<< Пред. стр.

стр. 26
(общее количество: 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

средний человек или хотя бы значительная часть общества остаются сильно
подверженными страсти "делать деньги".
II
Есть, однако, еще один, более фундаментальный вывод из нашей теории,
имеющий отношение к сохранению неравенства в распределении богатства в
будущем, а именно - наша теория процента. До сих пор относительно высокую
норму процента оправдывали необходимостью создания достаточного побуждения к
сбережению. Но мы показали, что величина эффективного сбережения неизбежно
определяется размерами инвестиций и что увеличению размера последних
содействует низкая норма процента, если только мы не будем пытаться
стимулировать инвестиции этим путем вне условий полной занятости. Отсюда
следует, что нам всего выгоднее снижать норму процента до такого ее
отношения к величине предельной эффективности капитала, при которой будет
обеспечена полная занятость.
Не может быть сомнения в том, что, исходя из этого критерия, норма
процента должна быть гораздо ниже уровня, существовавшего до сих пор, и,
насколько можно судить по изменениям предельной эффективности капитала в
соответствии с увеличением массы капитала, норма процента, вероятно,
постоянно будет снижаться, если окажется возможным поддерживать неизменно
более или менее полную занятость, исключая случаи какого-либо чрезвычайного
изменения в совокупной склонности к потреблению (учитывая и потребление
государства).
Я убежден, что спрос на капитал ограничен узкими рамками в том смысле,
что было бы нетрудно увеличить массу капитала до такого объема, при котором
его предельная эффективность упала бы до очень низкого уровня. Это не
значит, что пользование капитальными средствами не стоило бы почти ничего;
это означает, что пользование капитальными средствами приносило бы доход,
несколько превышающий стоимость их физического и морального износа, плюс
небольшую надбавку за риск и вознаграждение за мастерство и самостоятельное
принятие решений. Короче говоря, весь доход, приносимый товарами длительного
пользования в течение всего срока их службы, так же как и товарами
кратковременного пользования, как раз покрывал бы издержки на оплату труда,
связанные с их производством, плюс надбавку за риск и вознаграждение за
мастерство и надзор.
Далее, хотя такое положение и совместимо с некоторым индивидуализмом, оно
означало бы эвтаназию рантье и, следовательно, эвтаназию все более
усиливающегося гнета капиталистов, имеющих возможность эксплуатировать
обусловленную недостатком ценность капитала. Процент в нынешних условиях
вовсе не является вознаграждением за какую-нибудь действительно понесенную
жертву, так же как и земельная рента. Собственник капитала может получить
процент потому, что капитал редок, так же как и собственник земли может
получить ренту потому, что количество земли ограниченно. Но тогда как
редкость земли может обусловливаться присущими только земле свойствами, для
редкости капитала таких причин нет. Особая причина такой редкости в смысле
подлинной жертвы, которую можно было бы компенсировать предложением
вознаграждения в виде процента, не могла бы существовать в течение
длительного времени, за исключением тех случаев, когда индивидуальная
склонность к потреблению оказалась бы настолько высокой, что чистые
сбережения в условиях полной занятости были бы исчерпаны еще до образования
достаточного изобилия капитала. Но даже и в этих случаях могли бы
поддерживаться общественные сбережения, осуществляемые с помощью государства
на таком уровне, который обеспечил бы рост капитала до размеров, когда
перестал бы ощущаться его недостаток.
Я рассматриваю поэтому рантьерскую особенность капитализма как переходную
фазу, которая исчезнет после выполнения своей миссии. А с исчезновением этой
рантьерской черты изменится и многое другое. Кроме того, большим
преимуществом того хода развития событий, который я защищаю, будет то, что
эвтаназия рантье как нефункционирующего инвестора не будет внезапной, а
явится постепенным и длительным продолжением процесса, наблюдаемого в
последнее время в Великобритании, и не потребует никакой революции.
Таким образом, мы можем стремиться на практике (и в этом нет ничего
недостижимого) к увеличению массы капитала, пока он не перестанет быть
редким, так что нефункционирующий инвестор уже больше не будет получать
премии, и к такой системе прямых налогов, которая позволила бы поставить на
службу обществу ум, энергию и квалификацию финансистов, предпринимателей et
hos genus omne (настолько преданных своему ремеслу, что их труд можно будет
получить гораздо дешевле, чем теперь) за разумное вознаграждение.
