить этот объем на общее число таких частиц, присутствующих в нем. Все это было хорошо, но каким образом можно сосчитать число газовых или паровых частиц, находящихся в данном объеме?
Эту головоломную задачу Дж. Дальтон решил следующим оригинальным образом: надо общий вес газа (пара) в данном объеме разделить на вес отдельной частицы, что и даст нам желаемое знание о числе присутствующих здесь частиц. А так как абсолютного значения веса отдельной частицы Дж. Дальтон не знал и знать, конечно, не мог, то он пришел к гениальной мысли определить относительный вес частицы, то есть вес заключенного в ней атома.
Так было рождено само понятие атомного веса как относительного свойства, и вся задача свелась к тому, чтобы установить значение этого свойства у отдельных элементов. А для этого нужно было принять вес атома одного какого-нибудь элемента за единицу. За таковую Дж. Дальтон принял вес атома наиболее легкого элемента - водорода. Заметим, кстати, что он не делал различия между атомом и молекулой.
Теперь возникла еще одна трудность: как определить состав сложных частиц, состоящих из двух, а может быть, и большего числа элементов. Дж. Дальтон нашел выход из положения: если известно только одно такое вещество, то ему надо приписывать простейший состав: один атом одного элемента соединяется с одним же атомом другого. Поэтому состав частицы воды им мыслился так: один атом водорода соединен с одним атомом кислорода. Отсюда он вычислил (причем получил, конечно, совершенно фиктивные числа), что объем частицы водорода якобы во много раз превышает объем, скажем, частицы азота, так что частицы азота, выходит, могут "проваливаться" между частицами водорода, как дробинки между ядрами. Так Дж. Дальтон счел доказанным свое объ-
127

яснение явлений диффузии (смешения газов) и испарения, ради чего и были предприняты поиски, завершившиеся открытием атомного веса элементов.
Но сейчас же стало очевидным, что самостоятельное, решающее значение приобрело именно это открытие, а вовсе не то объяснение, ради которого велись поиски. Мысль Дж. Дальтона продолжала работать уже в новом направлении, в сторону создания химической атомистики.
Его внимание привлек тот факт, что существуют соединения двух элементов в различных пропорциях, например, углерод и кислород соединяются, образуя угарный газ или углекислый газ, азот и кислород дают по меньшей мере пять различных соединений. Как атомист, Дж. Дальтон считал атомы неделимыми, поэтому соединяться они должны только целыми порциями: как один с одним или один с двухмя и т. д., но не как один атом с половиной другого атома или какой-то другой его частью. Если это наблюдается у атомов, то и в крупных масштабах такие же соотношения должны наблюдаться и в макроскопических дозах веществ, с которыми имеет дело химик в лаборатории. Так из области физики Дж. Дальтон переходил в область химии.
Мы уже говорили выше, что процентное выражение химического состава соединений препятствовало выявлению здесь кратных отношений. Приведем пример: в угарном газе 57,1 процента кислорода и 42,9 процента углерода. А для углекислого газа имеем 27,3 процента углерода и 72,7 процента кислорода. Из сопоставления этих четырех чисел никакой закономерности вывести нельзя. Необходимо отказаться от безликого процентного выражения химического состава веществ и перейти к другим, чисто химическим, паевым (эквивалентным). Они состоят в том, что ставится вопрос: если в угарном газе на 42,9 весовой части (но не процентов!) углерода приходится 57,1 весовой части кислорода, то на то же количество углерода - 42,9 весовой части - в углекислом газе сколько придется весовых частей кислорода? Легко вычислить, что его придется 114,2 весовой части, то есть ровно вдвое больше, чем в угарном газе.
Точно такие же целочисленные (кратные) отношения между составными частями Дж. Дальтон обнаружил и в других случаях парных соединений. В итоге он открыл важнейший закон химии - закон простых кратных отношений, составивший эмпирическую основу всей химической атомистики. При этом он опирался на опытные
128

аналитические данные, полученные не им самим, а другими химиками. Результаты сделанного открытия он записал в своем рабочем дневнике в сентябре 1803 года.
Важно отметить, что Дж. Дальтон, будучи атомистом, наперед руководствовался атомистическим учением с его представлением о неделимом атоме, который вступает в соединение как цельная нерасчленяемая частица. Именно отсюда и проистекало как следствие первоначальное предположение о простоте к кратности количественных отношений у макроскопических доз соединенных веществ, которое затем подтвердилось данными количественного анализа.
Не удовлетворяясь данными других химиков, он взялся сам проверить экспериментально найденный им закон. В августе 1804 года он взял два углеводородных газа- болотный (метан) и маслородный (этилен), проанализировал их состав и обнаружил, что в первом на одно и то же количество углерода приходится вдвое больше водорода, чем во втором. С этого момента Дж. Дальтон окончательно превратился из физика в химика.
Первая информация Дж. Дальтона о сделанном открытии. В том же августе 1804 года навестить Дж. Дальтона в Манчестер приехал автор известного тогда учебника химии Т. Томсон. Встреча их бы-j>a весьма кратковременной, и за считанные часы Дж. Дальтону пришлось информировать Т. Томсопа о создании химической атомистики.
Здесь мы видим ту же картину, какую уже отмечали в случае, когда Д. Менделеев сообщал о своем открытии. А именно: информация начиналась с того, чем завершилось открытие, а о самом процессе открытия и обо всем, что ему предшествовало и сопутствовало, не было сказано ни слова. Дж. Дальтон учитывал привычный для химиков ход исследований: сначала проводятся опыты - химические анализы различных веществ, подобные тому, какие в тот момент проводил он сам, анализируя состав двух углеводородных газов. Такие опыты проводятся без предубеждения, то есть без стремления получить заранее ожидаемые результаты.
Затем, получив опытные данные, химик обнаруживает в них указание на какую-то закономерность и эмпирически выявляет ее. Так, видимо, Дж. Дальтон и информировал Т. Томсона, продемонстрировав ему, что анализ углеводородов показывает кратность отношений элементов в их составе. Наконец, подводя Т. Томсона к результатам
129

своего открытия, он, по-видимому, показал, как можно объяснить эмпирически открытый закон кратных отношений с помощью атомных представлений и как отсюда .можно вывести понятие атомного веса.
Это означает, что, учитывая типичный для химиков того времени (в том числе и для Т. Томсона) ход мышления, Дж. Дальтон построил свою информацию по следующей общедоступной схеме: сначала - непосредственные дапные химического анализа, затем - выявление эмпирической закономерности и, наконец, - ее теоретическое объяснение.
Короче говоря, сначала эмпирия, а затем теория как re объяснение и обобщение. Такой путь, как правильно рассчитал Дж. Дальтон, должен был быть самым понятным химикам, доступным их пониманию.
О том, что именно так была построена первая информация Дж. Дальтона, мы можем судить по публикациям Т. Томсона о состоявшейся его беседе с Дж. Дальтоном. Во всяком случае, именно так Т. Томсон воспринял рассказ собеседника о том, как была открыта химическая атомистика. И хотя потом сам же Дж. Дальтон в лекции, прочитанной в 1810 году, подробно рассказал о том, как было сделано им данное открытие, а имепно, что теория не последовала за эмпирией, а предшествовала ей и указывала ей путь, тем не менее все химики как один восприняли версию Т. Томсона. Нюансы допускались лишь и том отношении, анализ каких именно соединений привел Дж. Дальтона к открытию закона кратных отношений и его последующему объяснению с помощью атомистики. И так продолжалось на протяжении всего XIX столетия вплоть до самого его конца, когда Э. Роско п А. Гарден опубликовали в книге "Новый взгляд на происхождение атомной теории" (по дневникам и записям Дальтона) истицу о том, как было сделано эго открытие.
Это пример того, как в сознании ученых прочно застревает та версия, которая соответствует стилю и методу их собственного мышления (от эмпирии к теории), именно потому, что эта версия кажется им наиболее правдоподобной и естественной, тогда как истинная история открытия (от теории к эмпирии) кажется искусственной и надуманной.
* -S *
Вопрос о том, каким путем совершается открытие и как затем строится информация о нем, имеет большое
130

