<< Пред. стр.

стр. 24
(общее количество: 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

производства. Но Локк, как я думаю, никогда не достигал подлинного синтеза.
Насколько хорошо меркантилисты различали норму процента и предельную
эффективность капитала, видно из той цитаты (напечатанной в 1621 г.),
которую Локк приводит из "Письма другу о ростовщичестве": "Высокий процент
вредит торговле. Выгода от процентов больше, чем прибыль от торговли, и это
побуждает богатых купцов бросать торговлю и отдавать свой капитал под
проценты, а более мелких купцов разоряет". Фортри дает еще один пример
ставки на низкий процент как на средство увеличения богатства (148) .
Меркантилисты не проглядели и того, что если в результате чрезмерного
предпочтения ликвидности притекающие драгоценные металлы переходят в
сокровища, то преимущество для нормы процента теряется. В некоторых случаях
(например, у Мана) стремление к усилению могущества государства побуждало их
все же выступать в защиту накопления денег в государственной казне. Но
другие меркантилисты откровенно противились такой политике.
"Шрётер, например, пользовался обычными меркантилистскими аргументами,
рисуя мрачную картину того, как обращение страны могло бы лишиться своих
денег вследствие большого роста государственной казны... Он проводил также
вполне логичную параллель между накоплением сокровищ монастырями и экспортом
излишка драгоценных металлов, что, по его мнению, было самым плохим оборотом
дела, какой только можно себе представить. Давенант объяснял крайнюю
бедность многих восточных наций, которые, как полагали, имели больше золота
и серебра, чем другие страны мира, тем, что там сокровища "обречены праздно
лежать в сундуках князей"... Если в накоплении сокровищ государством видели
в лучшем случае сомнительное благо, а часто и большую опасность то не
приходится и говорить, что частного накопления следовало избегать, как чумы.
Это была одна из тех наклонностей, против которой бесчисленные меркантилисты
метали громы и молнии, и я не думаю, чтобы можно было найти в этом хоре хотя
бы один голос, звучащий диссонансом" (149) .
2. Меркантилисты понимали обманчивость дешевизны и опасность того, что
чрезмерная конкуренция может привести к невыгодному для страны соотношению
цен на экспортные и импортные товары. Так, Мелин писал в своем "Lex
Mercatoria" (1622): "He стремитесь продавать дешевле других в ущерб для
государства под предлогом увеличения торговли. Торговля не расширяется,
когда товары очень дешевы, потому что дешевизна проистекает из слабого
спроса и недостатка денег, что и делает вещи дешевыми; напротив, торговля
увеличивается, когда налицо изобилие денег и товары дорожают, пользуясь
спросом" (150) . Проф. Хекшер так подытоживает эту сторону теории
меркантилизма:
"В течение полутора веков этот взгляд снова и снова подтверждался тем
положением, что страна, у которой относительно меньше денег, чем у других
стран, вынуждена "продавать дешево и покупать дорого..."
Еще в первоначальном издании "Рассуждений об общем благе", т. е. в
середине XVI в., эта точка зрения была уже ясно высказана. В самом деле,
Хейлс говорил: "И все же, если бы иностранцы были склонны брать наши товары
в обмен на свои, то что побуждало бы их повышать цены других вещей (понимая
под другими вещами и те, которые мы покупаем у них), хотя наши товары
достаточно дешевы для них? И в этом случае мы проиграем, а они выиграют,
поскольку они продают дорого и покупают наши товары дешево, вследствие чего
обогащаются сами и разоряют нас. Я бы, скорее, повышал цены наших товаров,
когда они повышают цены своих, как мы это теперь и делаем. Если при этом
кое-кто и проиграет, то все же не так сильно, как при другом образе
действия" (151) . Несколько десятилетий спустя (1581 г.) он был
безоговорочно поддержан в этом вопросе своим издателем. В XVII в. эта точка
зрения появляется снова без существенного изменения. Мелин, например,
полагал, что такое неблагоприятное положение может явиться следствием того,
чего он более всего опасался, а именно падения курса английской валюты...
