<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Интересную самолечебную особенность маскированных депрессий подметил М. Е. Бурно. Он пишет, что природа человека стихийно защищается от невыносимой душевной боли, в том числе депрессивными масками. «Навязчивость... придает «черной» аморфной душевной напряженности содержание, указывающее, что нужно такое навязчивое сделать, чтобы она, эта напряженность (депрессивный корень навязчивости), ослабела. Тягостные телесные ощущения, физические боли, в которые «переплавляется» душевная напряженность-тоска, отвлекают от душевной муки. Деперсонализация обезболивает... Наступает неспособность душевно переживать, тревожиться, мучиться — от эмоциональной измененности в виде онемения души. Бывает, депрессивный больной мучается и от этого душевного бесчувствия: ребенок серьезно заболел, а он, отец, не способен переживать; увольняют с работы, неизвестно, как кормить семью, а ему все равно. Но если бы человек этот знал, что природа защищает его бесчувствием от острой безысходной тоски, он, возможно, не клял бы себя так за эту свою деперсонализационную бесчувственность... Так волшебно вершится защитно-приспособительная работа организма» /109, с. 51/.
С депрессивными больными возможна глубокая когнитивная (познавательная) терапия. Она опирается на концепцию когнитивной триады А. Бека.
1. Негативная оценка себя. Пациент воспринимает себя дефектным, неадекватным, несостоятельным. Ему присуща тенденция объяснять все неприятные эпизоды своей психологической, моральной или физической дефектностью. Из-за этой дефектности он, как ему кажется, не нужен людям, бесполезен. И наконец, он полагает, что у него нет качеств, которые помогли бы ему достичь счастья и удовлетворенности.
2. Склонность к негативной интерпретации текущих событий. Больному кажется, что мир состоит из непомерных требований и непреодолимых препятствий. Можно наблюдать, как пациент негативно толкует обстоятельства, в то время как возможны более достоверные, альтернативные толкования. Их можно довести до сознания больного и, таким образом, показать ему, что он подгоняет факты под заранее сделанные негативные выводы.
3. Негативное восприятие будущего. Он прогнозирует бесконечное продолжение трудностей и страданий в будущем. Ему кажется, что если он предпримет какое-то начинание, то его ждет неудача.
Когнитивная модель А. Бека рассматривает депрессивный синдром как следствие активизации негативных когнитивных паттернов /73, 110, 111/. Он подчеркивает, что если пациент неоправданно думает, что его отвергают, то он испытает такую же реальную печаль, как если бы его отвергали на самом деле. Паралич воли проистекает из пессимизма. Если человек предполагает отрицательный результат, он не будет его с энтузиазмом добиваться. Суицидальные намерения объясняются желанием уйти от неразрешимых проблем и невыносимых ситуаций. Депрессивный человек воспринимает себя ненужным балластом и соответственно полагает, что всем, включая его самого, будет лучше от его смерти.
С когнитивной позиции становится понятной повышенная зависимость от других людей. Поскольку депрессивный человек воспринимает себя беспомощным, то ему кажется, что он неспособен справиться с жизненными повседневными задачами. Следовательно, он ищет помощи и поддержки от других, которых он считает более компетентными и способными.
И наконец, когнитивная модель проливает свет на понимание физических симптомов депрессии. Пациент полагает, что он обречен на неудачу во всех начинаниях, и потому апатичен и бездеятелен. Негативное восприятие будущего (ощущение бесперспективности) может приводить к психомоторному торможению /73, с. 11, 12/.
Отталкиваясь от когнитивной модели, А. Бек проводит психотерапию депрессий. Одно знакомство с когнитивной триадой Бека уже помогает депрессивному человеку в чем-то лучше себя понять. Бек рассматривает депрессивные высказывания пациента как научные гипотезы и предлагает пациенту проверить их правильность (иногда для такой проверки требуются специальные процедуры и техники). В результате этой проверки пациент убеждается в ложности этих гипотез и начинает воспринимать мир реалистически. Бек исходит из того, что человек в депрессии, как правило, способен на большее, чем сам полагает, и помогает пациенту убедиться в этом.
Другим достоинством Бека является умение вскрыть внутреннюю депрессивную речь пациента, протекающую в малозаметной форме «автоматических» мыслей, и трансформировать ее в рациональные суждения. Бек также обнаружил, что сознание депрессивного пациента «забито» ригидными, нежизненными установками, например: «Я должен всем нравиться и все уметь. Если я кому-то не нравлюсь и что-то у меня не получается, то я непривлекателен и ни на что не гожусь». А Эллис /112, 113, 114/ проницательно добавляет к этой внутренней речи финальную концовку в форме комментария: «И это ужасно!» Подведя подобный итог, не удивительно, что человек впадает в отчаяние. Выявление и работа с такими установками является частью когнитивной терапии.
Также в ряде случаев психотерапия нужна в периоды интермиссий. Важно проанализировать, имеются ли моменты, провоцирующие фазы. Если они несомненно есть, то нужно постараться их нейтрализовать. Необходимо помнить первые признаки фазы у конкретного больного, чтобы вовремя начать ему помогать. Имеет смысл провести ряд занятий с членами семьи, рассказать им об особенностях аффективной патологии. Если болен подросток, то желательно объяснить педагогам, что какое-то время он будет нуждаться в индивидуальном обучении. Когда подросток страдает аффективной патологией, то многие учителя считают его просто лентяем. В случае стойкой интермиссии, как указывает А. Е. Личко, нужно «относиться к подростку, как к здоровому, следя лишь за лечением литием, но не ограничивая его в активности и не снижая к нему обычных требований» /6, с. 347/.

8. Учебный материал

Художественно яркое описание психоза при МДП приводит В. М. Гаршин в рассказе «Красный цветок». Рассказ до известной степени автобиографичен: сам Гаршин страдал МДП и в состоянии маниакальной спутанности, преисполненный желания спасти человечество, помещался в психбольницу.
В рассказе показан больной, выявляющий ярчайшую психопатологию, — так, что можно подумать, что речь идет о шизофрении. Однако проницательный психиатр П. М. Зиновьев в своей книге «Душевные болезни в картинах и образах» убежден, что речь идет именно об МДП (конечно, о диагностике художественного персонажа можно говорить лишь с известной долей условности и относительности. — П. В.). Приведу цитату из книги П. М. Зиновьева, выделив ключевые диагностические слова: «И тем не менее стоит немного глубже вглядеться в картину болезни — и сразу станут ясны циркулярные, а не схизофренические ее черты. Больной во всех своих проявлениях полон непосредственного чувства: то это — любовь к людям, то — ненависть к злу, господствующему в мире, то гнев против угнетателей. Быстро вытесняющие друг друга образы и мысли, соединяясь в хаотическом беспорядке, дополняют его сознание рядом фантастических переживаний, покоящихся на субъективном ощущении особой внутренней мощи. Отсюда — бред, но в этом бреду нет и следа разорванности. Наоборот, больной нам вполне понятен: описание Гаршина дает возможность проследить источник почти каждой мысли, и всюду этот источник — реальность» /115, с. 127/.
Последнее обстоятельство точно подмечено Зиновьевым: ведь, действительно, когда уходят дневные впечатления и больной просыпается глубокой ночью, то у него наступают как бы временные интермиссии, в которых он, «содрогаясь всем существом», понимает, что болен и чем болен. Даже в бредовой интерпретации окружающего больной остается по-своему реалистичен. Когда в окружающих больных он видит скрытые лица, то последние оказываются теми, кого он «знал прежде или о которых читал или слыхал». Также и в отражении на грязном оконце мертвецкой он обнаруживает «знакомые черты, виденные им когда-то в жизни или на портретах». Подобная реалистичность психопатологических переживаний не характерна для шизофрении.
За МДП свидетельствует и сохраняющийся с больным аффективный раппорт. Особенно характерен момент, когда больной во время ужина проявляет синтонную теплую, душевную ласковость — благодарность к надзирателю. На глубине шизофренической психотики, как правило, нет человеческого тепла. Больной не выявляет эмоционального оскудения, наоборот, — в его переживаниях отражается богатая палитра чувств и способов их проявления. Мы видим предельно обостренную, пусть и патологическую включенность в происходящее, а не «бегство» от реальности. Даже символика бреда естественна и проста. Цветок мака становится средоточием зла, так как из мака получают опиум, а необыкновенная яркость его алого цвета вызывает воспоминание о «всей невинно пролитой крови». Больной естествен даже в своей болезни, ведет себя в полном соответствии своему бреду. Мы не обнаруживаем в его психопатологии ничего специфического для шизофрении: неологизмов, аутизма, явлений психического автоматизма, зловещей неземной вычурной тревожной непонятности происходящего и т. д. То, что импонирует как разорванность мышления, вполне объясняется состоянием острейшей маниакальной спутанности с элементами «скачки идей».
У больного обнаруживается бред величия: он стоит в центре спасения человечества, но при этом нет маниакальной оптимистической радости, отчетливо звучит боль за людей. Возможно, состояние имеет смешанный характер: депрессивно-тревожную интонацию с преобладанием все-таки маниакального компонента, по причине которого больной неистово возбужден, переполнен впечатлениями, охвачен жутким аппетитом и при этом, возбужденно сжигая себя, неуклонно худеет, не спит, однако не теряет недюжинной физической силы, наблюдательности.
Для того чтобы понять отзвук боли даже в мании, уместно вспомнить, как отмечал П. М. Зиновьев, что Гаршин «писал преимущественно в гипоманиакальных состояниях, хотя содержание некоторых его произведений носит на себе отпечаток глубокой скорби» /115, с. 131/. Также возможно, что диатетическая пропорция радости и печали в маниакальном состоянии может преобразовываться в смесь экзальтации и боли.
Одухотворенный психоз обычно несет в себе онтологические, эсхатологические и харизматические элементы. Мы видим это и у нашего больного. Онтологическая составляющая проявляется в том, что он постигает сущность бытия, расстановку главных движущих сил мироздания и сам оказывается в центре последних. Эсхатологический элемент состоит в том, что больному становится ясна судьба мира, его гибель во зле или возрождение. Ему также открывается, как это может произойти. Харизматическое измерение выявляется тем, что больной берет на себя роль героя и тем самым обретает высокий смысл жизни. Больной преисполнен решимости спасти людей разом и окончательно от всего мирового зла, принося ради этого в жертву свою жизнь. Тут просматриваются христианский мотив и также, вероятно, заветное желание автора: если бы Гаршин мог найти способ, как спасти людей от несчастий, то, несомненно, поступил бы так же, как его герой. Эти три элемента еще более резко проявляются в одухотворенных шизофренических психозах, но там они носят более метафизический характер /67, с. 134-139/. Нашим же больным владеет не метафизика, а горячее деятельное добро, столь свойственное и самому автору «Красного цветка».
Зиновьев в своей книге кратко, но содержательно дает психиатрический анализ жизни писателя. В своих воспоминаниях друг Гаршина Фаусек отмечал, что в человечестве наступила бы полная гармония, если бы у всех людей был такой характер, как у Всеволода Михайловича. Гаршину было характерно уважение к правам и чувствам других людей и признание достоинства во всяком человеке, вытекающее не из рассуждений, а из сердца. Его отличало синтонное умение «войти в круг желаний и понятий своего собеседника, понять и оценить значение тех интересов, которые его занимали... Он любил трунить и добродушно подсмеиваться над своими друзьями. Но я в жизни не слыхал, чтобы он сказал кому-либо в лицо самую незначительную колкость». При этом Гаршин решительно и страстно становился на защиту обиженного человека. Фаусек вспоминает, что, несмотря на затаенную грусть, «у него была огромная способность понимать и чувствовать счастье жизни... все источники радости и наслаждения в человеческой жизни были ему доступны и понятны».
Поведение Гаршина «во время приступов болезни рисует его личность, может быть, еще лучше, чем в периоды здоровья». Зиновьев предполагает, что Гаршин во время гипоманиакальных приступов был наиболее полноценным человеком. Болезнь разжигала то, что жило в нем и в здоровом состоянии. Не только его личность определяла болезнь, но и болезнь определяла его личность. Такая связь личности и психоза типичней для МДП, чем для шизофрении.


Эпилепсия

Эпилепсия была известна за много веков до н. э. Указания на эпилепсию встречаются в индийской медицине периода Вед. В сочинении Гиппократа «О священной болезни» эпилепсия рассматривается в качестве болезни головного мозга, вызываемой естественными причинами, а не таинственными силами. Описание эпилепсии с рядом лечебно-профилактических советов мы находим в трудах известного медика Ибн-Сины (Авиценны). В настоящее время изучение и лечение эпилепсии выделено в отдельную сферу психиатрии и невропатологии — эпилептологию.

1. Клиническое определение эпилепсии

Эпилепсия — хроническое заболевание, которое возникает преимущественно в детском или юношеском возрасте и характеризуется разнообразными пароксизмальными (приступообразными) расстройствами, а также типичными изменениями личности, иногда достигающими выраженного слабоумия; порой могут возникать острые и затяжные психозы. Клиническая картина эпилепсии представляет собой сложный комплекс симптомов: психические расстройства тесно переплетаются с неврологическими и соматическими проявлениями /82, с. 108/.
Эпилепсия является довольно распространенным заболеванием, встречающимся во всех странах и среди всех народов. По данным W. Lennox /116/, заболевание в 77% случаев начинается до 20-летнего возраста. Леннокс считает, что особенно часто эпилепсия начинается в возрасте от 9 до 14 лет.
Большинство исследователей в этиологии эпилепсии придают основное значение наследственному фактору. Как отмечалось выше, в семьях эпилептиков часто встречаются люди с эпилептоидным складом характера. Однако эпилептоидная акцентуация до начала болезни вовсе не является обязательной предпосылкой возникновения эпилепсии.