значение для разработки общей теории научно-технического творчества. Можно сказать, что в ходе открытия психологически оправданно и объяснимо включаются различные моменты, помогающие работе изобретательской или научной мысли, но не сохраняющиеся в итоге работы, а потому отбрасываемые в ходе информации об этом ее итоге. Здесь мы имеем дело со своего рода "строительными лесами", без которых было бы невозможно возводить здание, но которые в ходе постройки становятся излишними и даже мешающими его правильному использованию.
Освобождение же выстроенного здания от психологических "лесов" (что мы видим уже при первой информации об открытии) осуществляется с помощью логики. Именно логика показывает (в отличие от психологии) не то, как работала мысль ученого или изобретателя в поисках истины, двигаясь логически наиболее коротким путем. Это мы видим, в частности, в том случае, когда работу интуиции (после ее свершения), то есть получение непосредственного умозаключения, мы начинаем логически обрабатывать, выявляя в ней скрытые звенья последовательного хода рассуждений, которые творческая мысль смогла "проскочить" с помощью интуиции.
Таким образом, и здесь мы видим своеобразное соотношение между логикой и психологией при рассмотрении истории научных открытий и технических изобретений.
Во всяком случае, вся эта проблема имеет исключительно важное значение для разработки общей теории научно-технического творчества. Тут никак нельзя упускать из виду ни логической, ни психологической стороны вопроса, надо брать их в единстве и взаимодействии.
ГЛАВА 12 Анализ творческой деятельности
Принцип дополнительности в его познавательно-психологической трактовке. В нашей совместной работе с Н. Гиндилис был рассмотрен вопрос о том, можно ли перенести из области квантовой физики в область психологии боровский принцип дополнительности? Такая идея возникла у Н. Гиндилис, а затем мы подробно разработали ее применительно к психологии научного творчества. Мы убедились, что Принцип дополнительности, понимаемый в весьма широком смысле, действительно имеет место в названной об-
131

ласти психологической науки, причем здесь он выступает двояко: во-первых, как требование преодоления барьера, разобщающего различные стороны единого научного исследования, которые должны быть связаны между собой; во-вторых, как требование обеспечения преемственной связи между различными поколениями ученых.
Начнем с первого вопроса. Возникшая еще в XV веке дифференциация наук разобщила естествоиспытателей, специалистов в различных областях естествознания, в частности, химиков и физиков. К 80-м годам XIX века дело дошло до того, что они часто вообще не понимали друг друга.
Между тем потребность в создании физической химии вполне назрела, ибо в поле зрения ученых все чаще попадали такие явления природы, которые требовали одновременно применения и физики и химии. По этому поводу Ф. Энгельс писал в 1882 году: "При изложении действия электрической искры на процессе химического разложения и новообразования Видеман заявляет, что это касается скорее химии. А химики в этом же случае заявляют, что это касается уже более физики. Таким образом, и те и другие заявляют о своей некомпетентности в месте соприкосновения науки о молекулах и науки об атомах, между тем как именно здесь надо ожидать наибольших результатов".
Но еще за 20 с лишним лет до этого перед учеными вставали такие задачи, решение которых требовало одновременно знания и химии и физики. Естественно, возникала задача: как быть в таких случаях. Разумеется, было бы очень кстати, если бы появился такой ученый, который соединил бы в себе и физика и химика, то есть был бы одинаково хорошо подготовлен как теоретик и экспериментатор и там и там. К сожалению, такие ученые широкого профиля могли появляться в XVII и XVIII веках и даже в начале XIX века, но во второй половине XIX века вследствие далеко продвинувшейся дифференциации наук вряд ли могли. Поэтому для развития науки оставался только один путь: соединить в научном творчестве физика и химика для обоюдного решения одной и той же физико-химической задачи. В итоге два ученых, работающих рука об руку, воссоздавали бы цельность, восполняя ее до необходимой полноты. Этим преодолевался бы барьер, возводивший непе-реходимую преграду между физикой и химией. В этом и заключается принцип дополнительности в науке.
132

Рассмотрим несколько случаев. В 50-х годах XIX века возникла необходимость создания спектрального анализа. В отдельности такую задачу не мог бы решить ни один химик, ни один физик Она требовала соединенных усилий их. В содружестве физик Кирхгоф и химик Бун-зеи успешно ее решили, осуществив на деле принцип дополнительности: в 1860 году они создали спектральный анализ
Таких примеров история науки знает немало. В конце XIX века П. Кюри (физик) и М Склодовская (химик) , объединившись, открыли новый элемент радий. Его открытие как по методу исследования (с помощью электроскопа), так и по характеру изучаемого материала - химического вещества (урановая руда) - предпо-


лагали именно взаимодополнение физики и химии.
Вскоре после открытия радия физик Э. Резерфорд и химик Ф. Содди в 1902-1903 годах создали первую теорию радиоактивности как спонтанного (самопроизвольного) распада атомов и превращения элементов. Тут вновь выступила необходимость дополнить одну науку другой в целях решения общей задачи.
Нечто сходное в других условиях проявилось в творчестве Ирэн Кюри и Фредерика Жолио.
Во всех этих случаях дополнительность выступала как соединение в едином русле естественнонаучных исследований представителей двух специальностей, которые нуждались в поддержке друг друга.
Теперь мы можем на приведенных примерах рассмотреть, какие другие условия должны быть соблюдены, чтобы принцип дополнительности мог бы привести к желаемым результатам.
Первым и главным таким условием является идейная и гражданственная общность жизненных интересов обоих ученых, дополняющих друг друга. Речь идет об общности их мировоззрения, их беззаветной преданности делу науки, их бескорыстии, ибо если хотя бы один из них будет гнаться за славой н богатством, то это разрушит их творческий союз. Это условие выполнялось в приведенных выше случаях.
Далее, чтобы такой союз мог быть прочным и длительным, необходимо соблюдение еще одного условия: психологические портреты обоих ученых должны быть совместимыми, не должны создавать почвы для личных; конфликтов между ними, а напротив, обусловливать их взаимное доверие и тесную дружбу. В случае, если дополняющие друг друга по специальности ученые - разного пола, то их дополнительность находит наиболее яркое выражение в супружестве, как это мы видим у двух поколений семейства Кюри.
Напротив, наличие таких черт, как преувеличение своих собственных достоинств, выпячивание своей личности, приписывание себе заслуг другого, рано или поздно должно привести к разрушению возникшего было научного содружества. Так это было в случае с Содди.
Дополнительность ученых по специальности может носить и несколько иной характер: она может проявляться в том, что у одпого ученого развита способность выдвигать новые идеи при недостатке умения обрабатывать
134

