<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Что же такое человеческая близость? Условно выделим следующие ее грани.
Поддержка бытием другого человека. Суть этой поддержки заключается в том, что нам становится легче и светлее от сознания, что есть на свете такой-то человек.
Отраженная радость. О ней можно говорить в тех случаях, когда становится хорошо оттого, что хорошо и радостно другому человеку.
Раскованность и простота, которой сопровождается общение с человеком. Нет напряженности, утомления — наоборот, расслабляешься.
Глубина встречи характеризуется духовно-эмоциональным созвучием, родственностью душ. Уже при первой встрече может возникнуть ощущение понимания с полуслова, давнего, почти с детства знакомства. Собеседники радостно поражены сходству в своих оценках людей, искусства, жизни вообще. Благодаря этому возникает чувство необыкновенной духовной свободы. Э. Берн /59/ интересно трактовал близость как полное отсутствие манипуляций и эксплуатации в отношениях. Высвобождается «детское» спонтанное начало и уходит всякая «родительская» критика. «Взрослое» начало всегда готово прийти на помощь, если возникает хоть малейший конфликт во взаимодействии спонтанных «детских» энергий. Близкие отношения подразумевают равенство, эмоциональную безопасность и надежность.
Заинтересованность в личной реализации другого человека. Возникает серьезная потребность помочь близкому человеку реализовать его жизненное призвание, а не просто быть с ним рядом. Люди служат друг другу зеркалами, в которых они лучше видят себя.
Совместно прожитый отрезок жизни создает между людьми только им ведомые связи. Возникает островок взаимопонимания с особыми словечками, шутками, намеками, непонятными для «непосвященных». Это мир на двоих, который живет и умирает вместе с ними. Вот почему сиротеет душа, расставаясь с близким человеком.
Незаменимость. Воистину близкого нам человека не заменит никакой другой, каким бы совершенным он ни был.
Приведенные качества близости имеют свои нюансы у психастеников. Для них особенно важно духовное, идейное согласие с пониманием, что оба должны помогать друг другу в служении какому-то важному делу. Для психастенических людей близость нарушается, если муж или жена едко высмеивают их дело жизни. Если психастеник почувствует, что он стал в тягость, то ему легче резко расстаться с человеком, чем оставаться с ним.
Особенность родительского отношения состоит в том, что в психастенических людях слаб «голос крови». Для подлинной любви к своим родным, включая детей, психастеник должен чувствовать личностное сродство. Он может больше сочувствовать малознакомому, но как-то вошедшему ему в душу человеку, чем некоторым родственникам. Психастеник осознает это и нередко корит себя. Если же родственники, дети духовно ему созвучны, то он с радостью отдает им самого себя.
Психастеник, глубоко беспокоясь о близких, нередко мучает себя тревожными представлениями. Например, если дочь долго задерживается, то в голову лезут страшные картины: как попала под трамвай, как ей больно, как мешкает с приездом «скорая». Психастеническая бабушка, живущая с сыном-бизнесменом, измучивает его частыми звонками на работу, все ей думается о грозящих опасностях, о деловых «разборках». Но вот серьезно заболевает внук, и она уходит в заботу о нем. В этот стрессовый период у нее наступает деперсонализационное онемение чувств, и она перестает донимать сына звонками. Когда же внук выздоравливает, то защитное онемение уходит, и она снова, бессильная перед своей тревогой, звонит сыну на работу.
Психастеники не бросят своих близких в беде, будут серьезно о них заботиться. Однако в повседневной жизни они способны измотать близких своими сомнениями: те ли слова сказали начальнику; не является ли появившаяся на теле родинка опасной опухолью; что случится, если... и т. д. Психастеническому психопату так нужна психотерапия, что он невольно пытается превратить своих родственников в психотерапевтов; надо сказать, что некоторые из родственников справляются с этой ролью. С одной стороны, психастеник в семье не столь осторожен и щепетилен, как на людях, а иногда и тяжел из-за своей раздражительности и занудства, с другой стороны, среди домашних он гораздо более естествен, способен обаятельно шутить, импровизировать.
Психастенического ребенка нельзя перегружать чувством ответственности. Такие дети чутки к похвале и порицанию. Важно, чтобы в своих ожиданиях родители учитывали природу конкретного психастенического ребенка, оказывали ему психологическую поддержку, учили его действовать и спокойней относиться к жизни. Ребенок улавливает, что от него ждут родители, и пытается порадовать их своим соответствием. Однако в юности психастеник может «восстать» против навязанной ему жизненной программы и пойти на конфликт с родителями. Если же он будет выполнять чуждую ему программу, то останется несчастным.
Психастенический ребенок, как и астенический, отзывчив на ласку и тепло. Любовь родителей, проникнутая уважением к его личности, является хорошей психопрофилактикой на всю дальнейшую жизнь. Для психастенического мальчика важна конструктивная модель поведения отца. Если он вырастет в неполной семье без отца, то у него будет сильнее проявляться нерешительность, особенно в отношениях с женщинами.
Необходимо уточнить особенности блеклой психастенической чувственности. Про нее нельзя сказать, что она только слабая. У психастеника сильное чувство голода. Голодный, он жадно и много ест, не замечая в отличие от циклоида вкуса пищи. Также психастеник может испытывать достаточно сильный оргазм и половое влечение, но мало способен «сходить с ума» в интимной близости, уходить в чувственные тонкости сексуального контакта. Для психастенических людей мастурбационная разрядка не намного беднее реальной близости. Им не свойственны изобретательность, стремление необычно экспериментировать в сексуальной области.
Психастенические люди в самые захватывающие моменты интимной близости способны наблюдать за собой со стороны и параллельно думать о посторонних вещах. При этом психастенической женщине не свойственна фригидность. Слабость «животной» половины у такой женщины отмечается в слабоватом материнском инстинкте. Материнское тепло нередко появляется и усиливается только после рождения ребенка, а не во время беременности. К решению родить психастеничка часто приходит не по глубинному «зову природы», а из понятия о женском долге. Среди женщин, полностью отдавших себя науке, нередко встречаются психастенические натуры.
Психастеническая любовь богата человеческой лаской, нежностью. Влюбленным друг в друга психастеникам необязательны прямые объяснения, они намекают о своем чувстве, и от этих намеков в душе поднимается гораздо большее волнение, чем от прямых слов, произносить которые неловко и которые даже разрушают поэтичность происходящего. Психастеники не склонны к супружеским изменам, тяжело переживают, когда изменяют им. Они крайне серьезны в любовных отношениях. Психастеническому мужчине неловко предложить сексуальный контакт женщине, которую он уважает, если чувствует, что абсолютно далек от мыслей жениться на ней. Многим психастеникам трудно, даже страшновато перейти от романтического общения к физическому контакту.

6. Духовная жизнь

Психастеник компенсирует чувство неполноценности не тягой к власти, а стремлением к личностному развитию. Ему важно искренне уважать себя и получить признание от других. Малейшая незаслуженная слава, в отличие от истерика, эпилептоида, для него неприемлема. Психастеник тянется к познанию самого себя, так как изначально сам себе неясен. Его рефлексивно-тревожный характер не дает ему возможности полностью погрузиться в практическую, организационную деятельность. Тревожные сомнения «растаскивают» его, и он глубинно нуждается в творчестве, чтобы с его помощью собрать себя в осмысленную целостность. Страх смерти заставляет его думать о смысле жизни.
Нередко психастеник немного старик смолоду, так как не умеет жить настоящим, боится будущего, с интересом вспоминает и погружается в свое прошлое. Это «стариковство» наполнено разнообразными нравственными раздумьями, составляющими нерв духовной жизни психастеника. Мы это ясно видим в гениальном творчестве психастенического А. П. Чехова.
Наибольшее удовлетворение психастеник получает от духовных раздумий и переживаний. Зрелый психастеник старается привести свои знания о мире в систему, но она не становится замкнутой, как это бывает с философскими системами шизоидов. Психастеник чувствует бесконечность, незавершимость познания и благодаря этому понимает глубинно религиозных людей, говорящих о неисповедимой тайне Бога. Однако сам он редко бывает истинно религиозен. Его мышлению созвучно ощущение нерасторжимой связи и единства всего живого: природы, животных и человека. Не случайно, что идея эволюции была развита психастеником Ч. Дарвином.
Психастенику страшно, что он умрет и от него ничего не останется, как будто и не было его на свете. Некоторых психастеников немного согревает сознание, что их тело возвратится в лоно Природы и будет продолжать соучаствовать в таинстве Жизни. Нередко психастеник старается победить смерть «социальным бессмертием»: остаться в жизни людей светлой памятью, книгами, научными трудами, полезными делами. Через все это люди будут продолжать общаться с ним, и в этом общении его жизнь как бы продлевается.
Одна психастеническая женщина рассказала мне, что ей о смерти думается легче при мысли, что в жизни останутся люди или хотя бы один человек, очень похожий эмоционально-личностно на нее. Он будет так же горевать и тому же радоваться, чему и она. От этой реалистической мечты возникало ощущение, будто и она сама будет продолжать жить.
Некоторым психастеникам подходит чеховское рассуждение, что между отрицанием и признанием Бога лежит широкая область, в которой нужно найти себя. Они пытаются искать, и опять же чеховская мысль точно комментирует их поиски: когда мучит жажда, то кажется, что выпьешь океан, а приступишь — с трудом три стакана осилишь. Так и психастеник — тянется к вере, особенно под влиянием близких, но вместить в себя многого не может. Не удается оторваться от земли в неземной экстаз и наполниться Божественной благодатью. В бессмертие души трудно верить, так как ее источником психастеник ощущает, как и другие реалисты, лишь свой телесный организм.
Некоторые психастеники являются «неисправимыми» атеистами, но и они обычно на первое место ставят духовность, только понимают ее вне религиозного контекста. Для некоторых психастеников, как я это замечал, актуально деление христианской религиозности на следующих два типа. В первом основное значение придается осознанной вере со всеми ее таинствами и обрядами, определенному толкованию святых книг, которому нужно беспрекословно следовать. Те, кто выполняет все требования, спасаются, остальные же должны последовать в ад, в лучшем случае — в чистилище.
Второй тип веры исходит оттого, что Бог — бесконечно милостив и является сердцеведом, а не требовательным формалистом. Тогда спасение зависит не от сознательной веры и выполнения обрядов, а от того, что живет в сердце человека и насколько он несет добро людям. Таким образом, патриарх может быть не спасен, а последователь нехристианского вероисповедания помилован.
Психастеника, как правило, отталкивает первый, идеологически-догматический тип веры и больше привлекает второй, экзистенциальный вариант. Более того, некоторые священники открыто говорят, что любящие людей атеисты ближе к Богу, чем верующие, соблюдающие все правила, а любви не имеющие. Рассуждая в подобном духе, психастеник, если он ошибается в своем атеизме, а живет по-божески, может уповать на спасение. Надежда, что его атеизм угоден Господу, успокаивает тревожно-сомневающегося человека.
Психастеник редко бывает воинствующим атеистом. Ему важно ухаживать за могилами близких и внутренне общаться с ними, как если бы они были живы. Психастенику трудно говорить плохое об умерших людях. Он не наденет просто так крест, так как почувствует, что это кощунство. Порой ему кажется, что добрые мысли, чувства, даже если о них никто не узнает, все равно важны, имеют значение в жизни.
С возрастом, когда друзья и родные уходят из жизни и у психастеника нарастает желание встретиться с ними, может появиться склонность к вере в Бога. Ведь встреча возможна, если есть бессмертие, которое даруется Богом. Мысль о бессмертии ценна для психастеника также тем, что дает надежду реализовать в себе то, что не успел в краткой земной жизни. Аморфное бессмертие в форме вселенской духовной субстанции без сохранения его живой индивидуальности психастенику не нужно.
Психастенику важно выразить, оставить на земле свое сокровенное, личностное. Ему не нужна громкая слава, он довольствуется признанием в надежде, что будущие поколения его вклад оценят. Психастенику важно, чтобы его дело жизни было подлинным, чтобы ему можно было искренне служить. Этому служению, как святому долгу, психастеник достаточно строго подчиняет свою жизнь, бережет себя от растрат на постороннее. Все, что помогает выполнению долга, становится ему близким, все, что мешает, — вызывает раздражение. Даже его отношение к людям зависит от того, как они относятся к его делу жизни. Подобное служение становится духовной крепостью психастеника. Оно помогает ему подняться над своими тревогами, без него он вязнет в суетливых беспокойствах.
Для психастеника тягостно долгое безделье, оно обостряет чувство неполноценности и нравственно недопустимо для него. Подобное мы можем видеть в переживаниях многих чеховских героев, например Ирина из «Трех сестер» в эмоциональном порыве говорит: «...лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!».
Однако, если работа не помогает психастенику чувствовать себя самим собой, она просто глушит его своей утомительностью, как это опять же видно в переживаниях многих героев Чехова. Психастенические домохозяйка или носильщик, как бы они ни выкладывались на своей работе, счастливыми на ней быть не могут. Им важно, чтобы в работе выявлялись их личностные качества.

7. Дифференциальный диагноз

Психастеническая застенчивость похожа на астеническую, но в ней больше двигательной неловкости. Движения психастеника неточные, неуверенные, хотя наряду с неуклюжестью в них есть и обаятельная мягкость. Телосложение астеников и психастеников чаще всего астеническое (хилое, слабое) или лептосомное (узкое), встречаются элементы диспластики. Диспластика — это смешение в теле человека элементов разных типов телосложения, а также смешение мужского и женского. Диспластика включает в себя диспропорциональность и легкие телесные дефекты. Таким образом, человек с диспластикой не выглядит классическим красавцем.
Порой в теле психастеника чувствуется робость, неуверенность, как иногда говорят, «киселеобразность». Чем уверенней движения человека, тем больше в нем мускулистости, подтянутости, тем, как правило, человек ближе к астеническому полюсу и дальше от психастенического.
Для уверенного диагноза необходимо обнаружить в человеке все описанные элементы ядра характера. Они должны проявляться и непосредственно в беседе. Беседуя с психастеником, можно ощутить, что он постоянно рассматривает себя и ситуацию как бы со стороны, озабочен оценкой окружающих. От неуверенности в адекватности своих чувств он не бывает раскован, старается не смотреть в глаза; занудлив в своем стремлении как можно понятнее выразить мысль. При этом, как правило; за внешней суховатостью, напряженностью можно почувствовать теплоту, мягкость. Простыми вопросами легко выявить склонность к тревожным сомнениям этического или ипохондрического характера, болезненное чувство неполноценности, трудности коммуникации. Нередко в беседе отмечаются моменты гиперкомпенсации: напускная уверенность, бравада, категоричность.
Не следует путать деперсонализацию с психическими автоматизмами. В случае деперсонализации человек говорит: «Мои чувства какие-то не такие, не свойственные мне, но все равно это мои чувства». Автоматизмы же ощущаются как нечто «не мое», часто кем-то сделанное, и у психастеников не встречаются.
Отличие психастеника от ананкаста, психастеноподобных циклоидов, шизоидов, шизофренических людей будет разбираться дальше.