2. Описание большого развернутого эпилептического припадка (grand mal)

Одним из наиболее выразительных проявлений эпилепсии является большой развернутый судорожный припадок (grand mal). В развитии припадка можно выделить несколько фаз:
а) тоническая фаза. Припадок начинается с внезапной потери сознания, падения и резкой тонической судороги (сильнейшего повышения мышечного тонуса). Иногда во время падения больной издает страшный «нечеловеческий» крик, который связан с судорогой мышц голосовой щели. Голова запрокидывается назад, руки часто прижимаются к груди и сгибаются в локтях, пальцы сжимаются в кулак, ноги могут быть либо прижаты к животу в согнутом состоянии, либо разведены в стороны. Резчайшее сокращение мышц при разведении ног может привести к перелому шейки бедра, а при выгибании позвоночника — к перелому отдельных позвонков. Сначала больной бледнеет, а затем появляется синюшность, так как дыхание приостанавливается в связи с судорогой дыхательной мускулатуры. Больной может прикусить внутреннюю поверхность щеки или кончик языка. На короткое время может приостановиться сердечная деятельность. Сознание полностью утрачивается (кома), даже сильные раздражители не вызывают ответной реакции, рефлексы отсутствуют. При падении больной может получить тяжелые травмы. Продолжительность тонической фазы обычно не более 30 секунд;
б) за тонической фазой следует клоническая фаза, выражающаяся в ритмических и симметричных подергиваниях, которые начинаются с век и пальцев, затем нарастают и распространяются на конечности, туловище, шею, голову, а затем затухают. Голова быстро поворачивается в стороны, глаза вращаются, язык периодически высовывается, а нижняя челюсть совершает жевательные движения. Сокращение мимических мышц лица обусловливает появление различных гримас. Изо рта выделяется пенистая розоватая жидкость, так как к слюне примешивается кровь из прикушенного языка. Во время клонической фазы бывает непроизвольное мочеиспускание и дефекация. Клоническая фаза продолжается 1—3 минуты. Постепенно интенсивность подергиваний уменьшается, восстанавливается дыхание, уменьшается синюшность. Клонические подергивания не настолько интенсивны, чтобы вызвать значительные перемещения больного, и обычно он остается там, где упал;
в) выход из комы или фаза помраченного сознания проявляется по-разному. Больной лежит без сознания, совершенно нечувствительный к внешним раздражениям, отсутствуют зрачковые, сухожильные, роговичные рефлексы. Отмечаются резкое расслабление мускулатуры и потливость, а также нарушения дыхания. В одних случаях через состояние оглушения больной переходит в ясное сознание, ощущает разбитость, истощенность, крайний дискомфорт. В других случаях больные испытывают облегчение, даже эйфорию. Нередко после припадка больной, полностью не приходя в себя, погружается в длительный сон. Иногда окончание припадка переходит в сумеречное расстройство сознания с выраженным возбуждением, психотическими проявлениями. Поэтому до полного выхода из послеприпадочного состояния больного окружающие должны сохранять бдительность и осторожность.
Больные не помнят о своем припадке (амнезия) и только по прикушенному языку, синякам, следам мочи на белье, плохому общему самочувствию и так далее догадываются о произошедшем.
Нередко перед припадками отмечаются продромальные (предшествующие) явления, которые продолжаются от нескольких минут до суток и более. Проявления их самые разнообразные: утомление, головная боль, раздражительность, аффективные расстройства (от депрессии до гипоманиакальных состояний). Также предшественники могут иметь вид разнообразных, неприятных телесных болей и ощущений. Иногда появляется предчувствие надвигающейся угрозы.
Состояние, непосредственно предшествующее эпилептическому припадку, называется аурой (от греч. — дуновение). Под аурой понимают кратковременное помрачение сознания, при котором возникают самые разнообразные психопатологические явления, двигательные и телесные нарушения. То, что происходит во время ауры, остается в памяти больного, в то время как происходящее вокруг не воспринимается и не запоминается. Иногда больные непосредственно перед припадком, как отмечал П. И. Ковалевский, «ощущают по телу как бы восхождение ветерка. По последнему ощущению — ветерка (aura) и самый период предвестников принято называть аура, хотя бы больной и не ощущал этой галлюцинации осязания» /117, с. 101/. Аура может и не отмечаться перед припадком. Обычно преобладают ауры тягостного, неприятного содержания. Однако отмечаются и ауры возвышенного, мистически-экстатического содержания.
Ф. М. Достоевский в романе «Идиот» описывает ауру, отмечавшуюся у князя Мышкина: «Ощущения жизни, самосознания почти удесятерялись в эти мгновения, продолжавшиеся, как молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом: все волнения и все сомнения его как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался сам припадок».
Помощь при большом эпилептическом припадке. Припадок в редких случаях можно оборвать в самом начале, особенно при наличии ауры в конечностях. В этих случаях нужно перетянуть (полотенцем, ремнем) руку или ногу выше места ощущения ауры. Иногда приносит пользу растирание места ауры, сильный удар по этому месту, резкий окрик.
Во время припадка применяются некоторые меры предосторожности. Больного кладут на спину, голову поворачивают лицом в сторону. Во избежание аспирации рвотных масс подкладывают под голову подушку, расстегивают ворот, пояс, между зубами вставляют пробку, платок, ложку, палочку или шпатель, завернутые в мягкую ткань (возможен прикус языка!). Припадок кончается сам по себе. Не надо мешать также и сну, следующему за припадком /118, с. 673/. Вспомните эпизод из фильма «Клеопатра», где подобная помощь оказывается Ю. Цезарю.
Эпилептический статус (состояние). При эпилептическом статусе припадки следуют серией, один за другим. Больной не успевает приходить в сознание. Это состояние может продолжаться от нескольких часов до нескольких суток. Оно является опасным для жизни. Деятельность организма резко нарушается. В данном состоянии необходима экстренная помощь специалиста.
Дифференциальный диагноз эпилептического и истерического припадка
Г. Е. Сухарева выделяла следующие семь отличий:
1. Начало припадка при истерии реактивное; при эпилепсии обычно без видимых причин.
2. Судороги при эпилепсии характеризуются закономерной сменой тонической и клонической фаз. При истерическом же припадке отмечается большое количество размашистых, иногда некоординированных движений, среди которых много выразительных.
3. В то время как истерический припадок отличается большой экстенсивностью движений, эпилептический приступ разыгрывается на небольшом пространстве.
4. Сильные ушибы, пена у рта, прикусы языка, непроизвольное мочеиспускание наблюдаются при эпилептическом припадке и редко бывают при истерическом.
5. Зрачковая арефлексия при истерическом припадке всегда отсутствует.
6. В конце эпилептического припадка наблюдается сон либо двигательное возбуждение, олигофазия (обеднение речевого запаса); при истерическом припадке эти явления отсутствуют.
7. Длительность истерического припадка больше, глубина же расстройства сознания значительно меньше.
Однако встречаются некоторые исключения. Так, иногда истерический припадок может возникнуть без видимой внешней причины, а реактивное начало припадка после психической травмы может быть и при эпилепсии, особенно у детей /119, с. 165-166/.
Своеобразные ауры, наличие припадков во сне и при полном одиночестве, иногда наличие после припадка патологических рефлексов, парезов (частичных параличей), речевых нарушений и т. д.— все это отличает эпилептический припадок от истерического.
К тому же припадки при эпилепсии лишены нарочитой наигранности, от которой не свободно почти никакое проявление истерического невроза (С. Н. Давиденков).

3. Описание других пароксизмальных эпилептических состояний

При эпилепсии кроме больших судорожных припадков отмечаются и другие пароксизмальные (приступообразные) состояния. Они настолько разнообразны, что подробно разбирать их в данной книге не представляется возможным. Затронем те случаи, которые должны настораживать и являться поводом для консультации у эпилептолога.
В целом можно сказать, что эпилептические приступы складываются из разнообразных расстройств сознания, психической деятельности, двигательной сферы и вегетосоматических нарушений. Порой эти компоненты приступов встречаются изолированно, но гораздо чаще они образуют специфические сочетания, каждое из которых имеет свое научное терминологическое обозначение.
Важным представляется обобщение В. В. Ковалева о том, что «эпилептические припадки характеризуются:
1. Внезапностью возникновения и прекращения.
2. Относительной кратковременностью.
3. Стереотипностью (т. е. тенденцией к повторению в однообразной форме).
4. Повторяемостью.
Выявление этих признаков имеет важное значение для отграничения эпилептических припадков от различных внешне сходных с ними приступообразных расстройств» /12, с. 493/.
К вышесказанному хочется добавить, что эпилептические припадки нередко сопровождаются амнезией, могут приводить к серьезным увечьям и повреждениям. Даже если они возникают в ответ на какую-то психическую травму, то их «рисунок» определяется не содержанием этой травмы, а характерными механизмами, свойственными тому или иному пароксизму.
Диагностически настораживает, когда у человека возникают провалы памяти, когда он не может объяснить, почему он оказался в том или ином месте, совершил то или иное действие, сломал тот или иной предмет, нанес повреждение себе или кому-то. Дело в том, что все это он совершил во время пароксизма, содержание которого амнезировал.
Эпилептические проявления можно заподозрить, заметив застывший, отсутствующий взгляд собеседника, кратковременное «выключение» его сознания, совершение каких-то бессмысленных в данной обстановке действий. При этом все это у человека внезапно возникает и также внезапно проходит — в этой внезапной бессмысленности и состоит суть пароксизма, приступа. Порой эпилепсию можно заподозрить по неожиданным вздрагиваниям, которые идут сериями; поворотам головы, туловища; повторяющимся тоническим и клоническим судорогам в отдельных частях тела; резким бессмысленным кивкам и «клевкам» головы с повреждением лба и лица. Иногда при эпилепсии приступообразно возникают акты жевания, глотания, чмокания. Порой человек неожиданно для себя резко падает ничком или навзничь. Могут отмечаться странные одновременные движения туловища и конечностей.
Также при эпилепсии встречаются пароксизмы, основное место в которых занимают вегетативные расстройства (диэнцефальные приступы). Пароксизм обычно начинается неопределенным ощущением страха, головной болью, к которым присоединяются покраснение или бледность кожных покровов, озноб, шум в ушах, слюнотечение, слезотечение, расширение зрачков. Возникает одышка, учащается сердцебиение, повышается артериальное давление. Приступ заканчивается потливостью, задержкой мочи или учащенными позывами на мочеиспускание и дефекацию. Порой отмечаются жажда, повышенный аппетит, сонливость. Если в структуру данного пароксизма входят тонические судороги и потеря сознания, то это дополнительно свидетельствует об их эпилептической природе.
На фоне измененного состояния сознания человек может совершать привычные автоматизированные действия (хлопать в ладоши, заправлять кровать и т. д.). При этом он не помнит этих действий. Иногда эпилептики куда-то стремительно бегут, совершают дальние поездки — и это также сопровождается амнезией. Подобные целенаправленные, но бессмысленные действия эпилептик, как правило, совершает в сумеречном состоянии сознания.
К. Ясперс пишет, что «сумеречное состояние характеризуется «измененным сознанием» без явных проявлений помрачения, оглушенности или бессвязности. Начало сумеречного состояния отчетливо локализуется во времени. То же относится и к его окончанию: больной словно пробуждается ото сна. Длительность состояния может составлять как несколько часов, так и несколько недель. Поведение в целом характеризуется относительной упорядоченностью... Поскольку больные ведут себя относительно упорядоченно и разумно, совершаемые ими насильственные действия особенно опасны. Один больной поджигает собственную голову, чтобы отнять у себя жизнь, другой в приступе дикой ярости поджигает свой дом, третий убивает соседей по палате. После «пробуждения» обычно не остается никаких воспоминаний, либо вспоминаются только отдельные фрагменты. Больные относятся к своему состоянию и к своим действиям как к чему-то абсолютно чуждому» /7, с. 718-719/.
Сумеречное состояние сознания бывает опасным, так как может наполняться бредовыми и галлюцинаторными переживаниями ужасающего характера. Также сумеречное состояние бывает наполнено страхами, дисфорией, неукротимым возбуждением, при котором больной теряет способность контролировать свои действия. На обращение больные не реагируют, при попытке удержать могут оказать яростное сопротивление. Их внешний вид характеризуется отрешенностью, на лице застывшее выражение неимоверного напряжения.
Однако не всякое сумеречное состояние сознания является опасным. Нередко больные ведут себя безобидно и спокойно. В состоянии сумеречного сознания наблюдается дезориентировка или неполная ориентировка в окружающей действительности. Как отмечали старые авторы, больной может совершать кругосветное путешествие, разгуливать по палубе корабля, способен заказать себе кофе, поговорить о погоде, но вопрос о том, куда и зачем он едет, ставит его в тупик.
При эпилепсии встречаются такие широко известные явления, как иллюзии никогда не виденного (jamais vu) и уже виденного (deja vu), никогда не пережитого (jamais vecu) и уже пережитого (deja vecu). Хорошо знакомое кажется больному совсем незнакомым либо незнакомое воспринимается как что-то хорошо знакомое.
При всех вышеназванных явлениях необходимо проведение электроэнцефалографического исследования мозга (ЭЭГ), которое выявляет биоэлектрические признаки эпилептической активности. Сочетание клиники и изменений на ЭЭГ (пароксизмальная очаговая активность и др.) является важным диагностическим доказательством. Изменения только на ЭЭГ без клинических признаков эпилепсии не могут считаться убедительным свидетельством болезни. Опытный эпилептолог на основании клинических особенностей пароксизмов и данных ЭЭГ может достаточно четко предположить, в какой зоне мозга находится очаг эпилептической активности.