их литературно, а у другого - как раз наоборот: умение прекрасно оформлять идеи своего напарника. Так выступал принцип дополнительности в содружестве двух физиков-теоретиков: Л. Ландау и Е. Лифшица. О них шутили, что в их книгах нет ни одной мысли, принадлежащей Лифшицу, и пи одной строчки - Ландау. О их совместной книге Е. Лифшиц сказал: "Перо было мое, мысли - Ландау".
Второй тип проявления принципа дополнительности предполагает взаимодействие между учителем и учеником, зачинателем научного направления и его продолжателем, а шире - между двумя поколениями ученых - старшим и младшим.
Если в предыдущем случае разделяющий барьер преодолевался путем объединения представителей разных специальностей или "жанров" научной работы, то в данном случае барьер, разделяющий поколения, преодолевается созданием научных школ. Здесь в неменьшей степени действуют те условия, о которых сказано выше и соблюдение которых обеспечивает успешное осуществление принципа дополнительности.
Когда речь идет об отношениях между учителем и учеником, руководителем и молодым исполнителем работы, исключительно важное значение приобретает вопрос о том, не присваивает ли себе представитель старшего поколения труд своего младшего сотрудника. Такое явление, типичное для капиталистического общества, к сожалению, имеет место в отдельных случаях и у нас.
Между тем нужно ясно понимать, что молодой начинающий ученый, встретивший с самого же начала на своем творческом пути подобное отношение к себе, легко может выработать в своем характере склонность в будущем так же относиться к труду своих будущих молодых помощников.
Напротив, особенно ценны образцы бережного, заботливого, а главное, бескорыстного и честного отношения маститых ученых к своим молодым помощникам. В этом случае барьер между поколениями может считаться преодоленным.
В конце XIX века выдающийся химик, близкий друг К. Маркса и Ф. Энгельса К. Шорлеммер, член Лондонского Королевского общества (что равносильно Академии наук), пригласил из Германии в Манчестер молодого студента в качестве своего помощника. Он оплатил его проезд и пребывание в Англии, дал тему и создал все усло-
135

вия для ее выполнения, а когда работа была закончена, то опубликовал ее за подписью студента. Это вызвало недоумение у английской профессуры, по мнению которой К. Шорлеммер купил за свои деньги всю эту работу, а потому имел полное право опубликовать ее только за одной своей подписью.
Буржуазные ученые нередко критерий купли и продажи и денежных расчетов привыкли вводить и в область науки, что вполне соответствует общим воззрениям общества при капитализме. Между тем истинные ученые никогда не допустят того, чтобы использовать денежный критерий или служебную зависимость подчиненных им сотрудников в качестве возможности присваивать себе чужой научный труд.
Образцом бережного, заботливого, поистине отеческого отношения к молодому поколению будущих ученых может служить известное письмо академика И. Павлова к молодежи, написанное им незадолго до смерти. Это письмо - образец общения великого ученого не только со своими молодыми учениками и последователями, но и со всеми, кто хочет посвятить свою жизнь науке. И в сознании молодежи будут всегда звучать слова их учителя о том, что наука требует от ученого всей жизни.
Замечательным образцом педагога и исследователя был Д. Менделеев. Все свои работы он создавал личным трудом и каждый раз обязательно оговаривал, если кто-нибудь ему помогал в этом. Его "Основы химии" могут служить примером того, как он воспитывал в своих слушателях любовь и преданность науке, бескорыстное стремление к познанию истины.
К великому сожалению, среди современной ему русской молодежи, не говоря уже об иностранной, было мало таких будущих ученых, способных продолжить разработку основного открытия Д. Менделеева и всего его учения о химических элементах. Отрицательную роль при этом играло и то обстоятельство, что многие химики старой школы долгое время не принимали периодического закона, не понимая его глубокого смысла, его сущности. Еще 10 лет спустя после сделанного открытия (в 1879 году) Дмитрий Иванович признавался, что ему самому следовало бы теперь дополнить то, чего еще не хватает для более полной разработки периодического закона: "Но сейчас я поглощен другими интересами и должен предоставить заботу о развитии этого вопроса будущему и новым силам, которые, надеюсь, постараются
136

дать первым обильным плодам периодического закона новое философское обобщение, оперев его на устои, подкрепленные новыми опытами..."
В тот момент, когда писались эти слова, ученый не знал, что где-то есть "новые силы", способные осуществить его надежды, а собственных учеников, могущих сделать это, у него не было. Но вскоре счастье ему улыбнулось: молодой, начинающий чешский химик Б. Браунер (ему было тогда 25 лет) обратился к Д. Менделееву с письмом, в котором рассказал о своей борьбе за периодический закон. Дмитрий Иванович в лице Б. Браунера угадал как раз те "новые силы", от которых он так страстно ожидал дальнейшей разработки периодического закона. С этого момента между Д. Менделеевым и Б. Браунером, которые еще лично не встречались друг с другом, заочно установились отношения учителя и ученика, зачинателя и основоположника нового научного направления и его верного последователя. В дальнейшем их личная дружба и тесное научное сотрудничество продолжались и крепли.
Таков яркий пример проявления принципа дополнительности в истории науки, когда преемственная связь соединяет между собой представителей двух научных поколений - старшего и молодого, учителя с учеником, причем личное знакомство между ними может не предшествовать, а последовать за установлением их научного содружества.
Научные дискуссии как способ преодоления ППБ. В предыдущих главах, разбирая примеры, взятые из истории науки, мы уже несколько раз касались роли научных споров и дискуссий и вообще научной критики в деле преодоления устаревших или ошибочно возведенных барьеров в области науки. Теперь же специально остановимся на этом вопросе.
Отметим, что если при рассмотрении принципа дополнительности мы имели в виду совпадение взглядов ученых, объединение усилий специалистов при разработке общей проблемы, то теперь мы обратимся к процессам диаметрально противоположного характера - к столкновениям различных, а тем более противоречивых воззрений, к борьбе научных мнений, к взаимной критике ученых, к дискуссиям между противниками.
Хорошо известно, что научные дискуссии и споры способствуют нахождению истины, иначе говоря, способствуют преодолению барьеров, существовавших на пути
137

к ней. Объясняется это тем, что сторонник определенных взглядов, в том числе и таких, которые вносят нечто новое в науку, не всегда сам замечает слабые и даже явно ошибочные стороны своих взглядов, а потому и не может вовремя уточнить и развить то, что он отстаивает, освободив это от слабостей и недостатков.
Наоборот, противник его взглядов, отвергая их, ищет прежде всего слабые места в критикуемых им воззрениях и находит их гораздо быстрее и убедительнее, чем защитник этих взглядов. И это обстоятельство становится своеобразной подсказкой-трамплином для работы мысли защитника критикуемых воззрений. Увидя, что его взгляды содержат явно слабые, ошибочные пункты, на которые нападает его противник, он начинает искать способы пх преодоления. Тем самым он продвигается вперед к истине и преодолевает до конца прежний, стоявший на пути к ней барьер.
Такую картину мы видели выше, анализируя историю зарождения химической атомистики, когда Дж. Дальтон подвергся критике со стороны своих французских противников, обнаруживших в его первоначальных работах серьезный недостаток - придумывание множества мнимых отталкивательных сил. В результате прошедшей дискуссии он нашел путь не только к объяснению диффузии газов, но и к химической атомистике.
Правильно говорится поэтому, что в споре рождается истина, ибо научный спор при всей его остроте и бескомпромиссности позволяет преодолеть достаточно полно ППБ, закрывавшие до тех пор дорогу к истине.
Говорят также о достижении "золотой середины". При этом некоторые понимают под этой "серединой" примирение противоположных точек зрения, беспринципное соглашение между ними, эклектический компромисс. Такое ее понимание глубоко противоречит всему творческому духу науки. Наоборот, если под выражением "золотая середина" понимать обоюдное преодоление барьеров односторонности, которыми характеризовалась каждая из противоположных сторон, то мы получим частный случай приведенного положения: "В споре рождается истина".
В самом деле, если между собою борются сторонники двух противоположных, но в равной степени односторонних теорий, то их борьба разрешается не путем договоренности взять кусочки от той и другой теории, а путем преодоления барьера односторонности одновременно у обеих теорий.
138