8. Особенности контакта и психотерапевтической помощи

Учитывая склонность психастеника к анализу, контакт с ним нужно искать через логику, детально разбирая все факты и ситуации. Если тревожную мнительность астеника можно ослабить успокоением, внушением, ободрением, отвлечением, то психастенику подобный подход, в случае тревожных сомнений, поможет мало, возможно, даже будет раздражать. У психастеника тревога цепко спаяна с тягостным раздумьем, мыслью. Поэтому необходимо логически доказать ему, что нет никаких оснований думать о плохом.
В случае ипохондрий, опираясь на результаты исследования и анализов, лучше всех разубедить психастеника способен врач. Только важно, чтобы врач действительно разубеждал психастеника, а не успокаивал. Возможно, для этого врачу понадобится сообщить психастенику определенные научные знания. Порой психастеник стесняется о чем-то спросить, и тогда его сомнения не уходят полностью, и он продолжает мучиться тревогой. Нужно «вытянуть» из него все сомнения до последней крохи. Более коротким путем психастенику, страдающему ипохондрией, помочь не удастся. Иногда для разубеждения не требуется много времени. Если психастеник подозревает у себя сифилис, то достаточно провести ему РИБТ (реакция иммобилизации бледных трепонем), а затем сообщить, что научные исследования доказывают, что отрицательный результат данного анализа исключает сифилис. Без вдумчивой врачебной консультации психастеник может терять часы, дни, месяцы полноценной жизни, тревожно напрягаясь подозрениями «близкого конца», разглядывая через лупу новую родинку на теле и бесконечно изучая медицинскую литературу, нередко запутываясь в ней. Часто из этих ипохондрических копаний в молодости у психастеника рождается желание самому стать врачом.
Практически все, что сказано о психотерапии астеников, применимо и к психастеникам. Стратегической помощью также является изучение своего характера и принятие себя на основе этого изучения, с желанием совершенствоваться и личностно расти, опираясь на знание своих конкретных особенностей. Углубленное характерологическое самопознание эффективнее всего происходит в рамках групповых занятий ТТС. Здесь психастеник поймет, чем он отличается от других психастеников, ощутит свою бездонно-глубинную личность сквозь призму психастенического характера.
Известна следующая особенность дефензивных людей, даже великих: к дефензивности других они относятся гораздо терпимее и мягче, чем к собственной. Проникаясь уважением к дефензивным особенностям участников группы и получая уважение от них, психастеник постепенно перенесет его и на свою личность. По этой причине необходимо, чтобы в группе не оказалось агрессивно-самоуверенных участников, воспринимающих дефензивность лишь в качестве дефекта, от которого следует избавляться.
Психастеник и сам зачастую хочет «выбить» из себя застенчивую напряженность, не думая о том, что потеряет при этом, и не понимая, что природную структуру характера не перекроишь. Острота застенчивости зависит от того, насколько психастеник научился ценить свой характер. Психастенику важно узнать, что люди с подобным характером были ценимы и уважаемы, как А. Чехов, Ч. Дарвин, К. Моне и др. «Оказывается, у меня характер Баратынского, Павлова, Станиславского», — радостно думает психастеник. Он становится еще более защищен, когда разбирает характеры этих людей не как гениев, а просто как психастеников, и узнает, что Дарвин мучился размышлениями-сомнениями по поводу своей женитьбы, что почти всю жизнь страдал ипохондрией, а Чехов не мог публично читать свои произведения. Однако в их характерах, несомненно, было нечто хорошее, ценное, что позволило им стать теми, кем они стали. И психастеник начинает искать ценное и в своем характере.
Ему, в отличие от астеников, нужно изучать характерологию научно, то есть конспектируя литературу, осваивая термины. Психастенику обычно это не в тягость, так как помогает четче разобраться в себе. Многие из них в результате таких занятий ощущают несомненную тягу к психиатрии, психотерапии. Если не удается профессионально работать по этим специальностям, то всегда возможно стать психотерапевтом для себя и окружающих людей. Если это получается, то психастеник становится еще защищеннее. И тут происходит метаморфоза: он начинает изучать те события в человеческих взаимоотношениях, которые прежде только грубо травмировали его. Психастеник с его рассудочностью и защитной деперсонализацией способен неплохо удерживаться в позиции исследователя, если по-настоящему увлечется изучением людей. Тогда травматический опыт трансформируется в обучающий. Подобную закономерность мы видим и в жизни талантливых писателей. Когда человек изучающе понимает свои трудности, то они легче переживаются и могут меньше ощущаться, иногда пропадают совсем.
В ТТС внимание обращается на созвучие человеку того или иного произведения культуры, выясняется, обнаруживает ли он свое сокровенное душевное движение выраженным в той или иной картине, рассказе, фильме. У пациента возникает ощущение, что если бы он умел рисовать, то рисовал бы в таком же духе, как созвучный ему художник. Механизм созвучия вкупе с механизмом контраста и дополнения дает возможность найти себя как неповторимую индивидуальность.
С. И. Консторум в психотерапии психастеников придавал большое значение психагогике (целительному воспитанию личности) и активирующей психотерапии /60/. Активирование — это такая деятельность, благодаря которой человек получает заряд энергии, любовь к жизни, более высоко оценивает себя. В соответствии с этим С. И. Консторум побуждал психастеников, чтобы они как можно интенсивнее взаимодействовали с жизнью /60, с. 128-129/. Психастенику нужно «поджигать» свою блеклую чувственность и освежать «кислый» жизненный тонус.
В активировании важен принцип: сначала сделай хорошее дело, а уж потом раздумывай. Психастеник должен удостовериться самой жизнью, что в нем есть своя ценность. Первым таким доказательством может стать показанный на группе слайд, прочитанный рассказ, высказанное интересное мнение при условии, что участники группы искренне сообщают о тех ценных психастенических качествах, которые высвечиваются его творчеством.
Необходимо помочь психастенику некоторые свои особенности, которые он трактует как недостатки, рассмотреть под позитивным углом зрения. У них нередко встречается глубокий творческий ум, но слаба его «инструментально-багажная» часть: память, эрудиция, быстрота сообразительности.
Обсудим слабую механическую память психастеников. Она плохо хранит даты, стихи, подробности рассказов, но схватывает и удерживает логическую и эмоциональную суть происходящего, особенно если это связано со значимыми переживаниями психастеника. Нередко хорошо помнится собственное личное впечатление и сопутствующие ему мысли. Память его часто широка в том смысле, что психастеник, забывая детали, помнит, к какой книге или какому автору ему следует обратиться по интересующему вопросу, что позволяет ему легко выходить на первоисточники и словари. Человек с хорошей памятью, вспоминая что-то, как будто достает четкую стандартную фотографию. Психастеник же с плохой памятью как бы рисует картину на заданную тему, и всякий раз чуть по-новому, но доходчиво и своими словами. Эта особенность делает его хорошим педагогом и творческим исследователем. Психастеник способен программировать свою память на значимую информацию. То, что его глубоко волнует, он помнит в деталях.
Люди данного характера нередко стыдятся своей небогатой эрудиции. Иногда им кажется, что они напрасно читают книги, так как многое из них забывается. Уместно рассказать психастенику о принципе «альпиниста», упомянутом А. Шопенгауэром. Альпинист, поднимаясь в гору, забивает колышки для опоры. Когда он стоит на вершине, то главным является раскрывающаяся перед ним панорама, а не колышки. Так же и психастеник, читая много книг, но смутно помня их содержание, не потерял время зря. Благодаря прочитанным книгам что-то, несомненно, изменилось в нем, и он воспринимает мир сложнее и шире. Детали (колышки) забываются, но происходит обогащение личности, которая поднимается на ступеньку выше. Неплохо показать психастенику, что некоторые высокомерные умники-эрудиты не столько думают, сколько жонглируют умными чужими мыслями.
Что же до самой сообразительности, то, пожалуй, психастенику стоит признать ее за собой. Он богат не сообразительным, а аналитическим умом. Сообразительность — это быстрая реактивность ума, не склонная копаться в первопричинах вещей, а аналитичность — сложное обобщение, позволяющее по-новому видеть вещи. Инертность психастеника, тягостно раздражающая в быту, хороша в науке, так как не дает мысли прыгать из стороны в сторону, а въедливо и последовательно осваивает сложный материал.
Психастеник может частично компенсировать деперсонализационную «тупость» чувств с помощью психотерапевтического приема, выработанного мною для подобных случаев. Изучивший себя психастеник, когда его чувства «немеют», может достаточно точно представить, что бы он на самом деле чувствовал в этой ситуации, если бы не было деперсонализации. Ему полезно вообразить, что наступило спокойствие (например, уютным вечером), душа оттаяла, и в ней более ясно возникли чувства, адекватные ситуации, в которой он в данный момент находится. Теперь возможно, отталкиваясь от проделанного осознания, полней и естественней проявлять себя. Для того чтобы у психастеника это получилось, он должен четко понять суть приема, захотеть им пользоваться и тренироваться. По опыту работы могу сказать, что у некоторых пациентов с деперсонализацией это неплохо получалось. У «чистых» психастеников это получается несколько хуже, чем у психастеноподобных людей иных характеров.
Психастенику, чтобы выполнить полноценно свой земной долг, требуется достаточно долгая жизнь. Если ювенил, например, живет настоящим мигом, мало думая о будущем, то психастеник, с его блеклой чувственностью, понимает, что будущее не такая уж абстракция: когда оно наступит, оно станет таким же реальным, как сиюминутное настоящее. Во имя выполнения своего долга ему необходимо заботиться обо всей протяженности жизни в целом. С этим связана известная психастеническая осторожность и ипохондричность.
Поскольку тема смерти занимает особое место в переживаниях психастенических людей, остановимся на ней подробнее. Жить хочется, а умирать нет — это универсально для большинства людей. В чем особенность психастеника?
1. Необходимо завершить дела и исполнить свой долг перед людьми. Важно сказать, что сделал почти все, что мог. Написать завещание. Позаботиться о близких и о том, чтобы дело жизни осталось в надежных руках.
2. Оставить свой след в жизни людей. Сделать за жизнь как можно больше для своего «социального» бессмертия. Остаться светлой памятью в душах созвучных людей.
3. Приобрести уважение к себе прежде, чем наступит смерть. Порой кажется, что до обидного мало успел. Хочется дожить до ощущения большей или меньшей реализованности. Умирать всегда нелегко, а не уважая себя — тяжелее втройне. Совесть может упрекать за некоторые дела и поступки.
4. Для неверующего психастеника земная жизнь — все, что у него есть. Дальше — кроме земной памяти о себе — абсолютное Ничто. С возрастом у психастеников несколько обостряется чувственность и хочется подольше задержаться на празднике бытия, особенно если еще не наступила дряхлая старость.
5. Страх боли и мук умирания. Мысль о том, что жизнь может превратиться в нескончаемые страдания, угнетает даже молодых психастеников. Не хочется огорчать родственников своими страданиями, уходом за собой, умирающим.
6. По причине предсмертной деперсонализации психастеник порой переносит надвигающуюся смерть гораздо спокойнее, чем ожидал.
Остановимся внимательнее на третьем пункте. Когда психастеника упрекает совесть, важно помочь ему проделать работу раскаяния: искренне извиниться перед кем-то или сделать что-нибудь для уменьшения последствий совершенного «греха». Если это практически невыполнимо, то необходимо дистанцироваться с «грехом». Это возможно, так как умирающий зачастую чище, духовно независимее, чем здоровый. Психастенику важно ощутить со всей правдивостью перед самим собой или перед лицом духовно близкого человека, что, повторись прежние обстоятельства, сегодня он бы непременно повел себя по-другому, достойно и правильно. Благодаря подлинному раскаянию возникает чувство, что душа очистилась, — и становится легче даже неверующему психастенику.
Если психастеник с горечью думает, что мало успел в жизни, то с ним желательно поговорить, имея в виду следующее. Возможно, он успел намного больше, чем думает, если серьезно принять во внимание, что трудности, которые возникали, были для него весьма тяжелы, а отмахнуться от них было невозможно. Психастеник склонен думать о себе хуже, чем он есть на самом деле: поэтому важно, вспоминая вместе с ним его жизнь, подчеркнуть все его достижения, ценность которых он, возможно, преуменьшает.
Значимо не только, что достиг, но и как достигал. Быть может, честность, искренность помешали добиться чего-либо. Тогда достижением является то, что смог пронести по жизни эти качества, а не только официально признаваемые успехи. Одни словом, прежде чем строго судить себя, необходимо трезво взвесить все непростые обстоятельства жизни, особенности своего характера, и только потом подводить итоги, помня, что арифметическая простота тут невозможна. В этом сложном вопросе помогает сориентироваться мудрая книга митрополита А. Сурожского «Жизнь, болезнь, смерть».
Также психастеник нуждается в психологической помощи при страхе смерти, который он может испытывать, будучи еще молодым и здоровым. Он нередко каждодневно напряжен этим страхом. По сути, он боится не смерти, ведь смерть для него — это полное беспамятство, абсолютное Ничто. Страшно потерять жизнь, свою индивидуальность. Психастеник цепляется за жизнь, и в этом источник его мучений, корень ипохондрий.
Следует информировать психастеника о том, что разнообразные спазмы сосудов, служащие ему почвой для ипохондрических тревог, продлевают ему жизнь. Спазм, то есть сокращение и расслабление сосудистой стенки, является тренировкой эластичности сосудов. Эта тренировка происходит у психастеника смолоду и не дает сосудам «затвердеть», стать ломкими, что грозило бы инфарктами и инсультами. Психастеники часто переживают тех, кому горько жаловались по поводу своей близкой кончины.
Психастеник нередко погружен в раздумья о смерти, поэтому ему можно помочь некоторыми философскими размышлениями. Можно сказать, что смерть — это возвращение туда, откуда пришел, а стало быть, она не так страшна. Удивительно не то, что умрешь (это банально), а то, что именно ты вообще родился. Если осознать, сколько случайностей могло этому помешать, то появляется перекрывающая страх благодарность. Лучше быть и мучиться страхом смерти, чем не родиться вовсе.
В пожилом возрасте психастенику легче принять смерть, так как старость меньше цепляется за жизнь. Смерть — это состояние, в которое ушли близкие и друзья, а потому не такое чуждое и далекое, как в юности. Более того, старику трудно принять новую жизнь, по новым правилам, он ощущает себя лишним. За спиной прожитая жизнь, удовлетворенность и усталость. Психастенику важно осознать, что от старости не убежишь, а когда она придет, все станет проще. У старости свои преимущества: она может быть одухотворенной, свободной от того, что порабощало в юности, ясной и спокойной, как зрелая осень.
Некоторых психастеников можно психотерапевтически «поругать», напомнив им о том, что никто не хотел умирать, однако умерли все, даже самые прекрасные люди. Просто неприлично и несправедливо желать для себя исключения. Существуют некоторые вещи, смягчающие страх смерти, приобщающие к Вечности. Когда видишь старое, но еще крепкое дерево, под которым играл в детстве, впервые объяснился в любви, и понимаешь, что оно переживет тебя, что жизнь вокруг него будет продолжаться, то жало смерти притупляется.
Психастеник нередко бывает одухотворенным материалистом, признает эволюцию всего живого. Если он чувствует свое родство с природой, ощущает себя ее частью, то ему будет труднее отделиться от ее вечных ритмов рождения и умирания. Признавая эволюцию, ему нужно признать ее и в отношении себя: жизнь должна продолжаться, сменяя свои формы.
Психастеник воспринимает природу не как эстетическое царство красок, линий, силуэтов. Его роднит с природой то, что он видит в ней многое, что напоминает ему мир людей: береза кажется застенчивой, ветер нахальным, воробей хулиганистым, пеликан манерным и т. д. Психастенику важно чаще бывать на природе, учиться ее ощущать, естественно проникаться ее законами, в частности тем, что высокоорганизованные существа, особенно человек, хрупки с точки зрения биологической прочности и не живут долго, как черепаха или камень. Краткая жизнь — это плата за хрупкое совершенство человеческой организации.
Психастенику полезно осознать, что у смерти есть свои духовные смыслы. Страх ее, как холодный ветер, заставляет вспыхивать тлеющие угольки жизни. Страх смерти, вытекающий из ее понимания, является ценой за самосознание, умение выделить себя из потока жизни, что присуще исключительно человеку. Правда, некоторые люди умеют вытеснить эту неприятную часть самосознания. Фраза М. Хайдеггера: «Умирают другие» — приходит к этим людям, но только не к психастеникам.
Смерть привносит в жизнь драматизм и серьезность, тайну. Чтобы успешно прожить краткую жизнь, необходимо видеть главное, не позволять себе лениться. Многие решения и действия невозможно обратить вспять, исправить. Ничего нельзя отложить «на потом». Любовь обостряется неотделимой от нее разлукой. Тема смерти является одним из главных нервов человеческой культуры. Если бы не смерть, возможно, жизнь превратилась бы в сонное царство. Как говорил В. Франкл: «Бессмертному некуда спешить».
Если представить, что смерти нет, а жизнь на земле бесконечна, то может стать даже страшно: можно невыносимо устать от жизни, пресытиться ею, но придется жить дальше и. дальше — выбора нет. Ф. Ницше полагал, что возможно бесконечно устать от самого себя, процесса неизбывного самосознавания. Тревожному психастенику важно подумать и об этой грани смерти и жизни.
Спиноза сказал, что мудрый думает о жизни, а не о смерти. Реализация этой мудрости является решающей в психастенической судьбе. Психастеник беспомощно дрожит за свою жизнь в обыденном, невысоком состоянии сознания, когда скорее прозябает, а не истинно живет. По остроте муки это переживание может быть сильнее даже психотического. Явно или неявно перед ним встает вопрос — во имя чего эта дрожь и трепет? Неужели так и жить в этом рабском страхе! ? Что же такое в этой жизни ценное, что так заставляет цепляться за нее?
Когда психастеник не теоретически, а всем своим существом находит ответы на эти вопросы, то страх смерти съеживается и как бы уходит в параллельную жизни плоскость. Как было сказано в разделе о духовной жизни психастеника, ответ чаще всего содержится в самоотверженном служении святому для психастеника делу во имя Добра людям. Это может быть большое или маленькое дело, но оно поднимает дух психастеника на вдохновенно творческую высоту и дает ему пищу для переживаний гораздо более интересную и содержательную, чем мучительно бесплодные мысли о том, что жизнь все равно когда-нибудь закончится.
За любимым делом ощущаешь, что живешь будто бы мимо смерти, а поэтому за ним и умереть не страшно. При этом психастеник не становится трудоголиком, навязчиво убегающим от тревоги в какую угодно работу. Когда подобное происходило с ним, то мысли о смерти могли жалить еще беспощадней. Над страхом смерти психастеника поднимает осмысленное личностное служение, когда становишься полезным людям именно своей неповторимой душой. В такую работу не убегаешь, а бежишь, как на праздник. Можно предложить такую интерпретацию: ради того, чтобы психастеник нашел свой праздник, ему и дается страх смерти.

9. Учебный материал

1. Вспомните фильм Э. Рязанова «Служебный роман». Обратите внимание на главного героя — Новосельцева. Скромный, тихий, честный мелкий служащий стесняется попросить о повышении, хотя заслуживает его и остро нуждается в деньгах. В его поведении видна двигательная неловкость, рассеянность, он частенько говорит и делает что-то невпопад. Будучи достаточно естественным в своем кругу, полностью теряется в трудных, непривычных ситуациях. Такое ощущение, что эмоционально «тупеет» в них, а потому не знает, что сделать, сказать. В гиперкомпенсации ведет себя почти по-хамски, а затем не знает, куда деться от стеснения.
Человек он добрый, мягкий, с лирической душой, обладает теплой иронией — и симпатичен всем этим. Однако не уверен в себе, стыдится своего ухаживания за понравившейся женщиной. В кем отчетливо чувствуется дефензивный конфликт ранимого самолюбия и чувства неполноценности. Когда Калугина, оскорбленная, подозревает его в манипуляции ее чувствами ради карьеры, он с нравственной решимостью доказывает ошибочность ее мнения. Кстати, за внешней сухостью, строгостью Калугиной проглядывают психастенические черты, которые особенно заметны, когда она снимает с себя защитный панцирь деловой женщины-директора.
2. В фильме Г. Данелия «Осенний марафон» мы видим еще одного человека с психастеническими чертами, Бузыкина. В нем чувствуется тонкая интеллигентность, рефлексивность. Он не умеет постоять за себя, боится обидеть человека отказом, мало способен к решительным действиям — в результате живет не своей жизнью, а так, как от него хотят окружающие. Порой он раздражительно сопротивляется, но хватает его ненадолго. В тот момент, когда его бросают обе женщины, он испытывает даже облегчение, потому что отпадает необходимость делать окончательный выбор, мучительно стараясь никого не обидеть.
3. Нам показан молодой психастеник, Тодд Андерсен, в фильме «Общество мертвых поэтов». Самый робкий и зажатый из всех учащихся, именно он в нравственном порыве первый, в знак протеста против увольнения талантливого учителя, вскакивает на парту, и только вслед за ним то же самое делают другие ребята.
4. Рассказ А. П. Чехова «О любви» раскрывает нам особенности психастеника Алехина в его любви к синтонной Анне Алексеевне. Мы видим не огненную страсть, не чувство, что избранница послана свыше, а человеческое ощущение близости. Он не может бездумно пригласить ее в свою жизнь, скован рассуждениями, бережно принимая в расчет все особенности ситуации и чувств участвующих в ней людей. Он понимает, что его любят, но ни одним откровенным словом не притрагивается к душе Анны Алексеевны, тем более не делает никаких намеков на то, чтобы стать любовниками. Он также не делает попыток откровенно обсудить их сложные отношения. Его мягкой, нежной влюбленности было достаточно таких моментов близости, как, например, в театре, когда он интуитивно ощущал душевное единство с любимой женщиной, а затем, видимо по причине деперсонализации, прощался и расставался с ней, как если бы они были чужие люди.
Мы видим, что синтонную, психастеноподобную Анну Алексеевну такие отношения не устраивают, со временем у нее начинается нервное расстройство. Уже в начале знакомства она признается Алехину в своей симпатии. В сближении с ним ее останавливает бережное отношение к мужу, детям. В отличие от Алехина у нее нет ипохондрических опасений о том, что будет в случае болезни, смерти. Характерно, что, наконец, признавшись в любви, Алехин расстается с Анной Алексеевной, продолжая рассуждать о том, что любовь выше ходячей добродетели, но так и останавливаясь на рассуждении, ничего не меняя в реальности. Он и сам раздражен на свою нравственно-щепетильную рефлексивность, но, может быть, она человечнее, чем высокое эмоциональное безрассудство. Однозначного ответа Чехов не дает.
5. Обратимся к художественному творчеству Клода Моне. В его картинах, как и в картинах большинства импрессионистов, мы видим мягкую размытость богатой цветосветовой гаммы красок, ощущение «легкого колеблющегося световоздушного пространства» /61, т. 3, с. 76/. Но в отличие от синтонных О. Ренуара, К. Коровина, мы чувствуем неуверенность мазка, особую зыбкость. Предметы на некоторых его картинах выглядят, как легкий мираж, что соответствует психастенической деперсонализационной неуверенности в своих чувствах. Из этой размытости художник тянется к желанной цельности. В некоторых полотнах Моне чувствуется близость к символизму, но объекты на картинах остаются все-таки зыбкими, а потому по-особому притягивающими символами реальности. Прослеживается связь между психастеническим характером К. Моне и стилем его живописи. Психастеник воспринимает мир нечетко, неточно. Ему приходится довольствоваться общими впечатлениями. Однако, как мы видим, эти впечатления (франц. impression — впечатление) могут быть не менее прекрасны, чем точное, уверенное отображение действительности.