Эта концепция встречается постоянно. Петти в своей работе "Verbum Sapienti"
(написанной в 1665 г. и опубликованной в 1691 г.) считал, что упорные
усилия, направленные на увеличение количества денег, можно прекратить только
тогда, "когда мы наверняка имеем больше денег (и ни в коем случае не столь
же мало), чем любое из соседних государств, как в арифметической, так и в
геометрической пропорции". За период времени между написанием и
опубликованием этой работы Кок заявил: "Если бы в нашей казне денег было
больше, чем в казне соседних государств, меня бы не беспокоило то, что в ней
была бы одна пятая того, что у нас есть теперь" (1675 г.) (152) .
3. Меркантилисты были родоначальниками "боязни товаров" и представления о
недостатке денег как о причине безработицы, которое экономисты-классики
двумя столетиями позже отвергли как нелепость:
"Один из самых ранних случаев ссылки на безработицу как на основание для
запрета импорта можно найти во Флоренции в 1426 г. ...Английское
законодательство по этому вопросу восходит по крайней мере к 1455 г.
...Изданный почти в то же время французский декрет 1466 г., заложивший
основу шелковой промышленности Лиона, ставшей позднее столь знаменитой,
менее интересен, поскольку он на самом деле не был направлен против
иностранных товаров. Но и в этом декрете упоминалось о возможности
предоставить работу десяткам тысяч безработных мужчин и женщин. Отсюда
видно, как широко был распространен этот довод в те времена..."
Впервые этот вопрос, как и почти все социальные и экономические проблемы,
стал широко обсуждаться в Англии в середине XVI в. или немного ранее - при
королях Генрихе VIII и Эдуарде VI. В связи с этим мы должны упомянуть ряд
сочинений, написанных, по-видимому, в конце 30-х годов XVI в., причем по
крайней мере два из них, вероятно, принадлежат перу Клемента Армстронга...
Он формулирует это положение, например, так: "Изобилие иностранных товаров,
доставляемых ежегодно в Англию, не только породило нехватку денег, но и
подорвало все ремесла, обеспечивавшие возможность зарабатывать деньги на еду
и питье многим простым людям, которые теперь вынуждены жить безработными,
попрошайничать и воровать" (153) .
"Наиболее ярким из известных мне примеров типично меркантилистских
высказываний о таком состоянии дел являются дебаты о нехватке денег,
происходившие в английской палате общин в 1621 г., когда наступил серьезный
кризис, затронувший, в частности, вывоз сукна. Один из наиболее влиятельных
членов парламента, сэр Эдвин Сэндис, очень ясно описал обстановку того
времени. Он указывал, что фермеры и ремесленники почти повсеместно
испытывают лишения, что ткацкие станки бездействуют из-за недостатка денег в
стране, что крестьянам приходится расторгать свои контракты" не из-за
недостатка плодов земли (благодарение Господу!), а из-за недостатка денег".
Ввиду создавшегося положения было решено предпринять подробное расследование
вопроса о том, куда могли уйти деньги, недостаток которых чувствовался столь
остро. Многочисленные нападки были направлены против всех тех людей, которые
были заподозрены в том, что способствовали либо экспорту драгоценных
металлов, либо их исчезновению путем соответствующей деятельности внутри
страны" (154) .
Меркантилисты понимали, что своей политикой они, по выражению проф.
Хекшера, "убивали одним выстрелом двух зайцев". "С одной стороны, страна
освобождалась от нежелательного избытка товаров, который, как тогда
полагали, вел к безработице, а с другой - увеличивался общий запас денег в
стране" (155) со всеми вытекающими отсюда преимуществами в смысле падения
нормы процента.