В то же время мы должны признать, что только опыт покажет, насколько
общая воля, воплощенная в политике государства, должна быть направлена на
усиление и укрепление побуждения инвестировать и насколько безопасно
стимулировать среднюю склонность к потреблению, не отказываясь от цели
лишить капитал его ценности, обусловленной редкостью, в течение одного или
двух поколений. Может случиться, что склонность к потреблению будет
настолько усилена понижением нормы процента, что полная занятость будет
достигнута при темпах накопления, лишь немногим больших, чем нынешние. В
этом случае систему повышенного обложения налогом крупных доходов и
наследства могут подвергнуть критике за то, что она ведет к полной занятости
при более низких темпах накопления капитала, чем в настоящее время. Не
следует думать, что я отвергаю возможность или даже вероятность такого
исхода. В подобных вещах не следует слишком поспешно предсказывать, как
средний человек будет реагировать на изменение обстановки. Если, однако,
окажется возможно без особого труда обеспечить приближение к полной
занятости при темпах накопления, немногим больших, чем сейчас, то по крайней
мере одна важная проблема будет решена. И тогда остается особый вопрос: в
каких размерах и какими средствами правомерно и разумно призывать нынешнее
поколение к ограничению своего потребления ради того, чтобы обеспечить с
течением времени достаточные инвестиции для будущих поколений?
III
В некоторых других отношениях вышеизложенная теория является по своим
выводам умеренно консервативной. Хотя она и указывает на жизненную
необходимость создания централизованного контроля в вопросах, которые ныне в
основном предоставлены частной инициативе, многие обширные сферы
деятельности остаются незатронутыми. Государство должно будет оказывать свое
руководящее влияние на склонность к потреблению частично путем
соответствующей системы налогов, частично фиксированием нормы процента и,
возможно, другими способами. Более того, представляется маловероятным, чтобы
влияние банковской политики на норму процента было само по себе достаточно
для обеспечения оптимального размера инвестиций. Я представляю себе поэтому,
что достаточно широкая социализация инвестиций окажется единственным
средством, чтобы обеспечить приближение к полной занятости, хотя это не
должно исключать всякого рода компромиссы и способы сотрудничества
государства с частной инициативой. Но, помимо этого, нет очевидных оснований
для системы государственного социализма*, которая охватила бы большую часть
экономической жизни общества. Не собственность на орудия производства
существенна для государства. Если бы государство могло определять общий
объем ресурсов, предназначенных для увеличения орудий производства и
основных ставок вознаграждения владельцев этих ресурсов, этим было бы
достигнуто все, что необходимо. Кроме того, необходимые меры социализации
можно вводить постепенно, не ломая установившихся традиций общества.
Наша критика общепринятой классической экономической теории заключалась
не столько в отыскании логических изъянов ее анализа, сколько в установлении
того факта, что ее молчаливые предпосылки редко или даже никогда не бывают
убедительны и что она не может разрешить экономических проблем реальной
жизни. Но если наша система централизованного контроля приведет к
установлению общего объема производства, настолько близкого к полной
занятости, насколько это вообще возможно, то с этого момента классическая
теория вновь обретет силу. Если принять объем продукции за величину данную,
т. е. определяемую факторами, лежащими вне классической схемы мышления,
тогда не будет возражений против классического анализа того способа,
посредством которого частные эгоистические интересы определяют, что именно
должно быть произведено, в каких пропорциях нужно для этого соединить
факторы производства и как распределить между ними стоимость конечного
продукта. И еще: если уж мы разрешили по-иному проблему бережливости, то не
будет- возражений против современной классической теории в отношении степени
совместимости между собой частных и общественных интересов в условиях
совершенной и несовершенной конкуренции. Таким образом, помимо необходимости
централизованного контроля для достижения согласованности между склонностью
к потреблению и побуждением инвестировать, имеется не больше оснований для
социализации экономической жизни, чем прежде.
Конкретно говоря, я не вижу оснований полагать, что существующая система
плохо использует те факторы производства, которые она вообще использует.
Конечно, случаются просчеты в предвидении, но их не избежать и при
централизованном принятии решений. Когда из 10 млн. желающих и способных
работать людей занято 9 млн., то у нас нет данных утверждать, что труд этих
9 млн. используется неправильно. Претензии к нынешней системе состоят не в
том, что труд этих 9 млн. людей должен использоваться для выполнения других
задач, а в том, что нужно найти работу еще одному миллиону человек. Именно в
определении объема занятости, а не в распределении труда тех, кто уже
работает, существующая система оказалась непригодной.