Глава 5. Ананкастический (педантичный) характер

1. Определение ключевых понятий, основные проявления и анализ ядра характера

Ввиду того что ананкастические люди часто встречаются в Германии, Северной Европе, а в России редко, то и описание характера будет относительно кратким.
Главной чертой данного характера является педантизм, то есть мелочное, придирчивое соблюдение формальных требований. Педантизм имеет такие положительные проявления, как аккуратность, добросовестность, редкая тщательность при выполнении работы без всякого контроля со стороны. Педантичный человек остерегается поспешных суждений, взвешивая, словно на аптекарских весах, свои слова и поступки, нередко отличается толковостью, так как досконален в своей практичности. Такие люди незаменимы там, где требуется точное, пунктуальное выполнение обязанностей.
Прекрасно, если авиатехник, проверяющий перед вылетом самолет, окажется человеком с подобными свойствами. Однако если педантизм выражен чрезмерно, то тогда такой авиатехник, многократно проверяя закрученность винтов, может настолько переусердствовать, что свернет винт. У педантичной домохозяйки на кухне царит музейный порядок, каждую ночь она встает, чтобы проверить электроприборы и газ, хотя ни разу в жизни не забывала их выключить. В бухгалтерских книгах ананкаста видна четкость, законченность. В работе таким людям совершенно не свойственна установка — «и так сойдет».
Внешний облик педанта обычно отличается особой аккуратностью: ботинки начищены до блеска, одежда всегда чистая и выглаженная, нередко изысканная, волосы хорошо подстрижены и уложены. Даже в домашней обстановке такой человек не выглядит неряшливо.
Очень часто ананкасты увлекаются коллекционированием и содержат свои коллекции в образцовом порядке. Если эпилептоиду важна денежная ценность коллекции или сознание того, что у других такой коллекции нет, то для ананкаста важна ее полнота. Для ряда ананкастов не столь важны предметы коллекционирования, сколько сам процесс.
Ананкастический акцентуант доволен своей педантичностью, считает, что именно так и надо жить. Психопата же педантичность может лишить покоя, радости жизни, отдалить от людей, эмоционально иссушить. Патологическая педантичность несет в себе оттенок бессмысленности, навязчивости. Скрупулезно придираясь к деталям, ананкастический психопат «закапывается» в них и не способен закончить начатое дело. Буква законов, правил, приказов становится важнее духа самого дела настолько, что оно теряет смысл. Гибкость и терпимость порабощаются мелочной придирчивостью, от которой страдают отношения с окружающими. Даже добродетель, справедливость такого человека, пропитываясь бессмысленным педантизмом, становится тяжелой, давящей. Особенно тяжело, если нет пауз на юмор, веселье, хоть небольшое легкомыслие. О таком человеке психологически тонко пишет Чехов в рассказе «Необыкновенный». Главный герой Кирьяков «...честен, справедлив, рассудителен, разумно экономен, но все это в таких необыкновенных размерах, что простым смертным делается душно».
Порой сам ананкаст чувствует, что доходит до абсурда в своей педантичности, но тем не менее продолжает следовать ей. Вспоминаю свою пациентку, учительницу начальных классов, которая так тщательно проверяла тетради учеников, что заканчивала этот процесс уже ночью. Через какое-то время она совершенно выбилась из сил, плакала, приходила в отчаяние, но не могла ничего поделать со своей педантичностью. Она уже сама ясно понимала, что это не нужно ни ей, ни ребятам. Более того, реальная учеба учеников интересовала ее все меньше, так как в ближайшее время она должна была эмигрировать из страны. В конце концов она поняла, что ее добросовестность выродилась в навязчивость.
Здесь уместно вспомнить замечание П. Б. Ганнушкина о том, что навязчивость (ананказм) есть «проявление своеобразного педантизма, только перешедшего уже известную грань» /4, с. 96/. П. Б. Ганнушкин имел в виду, что частое повторение какого-то действия переходит в навязчивую привычку. Однако высказывание Ганнушкина можно рассмотреть и в более глубоком смысле: навязчивость является родной «дочерью» педантизма, произрастая из него, а затем эмансипируя в самостоятельный феномен. И навязчивость, и патологический педантизм имеют общее в дошедшем до бессмысленности формализме, отрыве от живой, содержательной связи с жизнью. Навязчивость ананкаста — это чрезмерный педантизм, вышедший из-под контроля человека. Навязчивость — это маленький карикатурный портрет педантизма. Разберемся в навязчивостях подробнее.
Навязчивости — это, по классическому определению германского психиатра Карла Вестфаля (1877 г.), разнообразные тягостные мысли, переживания, действия, желания, страхи, навязывающиеся человеку против его воли. Он, понимая их ненужность и безосновательность, борется с ними. Иначе говоря, человек к ним критичен. В пылу эмоциональной захлестнутости критичность может временно теряться, но стоит человеку успокоиться, как она полностью восстанавливается, и он говорит о навязчивостях как о нелепости, от которой не может отвязаться. В этом отличие навязчивостей от бреда и от сверхценных идей, убежденность в правильности которых человек отстаивает. При навязчивости мы тоже имеем дело с убежденностью, но только в прямо противоположном — в ее абсурдности. При сомнении речь идет о неуверенности, в которой человеку надо логически разобраться. Если сомнения вытекают из образа мыслей человека, его мироощущения, то навязчивости чужеродны ему.
Наиболее распространено деление навязчивостей на фобии и обсессии (ананказмы). Фобии (страх, боязнь — в пер. с греч.) — это навязчивые страхи конкретного содержания, охватывающие человека лишь в определенной обстановке и обычно сопровождающиеся бурными вегетативными проявлениями (обильный пот, сердцебиение, затруднение дыхания и т. д.). Фобии — это непроизвольные реакции на вполне конкретные жизненные ситуации, вне которых они не возникают: избегая подобных ситуаций, можно избегать и фобий. Наиболее распространены клаустрофобия и агорафобия. На ананкастической почве они встречаются редко и будут объяснены в другой главе.
Ананказмы (от греч. принуждение) или обсессии (от лат. блокада, осада) — спонтанные, идущие изнутри навязчивые переживания и действия, которые в отличие от фобий, не требуют для своего возникновения какой-то конкретной обстановки. Навязчивое повторение определенных слов или прикосновение к кончику носа может осуществляться в самых разных ситуациях. В этом смысле от них ко убежишь, как невозможно убежать от себя.
Термин ананказм устойчиво ввел в употребление Курт Шнайдер, и этот термин закрепился в психиатрии немецкого языка. В англоязычной психиатрии навязчивости именуются обсессиями или часто говорят об обсессивно-компульсивных расстройствах, суть которых заключается в том, что навязчивое переживание (обсессия) сопровождается идущим изнутри человека принудительным желанием (компульсия) выполнить какое-либо действие. Компульсия, в переводе с латинского языка, означает принуждение. Компульсивному желанию противостоять весьма трудно, но, в отличие от импульсивного, возможно.
Обсессии и ананказмы встречаются у людей разных характеров, но везде обнаруживается общность почвы: педантизм, склонность к формализму, известная рассудочность, душевная инертность, тревожность, достаточно яркая чувственность.
У ананкастического психопата обычно масса навязчивостей, одни из которых представляются ему менее нелепыми, другие более. Например, опасение не справиться с каким-то заданием (оснований такому опасению нет) и потерять работу не кажется ему уж столь нелепым. Навязчивая мысль, что с кем-то может случиться что-то плохое, сопровождающаяся защитными «оберегами», не вызывает у него чувства глубокой патологичности. Однако навязчивая потребность узнавать породу каждой встреченной собаки (хотя к собакам он не испытывает никакого интереса), по причине которой он реже выходит на улицу и накупил кучу кинологической литературы, им самим воспринимается как «стопроцентный маразм».
Почему же ананкаст, осознавая безосновательность навязчивостей, тем не менее продолжает их выполнять? Дело в том, что навязчивости возникают непроизвольно, и чем больше человек старается не думать о них, тем больше думает. Если ананкаст сопротивляется выполнению навязчивого действия, то в его душе все сильнее нарастает тревожный дискомфорт, и чтобы избавиться от него, человек вынужден уступить и совершить навязчивое действие. После этого на какое-то время он успокаивается. Суть в том, что с помощью выполнения навязчивостей, ананкаст облегчает свою душу от свойственной ему изначальной тревоги. Приведем аналогию: как воду из лодки, в которой появилась течь, можно вычерпывать ковшами, уменьшая вес лодки, так и подспудную тревожную напряженность можно уменьшить, совершая определенные навязчивости.
Навязчивости ананкаста имеют целебную «хитрость»: ананкаст мучается теми навязчивостями, которые возможно, пусть при некотором усилии, выполнить и таким образом ослабить внутреннюю напряженность. Ананкасту не приходит навязчиво-неотступное желание потрогать камни на Луне или пообщаться с олимпийскими богами. Закрепляются навязчивости за счет инертности, неотделимой от педантизма, то есть по механизму привычки, который отмечал П. Б. Ганнушкин /4, с. 96/.
Итак, важная особенность ананкастического характера заключается в том, что изначальная, базальная тревога, преломляясь скрупулезной педантичностью, превращается в разнообразные навязчивости, которые можно выполнить и тем самым облегчить душу от тревожной напряженности. У психопата ананказмы возникают в обычной повседневной жизни, у акцентуанта — в сложных, конфликтных ситуациях. Схематично эту особенность можно выразить так:
1. Изначальная (базальная) тревога.
2. Педантичность.
3. Навязчивости (ананказмы).
Большинство исследователей выделяют вышеобозначенный нераздельный узел из тревожности, педантичности и навязчивостей. Данный характер выразительно описан К. Леонгардом под названием педантическая личность /8, с. 100-118/. Важным представляется указание К. Леонгарда на то, что у педантических личностей слабый механизм вытеснения неприятностей и опасностей. Из его описаний следует, что ананкасты страдают как от навязчивостей, так и от сомнений.
Весьма ценными являются исследования Н. Петриловича /62/ о природе ананкастической совести. Он указывает на то, что совесть ананкаста незрелая, «застывшая», «хондродистрофическая». Согласно Петриловичу, ананкасту присущи категории традиционной морали (резкое «или — или»), совесть может угнетать его.
В этой связи хочется заметить, что ананкаст может остро переживать по поводу того, что переступил недозволенную черту, что его поступок расходится с его ригидной моралью, и при этом не мучается по существу: переживания людей, пострадавших от его безнравственности, могут совершенно его не трогать. Страх наказания за совершенный поступок порой превышает раскаяние и чувство вины перед пострадавшим. То есть совесть ананкаста нередко также бывает навязчивой, оторванной от его реальных мыслей и чувств. Совестливость же психастеника не несет навязчивого оттенка. Даже если психастеник обидел неблизкого для себя человека, ему тем не менее стыдно перед ним, он ощущает раскаяние, желание искупить вину, а не просто навязчиво мучается совестью. Совесть психастеника достаточно подвижна, склонна к компромиссам, к преувеличению вины за совершенный проступок. Ананкаст же может смотреть сквозь пальцы на какой-то свой реальный дурной поступок и изводить себя надуманным грехом.
Г. И. Каплан и Б. Дж. Сэдок /30, с. 662-664/, описывая личности обсессивно-компульсивного типа, также отмечают у них скрупулезность и отсутствие гибкости в области ценностей и этики, не объясняющиеся культурными или религиозными убеждениями. Авторы отмечают, что лица с этими расстройствами поглощены правилами, законами, порядками, опрятностью, подробностями и достижением совершенства. Они указывают, что у таких людей бывает прочный брак и устойчивое положение на работе, но мало друзей. Допускают, что обсессивно-компульсивные расстройства личности связаны с жесткой дисциплиной воспитания. В отношении лечения авторами замечено, что «перетренированные, чрезмерно социальные обсессивно-компульсивные личности ценят метод свободных ассоциаций и недирективную терапию. Однако лечение этих больных часто требует длительного времени и бывает сложным, поскольку часто натыкается на противоперенос».
Обсессивно-компульсивное расстройство личности, обозначенное как ананкастное расстройство, вошло в десятую международную классификацию болезней (МКБ-10). Психастенический характер, к сожалению, на Западе не выделяется, а его особенности только частично совпадают с ананкастным расстройством. Весьма подробно ананкасты клинически описаны в психиатрии немецкого языка: Шнайдером /52/, Вайтбрехтом /55/, Каном /56/, Шульте и Телле /63/, Лемке и Реннертом /64/, Бергманном /57/. В частности, К. Шнайдер писал, что ананкастам свойственны истинные навязчивости и что эти люди отличаются «избыточной заботливостью, педантичностью, корректностью, точностью, неуверенностью, компенсация которой часто вымученна и неестественна». Тщательные клинические исследования ананкастических состояний проведены датским психиатром Т. Видебеком /65/.
Важным представляется клиническое общение ядра ананкастического характера, сделанное М. Е. Бурно: «К навязчивостям (в том числе ананказмам) предрасположены люди с разными характерами, болезнями, но у педантов (ананкастов) как бы сам характер есть ананказм» /45, с. 37/. Автор поясняет это следующими примерами: «Не будучи по натуре своей ревнивым человеком, он часто мучит жену навязчивыми вопросами типа: «ты правда мне не изменяешь?». Совершенно не дорожа каким-нибудь письмом, он остро беспокоится, что оно не дойдет до адресата. Он боится, что пойдет дождь, хотя ему, в сущности, все равно, пойдет дождь или нет, ведь ему никуда сегодня не нужно идти. К вечеру, когда вроде бы все ясно, что ничего страшного не произошло, страхи стихают, но, к сожалению, и день прошел в бездействии» /66, с. 56/.
Термин ананказм ведет свое происхождение от имени древнегреческой богини неизбежности и судьбы Ананке, что неслучайно, если обратить внимание на символически ритуальную грань некоторых ананказмов. Ананкаст, проживая свою судьбу, оберегает ее от неприятностей, совершая массу навязчивых ритуалов, как если бы приносил жертву богине Ананке. Его жизнь проходит в добросовестной двойной работе: первая заключается в труде по исполнению навязчивостей, а вторая в его конкретной профессии, которую он часто умудряется, при всей ритуальной загруженности, делать не хуже других людей.
Слово «ритуал» имеет, по крайней мере, два смысла: определенный церемониал и судьбоносное деяние. Под первое определение ритуала навязчивости ананкаста подпадают тогда, когда образуют из себя длинные, строго определенные, требующие пунктуального выполнения цепи разнообразных действий. Под второе определение навязчивости подпадают тогда, когда имеют магически действенный смысл. К. Ясперс замечает, что «ситуация выглядит так, словно, действуя или мысля определенным образом, больной способен магически предотвратить ход событий или повлиять на него» /7, с. 348/. Например, если ананкаст при чтении или письме избежит букву «х» (знак зачеркивания), то ему станет легче, словно он предотвратил неудачу. Он может попросить близкого человека заштриховать в книге все буквы «х» и только после этого начнет ее читать. Или же ананкаст никогда не наденет ничего черного, так как черное напоминает о трауре. Если же вдруг недосмотрит, и в ботинках окажутся черные подметки, то, чтобы «уберечь» себя от злой судьбы, ему придется, перекрестив пальцы, сказать сто раз про себя слово «здоровье».
Польский психиатр А. Кемпинский отмечает соблазнительную черту магии — «непропорциональное взаимоотношение причины и следствия; малое усилие — движение руки, произнесение проклятия — дает непредвиденный (порой очень большой.— П. В.) эффект» /67, с. 156/. Тогда происходит защитная подмена: вместо того чтобы бояться непредсказуемых жизненных неприятностей, ананкаст боится малейшего нарушения ритуала, контроль над которым находится в его руках. Ирония ситуации заключается в том, что трудно понять, ананкаст ли контролирует ритуал или ритуал ананкаста. Другая защитная грань ритуалов состоит в том, что ананкаст, боясь спонтанности жизни, создает из ритуального церемониала видимость нерушимого порядка. К тому же навязчивость помогает как бы изолировать, замкнуть свои страхи. А. Кемпинский приводит пример: «Когда молодую мать преследует мысль, что она может сделать что-то плохое своему ребенку и она прячет острые предметы, чтобы ненароком не осуществить свою мысль, то в этом, казалось бы, бессмысленном действии она замыкает, как в магическом круге, все свои страхи и тревоги, амбивалентные чувства, неуверенность в себе, связанные с материнством» /67, с. 51/.
Нередко ананкаст попадает в ловушку своего защитного магического механизма. Придумав защиту от одной напасти, он думает о другой, защищается от нее, тогда в голову приходит третья и т. д. К тому же чем больше защит он выстраивает, тем актуальнее становится чувство, что есть от чего защищаться. Он понимает абсурдность всей своей магической защиты, но отставить ее и жить в мире, полном многочисленных неприятностей, он малоспособен. Если бы он не боялся этих возможных неприятностей или мог бы иронически смеяться над своими страхами, то и защитные ритуалы не понадобились бы. Ему же не до смеха, страх гонит его от ритуала к ритуалу. Он выполняет их тысячами, и все ради одной заветной цели — чтобы возникло ощущение безопасности.
К. Ясперс сочувственно пишет об ананкасте: «Даже такое страшное расстройство, как шизофрения, со всеми ее бредовыми идеями, может показаться спасением по сравнению с бесконечной травлей бодрствующей души, которая все осознает, но совершенно ничего не может поделать с преследующей ее навязчивой идеей» /7, с. 350/. Ананкаст способен совершать рискованные для жизни действия, чтобы реальными страхами заглушить болезненно-навязчивые. Со страшной скоростью он может гнать на мотоцикле или, не умея плавать, переходить через реку по узкой доске.
К. Леонгард отмечает, что ананкастическая педантичность может проявляться даже в детстве, хотя возрастное отсутствие собранности мешает цельности педантизма. Ананкастические дети отличаются добросовестностью, дисциплинированностью, стремлением к чистоте, любовью к порядку. Родителям не нужно следить за их учебой, выполнением обязанностей: дети сами себя контролируют. На них можно положиться, они исполнительны. К. Леонгард поднимает вопрос, не давая на него ответа, о том, что детский педантизм может формироваться под влиянием болезненного педантично-навязчивого состояния родителей.
Леонгард отмечает интересный парадокс, что у сверхаккуратных педантов может быть настоящий беспорядок в каких-то областях жизни, потому что они, концентрируясь на определенной теме, уже мало способны выйти за ее пределы. Так, домохозяйка, которая часами моет руки, невольно запускает свое хозяйство.

2. О сходстве и различии характера ананкаста и психастеника

Несколько слов о сходстве. Оба могут быть самолюбивы, обидчивы (ананкаст даже острее), добросовестны, привязаны к близким, инертны, рассудочны, занудливы, чрезвычайно тревожны. И тот и другой могут стремиться к порядку и аккуратности, быть склонны к сомнениям. Правда, ананкаст больше мучается от навязчивостей, а психастеник от сомнений. Теперь о принципиальных отличиях.
У ананкаста нет психастенической «второсигнальности» с «жухлой» подкоркой — наоборот, у него острая чувственность, с нередко сильными влечениями. В ананкасте нет двигательной неловкости, он быстр в реакциях, четок. Многие ананкасты весьма практичны, решительны и высокомерны, чего не скажешь о психастениках. Психастеник занудлив ради того, чтобы быть уверенным, что его правильно поняли, или чтобы удостовериться, что он правильно понял. Он не очень способен к аккуратности, стремится же к ней для борьбы со своей рассеянностью, суетливостью, даже неряшливостью в случае усталости. Многие психастеники, принципиальные в существенных вопросах, весьма уступчивы в мелочах, часто безразличны к ним. Ананкаст же занудлив ради занудливости, аккуратен ради аккуратности, порой мелочно бескомпромиссен — все это грани его педантизма.
Психастеник всегда боится смерти, ананкаст обычно ее не боится, но боится мелких жизненных неприятностей. В психастенических ипохондриях острее всего звучат смертельные болезни, а к мелким болезням у него наплевательское отношение. Ананкаст может не бояться рака, который у него подозревают врачи, но навязчиво беспокоится по поводу аллергии. Психастеник в отличие от ананкаста не борется со своей тревожностью с помощью опасных для жизни действий.
И психастеник, и ананкаст склонны к многократным проверкам. Однако еще до первой проверки ананкаст убежден, что дверь надежно закрыта, а психастеник через минуту после третьей проверки снова сомневается — а точно ли, что хорошо закрыл дверь.
Психастенические опасения практически всегда реалистичны, а в навязчивых, оторванных от реальности опасениях ананкаста может быть явная нелепость, ясная как нелепость и ему самому. Проезжая в машине с закрытыми окнами в километре от туберкулезного диспансера, он может опасаться туберкулеза, даже пойти к врачу и сразу, без всяких анализов, успокоится, когда врач просто уверенно скажет, что никакого туберкулеза нет. Или наоборот, при самом добросовестном разубеждении не успокаивается. Психастеник в подобной ситуации не испугается. При ипохондрии внушение на него обычно не действует, разубеждение же помогает радикально.
Ананкасты чаще психастеников оказываются приземленными, без духовного полета. Большинству из них свойственно реалистическое мироощущение. Некоторые из них атеисты «до мозга костей». Однако в отличие от психастеников некоторым ананкастам свойственно аутистическое мироощущение. Телосложение у ананкастов чаще крепкое, атлетоидно-диспластическое.

3. Некоторые направления психотерапевтической помощи

Психотерапия помогает разобраться: с ананкастом или психастеником мы имеем дело. Прием парадоксальной интенции В. Франкла бывает успешен при навязчивостях ананкаста и только обострит тревожные сомнения психастеника. Суть приема состоит в том, чтобы человек искренне захотел и стал совершенно серьезно осуществлять то, чего он опасается. При этом парадоксальное предложение часто формулируется в гротескной форме. Например, ананкаст с навязчивым желанием прикасаться к Библии должен настроиться на то, что будет прикасаться к ней так часто, как только возможно. Если ананкаст настолько проникнется этим желанием, сольется с ним душой, что начнет ощущать его как свое собственное, а не нелепо-навязчивое, то навязчивость ослабнет или исчезнет. Собственным же желанием он сумеет управлять, в том числе и не исполнять его.
Эффективность этого приема выявляет скрытую закономерность навязчивостей. Навязчивость строится на том, что не соответствует мироощущению человека, инородна образу его мыслей. Этой инородностью она и болезненна. Если эту инородность «убрать», то навязчивость исчезает, так как просто перестает уже ею быть.
При навязчивостях весьма эффективен метод экспозиции и бесполезен или вреден при тревожных сомнениях. Согласно А. М. Бурно, содержание метода «состоит в том, что больному, страдающему навязчивыми действиями, предлагается специально ставить себя в ситуацию, в которой возникают его навязчивости. Удерживаясь от исполнения навязчивых действий, он пассивно терпит возникающий дискомфорт. Дело в том, что этот дискомфорт, как показывает практика, уходит и сам по себе, даже если пациент не совершает компульсии. Длительность его в начале лечения обычно не превышает двух часов, а интенсивность, немного возрастая в самом начале такой тренировки, планомерно снижается. Если пациент изо дня в день тренируется подобным образом, длительность и интенсивность дискомфорта постепенно уменьшатся, в результате навязчивость сходит на нет или существенно слабеет» /68, с. 10, 11/.
Кроме внешних навязчивых защитных действий могут быть и внутренние, например беззвучные проговоры-заклинания — их также нужно избегать. Важно, чтобы ананкаст никоим образом не защищался от навязчивого страха, — тогда экспозиция сработает. Он, как это делается в восточных медитациях, должен позволить всем чувствам, включая страх, пройти сквозь себя и умолкнуть. В жизни пациенты редко догадываются, что таким простым способом можно избавиться от ананказма, так как, когда они пытаются удерживаться от навязчивых действий, дискомфорт начинает увеличиваться, и им кажется, что это будет бесконечно, хотя это не так. Также пациенты самостоятельно редко полностью дают проявляться страху, никак от него не уклоняясь.
А. М. Бурно объясняет эффективность экспозиции тем, что ананказм перестает быть отграниченным от психики человека. Он насильственно внедряется благодаря тренировкам в единую систему ассоциативных связей психики и теряет свою отграниченность, стало быть, перестает быть навязчивостью, утрачивает свою болезненность и исчезает.
Психотерапевтический путь коррекции бесчисленных навязчивых проверок указывает К. Леонгард. Он пишет, что «как бы ни были велики сомнения и нерешительность, ни при каких обстоятельствах недопустимо на них задерживаться, а, напротив, нужно без промедления переходить к следующему действию или к мысли, связанной с ним. Именно таков путь возвращения ананкаста к нормальной жизни и трудовой деятельности...» /8, с. 109/.
Помогает и прямое уверенное внушение, которое как бы выталкивает ананказм из души. Полезными бывают сеансы гипноза, на которых внушается, что навязчивости проходят сквозь душу, глубоко ее не задевая, как проходят по небу облака.
Если жизнь ананкастического психопата наполняется светлыми переживаниями, то тревожной ананкастической напряженности становится меньше и соответственно меньше становится навязчивостей. Когда ананкаст использует свою педантичность там, где она осмысленна и полезна, ему живется гораздо легче. Это может быть работа провизора, авиатехника, контролера, методиста и т. п. Если клинические испытания нового лекарственного средства проводит ананкаст, то можно быть уверенным, что эксперимент пройдет строго по протоколу, со всеми цифрами, формулами, графиками. Весьма полезно коллекционирование, а если у ананкаста есть художественный талант, то он может тратить педантично-навязчивые усилия на подбор необычно изысканных метафор в таком духе, как то делали В. Маяковский и Ю. Олеша. Не беда, если будут десятки черновиков, это не так тягостно, так как ананкаст понимает, что все это не бессмысленно, а служит цели улучшения текста. На некоторых ананкастов хорошо действует психотерапевтическое погружение в прошлое. В детстве меньше педантичности, формализма. Душа свободнее, живее. Полезно возвратиться во двор своего детства, оживить воспоминания и унести их с собою в сегодняшнюю жизнь, чтобы они помогали быть естественней, спонтанней.
Ананкасты бывают разные: нравственные и страшные в своей безнравственности. Интересно, что этическая сторона навязчивостей может не совпадать с душевной сутью ананкаста. Например, ананкастическая женщина должна навязчиво позвонить матери пять раз, чтобы справиться про ее дела, самочувствие, и при этом давно к ней безразлична, холодна. И наоборот, ананкаст может навязчиво высчитывать каждую копейку дома, замучивать навязчивым формализмом подчиненных и в то же время относиться благожелательно ко всем окружающим, приходя им серьезно на помощь, когда таковая требуется. Ананкасты бывают примитивными или сложными, некоторые из них, несмотря на педантизм, даже отличаются тонким чувством юмора. У одних педантизм ярче проявляется на работе, у других — дома, у третьих — практически везде.
Часто людям сложно психологически понять характер ананкаста. Им трудно представить, как можно бояться того, во что не веришь. Наверное, стоит вспомнить многочисленные «нормальные» навязчивости (постучать по дереву, обойти черную кошку, помахать на прощание из окна и т. д.), чтобы, оттолкнувшись от этого, лучше понять ананкаста.
Не следует думать, что у ананкастического психопата все переживания только навязчивые и нет настоящих, подлинных. Такое представляется невозможным: ведь нечто ощущается навязчивым только по контрасту с подлинным — в этом суть ананказма. У ананкаста могут быть настоящая застенчивость, муки совести, горе. Другое дело, что они дополняются навязчивыми переживаниями или порой сами навязчиво преломляются. У акцентуантов все может ограничиваться педантичностью, которая не несет для них навязчивого оттенка, их полностью устраивает, и которую они хотят видеть в других людях.

4. Учебный материал

1. Главный герой американского фильма «Лучше не бывает», возможно, сложнее, чем психопат ананкастического типа. В исполнении Д. Николсона он выглядит чудаком и совсем не стесняется своих навязчивостей (сцена в кафе), что нетипично для ананкастов.
Однако в Мелвине Юделе так много ананкастического, что его можно рассматривать под данным углом зрения. Он отгородился от людей в своей квартире-крепости, где царит музейный порядок. Мелвин пишет романы о любви, никого при этом не любя. Из-за страха загрязнения он выходит во внешний мир лишь по необходимости. У него много навязчивостей, связанных с дверными замками, выключателями, мытьем рук, трещинами на тротуаре, принятием пищи. Он навязчиво боится чужих прикосновений. Мелвин готов за свои деньги лечить сына официантки, так как ему необходимо, чтобы именно она обслуживала его в кафе, потому что она не разрушает его ритуалов.
Он эмоционально затвердел, сузился до эгоистических интересов. С людьми он ведет себя, как мизантроп, высокомерно и язвительно, усиливая язвительность контрастом сияющей улыбки и агрессивного тона голоса, однако сразу же теряется при настоящем отпоре. Он весь в «латах» зажатого тела и скрывает от других и себя свою ранимость.
Однако Мелвин оказывается в состоянии преодолеть свои комплексы и выйти в мир, вступив в сложные отношения с женщиной, которую полюбил. А началось все с искреннего тепла к маленькому песику. Психотерапевтическая ценность фильма в том, что он показывает, как из маленькой искорки жизни может разгореться полноценное желание жить.
2. Прошу обратить ваше внимание на интересное сопоставление ананкастических ритуалов, магии, лени и современной техники, сделанное А. Кемпинским. «Обладание магическими способностями всегда манило человека. В стремлении к магической власти можно усмотреть проявление лени, желание достичь цели малыми усилиями. Но, с другой стороны, это стремление служило стимулом к научным поискам, и результатом этого явилась современная техника» /67, с. 156/.
Нажатие маленькой ядерной кнопки, и в результате гибель или спасение целой страны — таким возможностям техники позавидовала бы любая магия. Гомономность навязчивых ритуалов, магических процедур и технических операций — вопрос, возможно, менее абсурдный, чем кажется на первый взгляд.
3. Как показывает мой опыт, для более прочувствованного понимания ананкастического и психастенического характеров полезно психодраматическое «проживание» следующих метафор. Ведущий просит группу участников пройти по обычному ковру, как если бы они шли по заминированной болотистой местности. Прежде чем двигаться, нужно осторожно прощупать ногой место предполагаемого шага, продумать вероятность заминированности данного места и лишь затем осторожно сделать шаг. Таким образом необходимо пройти весь ковер. Затем ведущий спрашивает участников о том, какие ощущения остались у них от подобного способа передвижения. Далее делается ремарка о том, что психастенический психопат именно таким образом идет по «полю жизни».
Потом участников просят идти по ковру так, чтобы каждый следующий шаг копировал предыдущий. На предложение двигаться более непринужденным образом участников просят отвечать: «Не мешайте, пожалуйста, жить»,— и продолжать идти в прежней манере. Заканчивается упражнение ремаркой, что таким образом живет ананкастический акцентуант и соответственно защищает свой педантизм (психопат может страдать от своего педантизма). Эти упражнения, с одной стороны, вызывают веселое оживление, а с другой — более глубокое и прочувствованное понимание данных характеров.