Невозможно понять те представления, к которым приводил меркантилистов их
действительный опыт, если не учесть, что на протяжении всей человеческой
истории существовала хроническая тенденция к более сильной склонности к
сбережению по сравнению с побуждением инвестировать. Слабость побуждения к
инвестированию во все времена была главнейшей экономической проблемой. В
наше время слабость этого побуждения можно объяснить главным образом
величиной уже существующих накоплений, тогда как в прежние времена,
по-видимому, гораздо большую роль играли риск и всякого рода случайности. Но
результат от этого не меняется. Желание отдельных лиц увеличивать свое
личное богатство, воздерживаясь от потребления, обычно было сильнее, чем
побуждение предпринимателей увеличивать национальное богатство путем
использования рабочей силы для производства товаров длительного пользования.
4. Меркантилисты не обманывались относительно националистического
характера их политики и ее тенденций к развязыванию войны. Они единодушно
стремились к национальной выгоде и относительному могуществу (156) .
Мы можем критиковать их за явное безразличие, с которым они принимали это
неизбежное следствие международной денежной системы. Однако в теоретическом
отношении их реализм много предпочтительнее путаных представлений
современных защитников международного фиксированного золотого стандарта и
политики laissez-faire в области международного кредитования, которые
думают, будто именно такой политикой можно лучше всего содействовать делу
Мира. В экономике, где денежные контракты и пошлины являются более или менее
фиксированными в течение определенного времени, где количество средств
обращения в стране и уровень внутренней нормы процента определяются главным
образом платежным балансом, как это было в Великобритании до войны, у
государственных органов власти нет иного общепринятого средства
противодействия безработице внутри страны, кроме борьбы за увеличение
экспортного излишка и импорта денежного металла за счет соседей. Никогда еще
в истории не был выдуман метод, который в большей степени давал бы
преимущества одной стране за счет ее соседей, чем международный золотой (а
ранее серебряный) стандарт. Ибо при таком положении дела внутреннее
благосостояние страны непосредственно зависит от конкурентной борьбы за
рынки и за драгоценные металлы. Если благодаря счастливой случайности новые
поступления золота и серебра были сравнительно велики, борьба могла
несколько смягчаться. Но с ростом богатства и уменьшением предельной
склонности к потреблению эта борьба становилась все более разрушительной.
Роль экономистов ортодоксального направления, у которых не хватало здравого
смысла для преодоления их ложной логики, оказалась роковой. Когда в слепой
борьбе за выход из трудностей некоторые страны отбросили в сторону
обязательства, делавшие ранее невозможным самостоятельное регулирование
нормы процента, эти экономисты стали проповедовать, будто необходимо влезть
в прежние оковы в качестве первого - шага к общему улучшение положения.
Между тем правильно как раз обратное. Именно политика независимой нормы
процента, не нарушаемая соображениями международных отношений, и
осуществления программы национальных инвестиций, направленной на достижение
высокого уровня внутренней занятости, дважды благословенна потому, что она
одновременно помогает и нам, и нашим соседям. И именно одновременное
проведение такой политики всеми странами, вместе взятыми, способно
восстановить экономическое благополучие и мощь в международном масштабе
независимо от того, будем ли мы оценивать их уровнем внутренней занятости
или объемом международной торговли (157) .
IV
Меркантилисты понимали, в чем заключается проблема, но не могли довести
свой анализ до определения путей ее решения. Классическая же школа вовсе
игнорировала проблему, введя в свои предпосылки такие условия, которые
означали ее исключение. Так возник разрыв между выводами экономической
теории и здравого смысла. Замечательным достижением классической теории было
то, что она преодолела представления "обыкновенного человека", будучи в то
же время ошибочной. Проф. Хекшер говорит по этому вопросу следующее:
"Если основная позиция по отношению к деньгам и материалу, из которого
они сделаны, не изменилась за период с крестовых походов и до XVIII в., то
это значит, что мы имеем дело с глубоко укоренившимися представлениями.
Может быть, такие представления существовали и за пределами указанного
периода в 500 лет, даже если они и не доводили до "боязни товаров"... За
исключением эпохи laissez-faire, никакой век не был свободен от этих
представлений. Только благодаря единственному в своем роде влиянию на умы
laissez-faire удалось на время преодолеть представления "обыкновенного
человека" в этом вопросе" (158) .