4. Изменения личности по эпилептическому типу

Изменения личности представляют собой важный диагностический критерий эпилепсии. Диапазон этих изменений широко варьирует — от едва намеченных особенностей до глубокого слабоумия.
Эпилептические изменения личности подростка выразительно описаны А. Е. Личко. Практически такие же личностные изменения свойственны взрослым. «Имеются склонность к дисфориям, эксплозивность с застойностью аффекта, усиление влечений, сочетание злобной мстительности и злопамятности со слащавой сентиментальностью. Появляются у этих больных и мелочная аккуратность, и скупость, и недоверие к людям, и властолюбие, и тщательная забота о своих интересах в ущерб другим. Отличие состоит в том, что при эпилепсии дело не ограничивается изменениями характера — болезнь сказывается на всей личности: и на особенностях интеллекта, и на способностях, и даже на мировоззрении. Личностные изменения начинаются сужением интересов, сосредоточением их на собственной особе, соблюдением своих выгод. Падает способность усваивать абстрактные знания, даже все те сведения, которые не имеют к самому подростку непосредственного отношения. Поэтому обычное школьное образование затрудняется, а в дальнейшем может стать совершенно недоступным. Быстро слабеет творческое воображение. При затруднениях в умственной работе нарастает аффективное напряжение.
Становится все более трудным отличать существенное от второстепенного (застревание на деталях). Постепенно появляется олигофазия: беднеет запас слов, которым подросток может активно пользоваться, в беседе он начинает затрудняться в подыскивании нужного слова. Все более страдает память — особенно так называемое механическое запоминание нового материала — выучить что-либо становится непосильной задачей. При этом нарушается как кратковременная, так и долговременная память. Однако избирательно надолго запечатлевается и легко воспроизводится все, что связано с отрицательным аффектом. Поэтому не забывают самых мелких обид, невнимательного отношения к себе.
Элементарные навыки, ориентировка в бытовых вопросах неплохо сохраняются даже при выраженном слабоумии. Однако критическое отношение к своей собственной умственной неполноценности утрачивается довольно рано. Работоспособность нарушается прежде всего вследствие нарастающих затруднений в переключении с одного занятия или действия на другое. В беседе также не могут сменить быстро тему. В деталях погрязают как в разговоре, так и при выполнении любой работы. Все более нарастает медлительность.
В отличие от эпилептоидной психопатии заметно нарушается моторика: обнаруживаются не только тяжеловесность и медлительность движений, но и неловкость, обусловленная силовой перегрузкой тех движений, которые такой силы не требуют, скупость жестов, бедность мимики и вместе с тем иногда множество ненужных синкинезий, а также плохая дифференциация тонких движений, ручная неумелость.
Настроение почти всегда бывает угрюмым, а отношение к окружающим недоверчивым и подозрительным. Не любят новых людей, смены обстановки, перемены занятий.
Фанатическая религиозность, еще в начале текущего столетия считавшаяся присущей эпилептическим изменениям личности, современным подросткам несвойственна. Однако определенная психологическая подоплека этой религиозности сохранилась. Она дает себя знать фанатичной приверженностью к усвоенным идеалам, которые воспринимаются буквально, без учета ситуации и которые, с их точки зрения, не подлежат никаким коррективам в соответствии с велением времени. Такие подростки начинают тупо и жестоко преследовать тех сверстников, которые, по их представлению, недостаточно привержены этим идеалам.
По мере ослабления интеллекта утрачивается способность сдерживать влечения. Подростки становятся открыто, даже цинично сексуальными, обнаруживают склонность к сексуальной агрессии, садистские стремления» /6, с. 385-387/.
Порой при эпилепсии возникновение вышеуказанных изменений личности опережает появление пароксизмальных состояний. Также эпилептический процесс может нарушать целостность исходного ядра характера, делая его мозаичным, то есть состоящим из разных характерологических радикалов. При подобном изменении характера поведение больного, его мироощущение может кардинально меняться.
Однако изменения личности бывают и благородными, по типу князя Мышкина. Если изменения личности происходят у человека с высокоразвитым интеллектом, то эпилептический человек бывает талантлив с колоссальной силищей, размахом. Вспомним великих русских писателей Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого, у последнего, вероятно, отмечалась скрытая или аффект-эпилепсия. Они оба отличались модными влечениями, с которыми боролись, но не могли справиться, склонностью к детализации, дисфорическим вспышкам гнева, коренными изменениями характера в процессе жизни. Оба в выражении своих идей, миросозерцании шли с накаленной страстностью до самого конца (эпилептический максимализм). Можно предположить, что размах и контраст, выраженные в их произведениях, созвучные размаху и контрасту русской природы, связаны с мощными порывами эпилептической души. Конечно, для понимания столь великих писателей недостаточно знаний характерологии и психиатрии: природа гениальности слишком сложна и многофакторна.

5. Эпилептические психозы

Психозы являются одним из проявлений эпилепсии. Они могут быть острыми и хроническими. Возникают как на фоне помрачения сознания (сумеречные и онейроидные состояния), так и на фоне формально достаточно ясного сознания (аффективные психозы). Психозы часто встречаются при сумеречных состояниях, описанных выше.
Иногда психоз разворачивается в структуре онейроидного (сновидного) помрачения сознания, которое характеризуется полной отрешенностью больных от окружающего; фантастическим содержанием переживаний, перевоплощением своего «я». Больные видят сценоподобные, фантастические «сновидения», в которых сами принимают участие в качестве богов, могущественных лиц, легендарных персонажей. При этом, как и после обычного сновидения, после онейроида больные помнят содержание своих грез, но ничего не могут сказать о реальной обстановке, в которой находились. При эпилепсии онейроид часто возникает внезапно (и здесь присутствует пароксизмальность, свойственная эпилепсии). При шизофрении онейроид, проходя ряд стадий, развертывается постепенно.
Хронические эпилептические паранойяльные (бредовые) психозы часто протекают с бредом обыденного содержания различной фабулы, которая отличается конкретностью, приземленностью, даже мелочностью и примитивностью. В отличие от больных шизофренией эпилептики откровенно и открыто высказывают свои подозрения. Все бредовые переживания бывают крайне эмоционально насыщенны, что не характерно для хронических шизофренических паранойяльных психозов.
В начале нашего столетия эпилептические психозы нередко имели религиозное содержание. В настоящее время это нетипично, но может иметь место, как в следующем случае.
«Больная Л., 40 лет. В детском возрасте до 10 лет отмечался энурез, периоды злобности, дважды были эпилептические припадки. Наблюдалась детскими психиатрами. Всегда была пунктуальной, аккуратной, а в последние годы мать больной заметила еще, что стала и злопамятной, мстительной. Мышление отличалось склонностью к детализации и обстоятельности. В течение последней недели стала слащава, восторженна, многословна. Окружающих называет уменьшительными именами. Себя считает «божьей матерью». Поет псалмы, непрерывно бьет поклоны, крестится. На лице блаженная улыбка. Обстоятельно рассказывает, что говорит с Господом, который ее «просветил», и она теперь должна посетить святые места. Мир вокруг нее озарен божественным светом, окна в домах сияют, лица окружающих благообразны, они меняются, и все становятся похожи на лицо Господа» /120, с. 70-71/.

6. Особенности проявления эпилепсии в детстве

Детские эпилептические припадки могут протекать нетипично, например, в виде изолированной ауры. Они часто характеризуются обилием бессудорожных малых пароксизмов, к которым лишь позже присоединяются большие судорожные припадки, а малые припадки могут уже проявляться редко.
Маленьким детям свойственна повышенная склонность к судорожным реакциям. Появление судорог в дошкольном возрасте не всегда означает начало эпилепсии. Характерно возникновение судорог при резком повышении температуры (фебрильные припадки). Также детям свойственны аффективно-респираторные судороги, которые обычно провоцируются испугом, гневом, недовольством ребенка. Он начинает кричать, плакать. При крике дыхание останавливается в положении выдоха. Ребенок синеет, затем бледнеет, голова запрокидывается назад, мускулатура находится в тоническом напряжении. В легких случаях дыхание восстанавливается через несколько секунд, в тяжелых наступают потеря сознания и судороги. Иногда такой припадок удается приостановить каким-либо местным раздражением (опрыскивание холодной водой). Аффективно-респираторные судороги чаще бывают у детей между 6-м и 18-м месяцами жизни. В большинстве случаев к четырем годам они прекращаются. Они обычно представляют собой прогностически благоприятное заболевание. Г. Е. Сухарева полагала, что реактивное начало приступа и его клинические проявления дают основания отличать его от эпилептической болезни. В межприпадочном периоде на ЭЭГ эпилептических изменений не отмечается.
Однако и фебрильные, и аффективно-респираторные приступы в дальнейшем могут переходить в типичные эпилептические припадки. Вообще, в раннем детстве многие тяжелые соматические болезни могут сопровождаться судорогами. В этих случаях диагностически важно дальнейшее наблюдение за ребенком. Задержка нервно-психического развития с момента возникновения приступов и появление специфических изменений личности свидетельствуют об эпилептической природе приступов.
Нередко при детской эпилепсии отмечается сомнамбулизм (снохождение). Больной во время ночного сна встает с постели, ходит по комнате, совершает однообразные автоматизированные действия. При эпилептическом сомнамбулизме, в отличие от снохождения иной природы, контакт с больным практически невозможен. При попытках разбудить его больной может проявить агрессивность. Изредка отмечается непроизвольное мочеиспускание и дефекация. Характерным является возникновение снохождения в одно и то же время ночного сна. Наблюдается полная амнезия. Также, в основном в детском возрасте, отмечаются пароксизмальные ночные страхи. Ребенок внезапно просыпается в безотчетном страхе, в ужасе кричит. В это время контакт с ребенком невозможен. Порой он видит зрительные галлюцинации устрашающего характера.
Г. Е. Сухарева при детских формах эпилепсии отмечала прежде всего эмоциональные нарушения: напряженный монолитный аффект с вязкостью эмоций. Она следующим образом характеризовала эпилептиков дошкольного возраста. «Эти больные не по-детски серьезны, покровительственно относятся к младшим, хотя при непослушании могут их сильно ударить; строго следят за выполнением режима, докладывают врачу и педагогу о тех, кто ведет себя плохо. Их редко можно видеть оживленными и жизнерадостными. Они хмуры, всем недовольны; легко обижаясь, надолго остаются озлобленными и недоброжелательными. Часто проявляют собственнические наклонности, понравившуюся им игрушку забирают у других детей. Их поведению нередко свойственна полярность: агрессивность к слабым и чрезмерная ласковость к персоналу» /119, с. 141/.
У детей редко возникают эпилептические психозы, протекающие вне сумеречных состояний сознания. Подобные психозы, как правило, возникают на поздних стадиях тяжело протекающего болезненного процесса. У подростков они встречаются чаще, чем у детей.

7. Диагностика и систематика эпилепсии

Эпилепсия традиционно подразделялась на так называемую генуинную (истинную) и симптоматическую. Под генуинной эпилепсией подразумевались эпилепсия наследственного происхождения и те случаи болезни, когда выяснить причину не удавалось. Некоторые авторы генуинную эпилепсию называли эндогенной.
Симптоматическая эпилепсия понималась не как самостоятельное заболевание, а как проявление, симптом других заболеваний. Как правило, речь шла об органических заболеваниях головного мозга с выясненной этиологией (чаще всего инфекционной, интоксикационной и травматической). При этих заболеваниях встречались припадки, похожие на эпилептические; они получили название эпилептиформных. Эпилептиформные припадки составляли лишь часть общей клинической картины основного заболевания.
В отличие от припадков при генуинной эпилепсии эпилептиформные припадки имели достаточно четкий очаг возникновения в той или иной области головного мозга (фокальные припадки). Если при генуинной эпилепсии речь шла о специфических эпилептических изменениях личности, то при симптоматической эпилепсии наблюдались изменения психики по типу психоорганического синдрома. Некоторые авторы называли симптоматическую эпилепсию экзогенной, так как причины ее возникновения носили внешний характер — инфекции, интоксикации, травмы и т. д.
Некоторые авторы полагают, что деление эпилепсии на генуинную и симптоматическую носит достаточно условный характер, но в данной книге мы будем придерживаться традиционного деления. В ряде случаев причины заболевания носят смешанный характер: как эндогенный, так и экзогенный, что отражается и на особенностях клинической картины. Нередко экзогенные причины являются провоцирующими факторами, выявляющими эндогенное предрасположение к эпилепсии.
Диагностика эпилепсии основывается на основных клинических признаках:
1. Наличие наследственной отягощенности;
2. Повторяющиеся пароксизмальные расстройства;
3. Типичные изменения личности;
4. Характерная для эпилепсии динамика болезненных расстройств;
5. Эпилептическая активность на ЭЭГ.