Глава 6. Циклоидный (синтонный, естественно-жизнелюбивый) характер

1. Введение в понятийный контекст

Главным в данном характере является полнокровная естественность. Понятие «естественность» имеет различные смыслы; необходимо вдуматься в них, чтобы отчетливей разобраться, что имеется в виду под этим понятием в клинической характерологии. Можно выделить три вида естественности.
Естественность с точки зрения социальной. Людям кажется естественным то поведение, которое соответствует нормам и обычаям, принятым в данном обществе. Если поведение человека в какой-то ситуации значительно отклоняется от стандартов, то он воспринимается не своим, чудаком, «пришлым». Многие люди, будучи естественными для себя, остаются в восприятии других манерными, демонстративными, авторитарными, грубыми, то есть не очень приятными и естественными. Правда, в состоянии духовного подъема человек может быть красив и своей манерностью, театральностью, авторитарностью, и тогда ощущение его неестественности блекнет. Часто нам кажутся естественными люди, с которыми нам просто и уютно в общении: с ними мы раскрепощаемся и становимся естественными сами. Для шизоида таким человеком может быть не циклоид, а другой шизоид или мягкий шизофреник, для психастеника — психастеник. Примитивным органикам естественными кажутся подобные им примитивные личности; в этих случаях особенно важно не отличаться и быть «своим в доску». Людям разных субкультур (панки, хиппи, богема и т. д.) естественными кажутся представители их субкультуры. Тем, как люди оценивают друг друга с точки зрения общественных норм и культуральных предпочтений, занимается социология.
Личностная естественность — это стремление быть подлинным, самим собой, следование собственной правде и переживанию, внутреннему ритму и импульсу. Однако не любому импульсу, а лишь тому, который сохраняет нашу целостность и самоуважение. Личностная естественность, невзыскательная к себе, — это раскрепощенность. Кому-то, чтобы почувствовать себя естественно и раскрепощенно, достаточно веселого купания в море, увлеченности какой-либо игрой. В состоянии личностной естественности человек дает разжаться внутренней «пружине» напряженности, позволяет проявляться тому, что в нем рвется к жизни, и ему становится легко и приятно. Личностная естественность, стремящаяся к духовному росту, — самоактуализация. Феномен самоактуализации является предметом пристальной заботы гуманистической психологии /69, 70/. Когда приближаешься к самому себе, «каким тебя задумал Бог, но не осуществили родители» (выражение М. Цветаевой), то возникает ощущение праздничной приподнятости над обыденным самим собой. Это требует внутренней работы, предела которой нет.
Единых канонов личностной естественности нет, так как ее критерии лежат в сфере самосознания, которое у разных людей разное. Для гомосексуалиста быть самим собой означает осознать свою гомосексуальность и реализовать ее, что многими ощущается противоестественным. Преступникам-маньякам личностная естественность представляется как свобода садистски мучить и убивать.
Таким образом, мы видим, что состояние личностной естественности то возникает, то исчезает — в зависимости от обстоятельств жизни, духовной работы над собой, и для каждого человека имеет свои неповторимые проявления.
Вот мы и подошли к принципиальному различию. Естественность циклоида всегда с ним: в любых ситуациях и независимо от духовной работы. Изучением ее занимается клиническая характерология, которая никогда не назовет полнокровно естественными людей не циклоидного характера, особенно шизоидов, даже если они сами себя таковыми ощущают и называют.

2. Ядро характера

От настоящего циклоида веет душевно-телесным теплом, оно даже физически ощущается в контакте с таким человеком. Душевное тепло других людей частично гасится дисфорией, эгоцентричностью, деперсонализацией, невидимой «стеночкой» между ними и собеседником. Всего этого нет в циклоиде, зато в нем есть аромат обволакивающего тепла, мягкости, добродушного жизнелюбия, юмора. Это происходит не только по отношению к близким людям, но идет широкой волной, согревая и обласкивая почти всех окружающих. По временам это открытое тепло занавешивается грустинкой, но и тогда сквозь этот «занавес» оно продолжает ощущаться. Но вот циклоид повеселел и снова, подобно солнышку, согревает окружающих своими лучами.
Главной особенностью циклоидной естественности является синтонность (от греч. sintonia — созвучность, согласованность). Синтонность означает «в один тон». Прежде всего, это открытая непосредственность в общении. Циклоид резонирует на состояние другого человека и в тон ему отвечает своим состоянием. Меняется тональность беседы — и меняются мимика, выражение глаз, модуляции голоса, жесты, осанка, настроение циклоида. Этот резонанс ясно ощутим, потому что циклоид понятен: его чувства находят отражение в его внешнем облике и поведении. Он дает полноценный выход своим эмоциям. От полноты чувств может обнять, расцеловать человека или накричать на него, спустить с лестницы.
Э. Кречмеру принадлежит интересное замечание, что циклоид способен грубо накричать и не способен быть колким и злым /71/. Если возникает желание помочь, то циклоид делает это бескорыстно, от души, и не только на словах. Когда циклоиду плохо, то ему необходимо без остатка выговориться, выплакаться: крупные слезы, текущие по пухлым щекам, ассоциируются с чем-то неподдельным, непосредственным, детским.
Циклоидному человеку свойственна внутренняя душевная слаженность (одна из граней синтонности). У него редко возникают непримиримые внутренние конфликты, включая моральные. Если уж он чего-то по-настоящему захотел, то и морально допускает, прощает себе это. Ложь и хитрость могут иметь место, но и они — продолжение циклоидной непосредственности.
«Что естественно, то и истинно», — невольно чувствует синтонная душа, и эта черта роднит ее с подобной же черточкой детской души. Например, придет ребенок в гости, и так поманит его чужая интересная игрушка в шкафу, что вдруг схватит ее и спрячет за спину. Недовольные взрослые требуют показать, что у него в руках, а он хитрит: «Ничего там нет, просто хочу подержать руки за спиной». По такому же детско-естественному механизму совершают преступления некоторые циклоиды. В их мотивах нет стремления причинить зло окружающим, а лишь всепоглощающее желание получить то, что так сильно хочется иметь, порадовать себя и своих компаньонов.
Циклоид живет в тон с окружающим миром, подробно, практично входя в детали и поры жизненных событий. Он «вкусно» воспринимает мир. Жизнелюбие циклоида сочное от обилия красок и запахов жизни. Он наслаждается разнообразным общением, практической деятельностью, быстро знакомится и легко вступает в приятельские отношения. Ему чужда всяческая церемонность, искусственность, в его естественности есть нечто природно-первозданное, защищающее циклоида от условностей, ложного стыда и фальши. Циклоид живет и дает жить другим, заражая их своим оптимизмом, энергией.
Даже циклоидная аморальность, по причине ее естественности, не несет в себе извращений садистичности. Она понятна большинству людей, так как многим из них хочется того же, что и циклоиду, но они твердо придерживаются моральных запретов. Парадоксально, но беспринципные поступки циклоида по-своему симпатичны и не вызывают осуждения. Когда читаешь о похождениях Остапа Бендера, мушкетеров А. Дюма, то заражаешься их умением легко и весело жить, совершенно забывая о нравственности или безнравственности их поступков. Даже такой великий моралист, как Л. Н. Толстой, так описал беспринципного, легкомысленного, но доброго и жизнелюбивого, синтонного Стиву Облонского, что нам, как и персонажам романа, хочется без осуждения иронично улыбнуться над ним. Циклоидный А. С. Пушкин мог затрагивать любые темы и, в силу естественного такта, легкости и обаяния, не был пошлым.
По причине той же естественности циклоид сморкается, зевает, потягивается, при этом не вызывая у большинства окружающих чувства неловкости, а даже наоборот, создает атмосферу простоты и уюта. Эту грань циклоидной естественности можно назвать натуральностью. В силу этой натуральности (в отличие от психастеника, шизоида) циклоидный мужчина не стесняется сексуального желания к понравившейся ему женщине. Циклоид, встретив утром коллегу по работе, может, сияя улыбкой и дружественно протягивая руку, сказать: «Что-то вы сегодня, дорогой, плохо выглядите, как будто постарели», — и все это без малейшей едкости, язвительности, по-своему заботливо и с добротой. Обезоруженный подобной естественностью обидчивый коллега не сердится, а идет взглянуть на себя в зеркало.
Благодаря «пышной» чувственности, циклоид влюблен в земные радости жизни. Чувственность циклоида включает в себя сильные пищевое и сексуальное влечения, богатую память, быструю реакцию, точность и ловкость движений, практическую интуицию. По причине чувственно яркой палитры воображения циклоид способен довести себя до панического состояния, образно представляя что-то страшное. Люди данного характера ярко, цепко и тонко улавливают нюансы окружающего мира. Циклоид нередко выучивает иностранный язык не столько по учебникам, сколько схватывая его на лету в общении с иностранцами. Циклоидная дефензивная женщина сразу «чует» подлеца, негодяя, как бы искусно тот ни притворялся. Описано, какой необыкновенной наблюдательностью и практической интуицией отличался (по-видимому, синтонный) психотерапевт Милтон Эриксон. Синтонный живописец Куинджи умел подмечать длящиеся лишь секунды необычные состояния природы и по памяти переносить их на свои полотна.
В циклоиде, как в человеке естественном, натуральном, силен «зов крови». Он таинственно биологически ощущает, что родители, а особенно дети — его плоть, и ему в случае конфликтов трудно вычеркнуть их из своей жизни. Если к психастенику и циклоиду из другого города приезжает родственник, с которым они никогда не виделись, то для психастеника эта встреча может мало отличаться от встречи с посторонним человеком; циклоид же, откликаясь на зов крови, готов бескорыстно помогать и сердечно принять родственника в своем доме.
Как отмечал Э. Кречмер, в циклоиде есть нечто мягкое и теплое /71, с. 451/. Это отражается в его пикническом (от греч. pycnos — плотный) телосложении. При данном телосложении возникает впечатление мягкого, круглого, плотного человека с большими объемами головы, грудной клетки и живота. Характерный для циклоида животик может появиться лишь в зрелом возрасте и контрастировать с относительно тонкими руками и ногами. Уже с детства у циклоидов отмечается большая в продольном размере от грудины до спины грудная клетка. Этой особенности важное значение придавал Э. Кречмер, писавший, что «пикник по размерам плеч отстает от атлетика, между тем как по объему груди он его превосходит».
Если человек с астеническим или лептосомным телосложением по каким-то причинам толстеет, как пикник, то его грудная клетка остается более впалой, чем у последнего. Ладони циклоида нередко теплые, мясисто-пухлые, с ловкими пальцами. Шея обычно не длинная, а лицо округлой формы, часто с выраженными щечками. У молодых циклоидов лицо цветет румяным полнокровием. Недаром людей этого характера еще называют сангвиниками (sanguis по-латыни — кровь). Кажется, уколи иголочкой такую щеку, и тут же выступит яркая капелька крови. Черты сангвинического лица мягкие в силу развитого подкожно-жирового слоя. Даже если лицо очень полное, оно, в отличие от полноты при эндокринных болезнях, сохраняет достаточную четкость черт и подвижность мимики. Мягкость лица часто сочетается с мягкостью и добросердечием натуры. У циклоидных мужчин часто, еще в молодые годы, на темени появляется лысина, а борода и волосы на теле растут обильно.
Движения циклоидов естественные, мягкие. Циклоидный толстяк легко танцует, как будто у него нет большого веса. Одна из самых обаятельных и покоряющих особенностей циклоида — его улыбка. Она вспыхивает, как солнышко, озаряя все лицо жизнелюбивым светом. Смех свободный, громкий, иногда раскатистым колокольчиком, и даже застенчивость не в силах его сковать. Голос теплый, чуть влажный, с мягкими, ласковыми волнами модуляций, а то вдруг быстрый, энергичный темп, но опять же с тенденцией к мягкости. Лишь в эмоциональном захлесте голос срывается на базарный визг. Синтонные певцы отличаются тем, что «поют душой», как, например, М. Бернес и Д. Дассен. Отметим, что пикническое телосложение присуще большинству циклоидов, но не всем. Женщины пикнической конституции изображены на картинах О. Ренуара «Обнаженная» и В. А. Тропинина «Кружевница».
Э. Кречмеру принадлежит важное наблюдение-открытие, названное им патетической пропорцией (пропорцией настроения). Он заметил, что циклоид не бывает просто радостен или грустен, в нем всегда присутствует смесь двух этих чувств, одно из которых преобладает. Кречмер писал: «Отношение, при котором в циклоидной личности сочетаются гипоманиакальные и мрачные черты темперамента, мы называем диатетической пропорцией или пропорцией настроения» /71, с. 453-454/.
Этот диатетический сплав богаче смеси веселости и печали и нередко пропитан тревогой, бурной эмоциональностью, в нем всегда присутствует теплота. Часто, даже на фотографии, в лице циклоида мы видим характерный солнечно-печальный, теплый свет. Сплав вышеперечисленных чувств подвижен в зависимости от обстоятельств — то больше радости, то печали, то усиливается тревога и бурная эмоциональность, то они стихают.
Любым природным процессам свойственно волнообразное, ритмичное течение. Природа дышит колебаниями погоды, сменой времен года. В циклоиде, как в человеке естественном, мы видим это природное свойство. Само название «циклоид» происходит от понятия циклоидности, что по-гречески значит кругообразность. Итак, в рамках диатетической пропорции настроение циклоида колеблется от радости, света к печали и мрачности.
Настроение, пусть не так выразительно, меняется и у людей других характеров. Однако в отличие от шизоидов, психастеников, которые могут скрывать свое настроение, многие циклоиды рабски от него зависят. И в этом есть проявление естественной синтонности, природной цельности, когда настроение, влечения, мышление, отношение к миру идут согласованно, нерасторжимо вместе. Когда речь идет о циклоидных колебаниях настроения, например о депрессивном состоянии, то выражаться это может не просто хандрой, а настоящей «бурей» организма. В наше время все чаще встречаются атипичные депрессивные расстройства, при которых отсутствует то, что психиатры начала века считали «сердцем» депрессии — тоска на фоне интеллектуальной и двигательной заторможенности.
Киевский психиатр А. В. Крыжановский, изучая циклотимию, выделил атипичные депрессивные состояния /72/. Астенические с выраженной раздражительной слабостью, бессонницей, вегетативными дисфункциями (сердцебиение, перепады артериального давления, рвота, головные боли и т. д.), аллергическими реакциями. Психастенические, в этом состоянии циклотимик становится как бы психастеником в кубе. Тревожно-напряженная застенчивость достигает таких степеней, что он оказывается неспособным позвонить в справочную службу, чтобы узнать какую-то мелочь. Также атипичные депрессии проявляются тяжелыми навязчивостями. Встречаются истероподобные маски депрессий с бурными рыданиями, демонстративными уходами из дому, расстройствами чувствительности (онемение участков кожи) и т. д. Крыжановский описывает все это при циклотимии, то есть мягком варианте маниакально-депрессивного психоза (МДП).
Клиническая практика показывает, что подобные атипичные депрессивные состояния, только в более легкой форме, бывают и у циклоидов. Иногда преобладает одна маска, иногда другая, а бывает и так, что они проявляются практически одновременно у одного человека, разрывая его на части, превращая его состояние в тягостную «кашу» болезненных расстройств. В таких состояниях у циклоидного психопата, кроме всего прочего, обостряется душевная ранимость, подозрительность, обидчивость. Но стоит этому состоянию пройти, и циклоид вновь солнечно жизнелюбив, излучает доброжелательность и уют.
Если соблюдать научную строгость подхода, то подъемы и спады настроения у циклоидов следует именовать гипертимией и гипотимией; при циклотимии, соответственно, гипоманией и субдепрессией; при МДП манией и депрессией. Полагаю, что неспециалисты могут называть любой душевный упадок широкоупотребимым словом «депрессия». В книге будем придерживаться данного широкого словоупотреблений. Главное — четко понимать, что в случае циклоидной психопатии, циклотимии и МДП мы имеем дело с качественно разными депрессиями. Наиболее легкие они у циклоидов, наиболее тяжелые — при МДП.
Циклоид в депрессии остается самим собой: его ценности, смысл жизни остаются при нем, он способен сквозь депрессию жить, отталкиваясь от них. Депрессивный циклоид сохраняет возможность управлять собой с помощью своей воли и в случае правонарушения считается вменяемым. При циклотимии, и особенно при МДП, личность как бы «занавешивается» тягостным состоянием. И сам больной, и его близкие замечают, что он стал другим человеком. Им руководят уже не собственные ценности и смыслы, а тяжелое депрессивное состояние, в котором он часто не может отвечать за свои поступки и считается невменяемым.
Существуют два принципиальных механизма возникновения депрессивных состояний. По инициативе К. Ясперса принято различать реакции и фазы. Реакция — это психологически понятный ответ на жизненный стресс, который для человека является актуальным практически независимо от того настроения, в котором он сейчас находится. В реакции, как в зеркале, подробно и содержательно отражаются особенности травмирующей ситуации. По мере разрешения ситуации реакция угасает. Реакция относится к области психогений, то есть нарушений, вызванных психологическим фактором.
Фаза — это состояние, возникающее само по себе изнутри, эндогенно. Если фаза короткая, ее называют эпизодом. Фаза — это эндогенный всплеск, обострение трудных особенностей характера. Фаза длится какое-то время, по истечении которого человек возвращается в свое исходное состояние. Однако человек так уж устроен, что стремится все психологически объяснять. Поэтому циклоиды нередко психологизируют, то есть подыскивают объясняющие причины спонтанным колебаниям своего настроения. При ближайшем рассмотрении эти причины оказываются лишь поводом.
Во-первых, ситуация, которой приписывается причинное действие, мало звучит в самих депрессивных переживаниях, эти переживания могут оторваться от нее и иметь своим содержанием нечто совершенно иное, с первоначальной ситуацией не связанное. Порой циклоид содержательно подробно переживает какие-то обстоятельства, однако это переживание также может оказаться фазой, а не реакцией. Достаточно его спросить о том, переживал ли бы он точно такую же ситуацию так же остро, предположим, неделю назад, и были ли раньше в его жизни идентичные ситуации, на которые он реагировал легко, а то и вовсе не обращал внимания. Если циклоид проанализирует эти вопросы, то сам увидит, что дело было не в ситуации, а в том душевном состоянии, которое само по себе «нашло» на него и сделало его уязвимым даже в мелочах. Он поймет, что при его нормальном состоянии, настроении не возникла бы эта уязвимость, и, соответственно, никакой болезненной реакции не произошло бы.
Циклоидам свойственны и реакции, и фазы. П. Б. Ганнушкин отмечал, что для констатации фазы «решающим является не отсутствие в генезе данного состояния каких-нибудь внешних моментов, а решительное преобладание как в картине приступа, так и в механизме его развертывания элементов эндогении...» /4, с. 60/. Порой бывает нелегко отличить фазу от реакции, так как человек может не обратить внимания на какие-то психологические «мелочи», которые на самом деле глубоко и сильно на него подействовали, обусловив депрессивное состояние. Такую возможность подчеркивают психотерапевты когнитивного направления, в частности А. Бек /73/.
Циклоиду свойственна практическая реалистичность мышления. Он мало ценит гениальные рассуждения, в отношении которых пока не ясно, как их можно практически применить. Его мышление движется в тон, лад с быстро меняющейся действительностью, способно к гибким компромиссам. Даже если циклоид — философ, как Фейербах, Маркс, то главное в его философии сводится к поиску условий для того, чтобы люди здесь, на земле могли полноценно жить, любить, свободно развиваться. Циклоидам, как и людям уже описанных характеров, свойственно реалистическое мироощущение. Они ощущают, что душевная жизнь рождается внутри них, а не даруется им из иных неземных измерений.
Большинству циклоидов свойственна практичность в ее различных формах. Практичность — не практицизм. В практицизме главное — выгода, голая нажива, в практичности — польза для дела, людей, ну и для себя, конечно. Практицизм характерен лишь для бездуховных циклоидов.
Практичность в узком смысле — это умение достичь нужного результата. В этом смысле люди разных характеров могут быть практичными. Например, некоторые шизоиды чувствуют, что благодаря своему уму, способности к расчету, целенаправленности могли бы сделать карьеру, зарабатывать большие деньги, но понимают, что при этом задохнулись бы от обилия внешней деятельности. Результат оказался бы не в радость, так как суетливость гасила бы их светлое душевное состояние, которое дает им медитативно созерцательный труд. Они становятся практичными лишь при необходимости или ради высокого Смысла.
Естественная практичность циклоида другая. Она может требовать много усилий, но никогда ему не в тягость. Естественность, кроме всего прочего, это еще и близость к земной жизни, желание участвовать в ее реальных процессах. Циклоиду нравится, чтобы все вокруг него оживало и цвело. Вспомним, как Карл Маркс был недоволен философами, только объясняющими мир, в то время как суть, с его точки зрения, состояла в том, чтобы его изменять. Однако подобное активное жизненное отношение со стремлением все вокруг и везде переделать к лучшему свойственно лишь ряду циклоидов.
Другим ближе хозяйское отношение к жизни, то есть беречь то, что есть. Для третьих практичность — это помощь людям в их нуждах, стремление делать добро, подбадривать окружающих ласковым словом, подарком. Циклоидам характерна повседневная заботливость: пожалеть и накормить, чем-то помочь. Большинство циклоидов смотрят на вещи, события сквозь призму того, как и чем они могут быть полезны,— и эта установка может быть как благородной, так и несколько мошеннической. Все зависит от обстоятельств и конкретного человека.
Циклоидная практичность связана с жизнелюбием. Когда многого хочется, то необходимо заработать деньги, добиться положения, чтобы это получить. К тому же циклоиду важно, чтобы хорошо жила его семья и родственники, чтобы в доме было все необходимое, чтобы все были здоровы. Ему надо чувствовать, что он реально полезен своей семье, а для этого требуются не только деньги, но и широкие связи с нужными людьми, что при его любви к дружелюбному общению обычно не составляет проблем.
Желание помогать окружающим вытекает из естественной отзывчивости, откликаемости и связано со способностью испытывать искреннюю радость от благодарности. От того, что что-то стало лучше, циклоид сам чувствует себя лучше, с удовольствием и справедливо гордится собой. Даже в нравственности циклоида порой звучит момент удовольствия: приятно (а не только по велению долга) делать что-то хорошее и неприятно — плохое.
Многим циклоидам радостно ощущать реальную почву под ногами, а когда занят чем-то практическим, то ощущаешь ее лучше. Неотделима от практичности циклоидная экстравертированность со стремлением погружаться в действительность, пропитываться ею, не испытывая тошноты и брезгливости. Тревожным циклоидам, чтобы спастись от ипохондрических и других страхов, ничто не помогает так хорошо, как реальная деятельность, требующая много сил и предприимчивости. Чем больше они поглощены этой деятельностью, тем меньше их мучает тревога. Отсутствие склонности к сложной, подробной рефлексии помогает им с головой уходить в реальное дело и заниматься десятью делами сразу.
Таким образом, циклоидная практичность находится в единой связке с жизнелюбием, принятием жизни, какова она есть, общительностью, энергичностью, подвижностью, откликаемостью и многим другим.
Итак, резюмируем ядро циклоидного (синтонного) характера.
1. Полнокровная, чувственно-теплая, земная естественность, натуральность.
2. Неотделимая от естественности синтонность.
3. Диатетическая пропорция. Сплав радости и печали.
4. Циклоидные колебания настроения.
5. Практическая реалистичность мышления.
Психопата данного характера принято называть циклоидом, а акцентуанта, соответственно, циклоидным акцентуантом или сангвиником. Под определение синтонный человек попадает как психопат, так и акцентуант. Акцентуанту также свойственны колебания настроения, но в отличие от психопата они не выбивают его из обычной колеи жизни.
Классически выразительно циклоид описан Э. Кречмером /71/. В его описаниях столько нюансов, метких замечаний и так широко охвачена тема, что современные исследователи продолжают черпать из этого богатого источника. Описание Кречмером циклоидов становится особенно отчетливым, так как дано в контрасте с описанием шизоидов. Кречмер, гениально сосредоточившись на сходстве циклоидов с больными циклотимией и МДП, не разработал четких принципов их разделения. Он считал, что циклоиды отражают в легкой степени основные симптомы МДП. Отмечал, что больной МДП до болезни чаще всего по характеру был циклоидом. Он также подметил, что среди родственников больных МДП часто встречаются циклоиды. Таким образом, можно сказать, что Кречмер объединил циклоидов и больных циркулярным психозом (другое название МДП) в единый конституционально-генетический круг. При этом он допускал, что циклоиды без каких-либо отчетливых границ сливаются с больными МДП, составляя единый континуум. Правда, Кречмер отмечал, что циклоид может прожить свою жизнь без единого психоза, при этом у его родственников в ближайшем поколении также психоза может не быть.
П. Б. Ганнушкин выделил варианты циклоидов в зависимости от особенностей колебания их настроения, что представляется практически значимым. Он считал, что циклоид — это человек с трудным характером, а не больной МДП. Правда, не всегда четко эту позицию удерживал, отмечая, что на основном фоне у циклоида могут развиваться маниакальные или депрессивные психотические вспышки /4, с. 15/. Ганнушкин разрабатывал тему спонтанных (аутохтонных) колебаний настроения (фазы), отделяя их от психогенных состояний /4, с. 60-65/.
М. Е. Бурно считает, что сложившийся характерологический циклоидный ансамбль является самостоятельным характером и не является мягким проявлением МДП. Если у циклоида возникают психотические приступы, то он уже не может диагностироваться в качестве циклоида, а должен рассматриваться как больной МДП с циклоидным преморбидом (состояние до болезни). Также М. Е. Бурно отметил, что в диатетической пропорции, естественном подвижном сплаве радости и печали, уже заложена возможность фазовых колебаний настроения /45, с. 11/.
Мне представляется важным поставить акцент на том, что синтонность проявляется не только резонансом в общении, но и выражается в душевной слаженности, по причине которой циклоид нам понятен, имеет мало внутренних конфликтов, тесно связан со своим настроением, практичен, склонен к компромиссам, принимает жизнь как она есть, реагируя на нее в тон, лад с происходящими изменениями. И даже это перечисление не исчерпывает всех проявлений синтонности.