В итоге на место двух прежних односторонних концепций приходит принципиально новая, основанная на единстве противоположностей. Так, диалектический материализм Маркса и Энгельса родился не из внешнего сочетания диалектики Гегеля и материализма Фейербаха, а из коренной критической переработки обоих этих учений и создания существенно нового учения, в котором диалектика и материализм, метод и теория познания были с самого начала слиты в одно цельное, последовательное учение.
Но кроме указанного случая, когда истина раскрывается путем преодоления барьера односторонности двух взаимно противоположных учений, мы нередко имеем дело с тем, что борющимися сторонами в дискуссии являются, с одной стороны, истинное, правильное учение, а с другой - ложное, ошибочное. В таком случае дискуссия разрешается в конце концов утверждением в науке первого и полным отвержением второго.
Разберем теперь несколько примеров из истории науки. В самом начале XIX века в химии вспыхнул горячий спор между сторонниками признания постоянства, определенности состава химических соединений и их противниками, защитниками идеи переменности, неопределенности их состава.
Первую точку зрения защищал Ж. Пруст, вторую - К. Бертолле, который в подтверждение своих взглядов ссылался на сплавы, растворы и стекла. Спор продолжался семь лет и завершился победой Ж. Пруста. Объяснялось это тем, что химия вступила на путь химической атомистики, а эта последняя, в свою очередь, опиралась на закон определенности и постоянства химического состава веществ.
Победа Ж. Пруста и утверждение химической атомистики Дальтона привели к образованию своеобразного ППБ, защитная функция которого состояла в том, чтобы ограждать от расшатывания устои атомного учения в химии. И эту функцию названный ППБ четко выполнял в течение всего XIX века. Лишь в XX веке, как мы уже говорили выше, наука пришла к раскрытию единства противоположностей.
Иначе протекало развитие органической химии в середине XIX века. Здесь сложились и сосуществовали две противоположные теории: теория радикалов, которая учитывала устойчивые межатомные связи в органической молекуле, и теория типов, которая, напротив, учи-
139

тывала изменчивые связи атомов в молекуле. Обе теории содержали в себе частицу истины и в то же время в силу своей односторонности включали в себя моменты, не соответствовавшие действительности.
Между сторонниками этих противоположных теорий разгорелась острая продолжительная дискуссия, которая завершилась тем, что А. Бутлеров освободил каждую теорию от ее метафизической односторонности и создал принципиально новую теорию химического строения органических веществ. В его теории оба противоположных момента - устойчивости и изменчивости межатомных связей - выступили не в противопоставлении друг другу, а в их единстве и взаимообусловленности.
Так здесь научная дискуссия завершилась устранением барьеров односторонности, мешавших познанию истины.
Мы говорили сейчас о химии. Коснемся теперь для полноты картины физики и биологии, причем в обоих случаях будем говорить о дискуссиях и спорах между сторонниками подлинной науки и обскурантами, которые боролись против передовой науки и защищали ложные, антинаучные взгляды.
Это мы видим на примере того, как встретили механисты, защитники старого, отжившего механического мировоззрения, теорию относительности А. Эйнштейна. Они объявили ее насквозь идеалистической и отвергли полностью. В этом духе в номерах 1-2 только что созданного журнала "Под знаменем марксизма" выступил профессор А. Тимирязев. В следующем номере того же журнала № 3 за 1922 год В. И. Ленин отверг тимирязевский обскурантизм. Он отнес А. Эйнштейна к "большинству великих преобразователей естествознания, начиная с конца XIX века". Он взял под защиту достижения "новейшей революции в естествознании", которые использовались в реакционных целях модными философскими направлениями на Западе, "начиная хотя бы с тех, которые были связаны с открытием радия, и кончая теми, которые теперь стремятся уцепиться за Эйнштейна".
В дискуссию вокруг теории относительности включились и философы-махисты и некоторые физики - сторонники А. Тимирязева. Она не утихала в течение более 30 лет и окончилась в нашей стране полным поражением "опровергателей" теории относительности примерно в середине 50-х годов. Истина одержала победу над заблуждением, и барьер отсталости, который возводили
140

механисты на пути признания этой теории, был, наконец, преодолен.
Нечто сходное имело место и в области биологии. Здесь обскуранты объявили идеализмом и метафизикой все достижения научной генетики, в том числе (и прежде всего) признание вещественного, материального носителя наследственности как общего свойства всего живого. Отвергались представления о хромосомах, о генах, о генетических и прочих функциях нуклеиновых кислот (ДНК и РНК). Сама же научная, физико-химическая генетика объявлялась чуть ли не "служанкой идеологии империализма".
Некоторые обскуранты доходили до того, что объявляли самую идею о генах и нуклеиновых кислотах возвращением к давно отвергнутым наукой взглядам о существовании флогистона и теплорода. К таким гонителям подлинной науки вполне применима ленинская характеристика, данная взглядам и высказываниям махиста Пет-цольда. "Совершенно все равно, - писал этот гонитель передовой науки, - держится ли мир на сказочном слоне или на молекулах и атомах, если мыслить их себе в гносеологическом отношении реальным..." По этому поводу В. И. Ленин с возмущением заметил: "Ведь это все - сплошной обскурантизм, самая отъявленная реакционность. Считать атомы, молекулы, электроны и т. д. приблизительно верным отражением в нашей голове объективно реального движения материи это все равно, что верить в слона, который держит на себе мир! Понятно, что за подобного обскуранта, наряженного в шутовской костюм модного позитивиста, ухватились обеими руками имманенты".
Совершенно аналогично этому мы вправе назвать сплошным обскурантизмом заявление, что признание реальных вещественных носителей наследственности равносильно будто бы признанию давно отброшенных мифических флогистона и теплорода.
Борьба в защиту передовой научной генетики против ее "опровергателей" и гонителей завершилась в нашей стране после ноября 1964 года полным преодолением ППБ, который возводили обскуранты на пути к познанию истины. В дальнейшем по расчищенной дороге развернулось победное шествие советской биологии.
Так по-разному протекали научные споры и дискуссии в естествознании, и так по-разному они завершались с достижением каждый раз одного и того же глав-
141