Итак, я согласен с Гезеллом в том, что результатом заполнения пробелов
классической теории должно быть не устранение "манчестерской системы", а
выяснение условий, которых требует свободная игра экономических сил для
того, чтобы она могла привести к реализации всех потенциальных возможностей
производства. Учреждение централизованного контроля, необходимого для
обеспечения полной занятости, потребует, конечно, значительного расширения
традиционных функций правительства. Кроме того, в современной классической
теории обращается внимание на различные условия, в которых свободная игра
экономических сил нуждается в обуздании или руководстве. Но все же остаются
широкие возможности для проявления частной инициативы и ответственности. В
пределах этих возможностей традиционные преимущества индивидуализма
сохранятся и далее.
Вспомним на минуту, в чем заключаются эти преимущества. Отчасти это
преимущества эффективности, обусловленные децентрализацией и влиянием личной
заинтересованности. Преимущества эффективности, вытекающие из
децентрализации принятия решений и индивидуальной ответственности, возможно,
даже более значительны, чем полагали в XIX в., и реакция против призыва к
личной заинтересованности, пожалуй, зашла слишком далеко. Но всего ценнее
индивидуализм, если он может быть очищен от дефектов и злоупотреблений; это
лучшая гарантия личной свободы в том смысле, что по сравнению со всеми
другими условиями он чрезвычайно расширяет возможности для осуществления
личного выбора. Он служит также лучшей гарантией разнообразия жизни, прямо
вытекающего из широких возможностей личного выбора, потеря которых является
величайшей из всех потерь- в гомогенном или тоталитарном государстве. Ибо
это разнообразие сохраняет традиции, которые воплощают в себе наиболее
верный и успешный выбор предшествующих поколений. Оно окрашивает настоящее в
переливающиеся цвета фантазии, и будучи служанкой опыта в такой же мере, как
традиции и фантазия, оно является наиболее могущественным средством для
достижения лучшего будущего.
Поэтому, хотя расширение функций правительства в связи с задачей
координации склонности к потреблению и побуждения инвестировать показалось
бы публицисту XIX в. или современному американскому финансисту ужасающим
покушением на основы индивидуализма, я, наоборот, защищаю его как
единственное практически возможное средство избежать полного разрушения
существующих экономических форм и как условие для успешного функционирования
личной инициативы.
Если эффективный спрос недостаточен, то растрата ресурсов, связанная с
ним, представляет собой не только нетерпимый общественный скандал. Отдельный
предприниматель, который захотел бы ввести эти ресурсы в действие, тоже
оказывается в очень невыгодном положении. Игра случая, в которую он
включается, дает частые проигрыши, и все игроки обязательно проигрывают,
если у них хватает энергии и надежды испытать счастье на всех картах. До сих
пор прирост мирового богатства отставал от совокупных позитивных
индивидуальных сбережений. Разница состояла из потерь тех, чье мужество и
инициатива не подкреплялись исключительными способностями или необычайным
везением. При соответствующем эффективном спросе достаточно и средних
способностей, и средней удачи.
IV
Я упомянул мимоходом, что новая система может оказаться более
благоприятной для сохранения мира, чем старая. Стоит еще раз остановиться на
этой стороне дела и подчеркнуть ее.
Войны имеют разные причины. Диктаторы и прочие, кому войны сулят, как они
по крайней мере надеются, приятное волнение, могут без труда играть на
естественной воинственности народов. Но самое большое значение имеют,
помогая им раздувать пламя народного гнева, экономические причины войны, а
именно - чрезмерный рост населения и конкурентная борьба за рынки. Именно
второй фактор, который, вероятно, играл основную роль в XIX в. и может
сыграть ее опять, имеет наиболее непосредственное отношение к нашей теме.
В предшествующей главе я указал, что в условиях laissez-faire внутри
страны и при наличии международного золотого стандарта, что было характерно
для второй половины XIX в., правительства не располагали никакими другими
средствами для смягчения экономических бедствий в своих странах, кроме
конкурентной борьбы за рынки. Ведь все средства борьбы с хронической или
перемежающейся безработицей были запрещены, кроме мер, направленных на
улучшение торгового баланса за счет его поступлений.