8. Лечение, профилактика, прогноз и психотерапия эпилепсии

Медикаментозное лечение заключается в точном подборе препарата и его дозы конкретному больному. Для каждого типа пароксизма предусмотрен свой лекарственный препарат. Удачно подобранная терапия приводит к уменьшению частоты или исчезновению приступов, смягчению личностных расстройств.
Прием лекарства должен быть пунктуальным. В этом вопросе недопустима «самодеятельность» больного и его близких. Резкая отмена препарата может вызвать эпилептический статус, угрожающий жизни больного. Отмена препарата должна быть постепенной и желательно под контролем ЭЭГ. При необходимости перехода на другой препарат осуществляется «скользящая» замена, то есть по мере уменьшения отменяемого препарата увеличивается доза вновь назначаемого. Слишком высокие дозы препаратов могут усиливать эпилептическую медлительность, инертность, отрицательно влиять на интеллектуальную работоспособность.
Профилактика эпилепсии начинается с медико-генетической консультации. Люди, вступающие в брак, должны предупреждаться о том, что если и по материнской, и по отцовской линии есть больные эпилепсией, то имеется повышенная опасность появления эпилепсии у их ребенка.
У некоторых больных приступы провоцируются определенными раздражителями, например ярким солнечным светом, громким шумом, просмотром телепередач. Избегая этих раздражителей, можно снизить вероятность возникновения приступа.
Как указывает Д. Марков: «Взрослые больные эпилепсией при наличии более или менее редких припадков и без психических расстройств большей частью в состоянии продолжать привычную работу, особенно при соответствующем лечении. Обычно больным советуют избегать алкоголя, курения, крепкого кофе и чая, обильного питья и еды, горячей бани, душных помещений и т. д. Предпочтительна молочно-растительная пища. Полезны прогулки, длительное пребывание на воздухе, легкое водолечение, умеренные физические упражнения (избегать моментов гипервентиляции — избыточная концентрация кислорода в крови может провоцировать припадок.— П. В.) ...Безусловно, больной эпилепсией должен отказаться от ряда профессий, опасных как для самого больного (во время припадка), так и для окружающих (водители транспорта, работа на высоте, работа около двигающихся частей машин без специальных барьеров, при высокой температуре рабочего места и т. д.). Больной должен избегать некоторых видов спорта: плавания, восхождения в горы, езды верхом и на велосипеде; детям нельзя лазить по деревьям» /118, с. 680-681/.
Родственникам следует объяснить, что посильный для ребенка труд и интересующая его деятельность являются лечебным средством, в то время как бездействие — вредный фактор, задерживающий психическое развитие.
Необходимо правильное воспитание и отношение к больным детям. В. В. Ковалев пишет: «В формировании изменений характера больных определенная роль принадлежит реакциям личности на отношение окружающих, а также на сознание своей болезни и связанных с ней психических дефектов. К проявлениям таких реакций могут относиться настороженность, недовольство, недоверие к окружающим, чувство ущербности, ипохондрические переживания. Вместе с тем у части больных возникают реакции стенического типа: повышенная требовательность в достижении своих целей, непримиримость, склонность обвинять других лиц в своих неудачах и т. п.» /12, с. 506/.
В. Е. Смирнов таким образом комментирует родительско-детские отношения при эпилепсии: «В этих случаях в основе материнской (значительно реже — отцовской) гиперопеки просматривается более или менее осознанная неприязнь к больному, смешанная с чувствами стыда и виновности. Поэтому полезно осведомление родителей о сущности заболевания и разъяснение того, что педагогические издержки могут задерживать развитие личности, затруднять учебу и трудовую деятельность больного и, наконец, препятствовать лечению. Сущность заболевания раскрывается путем лишения его покровов таинственности и печати деградации. Уместно сравнение с такими хроническими болезнями, как ревматизм, туберкулез, диабет. Родным обычно разъясняется, что неправильные поступки больного, невнимательность, рассеянность и т. д. могут быть выражением субклинических или малых приступов или состояния измененного сознания (а не выражением хулиганства, непослушания.— П. В.)» /121, с. 478/.
Если больной эпилепсией на длительное время уходит один из дому, то на руку ему можно надеть специальный браслет, где будет указано, что он страдает эпилепсией, и перечень лекарств, которые он принимает. В случае, если он потеряет сознание, информация на браслете поможет сориентироваться окружающим людям и врачам в правильном оказании помощи.
Прогноз. Выделяют эпилепсию с прогредиентным течением. Прогредиентный (pro — вперед, gradior — шагать, лат.) — движущийся вперед, нарастающий. Припадки продолжаются несмотря на регулярное лечение. Иногда очень быстро наступает слабоумие и полная инвалидность. Наблюдается эпилепсия и с регредиентным течением: припадки уменьшаются в частоте, иногда надолго прекращаются. В ряде случаев полная работоспособность больного сохраняется в течение всей жизни. Некоторые больные достигают состояния практического излечения. Прогноз хуже при начале заболевания в раннем возрасте. В этих случаях чаще развивается слабоумие, чем при возникновении болезни в более старшем возрасте. Прогноз зависит от правильно проводимого лечения и реабилитационных мероприятий.
Особенности контакта и психотерапии. В данном вопросе будем опираться на работу В. Е. Смирнова «Психотерапия при эпилепсии» /121, с. 472-488/. Он пишет, что «эпилепсия повергает больного наземь не только во время припадка, она гнетет его и вне пароксизмов». В. Е. Смирнов интересно видит взаимосвязь эпилептического процесса, реакций личности на него и психотерапевтической помощи. Выделим следующие моменты.
1. Больной подсознательно ощущает неустойчивость своего состояния, из которого рождается понятное стремление к устойчивости. В связи с этим черты обстоятельности, педантичности, аккуратности носят утрированный характер. Больной «цепляется» за мелочи. Он медлителен и инертен, эгоцентрически концентрируется на своих интересах, его отличает заземленность восприятия. Он избыточно печется о своем здоровье. Все это помогает больному бороться с ощущением психологической неустойчивости, непредсказуемости.
2. В сознании больного в связи с припадками отмечаются значительные перерывы. Из-за этих перерывов образуется дефицит в области познавательной деятельности. Этим объясняется подчас въедливый интерес к происходящему вокруг. Больные скрупулезно ведут дневники, расписывая в них по дням и часам значимые события. Они нуждаются в том, чтобы их информировали о важных для них делах и обстоятельствах.
3. В связи с тем, что тяжелые эпилептики часто находятся в сумеречном или полусумеречном состоянии сознания, их видение мира затенено. У них возникает своего рода сенсорное голодание, с которым связано общее чувство неудовольствия получаемого от жизни. «Сенсорное голодание побуждает их припадать (прилипать) к фактам, явлениям, лицам, попавшим в сферу их переживания».
4. Поскольку снятие аффективной напряженности и формирование позитивного умонастроения снижают судорожную готовность, то, по мнению В. Е. Смирнова, ведущим в психотерапевтической помощи «является формирование системы преобладающего заряженного бодростью, ясного умонастроения».
Придается большое значение установлению плотного, информационно насыщенного, доверительного контакта с больным. Такие принципы первоначального контакта, как: а) краткий расспрос больного, не дающий ему возможности «увязать в подробностях»; б) достаточно суровый тон разговора с больным, не позволяющий ему много жаловаться, обвинять врача, «растекаться мыслью»; в) прерывание больного в его обстоятельности, настаивание на кратких формулировках, обучение этим формулировкам — представляются неадекватными /122, с. 264-270/. Подобная тактика повысит и без того сильную душевную напряженность больного, озлобит его и ничему не научит.
Первые беседы с больным должны быть длительными, подчеркнуто внимательными. Необходимо уточнять все факторы, предшествующие возникновению припадков и их повторению, тщательно расспрашивать о переменах в состоянии, помогать больному вспоминать важные для него моменты, так как эпилептики могут, в связи с ослаблением памяти, их забывать. Не надо перебивать обстоятельного больного, следует использовать возникающие в беседе паузы для перевода разговора на другую тему.
Даже если эпилептик склонен к взрывам и менторским рассуждениям, по возможности соглашайтесь с теми или иными его доводами, удовлетворяя выраженную потребность в признании, отмечающуюся у этих больных. Больные чувствительны к тому, как к ним относятся. У многих из них имеется глубокая потребность в привязанности. Будьте заинтересованным союзником больного. Позволяйте больным письменно излагать вам свои обиды и возмущения. При этом старайтесь переключить их внимание на позитивные стороны жизни. Эпилептикам важно найти интересы, реализация которых поможет им обрести увлеченное сосредоточенное спокойствие.
Предоставляйте больному как можно больше интересующей его информации. Поясняйте особенности действия лекарств и других лечебных процедур, подкрепляя объяснения психотерапевтическим внушением об их эффективности. Такие внушения, как указывает Lind (1973 г.), способствуют повышению содержания лекарства в крови. Пунктуально соблюдайте все обещания и договоренности — это высоко ценится больными эпилепсией. Заканчивайте беседу краткой, оптимистически заряженной формулировкой. Подчеркивайте больному возможность хороших перспектив в его жизни. Всеми способами формируйте у больного преобладающее бодрое настроение, препятствующее возникновению приступов.
Следуя этим принципам, можно добиться хорошего контакта с больным, снизить его аффективную напряженность и тем самым уменьшить вероятность возникновения припадков. Когда доверие между вами прочно сформировалось, осторожно приступайте к психокоррекционным мероприятиям, памятуя о том, что больному эпилепсией трудно изменить свои тяжелые для окружающих личностные особенности, часть которых носит защитный и компенсаторный характер.
В. Е. Смирнов отмечает эффективность гипносуггестивной терапии и аутогенной тренировки (AT). Больному рекомендуется внушать бодрое, ясное и свежее самочувствие, подчеркивать важность ритмической гармонии в образе жизни. В AT и гипнозе В. Е. Смирнов рекомендует насыщать больного проясняющими сознание образными представлениями.

9. Учебный материал

Предлагаю прочитать главы из «Психиатрических эскизов из истории» П. И. Ковалевского, посвященные знаменитым эпилептикам: Наполеону, Ивану Грозному, Петру I, Магомету.
В эскизе о Магомете обратите внимание на то, как Ковалевский четко выделяет в жизни Магомета три типа: тихий, скромный семьянин; вдохновенный религиозный мистик; расчетливый общественный деятель. Ковалевский убедительно показывает, что эти полярные роли оказывались возможными благодаря радикальным трансформациям ядра характера Магомета (трансформация характера и мозаичность его ядра — один из признаков эпилептического процесса). Также Ковалевский дает понять, что галлюцинаторный психоз Магомета по своей значимости выходит за узкомедицинские рамки, — гениальность Магомета неотделима от его психотических, с точки зрения медицины, переживаний.


Шизофрения

1. Краткий исторический экскурс

В изучении шизофрении ключевую роль сыграли два человека: немец Эмиль Крепелин (Emil Kraepelin, 1856—1926) и швейцарец Еуген Блейлер (Eugen Bleuler, 1857—1939).
В исследовании психических болезней Крепелин последовательно осуществлял нозологический принцип, согласно которому в области душевных расстройств имеется не хаос патологических проявлений с бесконечным «каталогом» отдельных симптомов, а по аналогии с соматической медициной существуют определенные болезни. Каждая болезнь имеет свою специфическую причину, свое течение, стереотип и механизм развития, характерные проявления и одинаковый исход. Крепелин в 1898 г. окончательно выделил в качестве самостоятельной единицы раннее слабоумие (dementia praecox). По Крепелину, для этого заболевания характерно то, что оно начинается в юношеском возрасте, носит хронический характер и заканчивается слабоумием. Dementia praecox включила в себя такие душевные расстройства, как раннее слабоумие Мореля, кататонию Кальбаума, гебефрению Геккера и прогрессирующую паранойю Маньяна.
На богатом эмпирическом материале Крепелин дал описание характерных симптомов, выделил различные формы течения болезни и разработал типологию ее конечных состояний. Другие ученые продолжили начинания Крепелина в области нозологии. Акцент был поставлен на уточнении форм течения заболевания, особенностях его развития и исхода.
Большой вклад в данном направлении внесен отечественной психиатрией: было обнаружено, что определенным вариантам течения болезни свойственны определенные синдромологические картины. Российские психиатры разрабатывали возможность по особенностям клинической картины предсказывать течение заболевания, а следовательно, и его прогноз.
Е. Блейлер пошел несколько иной исследовательской дорогой, чем Э. Крепелин. В 1911 году Блейлер опубликовал свое исследование шизофрении. Его разногласия с Э. Крепелином проявились, по крайней мере, в следующем:
1. Блейлер показал, что название болезни (раннее слабоумие) является не точным, так как ряд случаев этой болезни к слабоумию не приводит; к тому же заболевание может начинаться в зрелые годы — поэтому определение «раннее» не всегда корректно.
2. Основным в данной болезни Блейлер полагал особую структуру клинической картины, которая проявляется характерным расщеплением психических процессов, утратой цельности, естественной функциональной взаимосвязи между эмоциями, мышлением, поведением. В связи с этим он предложил иное название — шизофрения (schizophrenia, от греч. schizein — разделять, расщеплять и phren — ум, душа).
3. Блейлер предлагал рассматривать шизофрению не как одно заболевание, а как группу родственных заболеваний.
4. В рамках шизофрении он рассматривал и достаточно легкие (похожие на неврозы, психопатии) состояния.
5. Блейлер ввел принцип разной диагностической силы отдельных синдромологических проявлений. Он разделил их на первичные, основные, являющиеся следствием болезненного процесса, и вторичные, дополнительные, представляющие психические реакции пациентов.
6. Концепция Блейлера положила начало последующим настойчивым исканиям основного, психологически не выводимого, первичного шизофренического расстройства, порождающего все разнообразие клиники болезни. В качестве такого расстройства Блейлер рассматривал ассоциативное расщепление.
Как указывают Ю. В. Попов и В. Д. Вид, «работы Крепелина и Блейлера представляют собой две основные парадигмы, прослеживающиеся в исследовании шизофрении до настоящего времени. Каждая теоретическая школа стремилась впоследствии в повышении надежности диагностики выявить единые закономерности течения (школа Крепелина. — П. В.) или обнаружить специфичные признаки клинической структуры состояния (школа Блейлера. — П. В.)» /28, с. 85/.
В отличие от преимущественно описательного подхода Крепелина, подход Блейлера отличается большей аналитичностью. Он нацелен на поиск внутренней, закономерной связующей нити полиморфных по своему проявлению симптомов шизофрении.
Термин «шизофрения» получил быстрое и прочное распространение во всей мировой литературе. Шизофрению иначе еще называют болезнью Блейлера, что является признаком того всеобщего признания, которое вызвали в психиатрической науке его работы. Прежде всего мы будем основываться на блейлеровском понимании основного шизофренического расстройства — расщеплении (схизисе). Сначала я опишу расщепление как выразительный изъян (взгляд традиционного психиатра), а в последней части, «Основы контакта и помощи», покажу схизис как особенность, ценность, преимущество (взгляд психотерапевта).

2. Клиническое определение и разъяснение понятия «расщепление»

Расщепление (схизис) — это одномоментное сосуществование несовместимых (с точки зрения здравого смысла) противоположностей, которые уживаются в человеке без борьбы, внутреннего конфликта и понимания возникающей противоречивости.
Это означает, что в проявлениях психической жизни шизофренического человека существуют несовместимые мысли, чувства, поступки, высказывания, несовместимости которых он не замечает и от этой несовместимости непосредственно не страдает. Эти несовместимости существуют изолированно друг от друга, разобщенно. Схизис объясняется не эмоциональным вытеснением, душевными защитами — просто таким, расщепленным образом «устроена» душа человека. Расщепление, как уже указывалось, является первичным (невыводимым из других) шизофреническим расстройством. По крайней мере, таковым оно представляется людям здравого смысла, к которым, несомненно, принадлежал Е. Блейлер.
Схизис привносит в жизнь шизофреника неадекватность и беспомощность, от которых он может страдать. Вспоминается молодая женщина, у которой по причине ее расщепленности не складывались отношения с людьми. Пытаясь разобраться в своих конфликтах, она исписывала гору тетрадей, неустанно анализируя причины и следствия взаимонепонимания. Было грустно смотреть на ее титанический труд, так как многое по причине схизиса ею не осознавалось. В частности, она не видела самого простого: она очень хотела, чтобы к ней хорошо относились, но сама в отношениях с людьми была «колючей», неуместно категоричной, поспешно откровенной и не замечала, как «лезла со своим уставом в чужой монастырь». Интересно, что, когда ей объясняли это, она вроде бы все понимала, но в реальной житейской ситуации действовала мимо своего понимания. Примечательно то, что взаимоисключающую противоречивость в жизни других шизофренических людей она видела неплохо.
Наличие схизиса не означает, что в душе шизофренического человека нет противоречий, которые он замечает, понимает и по поводу которых в его душе происходит борьба. Но не эта осознанная противоречивость, а схизис делает его шизофреником. Что касается осознаваемой противоречивости, шизофреническому человеку основательно может помочь анализ и самоанализ.
Следует отметить, что многим шизофреническим людям свойственна локальная точность и понятливость: они могут быть талантливыми математиками, шахматистами, компьютерщиками, иметь «золотые» руки и т. д. При этом у этих «локально точных» людей в чем-то другом, гораздо более простом, совершенно не сходятся «концы с концами». Так, некоторые бизнесмены-шизофреники нелепо, по-детски проигрывают в делах и тут же совершают необыкновенно точный сложный ход, перекрывающий потери.
Шизофреническому человеку легче быть точным и последовательным в тех сферах деятельности, где имеются «маркеры» однозначности. Когда человек решает математическую задачу, отлаживает компьютерную программу, делает своими руками мебель или ремонтирует прибор, то ошибка, сбой явственно заявляют о себе. В то же время в простом разговоре на свободную тему, не содержащем «маркеров» однозначной определенности, шизофреническому человеку ничто не мешает «растекаться» мыслью и незаметно для себя противоречить самому же себе. Даже толкование несложных, но многозначных пословиц, в силу его интерпретативной свободы, способно легко выявить скрытую разноплановость мышления.
Схизис может быть выражен грубо патологически, вплоть до шизофазии (бессмысленного набора отдельных слов), а может быть едва намеченным, но все же отчетливо ощутимым. В больного шизофренией, как порой выражаются, трудно «логически пробиться», трудно вчувствоваться во многие его переживания, желания, поступки. Например, девушка все время ссорится с родителями, мечтает жить самостоятельно, но почему-то не переезжает в отдельную комнату в общежитии, хотя ей никто не мешает. Замечательно эту невозможность вчувствоваться в мотивы поведения больного шизофренией проиллюстрировал психиатр Груле. По его мысли, событие «A», с точки зрения здравого смысла, не служит причиной для события «B», а у больного шизофренией служит. Он поясняет это примером о том, как одна шизофреничка побила другую — старую, беспомощную, больную — «от радости жизни» /123, с. 30/.
Некоторые врачи, да и просто чувствительные в отношении расщепления люди, описывают характерное, интуитивное ощущение при общении с шизофреническим человеком. Психиатр Рюмке назвал это ощущение «чувством шизофрении» и предлагал использовать его в качестве диагностического критерия /124/. Это ощущение связано с нецельностью, разлаженностью, странностью-парадоксальностью, создающими особый «аромат» шизофрении. Также «чувство шизофрении», возможно, проистекает из странного впечатления, что шизофренический человек находится как бы в «параллельной собеседнику плоскости», не входя с ним в логически-смысловой резонанс. Другие составляющие этого «чувства» (аффект, экспрессия) будут обсуждаться ниже.
Шизофреническая парадоксальность отличается от шизоидной, которая несет в себе внутренние логические и эмоциональные закономерности и понятна в контексте аутистического мироощущения. Шизофренические парадоксы уходят корнями в абсурд, одновременно пустой и наполненный некоей «инопланетной» мыслью. Когда больной сообщает, что он «угол на угол умножит, в отражение уйдет», то остается до конца непонятным: является ли эта фраза абсолютно бессмысленной или в ней есть особый смысл.
Расщепленность наблюдается и в тех тяжелых случаях, когда шизофреническая личность «занавешивается» психотической симптоматикой (бред, галлюцинации, острый аффект и т. д.). В таких случаях схизис пронизывает эту психотическую симптоматику (примеры — дальше в тексте), что не наблюдается при психозах нешизофренической природы. Когда личность слегка «заволакивается» мягкими неврозоподобными и психопатоподобными расстройствами, то схизис звучит как в этих расстройствах, так и в отношении шизофренического человека к ним.
Отметим, что понятие расщепления (схизиса) носит не отвлеченно-теоретический характер, а отражает клинический феномен, непосредственно выявляемый в общении с шизофреническим человеком. Например, человек сообщает, что его переполняет радость жизни, при этом лицо его амимично, а глаза безучастные.