3. Особенности проявления в детстве (с элементами психокоррекции)

В основном исследователи приводят сведения о гипертимном варианте синтонного характера. Отчасти это связано с тем, что депрессивность и выраженные колебания настроения, типичные другим вариантам циклоидов, в детском возрасте не столь заметны. Детская эмоциональная лабильность часто связана не со спонтанными колебаниями настроения, а с повышенной реактивностью на внешние раздражители, капризностью. В период полового созревания, когда и в норме нарушается душевное равновесие, эндогенные колебания настроения и депрессивность дают себя знать больше. Также гипертимы достаточно часто попадают в поле зрения детских психиатров в связи с нарушениями поведения.
Большинству детей физиологически характерен повышенный жизненный тонус, настроение, активность. У гипертимов это выражено особенно резко. Им свойственна чрезмерная оптимистическая установка. Они добродушны, болтливы, умеют дружить, озорники и шалуны, любят шутку, веселье, нередко становятся неформальными лидерами среди сверстников. В то же время ярко проявляются их негативные черты. Они берутся за несколько дел сразу, не доводя многие из них до конца, не выносят ограничений, монотонности, любят всюду «совать свой нос» и во всем принимать участие, что раздражает детей и взрослых. Двигательное возбуждение и отвлекаемость, которая не имеет никакого отношения к астенической истощаемости, у таких детей вытекает из ненасытной жажды деятельности. Многие из них от природы наделены здоровым цветом лица, высоким жизненным тонусом, неутомимой деятельностью, любовью к труду (не монотонному), неудержимыми лидерскими тенденциями — всем этим они отличаются от похожих на них детей с неустойчивым характером. Вышеописанные особенности отчетливо проявляются уже к младшему школьному возрасту.
Г. Е. Сухарева пишет: «Все окружающее оценивается ими положительно и в жизнерадостных тонах. Мальчик 9 лет на вопрос, как он провел праздники, отвечает: «Так хорошо, что ни в сказке сказать, ни пером описать». На вопрос врача, что у него болит, отвечает: «Я здоров, не болею, никогда не болел и болеть не буду!» /25/.
Успеваемость в школе носит неровный характер в связи с их бурным темпераментом, из-за которого им не хватает усидчивости. Нередко их выручает замечательная память. Даже не поняв материал, они способны выучить его наизусть. Несмотря на аффективные вспышки и драчливость, в них нет эпилептоидной яростной злобы и мстительности против обидчика. Они могут, в отличие от эпилептоида, дружить с теми, с кем вчера еще были в ссоре. Среди детей они часто пользуются авторитетом и симпатией благодаря смелости и открытому дружелюбию. Они легко приспосабливаются и ориентируются в ситуации, не страдая застенчивостью и тормозимостью. И у них бывают периоды подавленности, вялости. Обычно это длится недолго. У детей депрессивные эпизоды нередко заслоняются сопровождающими их вегетативно-соматическими проявлениями.
Из-за своей неуемности у них возникает много неприятностей, что, однако, не портит им настроения. Это происходит не столько по причине вытеснения неприятностей, сколько благодаря тому, что они вообще мало способны себя плохо чувствовать, да и оптимизм всегда готов помочь. Эти милые шалуны умеют вовлечь других детей в свои шалости. Поэтому педагоги, несмотря на неплохое личное отношение к ним, нередко стремятся от них избавиться. Часто учителя путают распущенность с гипертимными подъемами настроения, в которых эти дети бывают особенно неуемны. У гипертимных девочек с появлением менструаций могут возникать отчетливые расстройства настроения.
У гипертима с его повышенной жаждой приключений и удовольствий имеется риск попадания в асоциальные компании. Очень важно как можно раньше гипертимную предприимчивость направить по социально полезному пути, найти занятие, которое полностью захватило бы такого ребенка, подростка. При этом важно, чтобы у них была возможность проявлять допустимую самостоятельность и инициативу. В таких случаях прогноз бывает хорошим.
К старшему школьному возрасту, как правило, стихает двигательное и речевое возбуждение, но гипертимный душевный огонь остается. Переходный период обычно сложен. В этом возрасте громадное значение имеет тактика воспитания. Она должна состоять из разумного баланса опеки и свободы. Как безнадзорность, так и гиперопека толкают гипертимного подростка в асоциальные компании. Мелочная опека и нравоучения вызывают бурную реакцию эмансипации с уходами из дому. Гипертимы не всегда соблюдают дистанцию по отношению к взрослым, им свойственна реакция группирования со сверстниками, они становятся «своими» в самых разных компаниях. Поскольку они любят все новое, то асоциальные компании выглядят привлекательно в сравнении со школьной рутиной. Они становятся заводилами и «режиссерами» авантюрных приключений. А. Е. Личко уточняет, что эти подростки проглядывают грань между иногда допустимым и всегда запрещаемым, принимая последнее за иногда допускаемое /6, с. 37/. Гипертимы склонны к алкоголизации, особенно когда «нечего делать». Легко залезают в долги, но если захотят заработать, то умеют это сделать.
Важно помнить, что гипертим плохо переносит однообразие и изоляцию от сверстников. Кропотливый педантизм не для них. Их может заинтересовать общественная работа в школе, художественная самодеятельность. От тревог и неприятностей гипертимы бегут в деятельность, где можно проявить инициативу. Обычно они не понимают шизоидов и психастеников, которые сидят дома, чтобы читать книжки и подробно думать о прочитанном.
Обычно у гипертимов рано просыпается сексуальное влечение. У подростков могут отмечаться сексуальные эксцессы. Извращенность сексуального чувства для гипертимов не характерна.
Другие варианты циклоидного характера описаны более скупо. Многие реактивно-лабильные циклоиды по П. Б. Ганнушкину выявляют сходство с лабильным типом акцентуации, описанным А. Е. Личко. Подобные циклоиды характеризуются крайней изменчивостью настроения в подростковом возрасте, а иногда и в раннем детстве. Речь идет не столько о тяжелых и стойких изменениях настроения, сколько об эмоциональной лабильности. Им редко присуще нормальное среднее настроение. Обычно всегда хватает пустяков, которые их либо расстраивают, либо веселят. Порой еще не высохли слезы, а они уже смеются. При всей своей капризной лабильности настроения они отличаются глубокой, искренней привязанностью к близким и друзьям, тяжело переживают разлуку, вообще любые серьезные перемены в жизни. Для них важна дружная теплая семья, где их принимают, утешают и разделяют их радости.
Такому ребенку полезно купить ласковую собаку, а не кошку. Кошка обижает его своей отрешенностью: когда хочет приходит, когда хочет уходит. Собака же только и ждет, чтобы ее позвали, по-своему сочувствует переживаниям маленького хозяина. Лабильные циклоиды тоже жизнелюбы уже с детства, но им важно не столько верховодить и деятельно во всем участвовать, как гипертимам, сколько наслаждаться радостями бытия, переживая их совместно с близкими людьми. Реакция эмансипации, как правило, протекает мягко, особенно если их любят в семье. Обычным мотивом выпивок является желание забыть неприятности, повеселиться. Также пьют, чтобы не потерять хорошего отношения ребят из своей компании. Но какие-либо эксцессы — сексуальные, делинквентные, алкогольные — для них не характерны. Уже с детства отличаются выраженной вегетативной лабильностью.
Если в детстве редко бывают длительные и глубокие расстройства настроения, то в переходном периоде они встречаются чаще. В периоды душевного упадка циклоидные подростки нуждаются в ободрении, что хорошее настроение обязательно вернется. В депрессии снижается успеваемость, все валится из рук, поэтому таким ребятам достается много критики вместо психологической поддержки. Они могут не показывать вида, что критика их задевает, даже грубят в ответ, однако в душе им становится тяжелее. Важно отличить депрессию от простой лени и поддержать подростка в это время. Когда настроение улучшится, то он снова начнет хорошо учиться и справляться с делами. Следует помнить, что в депрессивном состоянии подростку трудно привыкать к новым обстоятельствам: смене школы, поступлению в вуз, перемене места жительства. В отличие от лени в депрессии подросток становится тоскливым, вялым, глаза тускнеют, аппетит снижается, нарушается засыпание, по утрам разбитость. Он сторонится общения даже в своей компании, высказывает мысли о своей неполноценности, становится заторможенным, забрасывает любимое хобби.

4. Варианты циклоидного характера

Подробно описаны Э. Кречмером и П. Б. Ганнушкиным. Э. Кречмер выделял следующие варианты циклоидного характера. Живой гипоманиакальный тип, тихий самодовольный тип, меланхолический тип, а также болтливо-веселых, спокойных юмористов, тихих душевных людей, беспечных любителей жизни, энергичных практиков. Этот перечень свидетельствует о многообразии циклоидных акцентуантов и психопатов.
Чем же обусловлено это многообразие? Дело в том, что на вышеописанное циклоидное ядро ложатся напластования других характерологических черт. Наиболее ярко, незамутненно ядро проявляется у «чистых» циклоидов, то есть без примеси в характере выраженной истероидности, авторитарности, психастеноподобности, чье настроение чаще всего находится ближе к умеренно повышенному. В таких случаях мы ощущаем в человеке ничем не замутненную солнечную синтонность-слаженность, полнокровную естественность-натуральность. Также ядро характера может стойко «застилаться» печалью или разжигаться, распаляться гипертимным огнем. П. Б. Ганнушкин предложил систематику циклоидов в зависимости от их особенностей настроения. Оттолкнувшись от данной систематики, рассмотрим варианты синтонных людей.
1. Конституционально-депрессивные (гипотимные или грустные). П. Б. Ганнушкин рисует весьма тягостную картину погрязшего в безнадежном самобичевании пессимиста. Временами кажется, что речь идет не только о циклоидах, но и о циркулярных больных. Правда, он отмечает, что «за этой угрюмой оболочкой обычно теплится большая доброта, отзывчивость и способность понимать душевные движения других людей; в тесном кругу близких, окруженные атмосферой сочувствия и любви, они проясняются: делаются веселыми, приветливыми, разговорчивыми, даже шутниками и юмористами...» /4, с. 14/.
К. Леонгард подобные личности называет дистимическими /8, с. 183-186/. Э. Кречмер именует их тяжелокровными за их заторможенность, флегматичность, вяловатость. Возможно, таким тяжелокровным циклоидом был баснописец И. А. Крылов. Сквозь всю депрессивность в них просвечивает юмор, естественность, жизнелюбие, которые можно вызывать к жизни радостным событием, искренним комплиментом. Женщина этого типа поднимает себе настроение покупками, новой прической. Когда она сидит в кресле парикмахера, то невольно душевно согревается от ощущения, что о ней заботятся.
Многие грустные циклоиды похожи на психастеников своей нравственной чувствительностью. Вспоминаю, как подобная женщина естественно плакала на людях, раскаиваясь в том, что не купила нищей бабушке хлеба (психастеничка вряд ли плакала бы среди малознакомых людей). В сравнении с психастениками в них меньше заботы о своем благополучии, больше нерассуждающей смелости, меньше самолюбия. Есть что-то удивительно чистое в их нравственных поступках, которые идут не от рефлексии, не от чувства вины или замученной совести, а от того, что у них такая натура, которой легко, органично, без внутренней борьбы и сомнений дано их совершать. Их нравственная установка весьма гибкая: подобный врач или начальник готов написать заведомо ложную бумагу, лишь бы она помогла конкретному человеку. Возможно, что определенная доля мягкой депрессивности (без нервозности, раздражительности) действует просветляюще на человека, освобождая его от суеты и низких побуждений. В этой связи уместно вспомнить Книгу Экклезиаста.
Этим людям, как отмечал Кречмер, свойственно не морализирующее умение понимать особенности других людей /71, с. 456/. Нередко им присуще ощущение пессимистического хода жизни, который они покорно принимают без пафоса и трагедии, скорее с печальным юмором. В этом смысле примечателен рассказ о грустноватом, хоть и очень деятельном, жизнелюбивом отечественном психотерапевте С. И. Консторуме, поведанный его племянником: «Последние годы особенно страдал от гипертонической болезни. Ипохондриком не был никогда, разговоры о своей болезни «выносил за скобки». Иногда лишь, вздыхая, говорил: "Ай, Мишенька, новые сосуды не поставишь"... О смерти, загробной жизни говорил: "Я, к сожалению, материалист и понимаю, что там ничего нет, но я не могу понять одного: неужели это свинство, именуемое жизнью, так кончается"» /68, с. 3, 4/. Грустный (гипотимный) циклоид порой напоминает сонного, ленивого кота. Но, оживляясь, может поражать сообразительностью и быстрой, точной реакцией. Иногда гипотимный циклоид производит впечатление аутичного шизоида. Но при более близком контакте светится грустной синтонностью и тягой к теплу. Грустные циклоиды бывают и многословно деятельными, но глаза, настроение, чувство жизни таят в себе значительную примесь печали. Можно с благодарностью вспомнить о примечательных в этом отношении Р. Быкове, Ю. Никулине, С. Довлатове. Полагаю не случайно, что среди грустноватых циклоидов немало юмористов — так они лечатся, поднимаются из своей печали к радости жизни.
2. Конституционально-возбужденные (гипертимные). Психопатам этой группы присущ патологический оптимизм. Они смеются даже тогда, когда большинство на их месте плачет. Если такой человек опасно заболел, то заставить его лечиться, пугая возможной смертью, весьма сложно. Гипертим ощущает в себе энергию на несколько жизней, и ему не верится в собственную смерть. Он способен эпикурейски отшутиться: «Пока есть я, смерти нет, когда она придет, не будет меня». Гипертимы веселы, как будто под веселую музыку выпили шампанского. В душе никакого разлада: все желаемое допустимо. В периоды особых подъемов настроения они способны пускаться на сомнительные авантюры, как бы утрачивая на какое-то время чувство долга и порядочности. Гипертимы жаждут новых сфер деятельности, так как в старых сферах, с их точки зрения, остается лишь выполнение уже известного, — а это им скучно. Они могут быть гневливы, но не по-неврастеническому нервозны. Вспылив, быстро отходят, освеженные разрядкой эмоций, и зла не таят. В них нет холодной строгости, резкой враждебности, жесткой принципиальности. Если тяжелый гипертимный психопат бывает вреден для дела, так как больше планирует и начинает, чем создает, то психопат легкой степени и акцентуант отличаются поражающей продуктивностью.
Остановлюсь на тех гипертимах, которые предаются не столько «мясистым радостям жизни», а, наоборот, несколько отодвигая их в сторону, отдаются страсти практической работы. Как отмечал Э. Кречмер, у них «нет желания корригировать мир по твердо установленным положениям... Это практики, которые раньше знакомятся с человеком и реальными возможностями, а затем уже считаются с принципом» /71, с. 455-456/.
Подобные гипертимы с детства набирают опыт практической жизни, так как всегда что-то организуют, «проворачивают». Они всегда в курсе: где, что, почем, что от кого зависит. Чаще полагаются на интуицию, чем на строго выверенный расчет. Им свойственна установка: поживем, увидим, разберемся. Люди их называют ушлыми, так как они находят выход практически из любой ситуации. Они чуют, с кем и как нужно взаимодействовать: на кого-то давят, кому-то сразу уступают, кого-то почтительно выслушивают, на кого-то кричат — одним словом, подвижны, как ртуть.
Гипертимы, как и многие другие циклоиды, способны легко перевоплощаться и быть такими, какими нужно быть в данной ситуации. Веселой шуткой они смягчают свою нагловатость и напористость. Многим из них свойственно обаяние, умение вызывать доверие. У них всегда находится широкий диапазон искренних комплиментов. Гипертимы умело сокращают дистанцию в общении, завязывают дружеские отношения, поэтому, когда они обращаются к людям с просьбой, тем трудно отказать. Они готовы к компромиссу: если не удается все, то стараются получить хоть что-нибудь. У гипертимного начальника не закрываются двери — он принимает всех сразу, не создавая очереди, одновременно решая множество проблем. Гипертимный энергичный практик не сентиментален, не обидчив, не вязнет инертно в чувствах. У него есть потребность в том, чтобы выговориться, но не в том, чтобы вечно жаловаться. В трудных ситуациях его типичный вопрос: «Что делать?», на который он тут же ищет практический ответ.
3. Циклотимики (по П. Б. Ганнушкину). Речь идет о циклоидах с волнообразными колебаниями настроения. К. Леонгард называл подобные личности аффективно-лабильными. В настоящее время подобных циклоидов не принято называть циклотимиками: так называют больных циклотимией. У этих людей можно отчетливо наблюдать «плохие и хорошие» дни. В «хорошие» дни они чувствуют себя необыкновенно здоровыми, но со временем, наученные опытом, уже в глубине души тревожно ждут депрессивной фазы. Порой, если колебания настроения часты, накапливается усталость от отсутствия душевной стабильности. Про них трудно сказать, оптимисты они или пессимисты.
Что такое оптимизм? Поясню примером. Оптимист видит полбутылки шампанского и восклицает: «Как здорово! Целых полбутылки шампанского!» Пессимист в такой ситуации мрачнеет: «Увы, полбутылки уже выпито». Депрессивный человек впадает в отчаяние: «О, горе, полбутылки выпито, и это ужасно!» Циклоид данного типа может реагировать любым из этих способов. А может пошутить: «Если подольете, я оптимист, а если нет, то пессимист», — и сам рассмеется своей шутке. Подобного циклоида нужно настроить таким образом, чтобы он ценил свои хорошие дни, а в плохие с уверенностью ждал хороших — тогда он будет ближе к оптимисту. Замечательный пример такого отношения мы видим в маленьком мудром пушкинском стихотворении «Если жизнь тебя обманет».
4. Эмотивно-лабильные (реактивно-лабильные) циклоиды. Люди данного характера — самые беспомощные в своей аффективной неустойчивости. Их настроение «пляшет» несколько раз на дню. Они весело смеются и сами понимают, что это к слезам. Порой они не знают, чего от себя ждать через минуту, через час. Такие циклоиды нуждаются в психотерапии.
В связи с тем, что они обращают на себя внимание малой мотивированностью изменений своего состояния, люди могут их считать капризными, даже поверхностными и легкомысленными. Однако они отличаются глубокими чувствами и стойкой привязанностью к близким и друзьям. Любой пустяк может выбить их из колеи, а приятное событие вселить веселость и даже отвлечь от действительно серьезных неприятностей. Эти люди убегают от общения с теми, кто, по понятным или непонятным причинам, портит их хрупкое настроение. Если же человек оказывает благоприятное душевное воздействие, то они готовы находиться рядом с ним весь день.
Они мгновенно чувствуют авторитарность, каплю недоброжелательности и могут давать в ответ бурные вспышки. Многие из них дефензивны (психастеноподобны), мучаются ипохондрическими и этическими сомнениями, болезненным чувством собственной неполноценности. Если чувство неполноценности психастеника наполнено переживанием по поводу того, как он будет оценен в глазах окружающих, то у лабильного циклоида в чувстве неполноценности выразительно звучит беспомощность перед непредсказуемостью своего состояния. Он не столько боится неблагоприятной оценки других людей, сколько боится себя нежизнеспособного, некоммуникабельного, сверхобидчивого. В предчувствии таких состояний лабильный циклоид становится напряженным. В эти периоды возникают преходящие сверхценные идеи отношения. Кто-то не так взглянул, не поздоровался, и ему уже думается, что человек исполнен к нему недоброжелательности. Однако стоит жизни показать обратное, как циклоид, в отличие от эпилептоида, мгновенно расстается со своим подозрением. Таким образом, мы видим, что лабильному психопату трудно ощутить уверенность в себе, надежность — ведь достаточно одного колкого слова, и он превращается в страдающего бедолагу.
Подобные циклоиды могут тянуться к возвышенным состояниям, вере в Бога, на любовь и надежность которого можно уповать. Им нередко помогает аутистическое творчество, так как оно способно стойко приподнять их над ранящими шипами действительности. Некоторые по причине бурной тревожной эмоциональности, будучи настоящими земными реалистами, боятся взять в руки книги Куприна или Мопассана, взглянуть на картины Перова, чтобы не начать думать о чем-нибудь жизненно тягостном. Им легче читать фантастику, которая не напоминает ни о чем реально плохом, или пересматривать уже «проверенные» кинокомедии и фильмы с хорошим концом. В бодром настроении лабильные циклоиды солнечно естественны и тонко жизнелюбивы, как правило, не испытывая тяги к кола-брюньоновским «мясистым радостям жизни».
Не все циклоиды, особенно оригинальные, исчерпываются приведенными вариантами. Чем сложнее и многограннее человек, тем хуже на нем сидит заранее сшитая одежда характерологического описания. Ко многим нужно добавлять поясняющие определения, помогающие более точно схватить душевный образ человека. Вспомним синтонного интеллигента Булата Окуджаву, его солнечно-печальную улыбку, теплый, мягко бодрящий, с легкой хрипотцой голос, грустные, но дарящие надежду сложные песни. В них есть что-то аутистическое, герои их окутаны чуть демонстративной, романтической дымкой, в песнях ощущается стиль, камерность, символика, в которой зашифрованы земные смыслы.
Некоторые исследователи, к примеру К. Леонгард, называют синтонными лишь тех циклоидов, для которых характерно достаточно ровное, нейтральное настроение. Видимо, предполагается, что именно в этом настроении человек наиболее способен входить в резонанс с другим человеком. Однако мы чувствуем, что и гипертим, и гипотим сквозь радость или грусть также естественно резонируют на происходящее, оставаясь в целом в рамках своего преобладающего настроения. Поэтому определение синтонности принадлежит ядру циклоидного характера, не ограничиваясь лишь его отдельными вариантами.