"Требовалась безоговорочная преданность доктрине laissez-faire для того,
чтобы искоренить "боязнь товаров"... (которая) является наиболее
естественной позицией "обыкновенного человека" в условиях денежного
хозяйства. Доктрина фритредерства отрицала существование очевидных факторов
и была обречена на дискредитацию в глазах человека с улицы, как только идея
laissez-faire перестала держать людей в плену своей идеологии" (159) .
Я вспоминаю гнев и недоумение Бонара Лоу, когда экономисты отрицали то,
что было очевидно. Он стремился разъяснить истинное положение вещей.
Невольно напрашивается аналогия между господством классической школы
экономической теории и некоторых религий. Ведь для того, чтобы изгнать из
круга представлений очевидное, нужна гораздо большая власть, чем для того,
чтобы ввести в сознание рядовых людей нечто малопонятное и отдаленное.
V
Остается еще один тесно связанный со всем этим, но все же особый вопрос,
по которому в течение столетий и даже тысячелетий просвещенное мнение
придерживалось определенных концепций, отвергнутых впоследствии классической
школой как наивных, но заслуживающих почетной реабилитации. Я имею в виду
положение, согласно которому норма процента не приспосабливается
автоматически к уровню, наиболее отвечающему общественной пользе, а
постоянно стремится подняться слишком высоко, и мудрое правительство должно
заботиться о том, чтобы снизить ее, опираясь на законы и обычаи и даже
взывая к морали.
Постановления против ростовщичества принадлежат к числу наиболее древних
из известных нам экономических мероприятий. Подрыв побуждения инвестировать
вследствие чрезмерного предпочтения ликвидности был величайшим злом, главной
помехой для роста богатства в древнем мире и в средние века. И это вполне
естественно, поскольку риск и случайности экономической жизни либо уменьшали
предельную эффективность капитала, либо способствовали росту предпочтения
ликвидности. Поэтому в мире, где никто не чувствовал себя в безопасности,
было почти неизбежно, что норма процента, если ее не сдерживать всеми
средствами, имеющимися в распоряжении общества, поднималась слишком высоко и
препятствовала необходимому побуждению инвестировать.
Я был воспитан в вере, что отношение средневековой церкви к проценту
было, по существу, абсурдным и утонченные рассуждения о различии между
доходом по денежным займам и доходам от реальных инвестиций - это лишь
иезуитская уловка, чтобы обойти на практике нелепую теорию. Но теперь,
перечитывая эти споры, я вижу в них честную интеллектуальную попытку
распутать то, что классическая теория безнадежно запутала, а именно норму
процента и предельную эффективность капитала. Теперь представляется ясным,
что изыскания схоластов были направлены на разъяснение формулы, которая
допускала бы высокую предельную эффективность капитала и держала бы в то же
время на низком уровне норму процента, используя для этого закон, обычаи и
моральные санкции.
Даже Адам Смит проявлял в своем отношении к законам о ростовщичестве
чрезвычайную умеренность. Он хорошо понимал, что индивидуальные сбережения
могут быть либо поглощены инвестициями, либо отданы в долг и что направление
их именно в инвестиции ничем не гарантировано. Далее Смит благосклонно
относился к низкой норме процента, считая, что это увеличивает шансы на
помещение сбережений в новые инвестиции, а не в долговые обязательства; и
именно по этой причине в параграфе, за который его сильно упрекал Бентам
(160) , он защищал умеренное применение законов о ростовщичестве (161) .
Кроме того, Бентам основывал свою критику главным образом на том, что
присущая Адаму Смиту шотландская осторожность слишком сурова по отношению к
"грюндерам" и что установление максимального процента оставит слишком мало
возможностей для вознаграждения за законный и общественно полезный риск.
Бентам подразумевал под "грюндерами" "всех лиц, которые в погоне за
богатством или преследуя какую-либо другую цель, пускаются с помощью
богатства на любое "изобретательство"... всех тех, кто, преследуя свои
собственные цели, стремится к чему-либо такому, что можно назвать
"улучшением". Короче говоря, дело идет о любом подобном применении
человеческих способностей, где изобретательность нуждается в помощи
богатства. Конечно, Бентам был прав, протестуя против законов, мешавших
оправданному риску. "Благоразумный человек,- продолжает Бентам,- в таких
обстоятельствах не будет выбирать хорошие затеи из множества плохих, так как
он вообще не будет впутываться ни в какие затеи" (162) .