3. Разбор ключевых понятий

Для понимания шизофрении необходимо разбираться не только в расщепленности, но и в таких феноменах, как личностный дефект, шизофренический процесс, а также в разнообразных, так называемых позитивных и негативных синдромах и особенностях шизофренического слабоумия.
Личностный дефект и слабоумие. Понятие дефекта подразумевает грубую, необратимую нехватку, недостаточность. В тяжелых случаях шизофрении человек по мере болезни многое теряет, наступает состояние глубокой душевной опустошенности. Пропадает интерес к миру, к окружающим, к самому себе. Эмоциональная жизнь оскудевает, и человек влачит «растительное» существование. Безразличие (апатия) и отсутствие волевых проявлений (абулия) образуют характерный для шизофрении апатико-абулический синдром, составляющий основное содержание шизофренического слабоумия. В тяжелых случаях возникает впечатление «смывания ядра личности», но, в отличие от грубоорганических заболеваний, при шизофрении не наступает мозговая смерть, децеребрация.
Конечное дефектное шизофреническое состояние напоминает «смерть с открытыми глазами», от него веет «могильным хладом равнодушия». Время от времени на этом фоне возникает нелепое возбуждение. Прежняя психопатологическая картина утрачивает структурность, распадается на полиморфные осколки. Дальнейшего развития болезни практически не происходит.
Может отмечаться шизофазия — разорванная, ни к кому не обращенная речь. Отсутствие смысловой связи при сохранении правильного грамматического построения фразы — главная характеристика шизофазии. Б. А. Воскресенский приводит следующие примеры подобных высказываний пациентов: «Опыты рабочего состояния главной мозговой клетки», «Мысли, трепещущие в экстазе военного опыта», «По азимуту истерзанная Земля уничтожена» /108, с. 32/. Обратите внимание, что это слабоумие несет в себе не элементарную слабость обобщения, как при олигофрении, а, как порой выражаются, содержит таинственно-инопланетную, вычурную для здравого смысла алогичность. В связи с этим вспоминается высказывание К. Ясперса о том, что органическое слабоумие есть «просто» разрушение человеческого естества, тогда как шизофреническое — безумное искажение его /7, с. 272/.
При тяжелом психическом дефекте содержательный контакт с действительностью практически отсутствует. При этом, как отмечал Ясперс: «Мы не обнаруживаем расстройств, затрагивающих память или другие предпосылки интеллекта, равно как и утраты знаний» /7, с. 272/. Интеллект таких больных сравнивают со «шкафом, полным книг, которыми никто не пользуется, или с музыкальным инструментом, закрытым на ключ и никогда не открываемым» /125, с. 34/.
В направлении этого слабоумного дефектного состояния развиваются многие варианты шизофрении, но большинство из них его не достигают. В случаях средней тяжести наблюдается уплощение эмоциональной жизни, приглушенность интересов, аутизация, нивелировка личностных свойств, нарастание вычурности и некритичности в мышлении и мотивах поведения больных. При благоприятном, мягком течении шизофрении говорить о дефекте не приходится — в таких случаях говорят лишь о дефицитарности.
Однако и по отношению к тяжелым случаям определение «дефект» не совсем корректно, потому что оно подразумевает полную необратимость. Известно, что иногда сильная стимуляция удивительным образом способна порождать соответствующую реакцию, которую от больного уже никто не ждал. Неоднократно психиатры были свидетелями того, как больные, считавшиеся безнадежно дефектными, становились живее, адекватнее, даже проявляли теплоту к близким. Происходило это обычно в случае тяжелой болезни или перед смертью, потому подобные состояния и назывались предсмертными ремиссиями. Возможно, в данных случаях организм пользовался до того неприкосновенным запасом своих ресурсов.
Шизофренический процесс. Слово процесс указывает на то, что шизофрения — не стационарное состояние, а имеет свою закономерную динамику. Имеется в виду аутохтонное (самопроизвольное), эндогенное (идущее изнутри) развитие заболевания, выражающееся в разрастании, усложнении, утяжелении психопатологической симптоматики и углублении дефекта личности. Быстрота и глубина разворачивания процесса характеризуются понятием прогредиентность. Прогредиентный (pro — вперед, gradior — шагать, лат.) — движущийся вперед, нарастающий.
Шизофренический процесс начинается в любом возрастном периоде. Но чаще всего дебютирует в подростково-юношеском возрасте. Шизофрения протекает: непрерывно, приступообразно или в форме шубов (ступенек, сдвигов — нем.).
Непрерывное течение бывает мягким, малопрогредиентным (вялотекущая шизофрения), умеренно прогредиентным, а также с выраженной прогредиентностью (злокачественная, ядерная шизофрения).
Приступообразное течение болезни обычно относительно благоприятно. Приступ отличается остротой, яркостью психотических проявлений, но заканчивается наступлением ремиссии высокого качества. Во время ремиссии не отмечается явной психопатологии, дефект личности минимален.
Форма шизофрении, протекающая шубами, определяется как шубообразная или приступообразно-прогредиентная. Шуб — по своим психопатологическим проявлениям похож на приступ, но ремиссия, наступающая после него, не отличается таким же высоким качеством, как после приступа. В периоде ремиссии может отмечаться не грубая, но явная психопатология, и после перенесенного шуба обычно возникает достаточно выраженный личностный дефект. Таким образом, шуб приводит к изменению, «сдвигу» психического состояния человека. Дефект личности, к которому приводит шубообразная шизофрения, обычно более заметен, чем дефект личности при приступообразной или непрерывной малопрогредиентной (вялотекущей) шизофрении, но он мягче, чем при непрерывной прогредиентной (злокачественной) шизофрении.
При непрерывной шизофрении, в отличие от приступообразной и шубообразной, имеются принципиально иные механизмы развития болезненного процесса. Во время приступа и в меньшей степени во время шуба отмечается острое «пламя» аффекта, онейроидное помрачение сознания, на фоне которых и во многом благодаря которым развертывается психотическая симптоматика. Когда аффект спадает и помрачение сознания уходит, то человек приходит в себя: при ясном сознании мыслительные процессы у него остаются относительно сохранными. Прогноз ухудшается, если приступы или шубы часто повторяются. При непрерывных прогредиентных формах течения грубая патология разворачивается на формально ясном фоне сознания, в таких случаях психотика мало зависит от яркого преходящего аффекта и помрачения сознания, поэтому она носит непрерывный характер и связана с грубой первичной патологией мышления.
Из этого различия вытекает важный практический принцип: когда мы видим психоз на фоне ярчайшего аффекта и помрачения сознания, то можем ожидать, что болезненное состояние прервется и человек, пусть с определенными потерями, но придет в себя. Если же психоз протекает на фоне относительно ясного сознания, то можно ожидать, что он так и будет непрерывно продолжаться без наступления полноценной ремиссии, и дефект по мере его течения будет нарастать. В вышеназванных правилах есть свои исключения и нюансы, но они — для узких специалистов.
Также при шизофреническом процессе наблюдается переслаивание «характера»: какие-то характерные особенности человека исчезают, и на их место приходят совершенно новые, дотоле человеку несвойственные. Например, у спокойного, уверенного человека появляются «полосы» тревожных сомнений, эти полосы сгущаются, и постепенно он становится настолько тревожным, мелочным, обидчивым и педантичным, как если бы стал другим человеком.
Вследствие болезненного переслаивания «характера» ядро его становится мозаичным. Шизофренический человек в разное время может быть совершенно разным: с утра, предположим, он — «шизоид», днем — «истерик», вечером — «эпилептоид», и весь день наблюдает за собой как психастеник. Каким он будет завтра — он и сам, к своему ужасу и растерянности, не знает. Подобной личностной нестабильности у других характеров с мозаичным ядром (органики, эндокринные, больные с эпилептическим «характером») обычно не отмечается.
При шизофрении принято разделять симптоматику на продуктивную и негативную. Продуктивные или позитивные синдромы («плюс«-расстройства по Jackson) включают в себя многообразные, принципиально обратимые расстройства. Болезнь создает психопатологические явления, которые как бы приплюсовываются к психическому состоянию здоровых людей. Термин «позитивные расстройства» совершенно не подразумевает, что речь идет о чем-то положительном, хорошем. При шизофрении могут возникать следующие синдромы: 1) астенические, 2) аффективные, 3) неврозоподобные, 4) паранойяльные, 5) синдромы, связанные с обманами восприятия, 6) галлюцинаторно-параноидные (синдром Кандинского—Клерамбо), 7) парафренные, 8) онейроидные, 9) кататонические, 10) конечные, полиморфные, относительно стабильные /126, с. 9/.
Отчасти приведенные синдромы представляют собой шкалу тяжести психических расстройств, от более легких к более тяжелым. Шизофрению иногда именуют «королевой психиатрии», но даже в ее «владениях» имеются не все психические расстройства. При шизофрении не возникают судорожные, амнестические, психоорганические синдромы, а также некоторые виды помрачения сознания (делирий, аменция, сумеречное помрачение сознания) /126, с. 10/. Если они появляются, то это вероятное свидетельство того, что к шизофрении присоединилось иное заболевание.
Негативные (дефицитарные) синдромы («минус»-расстройства по Jackson) соответствуют выпадению тех или иных психических процессов, больные лишаются некоторых качеств, присущих здоровым людям. Они включают широкий круг частично обратимых или малообратимых стойких состояний — от падения энергетического потенциала до выраженного психического слабоумия.