5. Духовная жизнь

Обычно циклоид не нуждается в том, чтобы ему подробно объясняли его смысл жизни. Он ему понятен из его естественной растворенности в земном бытии. Жить, чтобы жить — простое и почти всем понятое циклоидное мироощущение. Сильные влечения, ощущения, наслаждения (включая весьма сложные и поэтические) для своей реализации не требуют духовного поиска, но крайне важны циклоидному человеку, который мало способен к монашескому аскетизму. Циклоидный художник пишет картину не столько для того, чтобы выразить какую-то концепцию, взгляд, сколько для собственного удовольствия и для того, чтобы подарить людям тонкое, чувственно-теплое ощущение земной жизни. Некоторые циклоиды не безразличны к широкой славе. Желание ее вытекает из стремления пережить всю яркую полноту земного бытия.
Рассмотрим отношение циклоидов к смерти и религии. Оно всегда естественно, но многолико в своих формах. Трезво мыслящий циклоид, принимающий жизнь такой, какая она есть, принимает и смерть, как часть жизни: «Да, умру, все мы умрем, изменить это невозможно, так что говорить об этом — лишь время терять. Давайте займемся чем-то более приятным и полезным». Вспоминаю, как один синтонный профессор психологии беззлобно ругал всех тех, кто много думает о смерти, называя их невротиками. Сам же рассуждал так: «И мне не нравится, что жизнь заканчивается смертью, ведь мне всего 70 лет, но лучшей жизни я не знаю, а если она есть на другой планете, то меня это не касается. Я не думаю, что кто-нибудь из нас мог бы создать лучшую жизнь, спасибо, что такая есть. Так что альтернативы нет. Если это вызывает у вас протест, то успокойтесь — предъявить его все равно некому».
Ряд циклоидов, особенно с возрастом, становятся верующими. Горячему желанию жить мало обычной продолжительности человеческой жизни. Порой обстоятельства дают почувствовать полную беспомощность: мы часто не можем помочь ни себе, ни близким. Жизнь бывает жестока, трудна и безжалостна. В некоторых циклоидах страстная, романтическая эмоциональность не в силах уместиться в суровых границах реальности. Такому циклоиду хочется верить, что все будет хорошо, что у человека есть в жизни Бог — защитник и заступник, с которым можно разговаривать, просить помощи. Хочется верить, что люди созданы для любви, что в глубине души они хорошие, что жизнью правит добрый, светлый Дух. Такова сила этого светлого естественного желания, что циклоид, принимая его всем сердцем, приходит к вере в Бога.
Именно такую, эмоционально-естественную веру фрейдисты интерпретируют как желание вернуться в детство к строгому, но доброму отцу и установить с ним гармонические отношения, которых по причине Эдипова комплекса не было в детстве. С Богом циклоид нередко общается не как с потусторонней великой тайной, а как с любящим его добрым и мудрым всевидящим старцем. Циклоиду не так важно разбираться в хитросплетениях богословской метафизики. Ему важно верить, любить ближнего и по возможности делать то, что искренне хочется. Когда ему что-то сильно, всей душой захочется, то кажется, что это и Богу угодно, даже если это, например, пылкая любовь к замужней женщине. Циклоид может по-детски искренне не ощущать великого греха в том, что хочет подарить праздник любви себе и любимой женщине. Если же начинает праведно глушить в себе эти чувства, то у него возникает ощущение, будто он проделывает какое-то гадкое извращение по отношению к себе и любимой.
При изучении Библии циклоидов вдохновляет первое послание к Коринфянам, глава 13, где говорится о вере, надежде и любви, а не о запретах. Грустным циклоидам близка Книга Экклезиаста поэтичной исповедью мудрого человека и тем, что изречение «во многой мудрости много печали» имеет психотерапевтический подтекст — во многой печали много мудрости, что помогает циклоидам любить свои депрессии.
Циклоидная религиозность уживается с элементами язычества. М. Горький замечательно описал синтонно-простонародную веру своей бабушки, для которой Бог — милый друг всему живому. Она и коту-проказнику с упреком говорит: «Бога ты не боишься, злодей подлый» /17/.
Пожилому дефензивному синтонному человеку, понимающему близость разлуки с родственниками, важно верить, что и после смерти, уже оттуда, он сможет помогать им своей любовью, иначе страшно оставить их на земле с их горестями и печалями. Некоторые циклоиды, преданно любившие своих умерших родственников, в трудные минуты жизни молятся не Богу, а отцу, бабушке, матери.
Если циклоид с горячей романтической эмоциональностью не уверует в Бога, то велика вероятность, что уверует в какие-то человеческие идеалы так, чтобы можно было жить, отстаивая их и увлекая ими других.
Некоторым синтонным людям смерть предстает как успокоение. Характерен рассказ С. И. Консторума пациентке о своих переживаниях после смерти любимого брата: «Была осень. Я должен был в этот вечер читать лекцию за городом. Я приехал к зданию, было еще рано, я сел на лавочке в саду. Мимо меня шли веселые студенты, и вдруг я почувствовал, что наступит время, и я тоже умру — это будет так хорошо, легко, не страшно, — и я разрыдался. Я рыдал долго, и мне делалось все легче и легче от сознания, что я не вечен. Вот и вы знайте, что и вы умрете, и это будет естественно, без ваших ужасов» /68, с. 6/. Одним из толкований этого переживания может быть предположение, что абстрактно-аморфное бессмертие циклоиду не нужно, а если останется индивидуальность и продолжение живой, а не райски выхолощенной жизни, то останутся болящие душевные раны, и будет новая боль, так как живое без боли не живет. Тогда смерть становится лекарством от непосильной ноши страданий.

6. Семейная и сексуальная жизнь

Циклоид зависим от настроения, а оно, в свою очередь, связано с удовлетворением его разнообразных потребностей, включая сексуальные. Многие циклоидные мужчины бывают изобретательно успешны как на стадии ухаживания за женщиной, так и в самой физической близости. Приведу основные составляющие успешности их ухаживания.
1. Самое главное, без чего все бесполезно, — инициатива. Она часто мягкая, ступенчатая. Сначала поднести сумку, потом взять под ручку, затем осторожно обнять. Одни циклоиды мягко воздействуют на материнское начало женщины, рассказывая о своей жизни, вызывая к себе заботу. Другие, почувствовав, что начинают нравиться, показывают женщине, что они сильнее ее сопротивления, надеясь понравиться ей этой силой.
2. Циклоиды «чуют», что многие женщины любят «ушами», и они не скупятся на комплименты.
3. Своим поведением они дают почувствовать женщине, что относятся к ней не как к «среднему полу». Они хотят получить ответ от женского начала, поэтому к нему и обращаются букетом цветов, комплиментами по поводу внешности, душевной нежностью и т. д. Все знаки ухаживания: помочь надеть пальто, подать руку при выходе из автобуса — циклоид делает автоматически. Он хочет, чтобы в его присутствии женщина чувствовала себя именно женщиной. Для него это не унижающая тактика, а желание подарить ей поэтическое ощущение принцессы.
4. Умение подчеркнуть свое понимание женской слабости. Циклоид готов согласиться, что женщина эмоционально тоньше, в ней больше детскости, чувствительности в межличностных отношениях. Он готов быть благородно-щедрым, защищать.
5. Циклоид дает почувствовать женщине, что она находится в центре, окутывая ее предупредительным вниманием. Когда он видит, что она хочет закурить или присесть, в его руке тут же появляется зажигалка, и он мгновенно находит стул. Он показывает своим отношением, что, когда она рядом, все остальное уходит на периферию.
6. Циклоид не скрывает, что ему хочется полноты отношений с данной женщиной. При этом в нем это так естественно, без всякого стыда, что и у нее не возникает зажимов. У него нет ощущения, что физическим контактом он оскорбит женщину.
Некоторые циклоиды даже в старости бережно хранят в памяти имена и образы женщин, с которыми были близки. Даже находясь на больничной койке, предаются этим воспоминаниям, с удовольствием рассказывают о своих похождениях, если найдется слушатель. Циклоид способен любить одновременно нескольких женщин, не мучаясь от этого. Каждой он отдает себя сполна, ради каждой готов на жертву, каждая из них чувствует себя любимой.
Что касается циклоидных женщин, то некоторые из них с естественным удовольствием предаются разнообразию в сексуальных отношениях. Однако дефензивная циклоидная женщина нередко не получает никакого удовольствия, если интимные отношения происходят с человеком, которого она не любит. В этом тоже звучит синтонность, ибо подобная женщина не может «разделиться» на тело и душу. Ей нужно телом и душой тянуться к мужчине. Иначе ничего, кроме дискомфорта, получить не удается. В этом смысле даже нравственные психастенические и шизоидные женщины более способны утолять сексуальный голод с нелюбимым мужчиной. Иногда дефензивная циклоидная женщина, не получая полноты любви от мужчины, которого любит сама, не может высказать ему словесных претензий и по-детски дерзит, устраивает легкие скандалы на пустом месте (вспомним чеховскую Анну Алексеевну из рассказа «О любви»). Если циклоидный человек любовно не удовлетворен, то обостряются его душевные трудности. В отличие от психастеника и шизофренического человека циклоидам «голодно на сухом пайке онанизма».
Семья для циклоидных людей очень значимая часть их жизни. Ради семьи даже гипертима можно заставить беречь здоровье, а синтонного алкоголика — бросить пить. Циклоидная женщина, если любит своего мужа, прекрасная хозяйка, страстная любовница, друг, расторопная мать. Если с мужем отношения сложные, то самым главным для нее становятся дети, с которыми отношения кровные, неотменимые, а с мужем можно и разойтись. Циклоидный мужчина, если полностью не отдал себя делу, также хороший семьянин. Он с удовольствием встанет к плите и вложит душу в приготовление любимого блюда, чтобы потом всем вместе весело съесть его и одновременно пообщаться.
Быть может, циклоиды не воспитывают детей так методично, как тревожные люди других характеров, но не пожалеют ради ребенка ни денег, ни сил, не оставят их в беде. Циклоидный отец, ужиная в ресторане, может разрешить своему трехлетнему сынишке ползать по скатерти, опрокидывая на нее напитки и соус, смеясь над его проделками и шалостями, приходя от них в хорошее настроение. Испуганного официанта он тут же утешает: «Все оплачу. Пусть мальчишка живет». И нет в нем никакого чванства, высокомерия богатого человека, а лишь глубинная радость от возможности предоставить сынишке полноту жизни. В циклоидных семьях часто бывают гости. Шумно и весело отмечаются праздники и дни рождения, когда съезжается вся родня. Циклоидная мама успевает сделать за день сотни дел, но при этом быстро заметит, что у одного из пяти детей понурый вид, и, делая сто первое дело, быстро сунет ему градусник. Атмосфера циклоидной семьи хорошо передана Л. Н. Толстым на примере семьи Ростовых. Многие итальянские фильмы показывают гипертимно буйную семейную жизнь бедных людей с ее повышенной «температурой» чувств, криками, когда все в кучу, но при этом люди умудряются во всем как-то разобраться и еще посмеяться над собой и друг другом.

7. Межличностные отношения (особенности коммуникации)

В отношениях с циклоидом нужно быть готовым к его способности удивлять нас контрастами в калейдоскопе своего настроения. В хорошем настроении циклоид является теплым, жизнелюбивым человеком. Бывает, что циклоид душевно обогреет кого-то, а потом суховато, неприязненно, а порой и грубовато, старается от человека отделаться — самому невмоготу. Человек теряется в догадках о причинах изменившегося отношения, но вот посвежел циклоид и снова ласков и приветлив. Нередко циклоид хочет помочь всем, кто ему симпатичен. Искренне посулит какую-то помощь, затем впадает в депрессию, и все обещанное начинает казаться невыполнимым. И тогда ничего не остается, как скрываться от того, кому пообещал помощь, или грустно объяснять, что ничего не получается. Интересный пример приводит Э. Берн. «Такой человек частенько подшучивает над собой, когда бывает в хорошем настроении. В подобных случаях благоразумно ограничиться вежливой улыбкой, но от смеха воздержаться, потому что в другой раз, когда он будет настроен дурно, каждый смеявшийся будет его раздражать, хотя он сам и вызвал смех своей шуткой» /74, с. 31/.
Иной даже душевно тонкий циклоид, когда «шлея попадает под хвост», становится грубоватым, базарным, кричит и плохо слышит собеседника. Потом, когда придет в себя, и выяснится ко всему прочему, что он был не прав, то циклоид, сгорая от стыда, прячется, как ребенок, от того, с кем был груб, пока не найдет в себе решимости откровенно извиниться.
Нужно помнить, что когда циклоид, особенно излишне эмоциональный, хочет вам помочь, то ему самому очень хочется верить в возможность этого. Эта вера может оказаться поспешной и обмануть его и вас. Разумно, слушая циклоида, строго разделять факты, реальные возможности и его субъективные надежды.
Случается и так, что в последний момент остается лишний билет на интересный концерт. Его дарят циклоиду. Однако зал оказывается меньше, чем ожидали, и приглашение отменяется. Циклоид вроде бы все понял, а как загрустил, так и надулся: «Само собой, куда уж мне ваш концерт понять! Вот и не хотите меня звать». Другая похожая ситуация. На авторском вечере люди аплодируют циклоидному писателю, вручают награду. Все хорошо, все довольны, а он больше всех. Однако вечером, приуныв, он горько мучается тем, что, видимо, настолько бездарен, что ему остается только аплодировать. Наверное, если бы люди верили в его возможности, то честно высказали критику прямо в глаза. Понятно, что в обоих случаях мышлением циклоидов управляло тревожно-депрессивное настроение, мастерски помогающее находить во всем негативный смысл.
Итак, к циклоидным контрастам нужно быть готовым, но бояться их не стоит. Как только настроение циклоида улучшится, он либо сам поймет, что перегибал через край, либо ему это возможно будет показать.
С теми циклоидами, в которых больше спокойной трезвости, можно смело и открыто, разумеется, без оскорблений, спорить по делу. Если ваше мнение для дела лучше, а он делом дорожит, то он согласится с вашей правотой. У подобных циклоидов прекрасно развита компромиссность мышления, они учитывают все реальные факторы, ни одного не вытесняя, и на этой основе интуитивно «выстраивают» интегральную результирующую — это тоже проявление синтонности, полнокровно подробного резонанса на окружающее. Замечательно, когда мэром города становится такой циклоид. Занимаясь высокими политическими решениями, он не гнушается мелких хозяйственных забот. При этом высокое положение не делает его высокомерно-надменным, он остается прост и доступен.
Следует помнить, что некоторым эмоционально бурным циклоидам трудно держать в себе секреты. Они могут честно пообещать сохранить в тайне ваш приватный разговор, но пройдет время, и обещание в их памяти померкнет, зато что-то может спровоцировать на высказывание. Они могут не сдержаться и все рассказать, при этом невольно искажая важные детали.
Существуют и циклоиды с авторитарностью. Обычно она бывает шумной, как, например, у Н. С. Хрущева, стучавшего ботинком по кафедре и пугавшего иностранцев «кузькиной матерью». Однако циклоид не становится истинным фанатиком. Он может «наломать дров», а когда успокоится, то и сам нередко раскаивается. Злая мстительность по мелочам ему не свойственна. Иногда можно для виду поспорить с циклоидом, чтобы он отшумелся-разрядился, а потом уже серьезно поговорить.
Циклоидные женщины нередко болезненно переносят предменструальный период, а климактерические явления могут стать для них тяжелейшим испытанием, особенно для тех, кто отличается пышным пикническим телосложением с буйством вегетатики. «Сухие» телом женщины других характеров переносят климакс гораздо легче. Об этом надо знать родственникам, чтобы быть терпимей.
Для циклоида очень важно общение с людьми. Общаясь с некоторыми циклоидами, ощущаешь себя тысяча первым их знакомым. Некоторые из них без прохождения курсов НЛП прекрасно, по наитию, «присоединяются» к собеседнику, создают атмосферу психологического комфорта в общении. Циклоиды часто предпочитают ту деятельность, где много общения. Циклоидный учитель, даже любя и зная свой предмет, может еще комфортней ощущать себя в роли директора, с головой уходя в хозяйственные заботы, радуясь тому, что удалось что-то «выбить» для школы, как-то ее обустроить. Психастенические или шизоидные учителя, увлеченные своими предметами, даже и не мыслят себя в роли директора.

8. Дифференциальный диагноз

Ярко одетого, шумного человека люди могут принимать за истерика, в то время как это может быть циклоид. Истерик бессознательно стремится в центр внимания, а циклоид там невольно оказывается по причине своей деятельной общности. Нередко люди сами приглашают его в центр праздника жизни, например в качестве свадебного тамады. Циклоид и сам любит нравиться людям. Из этого естественного желания нравиться и рождаются кокетство, игривость, легкое прихорашивание себя, но все это жизнелюбиво и без фальши. Нет преобладания позы, ее пустоты. В легкой позе циклоида ощущается естественная теплая синтонность, а не претенциозный, демонстративный холодок.
Иногда путают буйно себя ведущих циклоидов и органических психопатов (речь о них дальше). Циклоидная гипертимность отличается содержательностью, целенаправленностью, заражает вкусом к жизни. Органическая же эйфоричность пустовато бессодержательна, в ней явно проглядывает расторможенность, благодушно-бестревожное стремление получать примитивный «кайф». Циклоиды, когда их «несут» эмоции, кажутся истероподобными или базарными, органики же в эти периоды могут производить впечатление временно слабоумных.
Еще более общительными, чем циклоиды, могут быть шизофренические люди. Этот феномен называется регрессивной синтонностью: человек постоянно откликается на все происходящее вокруг; совершенно некритично, часто бестактно, без учета обратной связи влезает во все ситуации, говорит о совершенно неуместном, включая интимное и то, о чем принято молчать. При этом он не чувствует, как его оценивают окружающие, явную иронию принимает за предложение подискутировать. Вся эта регрессивная общительность носит однотонный возбужденный характер, лишена богатой палитры красок циклоидной экспрессии. В таких людях не увидишь солнечно-печального, естественного сплава чувств, мягкости, пластики циклоида. Да и логические несуразицы их многоречия явно просвечивают сквозь их самоуверенную манеру говорить.
Вообще, для классической клинической диагностики самое главное не информация, которую сообщают о человеке третьи лица или он сам о себе, а то клиническое впечатление, которое человек непосредственно производит во время беседы. Запись и анализ этого впечатления называется психическим статусом (состоянием), который тщательно сопоставляется с полученной информацией. Только после беседы становится ясным, как трактовать эту информацию. Опытные клиницисты в большинстве случаев уклоняются от постановки диагноза, не видя пациента (что возможно для некоторых психоаналитиков).
Вот пример пусть краткого, но диагностически отчетливого психического статуса гипертимного ребенка, приведенного Г. Е. Сухаревой. «Округленное, розовое, всегда приветливо улыбающееся лицо мальчика производит впечатление жизнерадостности и здоровья. Контакт с ним устанавливается легко. Он открыт, доступен, при исследовании старается как можно лучше выполнить задание. Всякий раз справляется, хорошо ли ответил; сам всегда доволен своими ответами. Мышление конкретного типа: все придуманные им рассказы на свободные и заданные темы носят реалистический характер» /25, с. 275/.