иого результата - открытия и утверждения истин в науке. В одних случаях, как мы видели, научная дискуссия приводила к выработке нового ППБ с оградительными функциями в отношении новых учений; в других - к преодолению барьеров односторонности и удержанию достигнутых ранее порознь относительных истин, органически зливающихся в новое цельное учение: наконец, в-третьих - к преодолению и разрушению барьеров обскурантизма и победе истинного учения. Во всех этих случаях научные споры и дискуссии способствовали устранению барьеров, воздвигавшихся на пути к познанию истины, и тем самым способствовали общему научному прогрессу.
Типология ученых с позиций трехас-пектной концепции. В работах ряда историков науки, а также психологов, занимающихся изучением научного творчества, было предложено немало классификаций типов ученых. Так, широко известна типология, предложенная В. Оствальдом, с разделением ученых на "классиков" и "романтиков". Интересна также выдвинутая М. Фарадеем типология научного творчества.
Мы не будем здесь излагать эти различные классификации и их познавательно-психологическое обоснование, поскольку это увело бы нас далеко в сторону от обсуждаемой нами проблемы. Отметим только, что соответствующие черты творчества ученого, как и психологии самого ученого, не могут быть рассмотрены изолированно от той ступени познания, к которой относятся труды этого ученого.
Как мы видели, в общем случае процесс научного познания в той или иной его области проходит последовательно три главные ступени: единичность, особенность и всеобщность.
На ступени единичности, когда устанавливаются новые факты, в творчестве ученого исключительно важна такая черта, как наблюдательность. В самом деле, обнаружить и констатировать новизну вновь открытого факта нельзя, если ученый не обладает тонкой наблюдательностью. Он может не суметь объяснить новый факт, но он должен, во всяком случае, заметить его, уловить его новизну, сравнивая его с другими, ранее уже известными фактами.
Так, Э. Резерфорд, бомбардируя атомы альфа-частицами, наблюдал, как эти частицы свободно проходят почти через весь объем бомбардируемого ими атома и лишь
142

около центра атома их путь (трэк) несколько искривляется. Получается так, словно на пролетающие сквозь атом альфа-частицы влияет отталкивающим образом нечто находящееся в центре атома. Это было фактом пока еще необъяснимым. Наконец, в отдельных случаях наблюдалась такая странная картина: попадая в самый центр атома, альфа-частица прерывала свое движение через атом и словно "отскакивала" назад, наткнувшись на что-то твердое. По свидетельству П. Капицы, Э. Ре-зерфорд, его учитель, сказал: "Это невозможно, как невозможно представить себе, что пуля, вылетевшая из револьвера, отскакивает от листа бумаги".
Следующая ступень - особенность. Она предполагает не просто наблюдательность, а способность группировать, систематизировать наблюденные факты, связывать их между собою, а значит, мыслить, причем мыслить индуктивно, формально-логически.
Так, Р. Бойль, установив ряд внешне независимых между собою фактов, когда он менял то объем, то давление воздуха, заметил, что все эти факты между собою связаны некоторым особым соотношением: чем больший объем занимает данная порция воздуха, тем меньше ее давление и наоборот. Значит, заключил он, между объемом и давлением воздуха существует отношение обратной пропорциональности. И это была ступень к раскрытию между ними причинных отношений.
И пока, по сути дела, мы не выходим за пределы эмпирического мышления, которое как раз и соответствует ступени особенности.
Наконец, на ступени всеобщности обнаруживаются такие черты ученого, как способность к абстрактному, теоретическому мышлению, к теоретическим обобщениям, раскрывающим сущность изучаемого и наблюдаемого явления.
Так, в те времена, когда Э. Резерфорд проводил упомянутые выше эксперименты, в физике господствовали взгляды его учителя Дж. Дж. Томсона: атом представляет собою желеобразный кусочек материи, заряженный положительно, в который вкраплены электроны. Поэтому такой мощный "снаряд", как альфа-частица, должен пробивать его насквозь во всех направлениях. Вот почему результат проведенного эксперимента вызвал поначалу такое недоумение у Э. Резерфорда.
Но он был теоретически мыслящим ученым, а потому сделал правильный вывод из наблюденного им факта:
143

взгляды Дж. Дж. Томсона неверны, атом имеет в своем центре очень маленькое твердое ядро, ударяясь о которое альфа-частица отскакивает.
Можно сказать, что ученому, выступающему на ступени всеобщности, должны быть присущи не тольпо специфические черты, проявляющиеся на этой ступени, но и те, которые проявляются на более низких ступенях, начиная от наблюдательности, способности связывать факты и т. д. Однако на высшей ступени могут находиться и такие ученые, которые сами ставить и проводить эксперименты не могут, а потому их наблюдательность направлена не на установление новых опытных данных (фактов), а на выявление теоретическим путем новых связей и отношений у изучаемых предметов и способов проникновения в их сущность.
Этим мы закончим рассмотрение различных сторон или элементов будущей теории научно-технического творчества, которые нами еще не соединены здесь в единое, цельное. Стороны эти таковы: 1) трехаспектная концепция Ф. Энгельса, 2) характеристика познавательно-психологического метода исследования научно-технического творчества, 3) общая схема функционирования ППБ и преодолевающего его трамплина и 4) анализ деятельности ученого в личностном плане.
В дальнейшем мы продолжим наше исследование, перенеся его в область некоторых бытовых. простейших проявлений человеческого духа, наблюдаемых у всех людей, в том числе и в детском Бозрасте. При этом мы будем руководствоваться положением о единстве высокого и малого, которое, в частности, было выражено Д. Менделеевым, сопоставившим открытие закона природы с поисками грибов (смотри "Введение").
Говоря конкретнее, нам предстоит рассмотреть модели научно-технического творчества, построенные на основе своеобразных, в том числе и искусственно придуманных ППБ и трамплинов для их преодоления, не относящихся к области научно-технического творчества, а касающихся совершенно иных сторон человеческой деятельности.

Часть IV
Барьеры как возможные модели
ППБ и трамплинов в научно-техническом творчестве

145

ГЛАВА" Барьеры провала памяти
Механизм припоминания забытого с л о -в а. Человеческая память удерживает в себе далеко не все, что происходит вокруг человека и в его сознании. Однако, как правило, в нужный момент, когда в этом возникает необходимость, она воспроизводит из самой себя то, что когда-то происходило и зафиксировалось в ней. Это может быть либо какое-нибудь событие, либо нечто узнанное от других людей или из печатного материала, какой-нибудь термин, слово, имя и т. д.
Однако нередко случается так, что нам не приходит на память, скажем, нужное слово или имя. Мы долго и тщетно пытаемся вспомнить забытое по каким-то сохранившимся в памяти признакам, но безрезультатно. И тогда на помощь приходит случайная подсказка, которая наводит нашу мысль на то, чтобы вспомнить забытое.
Барьером в данном случае является забывчивость, то есть плохая работа памяти, образование в ней определенных провалов, а подсказка - трамплином, помогающим преодолеть этот барьер. При этом весь механизм припоминания забытого с формальной (но, конечно, не содержательной) стороны сходен с механизмом работы творческой мысли при совершении научного открытия или технического изобретения. Такие элементарно-бытовые процессы, как припоминание забытого слова, могут служить, разумеется, чрезвычайно упрощенной моделью того, что происходит в процессе научно-технического творчества.
Рассмотрим несколько случаев. Классическим образцом сказанного может служить рассказ А. Чехова "Лошадиная фамилия". От забытого имени в памяти приказчика осталась только одна связующая ниточка: это что-то, имеющее отношение к лошади. Вспомнить надлежало одно: какое отношение? Ответ пришел случайно, когда проезжавший доктор спросил приказчика о продаже овса. "Лошадиным" оказалось то, что лошади едят овес. Подсказка здесь сработала классическим образом: были выполнены все четыре условия, необходимые для того, чтобы сработал трамплин: 1) в ней прозвучала сама основа забытой фамилии; 2) так как приказчик как раз в этот момент продолжал вспоминать забытое, то пересеклись два независимых необходимых ряда; 3) почва для восприятия подсказки была уже хорошо подготовлена
146