4. Описание основных шизофренических синдромов

Позитивные (продуктивные) расстройства

1. Астенический синдром — состояние повышенной физической и особенно психической утомляемости. Нередко это не утомляемость в собственном смысле слова, а чувство утомленности. Вспоминаю пациентку, которая жаловалась, что у нее нет сил приготовить на завтрак кофе и бутерброд. Это делали для нее муж и дети. При этом три раза в неделю она ходила на занятия большим теннисом, где приходилось три часа бегать по корту. Также она мучилась бессонницей в течение полугода. Однако внешне не выглядела изможденной, не страдала сонливостью днем.
Нередко в астено-депрессивных состояниях больные шизофренией сообщают, что не спали в течение двух-трех недель. Опять же чаще речь идет о потере чувства сна. Больные понемногу спят (об том говорят их родственники), но ощущения сна нет.
Психическая истощаемость достигает уровня интеллектуальной несостоятельности: больные жалуются, что не понимают ничего из того, что читают. И в этих случаях речь нередко идет об ощущении истощенности, умственной несостоятельности. Приходя на экзамен, шизофренические студенты, уверенные в том, что они ничего не знают, хорошо сдают экзамен. Таким образом, читая книги, они усваивали их содержание, но чувства этого усвоения не возникало. Некоторые психиатры называют такое состояние псевдоастенией, так как массивные астенические жалобы не всегда подтверждаются объективной проверкой. Иногда возникает смешная ситуация: больной, жалующийся на страшную вымотанность, может часами говорить об этом на приеме у психиатра, у которого уже не хватает сил продолжать слушать о том, как больной устал.
2. Синдромы аффективных расстройств. При шизофрении типична апатическая депрессия. Больной жалуется на апатию, безразличие, отсутствие желаний, и это тусклое, вялое состояние (в отличие от истинной апатии, когда все действительно все равно) больному крайне тягостно. Ему хочется хотеть.
Анестетическая депрессия характеризуется тем, что человек не может ощутить каких-либо чувств. Больные говорят, что утратили чувства к близким, им недоступны печаль и радость. Само же это бесчувствие крайне болезненно. Вспоминаю пациента, который лил себе кипяток из чайника на руки, надеясь хоть так вызвать в себе живые ощущения. Другой больной с завистью сообщал, что его знакомый потерял любимую работу и теперь горько переживает. Больной предпочел бы переживания знакомого собственному бесчувствию.
Порой пациенты сообщают, что, с одной стороны, внутри них сильная напряженность, а с другой стороны, полная апатия. Казалось бы, первое со вторым несовместимо. Некоторые из таких пациентов поясняют, что напряжены своей апатичностью. Часами лежа на кровати, повернувшись лицом к стене, они испытывают не расслабление, а своеобразную «натянутость» от своей апатии.
Больной МДП в гипомании весело и энергично радуется жизни. В этом состоянии больной МДП к врачу не обращается. Больные шизофренией часто недовольны своей гипоманией и идут лечиться к психотерапевту. В их гипоманиакальном состоянии кроется какая-то неприятная им самим суетливость, усталость, моменты дисфории. Если человек в гипомании говорит, что у него «пустая» голова, так как в нее не приходят мысли, хотя ему очень хочется думать, то звучит это по-шизофренически. Нередко при шизофрении отмечается суетливая возбужденность без настоящей веселости и ощущения полноты жизни.
3. Неврозоподобные синдромы обычно проявляются следующими синдромами: истероподобным; синдромом навязчивостей; деперсонализационными и ипохондрическими расстройствами. Они называются неврозоподобными, потому что напоминают клинические проявления при неврозах.
При истероподобных («трясучка», икота, ком в горле, слепота, глухота, онемения, параличи, истерические припадки и т. д.) расстройствах постепенно утрачивается выразительная яркость симптоматики. Она становится блеклой и стереотипной. Истероподобные проявления теряют связь со стрессовой ситуацией и начинают появляться сами по себе. Иногда больной дает истерический припадок на сущий пустяк, а стресс переносит стоически. Демонстративное эгоцентрическое поведение при шизофрении, усиливаясь некритичностью, бывает гротескным, нелепо неадекватным, рассчитанным не на того зрителя, которому демонстрируется. Порой демонстративно ведущие себя шизофреники в душе хотят не «дешевого» внимания, а человеческой теплоты, близости, но не чувствуют, что их крикливо-броское поведение отталкивает от них людей.
Существует известное выражение: «Там, где слишком много истерии, — думай о шизофрении». Невольно вспоминается анекдот, рассказанный Вирджинией Сатир на одном из своих семинаров. «Филармонический оркестр дает концерт. Через полчаса после начала концерта некто, сидящий в первом ряду, встает и кричит: «Есть здесь врач? Есть здесь врач?». Дирижера охватывает тревога, его оркестранты сбиваются с такта. Человек продолжает кричать: «Есть в зале врач?» В одном из последних рядов поднимается мужчина: «Да, я врач, а что случилось?» Человек из первого ряда кричит в ответ: «Замечательный концерт, не правда ли, коллега?» /127, с. 76/.
Синдром навязчивостей. Возьмем как пример клаустрофобию, при которой человек боится замкнутых пространств, а еще точнее — таких ситуаций, из которых трудно по первому желанию выбраться. В таких случаях у невротиков возникает страх того, что если в подобных условиях им станет плохо, то они не смогут получить медицинскую помощь. Невротику обычно страшнее всего в самолете, в глухом лесу, легче в метро, еще легче в автобусе, такси и совсем не страшно рядом с больницей. Логика такова: страшнее там, где вероятность быстрой помощи наименьшая.
Подобная невротическая логика при шизофрении нарушается. Шизофреник боится многих ситуаций, в которых может оказаться беспомощным, и вдруг, без всякого страха, в одиночку уплывает на лодке далеко от берега, чтобы порыбачить. Постепенно страх может «оторваться» от первоначальных причин и возникать непредсказуемо в форме свободно плавающей, не зафиксированной какими-то конкретными ситуациями тревоги (free floating anxiety).
При ананказмах со временем шизофреник в отличие от невротика или психопата начинает выполнять свои навязчивости механически, без напряженного аффекта, «капитулирует» перед ними. Уходит компонент борьбы, и больной перестает противостоять своим навязчивостям. Если процесс прогрессирует, то навязчивость трансформируется в психический автоматизм и становится частью бреда.
Другое отличие шизофренических ананказмов — в расщепленном отношении больного к ним. С одной стороны, он уверенно говорит, что его ананказм абсолютная чепуха, но, с другой стороны, просит, чтобы ему доказали, что нет ничего реально страшного в его навязчивостях, жадно слушает эти доказательства, и они ему помогают (как если бы это были не навязчивости, а тревожные сомнения). При истинных ананказмах у невротиков и психопатов никогда не возникает серьезной потребности в подобных доказательствах.
С. И. Консторум с соавторами писал о том, что если навязчивость «явно уходит своими корнями в своеобразные соматические сенсации» (необычные, неожиданные телесные ощущения.— П. В.), то это придает навязчивости шизофреническую «окраску» /128, с. 84/. М. Е. Бурно приводит следующие примеры соматических сенсаций: «страх стекла — будто обсыпан осколками; неприятное навязчивое чувство — будто сыпятся брови». Он также описывает наблюдение интересной соматизированной навязчивости у пациентки Л. — «во время кормления ребенка грудью она испытывает тягостное, навязчивое представление-ощущение, будто это не ребенок, а ее бабушка сосет-жует ее грудь («бабушка всегда так неприятно жует губами»)» /129, с. 586/.
Шизофрении свойственны навязчивые представления, так называемые «картинки». Например, молодой мужчина навязчиво представляет, что в каждом его зубе находится портрет драматурга Островского. Лишь тогда, когда удается справиться с этой навязчивой процедурой, он может спокойно заниматься важными делами. Невольно приходит на память картина С. Дали «Шесть явлений Ленина на пианино» 1931—1933 гг., в которой изображен мужчина, рассматривающий расставленные на пианино своеобразные изображения Ленина, возможно, являющиеся результатом фантазии смотрящего. Особенностью навязчивых шизофренических «картинок» является их полная искусственность, отсутствие связи с реальной жизнью.
Синдром деперсонализации. В отличие от мягкой деперсонализации психастеников деперсонализация больных шизофренией нередко носит тяжелый характер. У психастеника деперсонализация четко связана, как защитная реакция, с трудными для него ситуациями. Она неотделима от психастенической тревоги и блеклой чувственности. При шизофрении деперсонализация может «отрываться» от провоцирующих обстоятельств и не иметь прямой связи с тревогой, блеклой чувственностью. Деперсонализация становится как бы самостоятельным феноменом.
Она может приобретать характер эмоциональной дезориентации или обезличивания. Человек теряет способность по-своему, личностно переживать мир. Разумом он прекрасно понимает, что для него дорого, а что — нет. Например, он знает, что его любимый писатель — Л. Толстой, а И. Тургенев ему не близок. Но вот начиная перечитывать книги этих писателей, он не ощущает отчетливо их значимую личностную разницу для себя. Способность воспринимать мир у него сохраняется; «поломка» происходит на глубинном уровне (уровне самосознания) — теряется ощущение личностной значимости того или иного явления. В таком состоянии больной шизофренией не чувствует, какой он на самом деле, но разумом это понимает. Оказывается, что одного разумного знания — кто «я» есть — недостаточно: когда это знание не проживается чувствами, оно не дает человеку ощущения подлинности существования. Теряется смысл жизни, и возникают суицидальные тенденции.
У некоторых больных постоянно меняется эмоционально-личностная оценка одних и тех же явлений, и они говорят, что в них как будто бы сосуществуют разные «я». Одна пациентка говорила о себе: «Иногда мне кажется, что мое место в науке; иногда — в практической деятельности; иногда — в монашеской жизни; иногда — в радостях секса; и всегда я не знаю, что мне покажется завтра. Что личностно мое и что не мое — как трудно это ощутить, а ведь у других и вопроса такого не возникает».
Деперсонализация побуждает человека к мучительно обостренной рефлексии на тему: кто же я на самом деле. Из этого рождается глубинная тяга к творчеству, чтобы в нем, как в зеркале, наконец увидеть и узнать себя.
Ипохондрический синдром — состояние, при котором внимание к своему здоровью становится утрированной озабоченностью. Ипохондрия может «строиться» на сомнениях, навязчивостях, сверхценных идеях, бреде, а также на основе неприятных соматических ощущений, наиболее выразительными из которых являются сенестопатии.
Сенестопатия — крайне тягостное, мучительное ощущение. Обращает на себя внимание необычность, вычурность этих ощущений. У больных возникает затруднение в точном их описании, поскольку они не похожи на все прежние телесные ощущения. Например, пациент жалуется, что у него «как будто бы мозг режут лезвием на тонкие части, и где-то в глубине мозга лопаются пузырьки». Другой сообщает, что «мышца сердца как будто бы стала дряблой, размягченной, и порой возникает ощущение, что кровь течет по сосудам в обратном направлении».
Важными в этих жалобах является оговорка «как будто бы», то есть больной понимает, что речь идет об ощущении, а не о реальных изменениях в организме. Если эта оговорка уходит, и больной говорит, что у него в глубине мозга действительно лопаются пузырьки, то речь уже идет о телесной галлюцинации. Рассказывая о сенестопатиях, пациенты ограничиваются лишь констатацией этих ощущений, не давая им бредовых интерпретаций. Сенестопатии отличаются стойкостью и не соответствуют по своим проявлениям конкретным анатомическим закономерностям. Так, больной говорит, что «щекотка в области сердца холодными нитями связана с горячими зонами в области лба и живота» (он понимает, что это ему кажется). Таким образом, иногда сенестопатические ощущения образуют необычные констелляции. При исследовании места локализации сенестопатии врачи не находят какой-либо серьезной патологии. Сенестопатии часто являются элементом безбредовой ипохондрической шизофрении.
Опишем один из типичных вариантов ипохондрической шизофрении. Начало бывает внезапным. Больной испытывает неописуемый катастрофальный страх. Возникает ощущение приближающейся смерти. Некоторые описывают это состояние, как отделение души от тела, «сейчас душа отделится и исчезнет». Возникающая паника сопровождается бурными вегетативными расстройствами: сердце колотится гулко, «как барабан», возникает дрожь, подъем температуры, артериального давления. Происходящее так потрясает больного, что он долгие годы помнит точную дату и время возникновения этого состояния. Если эти приступы повторяются, то, в отличие от диэнцефальных пароксизмов при органических заболеваниях мозга и эпилепсии, они не несут в себе строго последовательного стереотипа протекания. Постепенно приступы теряют свою интенсивность и «растекаются» в непреходящую тревогу со страхом повторения приступа и различные вегетативные, болевые и сенестопатические ощущения. В таком виде болезнь приобретает хронический характер. Больные ипохондрически фиксированы на состоянии своего здоровья, хотя врачи им объясняют, что никакой смертельной опасности нет. Нередко первый приступ провоцируется алкогольной интоксикацией. Ошеломленные своей беспомощностью перед жутким страхом больные напрочь отказываются от алкоголя («чтобы не повторилось»). Невропатологи называют такие состояния паническими атаками или диэнцефальным синдромом. О шизофрении в подобных случаях можно говорить, если сквозь ипохондрическую симптоматику начинают «просвечивать» дефицитарные изменения личности, характерные нарушения мышления, появляется и нарастает схизис. Данные состояния успешнее всего поддаются комплексу медикаментозной и интенсивной психотерапевтической помощи. Успешность гипнотерапии убедительно доказана работами психотерапевта И. В. Салынцева /130/.
В момент катастрофального страха больной переживает онтологическую незащищенность, подробно описанную Р. Леингом /131/. При этой форме незащищенности человек страдает не от реальной угрозы, а ощущает глубинную «непрочность» своего личностного бытия. Если персонажи Шекспира мучаются от реальных жизненных конфликтов, то персонажи Кафки гораздо чаще от онтологической незащищенности.
4. Паранойяльный синдром. Паранойяльный (с др.-греч. para nous — рассудок вне себя) бред, как и любой другой, — идеи, суждения, не соответствующие действительности, ошибочно обосновываемые, овладевающие сознанием больного и не корригируемые при разубеждении. В отличие от сверхценных идей (которые тоже бывают при шизофрении) бред характеризуется логически непонятной убежденностью. В него невозможно «вчувствоваться» (Ясперс), то есть проникнуться его содержанием и понять его реалистическую правомерность.
Паранойяльный бред протекает при формально ясном сознании, не вытекает из аффективных расстройств и обманов восприятия. Он является патологическим интерпретативным творчеством больного, носит разработанный, систематизированный характер. Распознавание его затруднено тем, что он лишен явных нелепостей, вроде бы отталкивается от объективной ситуации, нередко возникает желание поверить больному. Но при более тщательном вникании в картину бреда начинаешь понимать нелогичность убежденности больного, несмотря на кажущееся правдоподобие. Если же знакомишься с объективными сведениями о больном и ситуации (не полагаясь на его толкование), то бредовой характер его убежденности становится очевидным. Приведу пример.
Девушка соблюдает диету, похудела на 20 килограммов, объясняя необходимость этого тем, что у нее толстая кость и поэтому ей надо худеть — иначе не будешь выглядеть стройной и красивой. Действительно, в кости она чуть-чуть широковата. Молодые психиатры, слушая ее рассказ, проникаются ее толкованием и не видят в этом патологии. Затем следует рассказ мамы о том, что дочку уже дважды приходилось класть в психиатрическую больницу, чтобы она не умерла от истощения. Из-за диеты она мучается сильнейшими головными болями, но твердо намерена соблюдать ее дальше. Разговор с девушкой продолжается, и выясняется, что она ни о чем не жалеет, что госпитализации воспринимает исключительно как насилие над личностью, как часть своей трудной судьбы. При этом все отчетливей становится то, что у нее нет острого переживания по поводу своей привлекательности в глазах окружающих, как и нет ужаса перед тем, что ее не полюбят из-за полноты. Одета она крайне небрежно и совершенно не оценивает, что ее сегодняшняя худоба носит уродливо-отталкивающий характер.
Все отчетливее выясняется главное: убежденность девушки в том, что у нее широкая кость, а следовательно, любой ценой нужно очень сильно худеть. Эта убежденность находится в центре ее сознания, а мысли о привлекательности для окружающих — на заднем, малозначимом плане. Поэтому, говоря с врачами, она не все им рассказала и скрыла свое намерение продолжать худеть — боялась, что помешают осуществить ее намерение. Критика к своему поведению у нее полностью отсутствует: она не понимает, что широковатая кость не повод для фанатичного «замаривания» себя, лишения себя возможности жить сколько-нибудь полноценной жизнью. Ее диагноз — дисморфомания, то есть бредовая убежденность в уродливости формы своего тела.
О паранойяльности свидетельствует въедливая обстоятельность больного при переходе к разговору о его бредовых переживаниях. При этом у больного шизофренией в структуре личности могут отсутствовать эпилептоидные и паранойяльные черты характера. Вне бреда он может проявлять мягкость, робость, уступчивость, детскую беспомощность, но при отстаивании бреда твердо придерживается своих позиций. Со временем бредовая система усложняется, и все отчетливей проступают другие психические нарушения: колебания настроения, неврозоподобные проявления, усиливается личностный дефект. Иногда в рамках паранойяльного синдрома встречаются иллюзии и галлюцинации. Однако они своим содержанием тесно связаны с бредовой фабулой, как бы возникая для подтверждения последней. Появление иллюзий и галлюцинаций, не имеющих отношения к бредовому сюжету, свидетельствует, по мнению М. И. Рыбальского, о переходе болезни на параноидную стадию /132, с. 274/.
По механизму возникновения и развития бред имеет мало сходства с совершением логических ошибок здоровыми людьми. Здоровые люди стараются избегать ошибок, в то время как у больных есть своеобразная «воля к бреду». Люди с высоким интеллектом совершают логические ошибки реже, чем люди с низким. Однако высокое развитие интеллекта не предохраняет от бредообразования, в таких случаях бред имеет просто более сложный характер. М. И. Рыбальский полагает, что «можно найти много общего между нормальным творческим актом и бредовым (патологическим) творчеством» /132, с. 67/. Действительно, в обоих случаях имеет место неопределенная таинственность, побуждающая к творческому поиску, который разрешается медленной кристаллизацией гипотезы или мгновенным интуитивным озарением.
Тема бреда бывает разной — от идей ревности, недоброжелательного отношения, до идей реформаторства и величия. Для диагноза совсем не важно, прав ли больной в том, что жена ему изменяет: важно, на каких основаниях он пришел к этому выводу. Поколебать больного в его убежденности невозможно, так как она носит первичный характер. Не по тем или иным причинам он отстаивает убежденность, а, наоборот, ради этой убежденности выискивает те или иные причины. Логика бессильна потому, что он помимо рациональных оснований интуитивно ощущает свою правоту. Этой первичной интуитивной, непоколебимой убежденностью бред отличается от ошибок здорового человека. Приведу известную иллюстрацию этой убежденности.
Пациент уверен, что он уже мертв. Все попытки врача переубедить его заканчиваются неудачей. И это несмотря на то, что врач ссылается на температуру тела пациента, на его дыхание и т. д. Наконец, он обращается к пациенту: «Скажите, пожалуйста, течет ли в трупах кровь?». Пациент: «Конечно, нет». Врач берет заранее приготовленную иглу и наносит ею укол в руку пациента. Появляется кровь. Врач: «Ну, что вы теперь скажете?» Пациент: «Я ошибался. В трупах течет кровь» /127, с. 33/.
5. Синдромы, связанные с обманами восприятия: иллюзии, галлюцинации, псевдогаллюцинации, психические галлюцинации.