Таким образом, хотя экономисты и привыкли расхваливать господствующую
международную систему как обеспечивающую преимущества международного
разделения труда, а также гармоническое сочетание интересов различных
народов, в ней заключены и менее благотворные начала. Несомненно, здравым
смыслом и правильной оценкой хода событий руководствовались те
государственные деятели, которые полагали, что если богатая старая страна
пренебрегает борьбой за рынки, то ее процветание померкнет и прекратится. Но
если народы научатся обеспечивать себе полную занятость с помощью внутренней
политики (и, добавим, если они смогут к тому же достигнуть равновесия в
динамике населения), тогда не должно быть мощных экономических сил,
рассчитанных на противопоставление интересов одной страны интересам ее
соседей. Возможности для международного разделения труда и международного
кредита на подходящих условиях останутся и в этом случае. Но тогда больше не
будет настоятельных причин, в силу которых одна страна вынуждена навязывать
свои товары другим или отвергать предложения своего соседа не потому, что ей
необходимо раздобыть средства для оплаты товаров, которые она хочет купить,
а с определенным намерением нарушить равновесие платежей и изменить торговый
баланс в свою пользу. Международная торговля перестала бы быть тем, чем она
является сейчас, а именно - отчаянной попыткой поддержания занятости внутри
страны путем форсирования экспорта и ограничения импорта. Даже в случае
успеха это лишь перекладывает проблему безработицы на плечи соседа,
оказавшегося самым слабым в борьбе. Международная торговля стала бы
добровольным и беспрепятственным обменом товаров и услуг на взаимовыгодной
основе.
V
Не является ли осуществление этих идей призрачной мечтой? Может быть, они
имеют недостаточные корни в тех мотивах, которые управляют политическим
развитием общества? Не являются ли интересы, подавление которых они
предполагают, более сильными и более очевидными, чем те, которым они должны
служить?
Я не пытаюсь ответить здесь на эти вопросы. Потребовался бы целый том
совершенно иного характера, чтобы обрисовать даже в самых общих чертах те
практические меры, в которые эти идеи могли бы постепенно воплотиться. Но
если сами идеи правильны - а из этой гипотезы автор неизбежно должен
исходить,- то было бы ошибкой, как я считаю, оспаривать их потенциальные
возможности. В настоящее время люди особенно ждут более глубокого диагноза,
особенно готовы принять его и испробовать на деле все, что будет казаться
имеющим хоть какие-нибудь шансы на успех. Но даже и помимо этого
современного умонастроения, идеи экономистов и политических мыслителей - и
когда они правы, и когда ошибаются - имеют гораздо большее значение, чем
принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики,
которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям,
обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у
власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из
творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет
назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается
по сравнению с постепенным усилением влияния идей. Правда, это происходит не
сразу, а по истечении некоторого периода времени. В области экономической и
политической философии не так уж много людей, поддающихся влиянию новых
теорий, после того как они достигли 25- или 30-летнего возраста, и поэтому
идеи, которые государственные служащие, политические деятели и даже
агитаторы используют в текущих событиях, по большей части не являются
новейшими. Но рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы
становятся опасными и для добра, и для зла.


СНОСКИ

(1) "Экономисты-классики" - так впервые назвал Маркс направление,
объединяющее Рикардо, Джеймса Милля и их предшественников, т. е. основателей
теории, нашедшей наиболее яркое выражение в рикардианской экономической
системе. Я привык, быть может в нарушение общепринятого этикета, включать в
состав "классической школы" последователей Рикардо, т. е. тех, кто воспринял
и развил дальше рикардианское экономическое учение, включая, например, Дж.
Ст. Милля, Маршалла, Эджуорта и проф. Пигу*.
(2) Такова рикардианская традиция. В отличие от распределения
национального дохода Рикардо сознательно отвергал любые попытки анализа его
величины. В этом он правильно усматривал отличительную черту своей теории.
Но его менее проницательные последователи использовали классическую теорию в
спорах о факторах, определяющих величину производимого богатства. В письме
Мальтусу от 9 октября 1820 г. Рикардо отмечал "Вы полагаете, что
политическая экономия является исследованием о природе и причинах богатства;
я же думаю, что ее следовало бы назвать исследованием законов, определяющих
распределение произведенного продукта между классами, участвующими в его
образовании. В отношении общего количества нельзя установить какого-либо
закона, но есть возможность установить сравнительно правильный закон в
отношении пропорций С каждым днем я все больше убеждаюсь, что исследования
первого вопроса тщетны и обманчивы и что только последний представляет собой
истинный предмет науки".