длительной, мучительной работой мысли приказчика, вспоминающего забытое; 4) поскольку при одном упоминании об овсе приказчик вспомнил забытую фамилию (Овсов), у него, несомненно, была достаточно развита способность к ассоциативному мышлению.
Приведем теперь пример не из художественной литературы, а из действительности. Мой покойный друг А. Вакар рассказывал мне, что его сестра с мужем Сергеем живут в Умани. Однажды Сергей поехал в Киев с наказом жены купить порошок "Пиретрум", так как в Умани его не было. Память у Сергея была преплохая. Если напишет просьбу на бумажке, то потеряет ее или просто забудет о ней. Если завяжет на платке узелок - забудет, зачем его завязал. Тогда жепа предложила про-

147

стой выход: "Есть хорошая пословица, - сказала она. - Терпение и труд все перетрут. Возьмешь последнее слово из нее и последнюю букву заменишь на "м". Вот и получится "Перетрум".
У Сергея в памяти осталось только одно, что в какой-то пословице последнюю букву в ее последнем слове надо заменить на "м". Но о какой пословице шла речь - он начисто забыл. Руководствуясь сохранившейся в памяти ниточкой, он стал просить в магазине порошки со смешными названиями, перебирая все известные ему пословицы. Продавцы и покупатели заинтересовались этой игрой, но кассирша, вспыльчивая дама, заметила, что надо иметь адское терпение, чтобы в рабочее время заниматься такой ерундой, и добавила, что надо уважать труд работников магазина.
В ее замечании находились оба главных слова из забытой пословицы. Они прозвучали как подсказка для преодоления барьера провала памяти. Здесь мы видим снова выполнение тех же четырех условий, необходимых для того, чтобы подсказка-трамплин сработала успешно.
Скажу о себе. В школьные годы, когда мне было 11 лет, я забыл название Балканского полуострова и никак не мог его вспомнить. Отец заинтересовался этим и посоветовал мне постараться вспомнить все о забытом слове: длинное оно или короткое, с какой буквы начинается и какой кончается, какие буквы припоминаются в его середине и т. д. Такие сведения, сказал ои, очень важны не только для характеристики работы памяти, но и для работы мысли вообще и посоветовал тщательно вести самонаблюдение и его результаты записывать.
Совет отца пригодился мне в дальнейшем. Я приучил себя к тщательному самонаблюдению сначала в школьные годы в связи с событиями тех лет, а затем в студенческие и более зрелые - во время научной работы.
В преклонном возрасте моя память стала мне часто изменять, и я начал записывать, как в ней совершается припоминание временно забытых слов, названий, имен и т. д. Во всех этих случаях наблюдалась с той или иной степенью полноты та же картина имитации механизма действия ППБ и преодолевающего его трамплина.
Чтобы не перегружать однотипным материалом изложение, приведу только один пример: я забыл имя основного героя ибсеновского произведения "Пер Гюнт". Мне запомнилось только, что это имя похоже на "пентюх" с тем отличием, что конец более тверд и как бы тяже-
148

ловеснее. Так это и оказалось: вместо "тюх" надо было "Гюнт". Структура же имени и его длина запомнились: забытое имя двусложное, из 6-7 букв, причем в обоих случаях гласная окружена согласными. Первые же две буквы имени запомнились правильно. Все имя вспомнилось без особой подсказки, в результате тщательной работы памяти.
Приведенный пример, как и другие, свидетельствует, что не всегда в памяти сохраняется только одна-един-ственная ниточка, как это мы видели на примере чеховского рассказа и рассказа моего друга. Как правило, в памяти удерживаются такие важные признаки забытого слова, как его длина (конечно, приблизительно), общее число букв и в особенности число слогов, иногда его начальная буква; если это фамилия - то характер окончания (-ский, -ов, -ин, -ко и т. д.). Реже запоминается то, с чем ассоциировалось забытое слово. Тот же А. Ва-кар рассказывал о себе, что он забыл имя одного из американских президентов - Кулиджа, а так как это было во время пасхальных праздников, когда пекут куличи, то, услышав слово "кулич", он вспомнил и забытую фамилию. Как видим, здесь опять-таки сработала подсказка, причем были выполнены все четыре условия, необходимые для успешного действия трамплина.
Однако, касаясь своей личной практики, могу сказать, что подсказка-трамплин во время припоминания забытого слова мною почти не наблюдалась. Забытое я рано или поздно вспоминал посредством работы своей памяти. Большую роль при этом играло общее звучание слов, сходное, как мне казалось, с забытым словом. Нередко в ходе комбинирования отдельных букв и слогов выявлялись, с одной стороны, более крупные части забытого слова, а с другой - отсекались такие буквы и звуки, которые не ассоциировались с ним.
Короче говоря, работа памяти носила как бы синтетический характер: она состояла в попытках из отдельных запомнившихся элементов слова путем различных их сочетаний составить какое-то целое слово, приближающееся к забытому. В результате таких попыток наступал момент, когда сконструированное таким путем слово оказывалось созвучным с забытым, и тогда это последнее воспроизводилось в памяти.
В какой-то мере такого рода процесс можно было бы принять за модель поисков истины в научно-техническом творчестве.
149

В заключение можно привести несколько бытовых ситуаций, чтобы показать, как используется в шутливом обиходе образование барьера - провала памяти.
Старушка увидела на улице намотанный на огромную катушку кабель и вспомнила, что забыла купить нитки. Или еще: художник-передвижник Перов в молодости учился в Германии, где ученики рисовали шутливые картинки на бытовые темы. Одна картинка была такой: в большой крестьянской семье ужинают. Старший сын во весь рот зевает. Мать, глядя на это, спрашивает отца, хозяина: "А не забыл ли ты закрыть ворота?"
Неожиданная польза от барьера - провала памяти. Как это нередко бывает в жизни, отрицательное явление внезапно обнаруживает какую-то положительную сторону, как говорится, "нет худа без добра". В этом своеобразно проявляется диалектика. Так у Д. Менделеева, как он сам признавался, была плохая память на мелочи. Приведем пример. Еще в 1867 - 1868 годах, готовя первую часть "Основ химии", Д. Менделеев составил список всех известных тогда элементов с их символикой.
Однако, когда в начале 1869 года он приступил к открытию периодического закона, то забыл символы некоторых элементов, а именно тех, с соединениями которых не работал экспериментально до того времени. Вместе с тем он так торопился с составлением карточек элементов и раскладыванием своего пасьянса, что даже не успевал проверить, правильно ли записал символы тех или иных элементов. Впоследствии он вспоминал подлинные их символы п вносил мало-помалу соответствующие исправления в свои работы.
Это обстоятельство сыграло исключительно большую роль при датировке ряда первых черновых таблиц, написанных Д. Менделеевым в течение 1869 года. Так, в первый день открытия ученый записывал вольфрам как Wo, а бор как Во, но в тот же день затем исправил на правильное - W и В. Такие правильные символы он уже не менял впоследствии. Значит, неправильное, забытое свидетельство, что запись сделана не позднее 17 февраля (1 марта) 1869 года. Далее, до конца февраля 1869 года по старому стилю, он обозначил родий вместо забытого им символа Rh символом Ro, что опять-таки позволяет датировать период составления соответствующей таблицы. Особенно четко мы это можем видеть на примере палладия: до начала 1870 года вместо забытого Pd у
150