Иллюзия — это ложное восприятие, возникающее вместо точного восприятия реального объекта. Она возникает, как правило, на фоне измененного аффекта. Человек, находящийся в тревоге, заходит домой и в полутьме прихожей видит фигуру «преследователя», которая оказывается плащом, висящим на вешалке.
Галлюцинация — ложное «восприятие», в отличие от иллюзий, возникающее без реального объекта. Если при иллюзии человек видит не то, что есть на самом деле, то при галлюцинации он видит то, чего совсем не существует в реальности, то есть это полностью мнимое восприятие. При этом истинная галлюцинация имеет свойства реальных предметов, за которые больной ее и принимает. Она локализована в реальном пространстве среди предметов окружающего мира. Это может быть зрительный образ, звук, голос, ощущение прикосновения к телу и т. д. При шизофрении отмечаются любые галлюцинации, но характерными считаются слуховые. Особое значение имеют галлюцинации императивного и осуждающего содержания. Под их воздействием больные могут совершать акты агрессии и аутоагрессии. О галлюцинациях можно судить по объективным признакам галлюцинаторного поведения: больной к чему-то прислушивается, приглядывается, говорит сам с собой и т. д.
Псевдогаллюцинации — не есть какие-то «легкие» галлюцинации, а совершенно особый феномен, свидетельствующий о более глубоком поражении психики, чем иллюзии и галлюцинации. Чтобы понять их природу, вспомним о том, что мы как воспринимаем объекты, так и представляем их в своем воображении. Псевдогаллюцинации в отличие от истинных галлюцинаций переживаются не в объективном, воспринимаемом пространстве, а в воображаемом, представляемом. В этом смысле они субъективны, но, в отличие от обычных образов воображения и фантазии, они обычно возникают сразу во всех деталях, совершенно непроизвольно, насильственно, как будто они кем-то создаются в воображении человека. Больные говорят о «сделанности» псевдогаллюцинаций и понимают, что псевдогаллюцинации не являются частью объективного мира. Псевдогаллюцинации воспринимаются не органами чувств, а внутренним «оком души». Как невозможно «убежать» от собственной души, так невозможно спрятаться от того, что ею непосредственно воспринимается.
Больной закрывает глаза, уши, но псевдогаллюцинаторный образ не исчезает. Этот образ может быть локализован там, где его не могли бы воспринять органы чувств: «голос», который слышится на другой окраине города, «видение», которое продолжает представляться, даже если повернешься к нему спиной, спрячешься за стену. Больные высказывают предположение, что если им выколоть глаза, то «видения» будут оставаться прежними. При истинных галлюцинациях больные не приходят к подобным предположениям, так как для них «видения» являются подлинной частью объективной реальности, которую без органов чувств воспринимать невозможно.
В. X. Кандинский предложил название «псевдогаллюцинации» именно потому, что они не носят характера объективной реальности (в отличие от истинных галлюцинаций). Он писал: «Псевдогаллюцинация настолько же далеко от галлюцинации, насколько вообще представление воспоминаний или фантазий далеко от непосредственного восприятия» /133, с. 121-122/. В. X. Кандинский сам был болен, страдал псевдогаллюцинациями и потому, как никто другой, смог выразительно их описать. С 1885 года термин «псевдогаллюцинация» понимается психиатрами всего мира в согласии с воззрениями В. X. Кандинского.
Псевдогаллюцинаторные образы могут быть чувственно живыми, яркими, а могут быть и достаточно блеклыми. У здоровых людей псевдогаллюцинации не встречаются, когда они впервые возникают у больного, то воспринимаются им как нечто абсолютно новое. Как правило, они отличаются стойкостью, непрерывностью, самопроизвольностью возникновения и исчезновения.
Остановимся на природе чувства «сделанности», которое неизвестно душевно здоровому человеку. Во-первых, оно объясняется тем, что псевдогаллюцинация возникает у больного непроизвольно-насильственно. Во-вторых, не тратится энергия на поддержание псевдогаллюцинаторного образа, в то время как при восприятии реальных объектов и даже при истинных галлюцинациях человек расходует психическую энергию на то, чтобы вглядываться, разглядывать объект. В-третьих, псевдогаллюцинаторный образ часто бывает детальным, но в отличие от деятельности воображения эти детали не постепенно рисуются, а даются сразу и окончательно, как если бы человеку показали фотографию или картинку. Таким образом, ощущая, что образ создается не им самим, больной «психологически понятно» полагает, что кто-то этот образ создает для него. Начиная объяснять себе, кто и как это делает, больной неизбежно приходит к бреду воздействия.
Обычно психиатры выявляют псевдогаллюцинации с помощью вопросов: «Не показывают ли вам особые внутренние картинки, не создают ли для вас внутренние "голоса"?». В тех редких случаях, когда псевдогаллюцинации не сопровождаются чувством «сделанности» и бредом, их выявление основывается на тех признаках, которые описаны выше.
Психические галлюцинации описаны Г. Байарже (1842 г.). По клиническим проявлениям этот феномен родствен псевдогаллюцинациям. Оба этих феномена на высочайшем научном уровне исследованы московским психиатром М. И. Рыбальским (1983 г.). Их различие состоит в том, что при переживании психических галлюцинаций отсутствует какой-либо чувственный характер галлюцинаторного образа. Также при психических галлюцинациях всегда отмечается чувство «сделанности» и постороннего влияния.
Рассмотрим, что же переживают больные: «...они слышат мысль без посредства звука, слышат «тайный внутренний голос», не имеющий ничего общего с голосами, воспринимаемыми при посредстве уха, они ведут со своими невидимыми собеседниками интимные разговоры, в которых чувство слуха положительно не играет никакой роли. Больные говорят, что они одарены шестым чувством, что они могут воспринимать чужие мысли без посредства слов, что они могут иметь духовное общение со своими невидимыми собеседниками, причем понимают последних посредством интуиции. В. X. Кандинский приводит вывод Г. Байарже о том, что нельзя говорить о «голосах», если явление совершенно чуждо чувств слуха и происходит в глубинах души» /134, с. 84/. Интересно, что это явление имеет свой аналог в способах общения людей в «потусторонней» жизни, как о нем рассказывают люди, перенесшие клиническую смерть.. П. Калиновский в известной книге «Переход» описывает, что общение происходит не через органы чувств, а на интуитивном уровне и без слов /135, с. 67-68/.
М. И. Рыбальский приводит пример из практики. «Больная говорит: "Как будто кто-то заставляет думать мои мозги. Сначала появляется тихая мысль, а затем она начинает звучать каким-то отзвуком. Наверно, другим это не слышно, а слышно только мне, иначе я слышала бы ушами. Устраивают все это, вероятно, черти"» /134, с. 276/. В этом примере мы видим, что сенсорный (чувственный) компонент представлен лишь «отзвуком», то есть в какой-то степени еще имеется.
Больные с истинными галлюцинациями уверены в реальности своих образов и полагают, что другие их видят, слышат и т. д. При псевдогаллюцинациях и психических галлюцинациях больные, как правило, считают, что их переживание и образы адресованы только им. Вопросом, выявляющим у больного психические галлюцинации, может быть следующий: «Не бывает ли у вас «вложенных, чужих» мыслей, «фраз, слов», смысл которых вам ясен, но которые лишены звучания ?».
6. Галлюцинаторно-параноидный синдром (синдром Кандинского—Клерамбо). Параноидный бред. В отличие от паранойяльного бреда, в который хочется верить, в котором порой нужно объективно разбираться, параноидный бред выдает себя нелепостью, явной не только психиатрам, но и любому трезвомыслящему человеку. Желания проверять такой бред не возникает, так как в него не веришь по принципу, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Пример: больной рассказывает, что в соседней квартире живут сотрудники ФСБ, которые через его половые органы высасывают у него энергию. Один из них, с усами, посылает ему с помощью лазера прямо в центр мозга свои отвратительные мысли и показывает смешные картинки. Больной устал, поменял квартиру, но сотрудники ФСБ, изменив внешность, переехали вслед за ним. Больной собирается за преследование подать на них в суд.
В структуру параноидного бредового синдрома могут входить псевдогаллюцинации, психические галлюцинации, разнообразные проявления психического автоматизма. Бредовые идеи интимно связаны с этими психопатологическими феноменами и часто носят характер идей преследования, воздействия. В тех случаях, когда указанные феномены ярко выражены, говорят о галлюцинаторно-параноидном синдроме.
Итак, галлюцинаторно-параноидный (Кандинского—Клерамбо) синдром — состояние, в котором бред преследования и воздействия сочетается с явлениями психического автоматизма и псевдогаллюцинациями.
Психические автоматизмы — явление, при котором больной ощущает собственные психические процессы (мыслительные, сенсорные, моторные) как не принадлежащие ему самому, часто как навязанные посторонним воздействием извне. Различают следующие три варианта автоматизмов.
Идеаторные (мыслительные, ассоциативные) автоматизмы. Первые проявления обычно заключаются в безостановочном течении мысли. Мысли начинают «издавать шелест» в голове, а затем громко и отчетливо звучать. У больного возникает ощущение, что мысли становятся известны окружающим и что окружающие повторяют их вслух. Затем его мысли отнимаются, а взамен их возникают чужие, сфабрикованные посторонними лицами. Преследователи заставляют больного вопреки его желанию вспоминать те или иные события его жизни, видеть те или иные сновидения. Настроение больного, чувства симпатии и антипатии, даже половое влечение направляются воздействиями извне и воспринимаются больным как «сделанные».
Сенестопатические (сенсорные) автоматизмы — разнообразные ощущения, часто носящие характер сенестопатий. Возникают в самых разных частях тела и также ощущаются как результат воздействия посторонней силы.
Кинестетические (моторные) автоматизмы. Больные ощущают, что их действиями руководят, двигают их руками, ногами или, наоборот, насильно вызывают неподвижность. Порой они утверждают, что преследователи приводят в движение их язык, чтобы заставить их произнести те или иные фразы.
Псевдогаллюцинации и психические галлюцинации (часто их относят к идеаторным автоматизмам) уже объяснены выше и являются компонентами описываемого синдрома.
В случае выраженности синдрома Кандинского—Клерамбо у больного возникает ощущение, что «преследователи» полностью овладели его душевной жизнью, превратили его в марионетку. Бред воздействия бывает разнообразен по содержанию: от гипноза и колдовства до управления с помощью самых современных технических средств. Одним из вопросов, выявляющих данный синдром, является: «Есть ли у вас ощущение, что вашими чувствами, мыслями, ощущениями, движениями руководит кто-то извне?» Художественно ярко овладение душевной жизнью человека показано в полуфантастическом рассказе Мопассана «Орля».
7. Парафренный синдром складывается из парафренного бреда и самой разнообразной психопатологической симптоматики (обманы чувств, психические автоматизмы, аффективные расстройства). Парафренный бред — это фантастический бред величия (реже — самоуничижения), сюжет которого носит сказочный, грандиозный характер. Больные считают себя необыкновенными существами, от которых зависят судьбы мира, жизнь их бесконечна, они общаются с богами, инопланетянами. Нередко им кажется, что мир вокруг них делится на два лагеря — врагов и доброжелателей. Все события Вселенной связаны с ними. Степень сказочности и масштабности может быть разной.
Порой при шизофрении развитие бреда идет медленно от паранойяльного через параноидный к парафренному. В таких хронических случаях на парафренной стадии у больного уже присутствует грубый шизофренический дефект и исчезает стройность бредовой системы.
Парафренный синдром может развиваться и быстро, что свидетельствует о крайней остроте состояния, выраженном аффекте и, как правило, наблюдается при приступообразной шизофрении. Кроме первичного, интерпретативного (бреда толкования), бред может носить чувственный или образный характер, когда он держится не на интеллектуальных объяснениях, а на выраженном аффекте и тревоге и связанных с ними обманах восприятия. Как правило, это отмечается при приступах и шубах. В таких острых состояниях больной растерян, ему кажется, что вокруг него происходит какая-то инсценировка, знакомые превращаются в незнакомых и наоборот. Как отмечает Б. А. Воскресенский: «Чем интенсивнее аффект, чем меньше систематизация (толкования, объяснения всего «происходящего» больным), тем лучше прогноз данного острого состояния, тем скорее окончится приступ, и тем меньше будут остаточные психические изменения... При подозрении на острое бредовое состояние допустимо прямо спросить больного: «Что происходит с вами и вокруг?», «Нет ли преследования, слежки?», «Не разыгрывается ли вокруг какой-то как бы специальный сценарий?», «Нет ли среди окружающих лиц, похожих на кого-либо или прямо-таки знакомых?», «Не слышатся ли голоса?» /108, с. 26/.
Следует отметить, что есть особая категория больных, которую Э. Крепелин (1923) выделил в отдельную группу и называл ее парафренией. Внутренний остов душевной жизни, по выражению Крепелина, в подобных случаях менее задет. Е. Блейлер включал большинство таких больных в разряд благоприятно текущей шизофрении. При этом заболевании имеется прочная бредовая система фантастического характера, больной сохраняет психическую живость и рассудительность. Распада личности не отмечается. Болезнь обычно возникает в 30—40 лет и течет непрерывно-медленно. Нередко к идеям преследования присоединяется бред величия. В связи с последним отмечается своеобразный душевный подъем, вдохновение, и больной ценит свой психоз. Он живет как бы в двух планах, болезненном и здоровом, и способен скрывать от окружающих свои бредовые переживания (диссимуляция). Однако порой он запутывается в своих переживаниях, и диссимуляция срывается. Приведу пример парафрении. Женщина-парикмахер убеждена, что где-то на другой звезде живет ее возлюбленный. Она ощущает эту любовь и не может в ней сомневаться. Возлюбленный посылает ей мысли и чувства и читает ее собственные. Она не рассказывает людям об этой самой красивой части своей жизни, так как замечает насмешку над собой. Но вот однажды доверяется одной женщине, и та без признаков скепсиса выслушивает ее, понимая, насколько сказочно-волшебны и праздничны эти переживания. Во всем остальном парикмахер ведет и чувствует себя, как другие люди. Эта неземная любовь помогает ей лучше справляться не только с работой, но и со всеми жизненными трудностями. Если «убить» эту любовь нейролептиками, то она все равно от нее не отречется, а уровень ее социальной адаптации лишь снизится. Благодаря своим сказочно-прекрасным переживаниям она и прически делает с большим вдохновением.
8. Онейроидный синдром. Об этом типе помрачения сознания рассказано в главе «Эпилептические психозы». На его фоне часто развивается вышеописанное острое парафренное состояние, также могут отмечаться кататонические проявления.
9. Кататонический синдром. Преобладают нарушения в двигательной сфере: возбуждение или заторможенность. Порой отмечаются смешанные состояния, когда возбуждение сменяется ступором и наоборот.
Ступор проявляется различными вариантами. Впечатляюще выглядит вариант с явлениями «восковой» гибкости (каталепсия). Больному можно придать любую позу, и он будет длительно ее сохранять. До появления нейролептиков в психиатрических отделениях часто можно было увидеть застывшие в причудливых формах «восковые» фигуры больных. Больной, не испытывая усталости, часами стоял в самой замысловатой позе. По временам он «оживал», ходил в столовую пообедать, а потом снова застывал. Также он мог неожиданно побежать, с размаху удариться о стену или наброситься на кого-то с кулаками.
При ступоре с негативизмом больной противодействует любой попытке изменить его позу, при этом возникает резкое напряжение мышц. Особенно сильное мышечное напряжение наблюдается при ступоре с оцепенением: больной пребывает в неизменной позе, нередко в так называемой внутриутробной, эмбриональной. В таких случаях больного кормят насильственно через зонд, вставленный в нос.
Возбуждение тоже проявляется различными вариантами. При экстатическом возбуждении на лице появляется выражение восторга, мистической проникновенности. Больные поют, декламируют стихи, их речь витиевата. При импульсивном возбуждении больные непредсказуемы в своих неожиданных поступках и способны впадать в неистовую ярость. Гебефреническое возбуждение характеризуется дурашливостью, нелепыми выходками, гримасничаньями, бессмысленным хохотом. Больные кривляются, неуместно шутят. В своем апогее возбуждение достигает хаотической нецеленаправленной агрессии. Больной безмолвно, как машина, наносит себе и окружающим тяжелые повреждения.
При кататонии отмечаются такие симптомы, как совершение стереотипных движений, повторение слов, сказанных окружающими (эхолалия). Больной может произносить одну и ту же фразу или упорно отказываться говорить (мутизм). У одних наблюдается пассивная подчиняемость, у других — бессмысленный негативизм. Когда больному врач подает для приветствия руку, он отдергивает свою, но, увидев, что врач руку убирает, он тут же протягивает свою снова. Это «взаимодействие» может продолжаться неопределенно долго.
Э. Крепелин полагал, что и ступор, и возбуждение являются результатом глубинного расстройства воли. Кататонические проявления совершаются сами по себе, а не в результате целенаправленного решения больного («мнимоволие»). Больной не способен слаженно управлять не только своими движениями, но и мыслями. Нередко в этом состоянии его мысли «цепенеют», но, выйдя из кататонии, он способен вспомнить и осмыслить то, что происходило. Благодаря этому «оцепенению» души больной не способен смотреть на себя со стороны, оценивать происходящее — вероятно, поэтому совершающиеся помимо его воли движения не воспринимаются им как «сделанные» и не сопровождаются бредом внешнего воздействия. Разговаривая с больным, находящимся даже в легком кататоническом состоянии, чувствуешь, что ему трудно произвольно управлять своим мышлением. В настроении его, если нет других расстройств, ощущается пустота.
Отмечаются два основных варианта кататонического синдрома: на фоне онейроидного помрачения сознания и люцидная (светлая, пустая) кататония, когда сознание остается формально ясным.
Микрокататонические расстройства встречаются практически при любой форме шизофрении. Микрокататония проявляется, по мнению В. Ю. Воробьева и О. П. Нефедьева, «манерностью, вычурностью, нарочитостью, гримасничаньем, неестественностью: пациенты картинно поднимали брови, необычно прищуривали глаза, причмокивали. В моторике выявлялись угловатость, порывистость, толчкообразность. Движения больных были, как правило, быстрыми, суетливыми, с экспансивной жестикуляцией, особой походкой (бегающей, с подпрыгиваниями, необычной расстановкой ног при ходьбе и т. п.)... В наших наблюдениях отмечалось частое сочетание внешней экспрессивности с пустым выражением лица» /136/.
10. Конечные, полиморфные, относительно стабильные синдромы объяснены выше («Разбор ключевых понятий»).
Составим резюме, кратко сопоставив формы течения заболевания и наблюдающиеся при них синдромы. Для шубообразной и приступообразной шизофрении классические паранойяльные и параноидные синдромы нетипичны, они свойственны непрерывным формам течения. При приступах и шубах, как правило, отмечаются следующие синдромы:
1. Аффективный синдром (депрессивные, маниакальные и смешанные состояния);
2. Депрессивно-параноидный (параноидная симптоматика здесь не столь самостоятельна; она зависит от остроты аффекта);
3. Острый парафренный синдром;
4. Кататоно-онейроидный;
5. Комбинация упомянутых синдромов;
6. Комбинация упомянутых синдромов с доминированием одного из них.
При всех этих вариантах могут отмечаться элементы синдрома Кандинского—Клерамбо, особенно это относится к приступам и шубам с депрессивно-параноидной и парафренной симптоматикой.
При вялотекущей шизофрении (непрерывно-малопрогредиентной) симптоматика обычно ограничивается астеническим, аффективным, неврозоподобным, паранойяльным синдромами, иногда при ней возникают кратковременные мягкие (субпсихотические) эпизоды более тяжелых синдромов. При злокачественной «ядерной» шизофрении заболевание начинается с негативных расстройств, которые, нарастая, приводят к быстрому формированию дефекта.