9. Особенности контакта и психотерапевтической помощи

Контакт с гипертимным циклоидом (как взрослым, так и подростком) в силу его широкой общительности устанавливается легко. Труднее сохранить дистанцию, не допустить панибратства. Гипертимы уважают независимую индивидуальность, поэтому если вы проявите некоторую твердость и удержите дистанцию в рамках теплых, доброжелательных отношений, то они окажутся более психотерапевтичными, чем при равенстве отношений. Необходимо избегать авторитарности и директивности — в ответ на это гипертимы бунтуют.
Контакт с грустным циклоидом также устанавливается легко, если он ощущает душевное тепло, симпатию, сочувствие к себе. Ему важно чувствовать, что психотерапевт не просто изучает его, а сопереживает ему как человеку. Позвольте такому циклоиду дать выход своим горестным эмоциям, не мешайте плакать, если это случится, но ободряйте юмором, здравым смыслом.
В случае детско-родительских конфликтов полезен нижеописанный прием. Он эффективен с циклоидными подростками, так как в глубине души они остаются не безразличны к своим родителям. Данный прием я назвал: «Стань своим родителем». Вот уже 15 лет он служит мне верным помощником.
Я прошу подростка вообразить, что он уже взрослый, сам стал родителем, и у него вырос ребенок точно такой же, как он сейчас. Затем прошу подростка представить, что бы тот почувствовал на месте родителя, как бы себя повел, чем бы на это ответил подросток — а уж его-то он знает, как себя. Я помогаю «им» серьезно и подробно «поговорить» друг с другом. Потом предлагаю подростку сравнить эту ситуацию с реальной, подумать, открылся ли новый ракурс понимания отношений. Наконец, мы вместе думаем, что полезного из этой психотерапевтической ролевой игры могут взять его родители и он сам. Важно с каждым подростком осуществлять этот прием индивидуально, отталкиваясь от его особенностей, способности к эмпатии и перевоплощению. Данный прием целесообразно усиливать техниками гештальт-терапии: пустой стул, использование в речи только настоящего времени, интенсивное проживание чувств «здесь и теперь» в противоположность полусветскому разговору на тему проблемы. Техники мягкого наведения транса потенцируют описанный прием.
В психотерапии циклоидов полезна аутогенная тренировка (AT). У них это получается особенно хорошо в силу синтонной слаженности души и тела: комфортное расслабление тела приводит и душу в состояние комфорта.
Разумно посоветовать циклоиду завести дневник, в который бы он стал записывать типичные особенности депрессивного упадка, обязательно отмечая при этом, как и когда он прошел. Попав снова в депрессию, циклоид может обратиться к дневнику, обнаружить, что подобное с ним уже было, всегда проходило и, следовательно, пройдет и сейчас.
Циклоиду, в отличие от психастеника, шизоида, шизофренического человека, в депрессивном спаде необходимо стремиться к контакту с веселыми и яркими сторонами жизни. Его настроение в силу подвижности, откликаемости нередко зажигается этими впечатлениями — в то время как многим другим людям встреча с любой радостью жизни только по контрасту углубляет тоску. Хороши в этот период просмотры кинокомедий, прослушивание бодрящей музыки. Однако некоторым циклоидам полезно творчески углубляться в свою тоску, читая депрессивные рассказы, стихи, самому пробуя их писать; самое простое — прослушивание тоскливо-возвышенной музыки, например «Реквием» Моцарта.
Вспоминаю случай, когда молодой человек намеренно ходил вдоль реки и пытался представить, что ему так плохо, что он готов утопиться. Чем больше искусственно он загонял себя в депрессию, тем ярче на фоне ее сгущающегося мрака ощущал первые искры жизни, шел домой, согревался теплым чаем и постепенно выходил из депрессии. Это лишь пример, его абсолютно недопустимо использовать как конкретную рекомендацию. Однако можно пытаться искать у своих клиентов подобные переживания, чтобы разумно руководить ими. Циклоидные спады настроения можно «реабилитировать», сказав, что без них не было бы и подъемов. И не нужно в упадке так сильно переживать из-за малопродуктивности, так как во время подъема все с лихвой наверстается.
Многих циклоидов, страдающих от тревог и ипохондрий, следует приобщать к живой, практической работе, не боясь ее обилия. Смысловой корень циклоидных тревог лежит в опасении: «Вдруг не удастся жить полноценно и интересно». Когда циклоид находит интересное дело для себя, то оно становится ответом-успокоением на приведенное опасение. К тому же помогает способность циклоида увлекаться. Чтобы «разбросать» тоску, весьма полезны интенсивные физические нагрузки, особенно сочетающиеся с эмоциональным «освежением»: езда на велосипеде, прогулка в лесу и т. д. Дефензивным циклоидам существенно помогает ТТС.

10. Учебный материал

1. В рассказе А. П. Чехова «Душечка» изображена духовно несложная синтонная женщина. На том основании, что она бывает разной с разными людьми, как бы теряя себя, ее нельзя относить к истерическим натурам. Душечка противоположна истеричке. Последняя хочет быть в центре внимания и чтобы события вращались вокруг нее. Душечка в центр внимания ставит другого человека и растворяется в заботах о нем, не ожидая наград и похвалы. Она беспомощна перед своей глубинно-эмоциональной потребностью всем телом и душой служить близкому человеку. При этом она теряет себя как независимую личность. Но не жалеет об этом нисколько — ведь как своей независимостью поможешь мужу? Ее любовь по-матерински хлопотливая, абсолютно здешняя и находит свое высшее развитие в маленьком мальчике. Жить для себя она не умеет. В экранизации рассказа есть деталь, когда Душечка просит не убирать со стены портреты бывших мужей. Она их всех любит. Если бы ее мужья не умирали, она была бы верной женой для одного мужа. Оставаться же одной, никому не помогать — для нее абсолютно чужеродно, поэтому она снова влюблялась. Интересно, что некоторые умные сенситивно-беспомощные шизоиды без всякой иронии относятся к Душечке. Видимо, они чувствуют, как важна эта синтонность, для которой тревоги и заботы близкого человека есть самая большая собственная забота. Без естественно-синтонного ядра характера поведение Душечки, взятое во всей совокупности деталей, объяснить невозможно.
2. Вспомним образ синтонного мошенника Остапа Бендера, «чтившего уголовный кодекс». В нем было тепло, добрая забота к компаньонам, желание им помочь. Во все, что он делал, проникал естественный юмор. Особое внимание обратите на синтонно-талантливую пластичность его взаимодействия с людьми. Е. Л. Доценко пишет: «...гениальность И. Ильфа в дуэте с Е. Петровым проявилась еще и в удивительно точном названии типа описанного ими мошенника — комбинатор. Это не жулик, работающий в одном жанре, — обман, надувательство, грабеж, принуждение, манипуляция и пр. Это действительно комбинатор, поражающий своей инструментальной оснащенностью и гибкостью» /14, с. 261-262/.


Глава 7. Шизоидный (аутистический) характер

1. Ядро характера

Для того чтобы понять данный характер, закрепим значение за следующими понятиями и разберемся в них: 1) аутизм; 2) аутичность; 3) аутистичность.
Аутизм — это уход в себя, в свои переживания от внешнего мира. Однако данное определение чересчур широко, ибо формы выражения этого ухода и степень его выраженности могут быть различны.
Психологический аутизм присущ каждому человеку. Предпосылки аутизма содержатся уже в том, что все люди субъективно воспринимают мир, видят в окружающем то, что предопределено их деятельностью. Все, что хоть как-то отодвигает нас от реальности, можно назвать «аутизмом» в самом широком смысле слова. У каждого есть свои пристрастия, предрассудки, комплексы, страхи, иллюзии, жизненные задачи, и если человек не способен это убрать в сторону при познании мира, то он остается в плену у самого себя. Все мы живем в той или иной степени в комнате из зеркал, которые сами создали, и думаем при этом, что воспринимаем реальность.
Индивидуальность является нашей главной ценностью и инструментом творческого познания; плоха лишь «накипь» на ней: зависть, застарелые обиды, конформизм, потребность в самообмане, подкрепленная логичными рационализациями, боязнь нового и многое другое. Все это психологически инкапсулирует нас. Также свою лепту вносят схематизм и инертность мышления, эгоизм, самодовольство. Лишь медленно, по капле мы можем избавляться от такого «аутизма», если поставим это делом своей жизни. Подробно и самобытно развивал эту тему А. А. Ухтомский /75/.
Аспекты психологического аутизма — личностное одиночество и закрытость. При личностной закрытости человек может внешне легко и будто бы непринужденно общаться, но не впускает окружающих в душу, утаивая самое сокровенное (как хорошее, так и плохое). При этом он ощущает отчужденность, так как не бывает среди людей подлинно самим собой. В нем может гнездиться страх: «Если бы люди узнали меня таким, каков я есть, то не смогли бы принять и полюбить». И нужен, как говорит К. Роджерс /76/, риск, чтобы выйти из бастионов своей закрытости. Личностное одиночество предполагает заостренно самобытное развитие индивидуальности, резко отличное от стандарта. Оно приводит человека к ощущению своей инаковости, невозможности в глубине души естественно слиться с большинством.
Психотический аутизм, как он описан Е. Блейлером в небольшой, но классически значительной работе «Аутистическое мышление» /77/ — это психопатологическая стена между человеком и миром, приводящая к замурованности человека в самом себе, когда мысли и чувства теряют направляющие «удила» здравого смысла и в какофоническом разгуле ассоциативной причудливости подвластны лишь принципу удовольствия. При этом может отмечаться грубая дезориентация во внешнем мире и собственной личности.
Коммуникативный аутизм: при нем не отмечается грубой психотики (бреда, галлюцинаций), а в первую очередь страдают навыки общения с внешним миром. При раннем детском аутизме (РДА) не развиты глубинные предпосылки общения: человек не способен интегрировать окружающий мир в понятную для себя целостность и потому прячется в себя, ограждаясь стереотипными ритуалами. Человек живет как будто за стеклянной стеной. Он чужак в этом мире, в котором отдельные предметы интересны, люди же пугают своей непредсказуемостью и тем, что могут посягать на его личную территорию. Человек с РДА совершенно не выносит пристального взгляда в глаза, сильных раздражителей, прикосновений к себе.
При менее грубом коммуникативном аутизме человека не назовешь чужаком, «марсианином», но у него отчетливо обнаруживается недостаточность эмпатии, а также способности адекватно выражать для других свои мысли и чувства. Порой у таких людей слабо выражена эмоциональная привязанность к людям при нередкой симбиотической связи с кем-то одним (обычно с матерью). Важным ингредиентом является неумение правильно оценивать тонкости житейской ситуации, свое место в ней.
Человек при выраженности этих особенностей (слабость эмпатии, экспрессии, эмоциональной привязанности, житейской интуиции) производит при общении впечатление странноватой «вещи в себе». «Непонятно, про что он молчит» — так говорят о нем знакомые. Если же он заговорит, его странность и непохожесть на других еще больше бросаются в глаза. Такие люди часто не понимают окружающих и сами остаются непонятыми. Некоторые из них страдают от неумения общаться и тщетно пытаются прорваться сквозь свой аутизм, другие же спокойно пребывают в нарциссизме.
Многие психиатры, характеризуя шизоидов, часто всецело фиксируются на таком типе аутизма. Следует добавить, что у шизоидов встречаются, как правило, мягкие формы данного аутизма. Там, где имеют место грубые и нелепые нарушения коммуникативных навыков, чаще приходится думать о шизофрении.
Под аутичностью я предлагаю понимать впечатление внешней замкнутости, причиной которой является не дефект коммуникативных навыков, а душевные качества и психологические мотивации иного плана. Неуверенность в себе, ранимость, предпочтение творческого уединения шуму внешней деятельности, склонность к мечтательности заставляют некоторых астеников и психастеников хотя бы по временам отгораживаться от внешнего мира. Замыкаться в сердитой мрачности по-своему может и эпилептоид. Эмотивно-лабильный циклоид ищет уединения в периоды повышенной уязвимости.
Также аутичными бывают шизофренические люди, которые по малопонятным причинам не впускают в себя. Нередко шизофренический психотик в начале развертывания приступа, когда в душе возникает раздирающая напряженность чувств, уходит в «глухую оборону», стараясь ни словом не намекнуть о своем внутреннем состоянии. Во время разгара психоза он может разговориться, а по завершении последнего снова становится аутичным, особенно закрытым для обсуждения того, что с ним происходило во время болезни. Таким образом, аутичность, то есть замкнутость с активным сопротивлением любому проникновению вовнутрь при достаточно сохранной способности общаться может иметь различные причины и встречаться у разных людей.
Итак, мы подходим к аутистичности, то есть ядру шизоидного характера, которая свойственна не только психопатам, но и психически здоровым акцентуантам. Следовательно, определение аутистичности не должно нести в себе никакой патологии, а лишь быть душевной особенностью человека.
Вот как понимает существо аутистичности М. Е. Бурно. «Разрешаю себе толковать аутистическое гораздо уже и в несколько ином преломлении, нежели Еуген Блейлер (1927 г.). Не просто как стремление спрятаться от внешнего мира во внутренний, например с помощью галлюцинаций, бреда, нелогично аффективного мышления, а как природную склонность (проступающую нередко лишь с годами) чувствовать движение своей души более или менее самостоятельным от тела, то есть независимым от тела своим происхождением. Чувствовать душу свою «самособойной» (аутистической) частицей изначального вечного Духа, правящего миром, чувствовать себя, больше или меньше, во власти Духа. Различными словами обозначается Дух: Бог, Истина, Гармония, Красота, Смысл, Творчество, Вечный Разум, Личность, Цель, Абсолютный Принцип, Нерушимое» /78, с. 36/.
Итак, по мнению М. Е. Бурно, аутистичность всегда предполагает известный отрыв от реальности, создает предпосылки для чувства первичности Духа, из которого вырастает идеалистическое мироощущение. Такая трактовка аутистичности вызывает несогласие со стороны некоторых исследователей. Однако хочу заметить, что к подобному определению М. Е. Бурно, видимо, привела многолетняя психотерапевтическая практика, которая убедительно подтверждает, что самая эффективная помощь таким людям состоит в том, чтобы они осознали, что являются искоркой пламени Духа, который их бережет. Понятие аутистичности в отличие от аутизма характеризует не столько сферу общения между людьми, сколько особенность внутреннего мира человека.
Необходимо отметить, что шизоидный характер часто неотделим от духовных и философских поисков. Эта особенность характера накладывает обязанность на текст, который должен ввести заинтересованного читателя в сложный аутистический мир этих людей.
Суть одухотворенно-философской аутистичности — в способности отрешаться от непосредственной реальности, в которую мы все погружены, так что в этой отрешенности из далекой глубины начинают проступать тайные письмена. К ним шизоид начинает подбирать символический ключ, который находит в сокровищницах своей души. Он стирает налет второстепенностей, шелуху малозначимых подробностей, и его взору открывается более широкое панорамное видение. Все это делает шизоида углубленным той самой глубиной, что лежит по ту сторону непосредственной действительности.
В идеалистических построениях как вечный лейтмотив звучит: реальный мир — только покрывало, срывая которое, обретаешь всю полноту реальности, той самой, глубже и помимо которой уже ничего нет, ту самую, что не происходит из чего-то иного, а лишь из себя же самой, а все остальное из нее. Эта Реальность и есть Аутистичность с большой буквы. Если аутистичность есть самособойность (перевод термина), то эта Реальность и есть высшая самособойность, завершенная и завершаемая сама собой, осуществленная, сама в себе живущая Гармония. Для верующего шизоида — это Бог, для неверующего — что-то, что Бога заменяет. Шизоидная (аутистическая) душа живет под знаком поиска высшей Гармонии. И мука такого человека — завершить свою аутистичность, замкнуть ее Гармонией.
Самособойность, по своей внутренней логике, требует возврата к истоку. Суть духовного поиска шизоида — стремление к замкнутости, даже еще точнее, замкнутости, которую созидает и несет в своей душе зрелый шизоид. Замкнутость в данном контексте — внутренняя характеристика, стиль, строй душевной жизни, а не атрибут внешнего имиджа. Это волшебный, сияющий миг, когда кладется последний камень, и все здание оживает ослепительной Красотой. В то же время существует много внешне замкнутых людей, не знающих этой внутренней волшебной работы. Эти люди — аутичны, не аутистичны. В зависимости от особенностей, аутистичность можно сравнивать с замкОм (если она схематична, груба, малоталантлива), ЗАмком (если она величественна, сложна, многоярусна) или Небом (если она, прорываясь сквозь все ограничения, растворяется в бесконечности).
Аутистическое (самособойное) размышление и чувствование мало опираются на реальные земные факты, однако это не ошибочность, а особенность такого мышления. Реалисты живут и мыслят в тесном соприкосновении с реальной жизнью, а шизоиды поднимаются, отрываясь от реальности, все выше и выше к вершине Духа. По мере этого восхождения мысль отталкивается уже не от фактов жизни, которые остались далеко внизу, а сама от себя. Одно понятие переходит в другое, третье, между ними возникает сложная мыслительная игра. Мысль все более очищается от аромата земной реальности и входит в разреженный воздух царства чистых понятий. Способность мышления к саморазвитию составляет его аутистическую сущность. Чтобы почувствовать это мышление, с его миром чистых понятий, можно обратиться к «Науке логики» Гегеля, учебнику по высшей математике или теоретической физике, какой-либо религиозно-мистической доктрине. Одна из книг Г. Гессе называется «Игра в бисер»; имеется в виду игра высокими отвлеченными понятиями.
Аутистическое мышление развивается не по велению фантазии, а руководствуясь интуицией, которая лежит глубже сферы эмоций. Шизоид ощущает себя не капризным ребенком, а слугой Невидимого. В его душе есть некий внутренний голос, указующий перст, нарастающий зов, прислушиваясь к которому, работает математик, верит верующий, толкует психоаналитик, творят художник, поэт и философ. Это интуиция, голос Источника внутри ищущего. Критерием истинности подобного мышления выступает внутренняя согласованность мысли, ее завершенность, — когда нельзя ничего отнять или добавить без того, чтобы не нарушить гармоничное единство. Чем выше поднимается шизоид в своем духовном восхождении, тем более совершенная Гармония ему открывается. На определенной ступени подъема возникает качественный скачок: шизоид ощущает, что произошел прорыв к Духовному первоисточнику, что он к нему ближе, чем к Земле.
Таким образом, если с аутизмом ассоциируются закрытость, недостаточность, дефектность, то с аутистичностью — богатство души, открытость Высшему, способность жить в царстве отвлеченных понятий, ощущение первородства Духа над материей, обретение неземной Гармонии, причащенность к ней собственной души и, может быть, ее бессмертие.
У аутистичности с аутизмом есть общий признак — отрыв от реальности. Это предусловие того и другого, но если при аутизме нередко открываются ворота психопатологии, то при аутистичности этот отрыв есть необходимое условие для поиска Гармонии в неземном. Аутистичность изнутри (то есть так, как переживает ее сам шизоид) есть не самособойность, а Боговдохновенность душевных и мыслительных переживаний. Для тех, кто неспособен уловить эту Боговдохновенность, она вырождается в самособойность. Нередко для реалиста шизоид — сказочник, для себя же, ощущая великую неслучайность движений своей души, он — пророк, глашатай, инструмент и мастер Бога, проводник внеземного. Аутистичность для шизоида есть обнаружение Невидимого, но Сущего.
Однако и среди аутистов не все идут к вершине Духа. Кто-то останавливается на той или иной ступени и занимается не метафизикой, мистикой, богословием, а математикой, символической поэзией, теоретической физикой, глубинным психоанализом и многим другим. Не всякая аутистичность несет на себе оттенок возвышенного, нередко она проявляется в гораздо более скромных формах и выступает как известная самостоятельность, независимость «Я» от внешних влияний и событий. М. Е. Бурно отмечает, что «во многих случаях (чаще несложных и даже примитивных) аутистичность сказывается внешне просто защитной нелюдимостью, трудностями общения с людьми и соответственно очень скупыми контактами с уходом в какую-либо профессиональную «скорлупу» /10, с. 116/.
Немало среди шизоидов и примитивных рассуждателей, переливающих понятия «из пустого в порожнее», этот процесс тоже есть аутистичность, но бедная, резонерская. Однако примитивная и высокая аутистичность имеют родственную связь, как проницательно это заметил, естественно, не употребляя терминов, В. Набоков. Он вспоминает гоголевских мужиков, которые без всякой практической надобности и пользы для себя, резонерски предаются рассуждениям о том, доедет ли колесо до Москвы или до Казани. Набоков пишет: «Фантазия бесценна лишь тогда, когда она бесцельна. Размышления двух мужиков не основаны ни на чем осязаемом и не приводят ни к каким ощутимым результатам; но так рождаются философия и поэзия...» /79, с. 82/.
Читая выразительнейшие характеристики шизоидных людей у Э. Кречмера, понимаешь, что он описал все вышеуказанные феномены (аутизм, аутичность, аутистичность), не сосредоточившись на их различении. В его описаниях просматриваются, кроме настоящих шизоидов, больные шизофренией, а также люди, предрасположенные к ней, и те, кто уже перенес приступ болезни, выйдя из него с психическим изъяном. Таким образом, Кречмер не делал акцента на строгой дифференциальной диагностике, полагая, что эти состояния могут малозаметно переходить друг в друга.
Еще до Кречмера изучением шизоидов занимался Йозеф Берце, который пришел к выводу, что шизоид и «кандидат в шизофреники» — разные люди. Главное отличие Берце видел в изначальной, изнутри идущей лености, вялости, пассивности, что характерно, по его мнению, для начинающейся шизофрении и нехарактерна для шизоидов.
Кратко, но отчетливо сформулировал отличие шизофренического больного от шизоида П. Б. Ганнушкин: «Единственно прочным критерием во всех таких случаях надо считать наличие признаков эндогенно обусловленной деградации личности, как бы эти признаки ни были иногда незначительны» /4, с. 31/. Он отмечал аутистическую оторванность шизоидов от внешнего, реального мира, но подробного анализа аутистичности не оставил. Видимо, Ганнушкин не мог прочувствовать аутистичность изнутри, как ее переживают и ощущают сами аутистические люди. Его описания шизоидов обижают некоторых людей этого склада. Зато он оставил нам замечательный, остроумный образец восприятия шизоида реалистическим человеком. Меня не покидает ощущение, что Ганнушкин изобразил в основном примитивных представителей данного типа, а возможно, в его описания попали и некоторые шизофренические люди /4, с. 26-32/. Интересно, что П. Б. Ганнушкин практически не упоминает о тяге шизоидов к Гармонии, что, как показывает психотерапевтическая практика, является, особенно в духовно сложных случаях, наиважнейшей потребностью этих людей.
Мягкие формы шизоидного коммуникативного аутизма тесно связаны с аутистичностью. Психологически понятно, что шизоид, природой своей души предрасположенный к интуитивно-глубинному погружению в себя ради поиска Гармонии, беднее оснащен коммуникативными навыками, чем, положим, циклоиды и истерики, для которых очень важно все, что происходит в повседневной жизни вокруг них.
Важным моментом душевной жизни шизоида является сформулированная Э. Кремером психэстетическая пропорция: сосуществование в одном человеке сверхчувствительности и холодности. Кречмер пишет: «Только тот владеет ключом к пониманию шизоидных темпераментов, кто знает, что большинство шизоидов отличаются не только чрезмерной чувствительностью или холодностью, а тем и другим одновременно, и при этом в совершенно различных комбинациях» /71, с. 473/. То есть шизоид может удивлять неожиданной чувствительностью к одним вещам, которая как бы плохо вяжется с безразличием к другим. У Кречмера данная особенность не увязана со всей суммой психики шизоида, характерологически понятно не разъяснена.
М. Е. Бурно полагает /78, с. 37/, что психэстетическая пропорция неотрывна от шизоидной аутистичности и тяги к Гармонии: шизоид чувствителен к тому, в чем он, порой бессознательно, ощущает проявление Духа, связь с ним, и менее чувствителен к тому, в чем такого проявления и такой связи не видит. Порой красивое экзотическое насекомое или древняя черепаха пробуждает в нем высокое чувство Совершенства, Вечности, а любящий его близкий родственник, своим брюзжанием и внешним видом лишь ломающий внутренний строй его души, невольно вызывает отчуждение и холодное отношение. Таким образом, парадоксальность эмоциональной чувствительности шизоида имеет внутренне понятное смысловое обоснование.
Гармония может быть обнаружена не везде: как существуют линии магнитного поля, так для шизоида существуют такие линии в жизни, где он избирательно находит свою Гармонию. Разные шизоиды по-разному ощущают Дух, и соответственно их линии Гармонии разные, что создает для каждого шизоида свой рисунок значимого для себя. У одних эта Гармония предельно эстетизирована и приподнята над вопросами нравственности или безнравственности. У других она прочно сцепляется с теми или иными нравственными постулатами. У третьих тесно связана с житейскими мелочами.
Так, одухотворенная шизоидная женщина не может дома расслабиться, заняться творческими делами, если книги в шкафу хаотично переставлены, а ребенок не выполняет режим дня. Для ощущения Гармонии ей нужно, чтобы в доме все было так, как уютно ее душе, без чего для нее невозможна творческая работа. В этом нет эпилептоидной авторитарности, так как домашний непорядок остро травмирует ее, и, психологически защищаясь, она вынуждена заставлять своих домашних подчиняться себе. Вообще же, если ее чувство внутренней Гармонии не разрушается, желание командовать ей антипатично, она сама боится тех, кто командует. Когда линии ее Гармонии приподнялись над бытом религиозной, мистически-духовной увлеченностью, то быт перестал ее остро ранить.
Поскольку у разных шизоидов разное ощущение Гармонии, то им трудно найти взаимопонимание друг с другом. Для реалистов же то, что для шизоида сверхзначимо, часто оказывается причудливой чепухой. Порой даже психологичному шизоиду трудно донести до окружающих суть своих переживаний так, чтобы они были полностью приняты. Неполным, частичным пониманием шизоид, в отличие от других характеров, бывает неудовлетворен. Понять другого человека ему самому тоже сложно: ибо глубоко понять — это на краткий миг соединиться душой, а как это сделать, если то, что для него свято, для другого вообще не существует. Если аутизм, то есть невозможность адекватно выразить себя, шизоидом может переживаться как терпкое, горькое чувство одиночества, как собственный дефект, закрытость, то аутистичность в моменты вдохновения воспринимается как открытость, способность видеть и чувствовать то, что скрыто от других.
Как же возможно встретиться с Духом и выразить эту встречу на языке реального мира? Встреча может быть непосредственной во время мистического экстаза, дзен-буддистского сатори, медитации, молитвы, в особые периоды жизни. Подобная встреча таинственно остается в душе, и обычные слова не в силах ее выразить. Легче и чаще удается встретиться с Духом и материально воплотить эту встречу через символ.
Символ — это живой знак духовно бесконечного. Как отмечал Юнг: «Знак всегда меньше, нежели понятие, которое он представляет, в то время как символ всегда больше, чем его непосредственный очевидный смысл» /80, с. 51/. Действительно, знак, обозначающий бензоколонку, больницу, столовую — всегда меньше обозначаемых объектов, является скупым, безжизненным слепком с них. Другое дело символ.
Лик на иконе несравнимо больше, чем портрет, в нем, за ним — бесконечность Божественной святости. Когда верующий предстоит иконе, то не он смотрит на нее, а Лик божий зрит сокровенные мысли в его душе.
Символ богат и жив, это дверца в глубинное, а не дорожный указатель. Одинокая хрупкая снежинка, в темноте лунной ночи падающая на холодную неприветливую землю, может переживаться кем-то, как символ человеческой судьбы. Символ тяготеет к бездонности, многозначности. Знак чем однозначней, тем лучше; символ чем полифоничней, тем ценнее. Животное может неплохо распознавать знаки, но понять символ оно неспособно. Символ раскрывается лишь духовному взгляду. При плоском, механическом взгляде он вырождается в знак. Таинственная многозначность символа не просто приписывается ему, а в момент духовной встречи раскрывается как живущая в нем, из него. Для шизоидов символами могут являться иконы, полотна В. Кандинского, А. Матисса, Н. Рериха, М. Нестерова, А. Модильяни и многих других. Символами является восточный сад камней, японская икебана, философичные хокку, многие стихи М. Лермонтова, А. Ахматовой, Н. Гумилева, А. Блока, Б. Пастернака.
Приближение к Духу также возможно передать волшебно-сновидными образами, лишенными полнокровной земной телесности, тяжести материального, что можно видеть на картинах Боттичелли, Шагала, Борисова-Мусатова и других. Кинорежиссер Андрей Тарковский в своих фильмах нашел удивительный язык сновидений, когда даже пролитое молоко, капающее со стола на пол, чарует нас чем-то нездешним. Вся вроде бы обычная реальность сдвинута каким-то таинственным образом и оживает неведомой жизнью. Слушая наиболее возвышенные произведения Баха и Бетховена, ощущаешь небесную высоту, на которую возносится их необычайно стройная, гармоничная музыка. Подобной высоты не ощутишь в музыке синтонных композиторов.
Интересно, что телосложение, жесты, форма лица шизоидов нередко несут в себе символику. Возникает ощущение, что человек жестами не только комментирует свою речь, но и будто бы пишет ими некие тайные, загадочные письмена (вспомним пластику движений французской певицы П. Каас и мимического актера Марселя Марсо). Порой внешние проявления шизоидного человека не дают судить о том, что скрывается за ними.
Э. Кречмер писал, что «многие шизоидные люди подобны римским домам и виллам с их простыми и гладкими фасадами, с окнами, закрытыми от яркого солнца ставнями, но где в полусумраке внутренних помещений идут празднества» /71, с. 468/. Для шизоидов, по наблюдениям Кречмера, характерно лептосомное телосложение: узкий крепкий стан, вытянутое лицо и острый длинный нос. Но, как показывает практика, может встречаться и астеническое, и диспластическое телосложение с нередкими здесь элементами легкой эндокринной аномалии. Иногда отмечается сложение тела, похожее на пикническое. Нередко шизоидная лептосомность несет в себе крепкую, сухую жилистость, в таких случаях, как правило, отмечается хорошее телесное здоровье.
Итак, ядро шизоидного характера можно представить следующим образом:
1. Аутистичность: самособойность мышления и склонность к идеалистическому мироощущению, тяга к Гармонии.
2. Мягкие формы коммуникативного аутизма.
3. Заостренные переживания личностного одиночества и закрытости.
4. Психэстетическая пропорция по Э. Кречмеру.
5. Причудливо неестественное отношение к жизни с точки зрения обыденного здравого смысла, но психологически цельное, понятное, исходя из аутистических особенностей данного характера.
Итак, шизоид всегда аутистичен, часто выглядит аутичным (замкнуто-углубленным). Нередко у него недостаточно развиты навыки общения (коммуникативный аутизм). Даже те шизоиды, которые умеют внешне элегантно, раскованно общаться, в душе, как правило, ощущают горечь личностного одиночества и закрытости, «стеночку» между собой и людьми (люди ее ощущают тоже). При всей общительности они все равно остаются как-то сами по себе, не сливаясь с собеседником. Все основные особенности шизоидного характера могут быть выведены из главного в нем — аутистичности. Психопата данного характера называют шизоидом, акцентуанта — шизотимом. Все вышеописанное, только в более мягкой форме, относится и к шизотимам.
Аутистическим людям присуща самостоятельность мнений и решений, как и самодостаточная погруженность в мир своих мыслей и интересов. Однако эти черты нельзя уверенно поместить в ядро характера, так как и среди шизоидов встречаются внушаемые, ведомые люди. Ряду шизоидов характерна выраженная тяга к общению, поиск понимания, человечность — они могут завидовать самодостаточным собратьям по характеру, но сами такими стать не захотят.
В описании ядра характера я подробно опирался на свою статью «О шизотимной аутистичности» /81, с. 29-34/, где в тонкостях представлена возвышенно-философическая аутистичность, которую в данной книге я дополнил иными вариантами.