Д. Менделеева всюду стоит Р1, и только в январе 1870 года в гранках, вспомнив действительный символ этого металла, он начинает писать Pd, что опять-таки служит инструментом для определения даты составления той или иной таблицы или написания той или иной рукописи. Таким признаком (смена Р1 на Pd) нам удалось воспользоваться по крайней мере в 30 случаях, отнеся соответствующие работы Дмитрия Ивановича к 1869 году.
Искусственные барьеры забывчивости. Достигается это тем, что в начале рассказа бегло, без акцентировки и очень кратко формулируется условие, в котором содержится конечное решение задачи. После этого нагромождаются всякого рода ненужные подробности с предупреждением, что все это надо запомнить будто бы для решения задачи. В конце же, когда задача формулируется, то опрашиваемому совершенно неясно, каким образом из нагроможденных деталей можно вывести ее решение.
Между тем длительное нагромождение деталей преследует лишь одну цель: вызвать образование искусственного барьера забывчивости с тем, чтобы из памяти опрашиваемого выскочило первоначальное, вскользь высказанное условие.
Приведем несколько примеров. Рассказчик говорит: "Представь себе, что ты спишь и видишь сон". Далее могут следовать длительные описания каких-либо приключений, например, во время путешествия по Африке или по морю на корабле и т. д. А затем сообщается о какой-то внезапно возникшей опасности, смертельной угрозе и т. п. И тут же предлагается быстро решить: что надо сделать, чтобы спастись. Если к этому моменту барьер забывчивости достаточно сформировался, опрашиваемый называет какое-нибудь эффективное действие, обеспечивающее его "спасение" от гибели. В ответ на это нагромождаются новые детали, ликвидирующие всякие шансы на спасение вплоть до того момента, когда опрашиваемый признается: "Не знаю". И вот тогда рассказчик торжествующим тоном говорит: "Единственное средство спастись - это... проснуться!"
Здесь использовано то обстоятельство, что под влиянием возникшего барьера было забыто исходное условие, что все это происходит во сне.
Другой пример. Говорят: "Представь себе, что ты - капитан корабля". А дальше перечисляются самые разнообразные вещи: число и возраст матросов, длина и во-
151

доизмещение корабля, число мачт на нем, его рейсы, скорость, погода во время пути и т. д. и т. п. Причем опять же достаточно подробно и длительно. После этого ставится вопрос: "Назови на основании полученных тобой сведений фамилию капитана". Как видим, ситуация та же, что и в предыдущем случае.
* * *
Этим мы закончим разбор материалов, касающихся работы памяти и ее провалов. При этом мы видели, что припоминание забытого может служить моделью механизма работы ППБ и подсказки-трамплина в ходе научно-технического творчества.
ГЛАВА 14
Выдуманные барьеры и трамплины в легендах
и сочинениях
Трамплины выдуманные, сочиненные. Человеческая мысль на материале истории науки и техники освоилась с тем, что во многих открытиях и изобретениях существенную роль играет подсказка-трамплин. Далее она подметила, что, к сожалению, сами люди это обстоятельство фиксируют далеко не всегда, а только эпизодически, от случая к случаю. Это тем более прискорбно в отношении великих открытий и изобретений, которые во всяком случае должны были бы совершаться при участии подсказки-трамплина. А потому предполагаемую невнимательность самих ученых и изобретателей к механизму их собственного творчества человеческая мысль пытается восполнить специально придуманными легендами. Эти легенды нам важно отметить потому, что они наглядно свидетельствуют о твердой уверенности общечеловеческой мысли в существовании подсказок-трамплипов, которые преодолевают тормозящее действие соответствующих барьеров.
Так возникла легенда о падающем яблоке, которое якобы подсказало юному И. Ньютону идею о всемирном тяготении. Оп до этого размышлял будто бы о том, какая причина связывает все тела природы, в том числе и небесные, в единую систему. Вот яблоко-то и подсказало ему ответ.
Другой пример аналогичной легенды: мальчик Дж. Уатт наблюдал прыгающую крышку чайника с кипя-
152

щей водой. Это явление навело его на мысль, что если водяной пар может заставить прыгать крышку чайника, то, значит, пар может работать в паровой машине, которая была так нужна зарождавшейся крупной промышленности.
Можно еще назвать легенду о том, как был открыт закон Архимеда: опускаясь в ванну, Архимед будто бы обнаружил, что его собственное тело при этом становится легче, причем легче на вес вытесненной им воды. Тут подсказкой-трамплином оказалось наблюдение, что тело становится легче, опускаясь в воду.
Характерно, что человеческая мысль придумывает такие легенды, которые говорят не о том, что было на самом деле, а о том, что должно было бы быть. Так возникла легенда о том, что Г. Галилей после своего формального отречения от учения Коперника топнул ногой и воскликнул: "А все-таки она вертится!" Эта легенда выражала уверенность, что никакие ухищрения инквизиции не могли оживить старого птолемеевского барьера, поскольку он уже был преодолен и разрушен открытием Н. Коперника.
Приведем еще любопытный случай преодоления барьера в области техники. Н. Лесков рассказывает, что будто бы под Питером на дороге лежал громадный камень, мешавший движению. Необходимо было его удалить. Иностранные инженеры предложили два варианта: взорвать динамитом или увезти в сторону от дороги с помощью огромной тяговой силы. Но нашелся русский мужик, который предложил простое, легко осуществимое средство: выкопать рядом с камнем глубокую яму и свалить в нее его, а землю разбросать.
Барьером здесь служила вера в могущество техники, заслонявшая собой простое решение вопроса - без динамита и без тяговой силы.
Теперь отметим, как писатель-фантаст изобразил действие подсказки-трамплина в житейской обстановке. Марк Твен описал дружбу мальчиков с мифическим демоном, который виден только им, но не другим людям. Отец одной девушки находит мешок с золотыми монетами, но нечестный сосед заявляет, что это деньги его и что их у него украли. Идет суд. Молодой адвокат - друг мальчиков и жених дочери нашедшего монеты - представляет защиту. И вот, когда, казалось бы, дело проиграно безнадежно, мальчики видят, как в зале суда их друг-демон незаметно для окружающих входит в адвока-
153

та и адвокат получает подсказку. Он требует проверить дату чеканки найденных монет. И оказывается, что все они были выпущены в свет значительно позже той даты, которую нечестный человек назвал как время мнимого похищения у него этих монет.
Когда мальчики спросили адвоката, как это ему пришло в голову проверить дату чеканки монет, он ничего ие мог им ответить на это, ибо то была совершенно случайная подсказка постороннего характера, которую Марк Твен изобразил как незаметное вхождение демона в адвоката.
Между дрочим, мне бы казался более чффектным следующий вариант: после вхождения демона в адвоката адвокат случайно взглянул на висящий иа стене календарь пли лежащую на столе газету - их дата подсказала бы ему о дате на монетах. В этом случае вмешательство сверхъестественной силы прошло бы менее заметно, а адвокат мог бы дать мальчикам вполне естественное объяснение.
Барьеры восполняющие, направляющие, ориентирующие. Некоторые литературные произведения строятся с таким расчетом, что слушателю навязывается определенный итог. Однако при этом действительный итог оказывается совершенно другим, неожиданным. Приведем пример, построенный на этой психологической основе. В вагоне один пассал;ир задает загадку другому: "Что такое - начинается на букву "о", стоит ночью под кроватью, очень нужная вещь?" Тот не знает. Первый поясняет: "Одна пара туфель". Затем загадывает снова: "Что такое - начинается на букву "д" и тоже очень нужная вещь, стоит там же?" Тот опять ие может отгадать и слышит ответ: "Другая пара туфель".
Наконец, в третий раз загадывается нечто совершенно непохожее на обе предыдущие загадки. Но пассажир, которому адресована новая загадка, уже вообще не вслушивается в нее и отвечает наперед, разумеется, невпопад: "Третья пара туфель". Значит, у него искусственно выработался барьер счета: ответы на загадки должны будто бы заключать в последовательность ряда целых чисел - одна пара туфель, две пары, значит, за ними нужно ждать третью
Могут быть и совсем короткие незаконченные фразы, когда последнее слово как бы напрашивается само собой, например: "Фото1раф сделал хорошую..." Напрашивается - "фотографию". А оказывается - "коробку". "Док-
154