Можно сомневаться, действительно ли это имел в виду Адам Смит. Не слышим
ли мы в Бентаме (хотя он и писал в марте 1787 г. в "Кричеве в Белоруссии")
голос Англии XIX в., обращенный к XVIII в.? Только в исключительных условиях
величайшей эпохи с точки зрения побуждения к инвестированию можно было
упустить из виду теоретическую возможность недостаточности такого
побуждения.
VI
Здесь уместно упомянуть странного, несправедливо забытого проповедника
Сильвио Гезелла (1862-1930), чей труд заключает в себе проблески глубокой
проницательности и кто лишь совсем немного не дошел до существа вопроса. В
послевоенные годы его последователи засыпали меня экземплярами его работ.
Тем не менее из-за некоторых явных дефектов аргументации я не мог полностью
оценить его заслуги. Как часто бывает с недостаточными знаниями, основанными
скорее на интуиции, их значение стало очевидным только тогда, когда я пришел
к своим собственным выводам своим собственным путем. Как и другие
академические экономисты, я расценивал его глубоко оригинальные устремления
не более как причуду. Так как, по-видимому, немногие из читателей этой книги
хорошо знакомы с Гезеллом, я отвожу ему здесь достаточное место, что было бы
в противном случае неоправданным.
Гезелл (163) был преуспевающим немецким купцом в Буэнос-Айресе, начавшим
изучать проблемы денег под влиянием кризиса конца 80-х годов, который был
особенно сильным в Аргентине. Его первый труд - "Реформа монетного дела как
путь к социальному государству" - был опубликован в Буэнос-Айресе в 1891 г.
Его основные идеи о деньгах опубликованы в том же году в Буэнос-Айресе в
работе "Nervus rerum", а также во многих последующих книгах и памфлетах,
выходивших вплоть до его ухода от дел и отъезда в Швейцарию в 1906 г. Как
состоятельный человек он мог посвятить последние десятилетия своей жизни
двум самым восхитительным занятиям, доступным тем, кто не должен
зарабатывать себе на жизнь,- литературному труду и опытам в сельском
хозяйстве.
Первая часть его классической работы "Осуществление права на полный
рабочий день" была опубликована в 1906 г. в Женевских высотах, в Швейцарии,
а вторая - в 1911 г. в Берлине под названием "Новое учение о проценте". Обе
части были опубликованы в Берлине и в Швейцарии во время войны (1916 г.) и
выдержали при его жизни шесть изданий, последнее из которых называется
"Свободное государство и свободные деньги как путь к естественному
экономическому порядку". В английском переводе (Филиппа Раи) эта работа
издана под названием "Естественный экономический порядок". В апреле 1919 г.
Гезелл входил в качестве министра финансов в просуществовавший короткое
время кабинет Баварской советской республики и впоследствии был осужден
военным трибуналом. Последнее десятилетие своей жизни он провел в Берлине и
Швейцарии, посвятив себя пропаганде своих идей. Гезелл, создав вокруг себя
атмосферу полурелигиозного поклонения, которая ранее концентрировалась
вокруг Генри Джорджа, стал почитаемым проповедником культа с тысячами
последователей во всем мире. Первый международный съезд швейцарского и
немецкого Фрейландфрейгельд Бунда и подобных организаций из многих стран
состоялся в Базеле в 1923 г. После смерти Гезелла в 1930 г. то особое
поклонение, которое могли возбудить такие доктрины, как его, перешло к
другим проповедникам (на мой взгляд, менее выдающимся). Д-р Бюши является
лидером движения в Англии, но его работы поступают, по-видимому, из
Сан-Антонио в Техасе, его главные силы находятся в настоящее время в
Соединенных Штатах, где проф. Ирвинг Фишер, единственный из академических
экономистов, признает значение этого движения.