2. Особенности проявлений в детстве и юности

Родители рано начинают чувствовать, что их ребенок не такой, как все. С одной стороны, ребенок несколько отрешен от происходящего вокруг, с другой стороны, отличается чрезмерной впечатлительностью. В детском саду такие дети играют рядом с другими детьми, но не вместе. С шести-семи лет они тянутся к разговорам со взрослыми на взрослые темы. В них нет детской непосредственности, они чересчур серьезны, сдержанны и холодноваты. Часто отмечается несоответствие между высоким интеллектом и недоразвитием двигательной сферы, навыков самообслуживания. Рано выявляется интерес к отвлеченному. Они легко усваивают разнообразную символику. Некоторые рано начинают чувствовать красоту природы и искусства, ощущать духовное измерение жизни. Обучаются читать и писать при минимальной помощи взрослых. Для некоторых из них книга важнее товарища. У одних отмечается плохая координация движений, нескладность, неуклюжесть, другие геометрической четкостью движений напоминают солдатиков. Мимика часто манерная или однообразная, внутренние переживания в большей степени передает взгляд, который бывает живым и переменчивым.
Излагая свои мысли, такие дети делают это логично, но своеобразно. Хорошо оперируя абстрактными понятиями, многие из них теряются в разговорах на простые, бытовые темы.
Г. Е. Сухарева пишет: «Некоторые из них обнаруживают особое пристрастие к схематизму, логическим комбинациям. Мальчик 14 лет говорил: «Мои убеждения для меня священны. Если факты говорят против моих убеждений, я должен проверить факты, чтобы поискать в них ошибку» /25, с. 280/. Для многих из них самое интересное — это мысль, поэтому такой школьник, поняв суть химического опыта, с крайней неохотой выполняет его. Шизоидные дети бывают отвлекаемы, но не на внешнее, а на то, что происходит у них внутри. По этой причине они рассеянны, не замечают того, что происходит у них под носом.
У некоторых шизоидных детей рано проявляются способности к самоанализу. Они критично замечают свое отличие от большинства сверстников, в глубине души мучаясь комплексом неполноценности по этому поводу. Дети нередко выбирают шизоидов мишенями для насмешек и издевательств. Некоторые шизоидные дети, беспомощно страдая от этого, ненавидят школу. Часть из них способна необыкновенно решительно постоять за себя. Как выразился один мальчик: «Если я позволю этим шалопаям хоть раз унизить себя, то всю оставшуюся жизнь не смогу себя уважать».
В старших классах могут добиваться авторитета хорошими знаниями в значимых для подростков сферах: музыка, компьютеры и др. Ряд шизоидов достигают больших успехов в боевых искусствах, овладевая не только техникой боя, но и его духовной стороной. Некоторые шизоиды отличаются не только ранним интеллектуальным, но и духовным развитием, умением по-взрослому защитить себя. Вспоминаю одного десятилетнего мальчика, который правильно решал математические задачи, но не тем способом, которого требовал учитель. Учитель, устав от упорства мальчика, стал кричать на него. Мальчик, не проронив ни слова, выслушал учителя, а затем сказал: «Крик в математике аргументом не признается. Вы мне высказали свое мнение, я Вам свое. Большего мы сделать не способны, а потому нет смысла дальше спорить». Став взрослыми, такие люди сожалеют о том, что в детстве с ними обращались, как с детьми, в то время как им хотелось общаться на равных.
У девочек склонность к абстрактному рассуждательству, отвлеченным идеям менее выражена, чем у мальчиков. Однако они любят слушать и вникать в рассуждения других. Таким девочкам чаще, чем мальчикам, свойственна причудливо-капризная игра эмоциональных состояний. Они часто душевно закрыты. Порой им труднее, чем мальчикам, так как от них ожидают заботливости, теплоты, открытых эмоциональных проявлений.
От шизоидных детей и подростков не стоит ожидать полной ответственности. Если контакт с ними устанавливать не через их увлечения и интеллектуальные построения, то он возникает очень медленно. Нужно иметь в виду, что они крайне тяжело переживают разочарование в собственных идеалах. В случаях житейских проблем, когда требуются немедленные действия, некоторые шизоиды «убегают» в свои увлечения, иногда очень далекие от повседневной жизни (например, история Англии XVII века, древние языки и т. д.). Вообще, часто шизоидный психопат талантливо приспособлен к узкой сфере деятельности, которой готов отдавать всего себя, а неинтересные занятия вызывают у него отторжение или депрессивные состояния, в случае если жизнь вынуждает ими заниматься.
А. Е. Личко отмечает у некоторых шизоидов связь замкнутости с недостатками интуиции — «неумением догадаться о не сказанном другими вслух, угадать их желания, чувствовать их переживания, неприязненное отношение к себе или, наоборот, симпатию и расположение, уловить момент, когда не следует навязывать свое присутствие» /6, с. 52/.
Шизоиды способны терпеть мелочную опеку родственников, если те не вторгаются на заповедную территорию их сокровенных мыслей и переживаний. Делинквентное поведение для них нетипично, однако возможно. Иногда асоциальными поступками (кражи, драки) шизоид доказывает сверстникам и своему самолюбию, что он тоже «крутой» и смелый, а не маменькин сынок или школьный отличник. Порой его пребывание в уличных компаниях неотрывно от его рассуждений о свободе личности и несовершенстве существующего социального порядка. В своих компаниях шизоидные ребята, в отличие от панков, рокеров, металлистов, пытаются создать общее духовное братство — вспомним хиппи, молодежную систему «people». Могут они прибегать и к наркотикам с целью познания восточной философии, глубинного исследования сознания. Нередко как коммуникативный допинг используется алкоголь.
Некоторые молодые шизоиды упорно борются с просыпающимся половым влечением, ощущая его низким, животным. Также в этом вопросе их может пугать, что из-за полового влечения им придется теснее войти в мир людей, знакомиться с противоположным полом, быть может, подвергаясь отвержению.
Типичным для юношей (реже девушек) данного характера является так называемая философическая интоксикация. Они в ущерб другим сторонам жизни фанатично увлекаются философией, пытаясь найти ответы на вечные вопросы. Если циклоиду, эпилептоиду важно получить самостоятельность в реальной жизни, то шизоиду необходимо ощутить свою самостоятельность в мире духовных ценностей и идей. Их увлечение философией органично их личности, вытекает из философичности, которая была им свойственна с отрочества и нередко носит продуктивный характер. Шизоидам важно действительно найти ответы, и они целенаправленно этим занимаются, нередко приобретая эрудицию в области философии. В то время как больные шизофренией начинают философствовать внезапно для тех, кто их раньше знал. В их рассуждательстве присутствуют нелепости, бредоподобное фантазирование, целенаправленной продуктивности крайне мало.

3. Варианты шизоидного характера

Распространенное деление шизоидов на сенситивных (гиперчувствительных), анестетических (холодных), экспансивных (односторонне деятельных) имеет свои основания /82, с. 245/, но это скупое деление совершенно не охватывает удивительного многообразия людей данного характера. Пожалуй, ни в одном другом характере мы не встретим такого бескрайнего количества еще не описанных вариантов: шизоиды различаются между собой гораздо больше, чем эпилептоиды, астеники и др. Подобное разнообразие людей шизоидного круга отмечал Э. Кречмер /71, с. 494/. В кречмеровских описаниях шизоидов мы встречаем образы отрешенного от жизни чудака с отвлеченными идеями; стильного, холодноватого, тонко чувствующего аристократа, ценителя искусства и красоты; горячего душой идеалиста, готового все принести в жертву ради своего идеала; холодного, не теряющего головы, расчетливого дипломата или деспота; тупого безразличного типа, поросшего «мхом» отшельника с ипохондрическими причудами. И это еще не вся галерея образов. Представляется конструктивным выделение не только вариантов характера, но и выделение вариантов аутистичности как таковой.
1. Мистическая, глубинно-интуитивная аутистичность. Такие шизоиды ощущают свою душу как каплю бесконечного океана Духовности. Главная цель жизни такого человека — преодолеть свое отчужденное земное существование и вернуться в океан, туда, где его родина. При этом шизоидам не страшно потерять свою индивидуальность, так как они ощущают, что капля при встрече с океаном безвозвратно не растворяется в нем, а, соединяясь с его бесконечностью, сама становится Океаном. Мистики всех времен и народов ощущали эту возможность.
2. Структурированная бесконечность Духа. Условно я бы назвал такую аутистичность баховско-гегелевской. В отличие от предыдущего типа аутистичности, мистически не изреченной в словах, эта аутистичность характерна для шизоидов, стремящихся подняться на вершину Духа с помощью логических символов и понятий, создав из них крепкую философскую систему. Это видно на примере Гегеля, который, начав с понятия «чистое бытие», добирается до вершины Абсолютной Идеи. Это торжественное интеллектуально-духовное восхождение эмоционально комментирует математически стройная музыка И.-С. Баха.
3. Несколько родственна описанной аутистичности не философская, а научная структурированность бесконечности теоретического познания, которую мы видим в высшей математике, теоретической физике, астрономии. В сферах этих наук господствует чистая мысль. Нередко такие ученые ощущают, что ими руководит не земной здравый смысл и факты жизни, а глубинная интуиция. В моменты своего творчества они чувствуют себя ближе, чем обычные люди, к бесконечности Вселенной, замыслу Творца. Поэтому, как известно, среди великих ученых-теоретиков было немало идеалистов и верующих людей. Нередко такими учеными руководит поиск не практической пользы, а теоретической Гармонии. Порой они говорят: «Эта гипотеза недостаточно красива, чтобы быть истинной».
4. Восточная (эманационная) и Западная (библейская, креационная) артистичность. Эманация значит излучение. Как солнце эманирует луч света, так бесконечный Дух излучает духовное сияние человека. Совершенно иная картина духовных взаимоотношений рисуется в Библии. Бог создает человека своей бесконечной творческой мощью из праха земного. Для многих реалистов эти различия несущественны, для шизоидов же разных убеждений они принципиальны и оказывают влияние на все их мироощущение.
5. Камерная аутистичность. Здесь нет глобального размаха, такой человек не рвется на вершину Духа, не хочет им «овладеть». Философичная масштабность аутистичности, представленная в описании ядра характера, такому человеку не созвучна, и он к ней не тяготеет. Такому шизоиду близка не мистика, философия, религия, а красота в ее особых камерных проявлениях, в которых нежно светятся Гармония, Дух, — как в маленькой капельке росы ласково отражается солнце. Стихи аутистических поэтов, песни бардов, нежные музыкальные волны Вивальди, Сен-Санса, Шопена, уютно-замкнутые первозданные уголки природы (например, Коктебель) проникают этим людям глубоко в сердце. Выразительными иллюстрациями камерной аутистичности являются «Маленький принц» Экзюпери и японские трехстишия — хокку.
Хокку — это переживание прекрасного в скромном букете простых слов, с изящной подчеркнутостью этой простоты и философической прочувствованностью. У шизоидов есть любимые хокку, при чтении которых они от удивления замирают и еще долго остаются потрясенными. В хокку, как и в дзен-буддизме, снимается шелуха условностей, искусственности, и обнажается вечная, спонтанная красота обыденного мира.
Часто для таких шизоидов наибольшая «концентрация» чудесного сосредоточена не в необычных парапсихологических и природных феноменах, а в глубинном переживании, которое может быть выражено словами: «Как удивительно, что этот мир существует». Согласно Л. Витгенштейну, это является выражением наиболее чистого мистического переживания мира как чуда /83/.
Приведу метафору камерной аутистичности, в которой вершина горы символизирует Вершину Духа. Подобные люди не идут к Вершине, а как бы останавливаются на уютном склоне горы, где еще ощущается теплота земной жизни, но воздух уже разреженней. Вершина горы закрыта облаками, сквозь их просвет человек бросает на нее взгляд, чаще же смотрит на утренние росинки на свежей траве, в которых отразились великая Истина и Красота неба и солнца. Нередко трепетной камерной аутистичностью отличаются шизоидные и шизотимные женщины.
6. Аутистичность экстатических состояний. Многие формы йоги и другие духовные практики ставят своей целью прорыв к высшим ступеням сознания, то есть экстазу — выходу за рамки обыденного сознания. Это может проявляться и вне духовных традиций. Есть безоглядно смелые шизоиды, которые во время острейшего риска испытывают не просто азарт, а экстаз: в момент страха они ощущают, что поднимаются над ним, над собой и как бы над всем. Приходящее состояние прорыва в духовную свободу важнее жизни и смерти, вне рамок добра и зла. Аналог этого мы можем найти в боевых искусствах Востока. Хорошей иллюстрацией является фильм «На гребне волны» («Break point»). Главный герой, Боди, не тривиальный хулиган, а шизоидный романтик. Опасность для него имеет духовный смысл: на гребне ее одновременно теряешь и находишь себя. К преступлениям его влечет не страсть к наживе, а стремление испытать горячую свободу Духа, не дать ему погаснуть в скучной и размеренной повседневности.
Сюда примыкают и некоторые альпинисты. Альпинизм, покорение вершины ради преодоления себя и взгляда на землю с максимально высокой точки зрения, является как бы материально воплощенным аналогом духовно-интеллектуальной аутистичности.

<< Пред. стр.

стр. 3
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>