тор дал больному нужное..." Напрашивается - "лекарство", а имеется в виду - "наставление". И т. д. и т. п.
Рассмотренный тип барьера играет большую роль в художественной литературе. Многие рассказы ОТенри построены на его основе. При чтении их читатель ждет одной развязки, которую искусно подготавливает автор, а конец внезапно оказывается совершенно другим, неожиданным, поскольку автор умышленно затемнял, а то и изгонял вовсе признаки готовящейся на самом деле развязки и всячески выпячивал черты ложной развязки.
Рассмотрим коротко с этой точки зрения фабулу его рассказа "Свинячья этика". Жулик ищет себе компаньона наивной внешности. Компаньон оказывается более хитрым жуликом и, публикуя в местной газете ложное со-

155

общение о пропаже дрессированной свиньи из цирка, выманивает большую сумму у своего старшего товарища. Последний же до конца рассказа рассчитывает получить от цирка крупное вознаграждение, и только в конце читатель узнает, что жулик сам был обманут.
Если такой мастер короткого рассказа, как ОТенри, сумел прославиться своими внезапными развязками, то, значит, барьер ошибочного подразумевания имеет действительные корни в человеческом сознании.
т * #
Мы рассмотрели в этой главе много самых разных барьеров, даже таких, при знакомстве с которыми у читателя, естественно, может возникнуть вопрос: "Причем тут какие-то барьеры? Это самые обычные анекдоты и выдумки, и добавление слова "барьер" ничего нового не вносит". Между тем нам важно было показать тот общий во всех рассмотренных случаях психологический механизм, действие которого направляет человеческую мысль в запланированную наперед сторону, заслоняя правильное решение того или другого вопроса. Большего, чем удостовериться в искусственном или же естественном возникновении барьеров на пути движения человеческой мысли, мы и не намеревались достичь в этой главе. Нам важно было установить, что если подобного рода барьеры используются в практике литературного или иного сочинительства, то, следовательно, они действительно существуют в сфере нашей духовной жизни, поскольку их можно так ловко и успешно использовать на практике. В этом мы еще раз убедимся, анализируя в следующей главе различного рода задачи и загадки в познавательно-психологическом разрезе.
ГЛАВА 15 Искусственные барьеры как модели ППБ в научно-техническом
творчестве
Малое как экспериментальная модель великого. Изложенный выше фактический материал и его теоретическое обобщение, сделанное пока что только в первом приближении, пе содержали в себе, как правило, визуальных наблюдений, а тем более проведения экспериментов, за исключением нескольких случаев са-
156

моанализа. Объясняется это тем, что, конечно же, нельзя присутствовать посторонним лицам в момент свершения открытия или изобретения и своими вопросами выяснять, на каком шагу, как и в каком направлении движется творческая мысль ученого и изобретателя. Ведь это сразу же нарушило бы ее естественный ход и сорвало готовящееся или же уже начавшееся открытие или изобретение.
Да и самонаблюдение нередко оказывается трудновыполнимым или даже вовсе невыполнимым. Ведь речь в данном случае идет о переходе творческой мысли из сферы бессознательного - от ранее сформировавшегося ППБ через подсказку-трамплин - в сферу сознательного, а такой переход далеко не всегда поддается фиксированию нашим сознанием в порядке самонаблюдения. При этом трамплином может оказаться столь мизерное событие, что мы его вовсе не замечаем и не улавливаем.
К тому же и вообще самый выход из одной (сознательной или бессознательной) и переход в другую, противоположную ей сферу связан с перестройкой всего нашего психического состояния, так что перестройке подвергается и сама способность к самонаблюдению: она может в этот миг оказаться утерянной, а действие - прерванным. Попробуйте зафиксировать самый момент, точку времени отхода вашего ко сну, и вы убедитесь, что сделать это невозможно: начало засыпания совпадает с прекращением вашей способности наблюдать за самим собой, за изменением своего собственного состояния. Нечто сходное происходит с вами и в момент пробуждения ото сна, когда осуществляется обратный переход от сонного состояния к бодрствованию и к вам снова возвращается способность самонаблюдения.
Такого рода обстоятельства обусловливают неполноту и отрывочность информации о протекании творческих процессов в науке и технике и наличие в информации громадных "белых пятен". Вот почему исключительно большой познавательно-психологический интерес представляет изучение различных примитивно простых актов (малое), которые могли бы послужить своеобразными моделями ППБ и его преодоления через подсказку-трамплин, наблюдаемых в области научно-технического творчества (великое).
Разумеется, по своему материалу такие модели не будут иметь ничего общего с материалом науки и техники, но зато они будут имитировать (моделировать) самый
157

механизм научного открытия или технического изобретения, то есть наличие и действие ППБ и соответствующей подсказки-трамплина.
По своему характеру такие модели могут представлять собой различные загадки, задачки, ребусы, шарады и даже шутки, разгадка и понимание смысла которых предполагает сообразительность и догадливость у тех, кому они задаются. А задаваться они могут всем людям вообще, начиная с раннего детского и школьного возраста, студентам, и аспирантам, и лицам, наделенным учеными степенями и званиями, вплоть до академиков.
Поэтому, несмотря на явно шутливый, нарочито несерьезный характер приводимых ниже моделей, мы просим все же отнестись к ним серьезно, учитывая то, на какой возраст и умственное развитие они рассчитаны.
Заметим, что все такого рода модели, несмотря на их различие, бросающееся в глаза с первого взгляда, могут быть сгруппированы в несколько основных типов, что мы уже видели выше в случае обычных ППБ, действующих в области науки и техники. Благодаря этому удается объяснить общий характер того барьера, который лежит в основе моделей, составляющих данную их группу.
Добавим, что моделируемые барьеры во всех случаях оказываются искусственно вызванными, причем непрочными, быстро исчезающими, иногда просто мимолетными. Поэтому при их преодолении иногда вовсе не требуется никакой подсказки-трамплина, и они преодолеваются сами собой, как только до сознания опрашиваемого доходит истина, которую мы пытались завуалировать и замаскировать с помощью построенного нами искусственно барьера.
Однако в более сложных и трудных ситуациях обойтись без подсказки-трамплина не удается. В этих случаях наша модель может достаточно полно и глубоко имитировать механизм реальных открытий и изобретений. Во всяком случае только с помощью таких моделей можно привлекать к обсуждению познавательно-психологических проблем научно-технического творчества недостающий нам экспериментальный материал, руководствуясь принципом единства малого и великого.
Примечательно следующее обстоятельство: если человеческая мысль ради игры и забавы стихийно взяла на свое вооружение искусственно возводимые ею барьеры, даже не подозревая о том, что фактически она делает, то не значит ли это, что такие барьеры существуют в дейст-
158

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>