(3) Например, проф. Лигу в "Экономике благосостояния" ("Economics of
Welfare", 4th ed" p. 127) пишет: "В ходе всего обсуждения, если только ясно
не оговорено противное, не принимается во внимание тот факт, что некоторые
ресурсы обычно не используются вопреки воле их владельцев. Это не влияет на
суть доказательства (выделено мною.- Дж. К.), но упрощает его наложение".
Следовательно, в то время как Рикардо отвергал всякую попытку исследовать
собственно величину национального дохода, проф. Пигу в книге, специально
посвященной проблеме национального дохода, утверждает, будто одна и та же
теория применима "т в случае, когда налицо вынужденная безработица, и в
случае полной занятости.
(4) "Теория безработицы" проф. Лигу подробнее рассматривается ниже, в
приложении к гл. 19.
(5) См. выше цитату из книги проф. Пигу (в сноске на с. 4).
(6) Этот пункт подробно рассматривается ниже, в приложении к гл. 19.
(7) Такая аргументация действительно содержала бы, по моему мнению,
большую долю истины, хотя полные результаты изменения денежной заработной
платы сложнее, как мы это увидим ниже, в гл. 19
(8) См гл 19, приложение
(9) Доказательство этого положения таково: допустим, что занято п
человек, что п-й работник увеличивает продукцию на один бушель в день и что
покупательная сила заработной платы равна одному бушелю в день. Допустим,
далее, что (п + 1)-й работник прибавил бы к объему выпускаемой продукции
только 0,9 бушеля в день; в этих условиях занятость не может возрасти до (п
+ 1) человек, если цена хлеба не увеличится в сравнении с заработной платой
так, чтобы покупательная сила дневной заработной платы составила 0,9 бушеля.
Совокупная заработная плата тогда поднимется до 9/10 (n+1) бушелей по
сравнению с прежней величиной в n бушелей. Следовательно, в подобной
ситуации вовлечение в производство одного дополнительного работника
неизбежно повлекло бы за собой перераспределение дохода в пользу
предпринимателей.
(10) Mill J. S. Principle of Political Economy Book III.
(11) A. Marshall. Pure Theory of Domestic Value, p. 34.
(12) Дж. А. Гобсон, процитировав в своей "Физиологии промышленности"
вышеприведенные слова Милля, указывает, что Маршалл следующим образом
прокомментировал эту же мысль еще в своей "Экономике промышленности" (1879
год изд., р. 154): "Хотя люди располагают покупательной способностью, они
могут ею и не воспользоваться". "Но,- продолжает Гобсон,- он не учел
кардинальной важности этого факта и, кажется, ограничивал его значение
периодами "кризисов". (J. A. Hobson. Physiology of Industry, p. 102].
Учитывая позднейшие работы Маршалла, это, по-моему, вполне правильная
оценка.
(13) См. "Экономику промышленности" ("Economics of Industry", р. 17)
Альфреда и Мэри Маршалл "Нет ничего хорошего для торговли в том, что платья
шьются из быстро изнашивающегося материала. Ведь если бы люди не расходовали
свои средства на покупку нового платья, они затратили бы их на
предоставление работникам возможности быть занятыми каким-либо другим
путем". Читатель заметит, что я опять цитирую раннего Маршалла. Ко времени
издания "Принципов" Маршалл достаточно проникся сомнениями, чтобы быть
осторожным и уклончивым. Но старые идеи никогда не были отвергнуты или
искоренены из основных предпосылок его учения.
(14) Отличительная черта проф. Робинса как раз и состоит в том, что он
едва ли не единственный, кто последовательно придерживается своей системы
взглядов, его практические рекомендации органически связаны с его теорией.
(15) Точное определение издержек, использования будет дано в гл. 6.
(16) Не следует смешивать (см. ниже) с ценой предложения единицы
продукции в обычном смысле слова.