Несмотря на одеяния пророка, в которые Гезелла облачают его
последователи, основная его работа написана сухим, научным языком, хотя она
от начала до конца пронизана более страстной, более эмоциональной
приверженностью к социальной справедливости, чем это, как считают, подобает
ученому. Та часть работы, которая почерпнута у Генри Джорджа (164) , хотя и
является, несомненно, важным источником силы движения, представляет собой в
общем-то второстепенный интерес.
Внесенный Гезеллом вклад в теорию денег и процента можно изложить
следующим образом. Во-первых, он проводит ясное разграничение между нормой
процента и предельной эффективностью капитала и доказывает, что именно норма
процента ставит предел темпам роста реального капитала. Во-вторых, он
отмечает, что норма процента - это чисто денежный феномен и что
специфическая особенность денег, из которой вытекает значение процента на
деньги, заключается в том, что владение деньгами как средством накопления
богатства вовлекает их держателя в ничтожные издержки хранения, а такие
формы богатства, как, например, запасы товаров, хранение которых связано с
издержками, приносят в действительности доход только потому, что таков
"порядок", установленный деньгами*. Гезелл ссылается на сравнительную
устойчивость нормы процента на протяжении веков как на доказательство того,
что она не может зависеть от чисто физических факторов, поскольку изменения
последних от одной эпохи к другой должны быть неизмеримо больше, чем
наблюдавшиеся -изменения процента. Другими словами (по моей терминологии),
норма процента, которая зависит от постоянных психологических факторов,
оставалась устойчивой, тогда как факторы, подверженные сильным колебаниям,
которые в первую очередь влияют на величину предельной эффективности
капитала, определяют не норму процента, а темпы роста реального капитала при
данной норме процента.
Но здесь-то и кроется большой порок теории Гезелла. Он показывает, что
только существование процента на деньги дает возможность извлекать выгоду от
ссуды товаров. Его диалог между Робинзоном Крузо и чужеземцем (165) -
превосходная экономическая притча, не уступающая никакому другому
произведению этого рода,- иллюстрирует эту мысль. Но, приведя объяснения,
почему денежная норма процента в отличие от большинства процентных ставок на
товары не может быть отрицательной, он упустил из виду необходимость
объяснить и то, почему денежная норма процента является положительной, и не
объяснил, почему она не определяется (как это утверждала классическая школа)
размерами дохода, получаемого на производительный капитал. Беда в том, что
от него ускользнуло понятие предпочтения ликвидности. Он разработал теорию
нормы процента только наполовину.
Именно неполнотой его теории надо объяснить то обстоятельство, что
академический мир не обратил внимания на работы Гезелла. Все же он развил
свою теорию настолько, что пришел к практическим рекомендациям, которые в
своей основе могут соответствовать потребностям, хотя они и неосуществимы в
действительной жизни в той форме, в какой он их предложил. Он доказывает,
что рост реального капитала задерживается денежной нормой процента. Если
этот тормоз устранить, то рост реального капитала в современном мире станет
настолько быстрым, что будет, вероятно, оправдана нулевая норма процента,
правда не немедленно, но в течение сравнительно короткого периода времени.
Таким образом, первейшая необходимость заключается в снижении денежной нормы
процента, а этого, как указывает Гезелл, можно достигнуть, заставив
владельцев денег нести издержки их хранения аналогично издержкам хранения
бездействующих запасов товаров. Отсюда он пришел к своему знаменитому
предложению о деньгах, "оплаченных марочным сбором", с которым связывается
главным образом его имя и которое получило благословение проф. Ирвинга
Фишера. В соответствии с этим предложением стоимость денежных знаков (хотя,
очевидно, это необходимо было бы применить также по крайней мере и к
некоторым разновидностям кредитных денег) должна сохраняться только при
условии ежемесячного наклеивания на них марок, покупаемых на почте (примерно
так, как на страховую карточку). Стоимость марок могла бы фиксироваться на
любом подходящем уровне. Согласно моей теории, эта стоимость должна была бы
быть примерно равна превышению денежной нормы процента (без учета стоимости
марок) над предельной эффективностью капитала, совместимой с таким уровнем
новых инвестиций, который соответствует полной занятости. Рекомендованная
Гезеллом величина сбора-1% в месяц, что равно 5,4% в год. В нынешних
условиях это было бы слишком много, но найти подходящую цифру, которую
следовало бы время от времени менять, можно было бы только практическим
путем.
Общая идея, лежащая в основе этого предложения, несомненно, здравая.
Весьма возможно, что удалось бы ее применить на практике в скромных
масштабах. Но есть много затруднений, которых Гезелл не предвидел. В
частности, он не учел того, что не только деньгам присуща премия за
ликвидность и что деньги отличаются от других товаров только тем, что премия
по ним выше, чем по любым другим товарам. Если бы денежные знаки были лишены
их премии за ликвидность введением системы наклейки марок, то их место
заняли бы многочисленные суррогаты: кредитные деньги, долговые бессрочные
обязательства, иностранная валюта, ювелирные изделия и драгоценные металлы и
т. д. Как я уже раньше отметил, были времена, когда страстное желание
владеть землей независимо от приносимого ею дохода поддерживало норму
процента на высоком уровне. Впрочем, по системе Гезелла такая возможность
была бы устранена национализацией земли.
VII
Теории, которые мы рассматривали выше, касались по существу, той
составляющей эффективного спроса, которая зависит от достаточности
побуждения инвестировать. Однако совсем не ново приписывать бедствия
безработицы недостаточности другой составляющей, а именно слабой склонности
к потреблению. Но такое объяснение экономических бед нашего времени - столь
же непопулярное у экономистов классической школы - играло гораздо меньшую
роль в мышлении XVI и XVII вв. и приобрело известное влияние только
сравнительно недавно.
Хотя жалобы на недопотребление играли весьма подчиненную роль в
воззрениях меркантилистов, все же проф. Хекшер приводит ряд примеров того,
что он называет "глубоко укоренившейся верой в полезность роскоши и вред
бережливости". Действительно, бережливость рассматривалась как причина
безработицы по двум мотивам: во-первых, потому, что реальный доход, как
полагали, уменьшается на сумму денег, не участвующую в обмене, и, во-вторых,
потому, что сбережение отвлекает деньги из обращения (166) . В 1598 г. г-н
Лафма ("Сокровища и богатства, необходимые для великолепия государства")
(167) выступил против тех, кто отказывался от французского шелка, указывая,
что покупатели французских предметов роскоши обеспечивают пропитание
беднякам, в то время как скупость заставила бы последних умереть в нищете
(168) . В 1662 г. Петти оправдывал "развлечения, великолепные зрелища,
триумфальные арки и т. п." ввиду того, что их стоимость течет в карманы
пивоваров, булочников, портных, сапожников и т. п. Фортри оправдывал
"излишества нарядов". Фон Шрёттер (в 1686 г.) неодобрительно отзывался по
поводу ограничений роскоши и заявлял, что он хотел бы, чтобы щегольство в
одежде и т. п. было даже еще больше. Барбон (в 1690 г.) писал, что
"расточительность - это порок, который вредит человеку, но не торговле...
Жадность - вот порок, вредный и для человека, и для тоpгoвли" (169) . В 1695
г. Кери доказывал, что если бы каждый тратил больше, то все получали бы
большие доходы и "могли бы жить в большем достатке" (170) .
Мысль Барбона, однако, получила широкую известность благодаря "Басне о
пчелах" Бернарда Мандевиля - книге, признанной вредной судом присяжных в
Мидлсексе в 1723 г. и выделяющейся в истории этических учений своей
скандальной репутацией. Насколько известно, только один человек сказал о ней
доброе слово, а именно - д-р Джонсон, который заявил, что она не смутила
его, а, наоборот, "очень широко открыла глаза на действительный мир". В чем

<< Пред. стр.

стр. 24
(общее количество: 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>