(17) Читатель заметит, что я вычитаю издержки использования как из
выручки, так и из совокупной цены предложения данного объема продукции, так
что оба эти понятия очищены от издержек использования. В то же время вся
сумма, уплачиваемая покупателями, включает, конечно, все издержки
пользования. Подробное объяснение, почему удобнее поступать именно так,
будет дано в гл. 6. Дело в том, что совокупная выручка и совокупная цена
предложения, очищенные от издержек использования, могут быть определены
точно и недвусмысленно. Напротив, издержки использования зависят, очевидно,
кроме всего прочего, от достигнутого в промышленности уровня интеграции и от
объема взаимных покупок предпринимателей друг у друга. Невозможно определить
всю сумму, уплачиваемую покупателями, с включением издержек использования
так, чтобы она была независима от этих факторов. Аналогичные трудности
возникают даже при определении цены предложения для индивидуального
производителя. Когда же речь идет о цене предложения для продукции в целом,
угроза значительного повторного счета становится реальной. Если
интерпретировать введенные нами понятия как включающие издержки
использования, то преодолеть эти трудности можно, лишь предположив, что
предприниматели объединены в две различные группы в зависимости от того
производят они потребительские товары или капитальные блага. Это весьма
путаной и сложное предположение, которое к тому же никак не соответствует
действительности. Если же совокупная цена предложения определена как
очищенная от издержек использования, подобные трудности не возникают. Все же
я советую читателю ознакомиться с более полным анализом этого вопроса в гл.
6 ив приложении к ней.
(18) Предприниматель, которому нужно принять практическое решение о
размеpax производства, не имеет, конечно, совершенно точного представления о
том, какова будет выручка от продажи данного объема продукции. Он
руководствуется несколькими гипотезами различной степени вероятности и
точности. Поэтому я понимаю под ожидаемой им выручкой ту предполагаемую
выручку, которая, если бы она была известна наверняка, привела бы к тем же
самым действиям, как и тот конгломерат неясных и различных возможностей,
который в реальной жизни определяет представление предпринимателя
относительно будущей конъюнктуры. (19) В гл. 20 функция, близкая к указанной
выше, будет названа функцией занятости. (20) Это понятие будет определено
ниже, в гл 10.
(21) Cm. A. C. Pigou. Economics of Welfare (в особенности Part I, Ch,
III). (22) Хотя для удобства обычно полагают, что реальный доход, образующий
национальный доход, ограничивается теми товарами и услугами, которые можно
купить за деньги.
(23) А. С. Pigou. Economics of Welfare, Part I, Ch. V; "What is meant by
maintaing Capital intact" с учетом исправлений, опубликованных в статье в
Economic Journal, June, 1935, p. 225.
(24) См. критические замечания проф. Хайека.- Economica, August 1935, р.
247
(25) Пусть символ X обозначает некоторую величину, выраженную в деньгах;
тогда во многих случаях удобней использовать символ Xw для обозначения той
же самой величины, выраженной в единицах заработной платы.
(26) Это главная причина, по которой цена предложения выпускаемой
продукции повышается по мере расширения спроса даже в тех случаях, когда все
еще существует излишек тех видов оборудования, которые ничем не отличаются
от оборудования, использовавшегося в процессе производства этой продукции.
Предположим, что излишек предложения труда представляет собой объединенный
резервуар, в равной мере доступный для всех предпринимателей и что труд.
занятый в том или ином производстве, по крайней мере частично,
вознаграждается в пропорции к затраченным усилиям, а вовсе не в строгом
соответствии с фактической эффективностью использования этого труда на том
или ином рабочем месте (в большинстве случаев подобные предположения
оказываются вполне реалистичными). В таком случае снижающаяся эффективность
используемого труда может служить наглядным примером того, как по мере
расширения производства повышается цена предложения, причем этот рост цен не
вызван факторами внутренней неэкономичности*.
(27) Я не могу сказать, как указанная трудность обычно учитывается при
анализе кривых предложения, поскольку те, кто этими кривыми пользуется, не
оговаривают с достаточной четкостью свои предпосылки. Вероятно, они исходят
из того, что труд, занятый в известной сфере, всегда вознаграждается в
строгом соответствии с эффективностью его использования именно в этой сфере.
Но это не соответствует действительности. Быть может, наиболее существенное
соображение, позволяющее приписать оборудованию различия в эффективности
используемого труда, заключается как раз в том факте, что возрастающие
излишки, являющиеся результатом увеличения масштабов производства, на
практике достаются главным образом владельцам оборудования, а не тем

<< Пред. стр.

стр. 26
(общее количество: 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>