Негативные расстройства

Распределим их по трем группам.
1. Аффективное уплощение, монотонизация, нивелировка, уменьшение палитры эмоциональных проявлений. Уменьшается живость, яркость переживаний. Нарастает апатичность, сужается круг интересов и острота желаний. Краски мира гаснут, душа «деревенеет и остывает». При этом у шизофренического человека (по причине схизиса) наряду с нарастанием холодности, отчужденности могут оставаться в душе «кусочки» милой чудесной теплоты. Безразличие к миру нередко сопровождается чувством раздражения, своеобразной хрупкой чувствительностью. Ясперс отмечал, что некоторые больные «...ощущают происшедшее в них «глубокое изменение». Они чувствуют, что уже «не так эластичны», как прежде, что их возбудимость упала. Поэт Гельдерлин выразил это знание о шизофреническом изменении собственной личности в следующих простых и трогательных словах:

Где ты? Я мало жил, но дышит хладом
Мой вечер. И в тиши, как тень,
Я здесь; и вот уже без песен
Спит сердце, трепеща, в моей груди» /7, с. 543/.

Подробнее об аффективной негативной симптоматике читайте в главе «Разбор шизофренических проявлений по Е. Блейлеру», подраздел «Аффективная сфера».
2. Астенизация личности, «редукция энергетического потенциала». Редукция энергетического потенциала описана К. Конрадом (1958 г.) как ранний симптом начинающейся шизофрении /137/. Усталость и истощаемость, в отличие от астенического синдрома, возникают не как реакция на нагрузку, а все больше носят самостоятельный хронический характер, становясь частью личности больного. Больным трудно дается активность, особенно сложно найти энергию для общения. Многие становятся замкнутыми, аутичными не потому, что им не нужно тепло человеческой дружбы (нередко как раз наоборот), а потому что просто нет сил. Они чувствуют, что им все больше нужен «внешний толчок» для совершения какого-то действия. Некоторые образно сравнивают себя с «проколотым шариком, из которого вышел воздух». Когда редукция энергетического потенциала становится очень глубокой и стойкой, то больному может стать по-своему даже легче — у души уже нет энергии на острое страдание, позитивные психопатологические синдромы. Подобную «защитную» функцию глубокой редукции энергетического потенциала отмечал А. В. Снежневский /126, с. 16/.
3. Изменение личности по шизофреническому типу. Со временем личность больного все больше пронизывается расщепленностью. Расщепленность может рассматриваться и как некое выпадение, негативное расстройство — ведь она означает потерю интегративных возможностей психики. В личности больного становится все больше «несостыковок». С этим связана утрата способности критически оценивать ситуацию, свое место в ней, отношение людей к себе. Нарастает немотивированность и странность поступков. Отмечается «аутизм наизнанку» или регрессивная синтонность. Человек обнаженно рассказывает о самых интимных сторонах своей жизни и жизни своих близких, теряя чувство такта, не понимая, что разговаривает с посторонним человеком. Мышление больного все более становится разлаженным, расплывчатым, резонерским. Изменения личности могут носить мягкий, малозаметный характер, делая человека по-своему интересным, нестандартным, а могут быть грубыми, с «привкусом» дефекта, слабоумия.
Одним из характерных грубых изменений личности является изменение личности по типу фершробен (verschroben по-немецки значит — с выкрутасами). Здесь нередко встречается бедный содержанием аутизм и феномен аутистической активности по Е. Минковскому /138/. Суть заключается в том, что больной проявляет активность, не соотнося ее с общепринятыми нормами поведения, не понимая своей неадекватности. Его некритичность помогает ему не замечать иронии и смеха окружающих, не придавать им особого значения. Приведу примеры В. Ю. Воробьева и О. П. Нефедьева аутистической активности таких больных: «Задержанный милицией больной, бежавший по улицам в плавках, на следующий день делает то же самое, но взяв паспорт для удостоверения личности... Одна из больных, придя на прием к врачу и узнав, что, наверное, придется долго ждать, легла на сдвинутые стулья, поставила рядом с собой термос и стала читать книгу для детского возраста, объяснив, что так ей будет приятнее провести время» /136/.
В облике, поведении, образе мыслей прослеживается утрированная вычурность и нелепость. Больные становятся эгоистичными, у них притупляется рефлексия, они теряют способность испытывать внутренний конфликт. В жизни руководствуются странными соображениями, например, делают карьеру, чтобы «усилить обмен веществ в нервных клетках». Микрокататоническая симптоматика подчеркивает их вычурную своеобычность. Нередко такие больные отличаются напористостью, гиперстеничностью, но их активность носит однообразный характер. Многие из них, будучи монотонно-трудолюбивыми, сохраняют достаточно высокий уровень трудовой адаптации. Как правило, негативные расстройства типа фершробен формируются с детства и к тридцати годам приобретают устойчивый характер. Эти расстройства иногда еще называют эволюционирующей (прогрессирующей) шизоидией. Однако сходство с шизоидом здесь носит лишь поверхностный характер.
Для диагностики шизофрении недостаточно формального наличия какого-либо позитивного синдрома. Большее диагностическое значение имеют негативные расстройства.

5. Разбор шизофренических расстройств по Е. Блейлеру

Поскольку Е. Блейлер не только дал название болезни, но и глубоко проник в ее сущность, представляется правильным подробнее ознакомиться с его воззрениями, дополнив их некоторыми комментариями. Психиатрам всего мира хорошо известны так называемые четыре «а» Блейлера: ассоциации, аффект, аутизм, амбивалентность. Рассмотрим эти понятия, опираясь на описание Блейлером шизофрении в его «Руководстве по психиатрии» /139, с. 303-362/.
1. Расстройство ассоциативного процесса. При шизофрении ассоциации житейского опыта и здравой логики ослабляются, «разрыхляются», расщепляются. На место разорванных ассоциаций приходят новые, причудливые. Эту особенность Блейлер полагал наиважнейшей. Следует добавить, что ассоциации связаны со всей психикой, которая, таким образом, также расщепляется.
Слабость реалистических ассоциаций приводит к тому, что разные идеи сливаются в одну, одна идея замещается другой, часто встречаются символизации. Возможно, что Блейлеру помогли увидеть данные характеристики шизофренического мышления работы З. Фрейда, которого он высоко ценил. Именно Фрейд описал такие особенности бессознательного мышления, как сгущение, сдвиг, замещение, символизация, — что не случайно, так как бессознательные процессы, которые исследовал Фрейд, также не следуют связующей нити здравого смысла.
Следует заметить, что, возможно, у шизофреников даже бессознательные процессы отличаются большей свободой от закономерностей повседневного опыта. Можно предположить, что при шизофрении расщепляется как сознательная, так и бессознательная сфера души.
Блейлер приводит следующие примеры шизофренического мышления: «Господь Бог — это корабль пустыни», где сведены в одно нелепое предложение идеи из библии о Боге, пустыне, верблюде, вместе с почерпнутым из другого источника образным выражением для обозначения полезного животного». «Параноидная больная считает себя бараном, то есть она соединилась со своим возлюбленным пастором: пастор = Христос = ягненок = баран». «Отсутствие взаимной связи часто отражается в ответах на вопросы: Почему вы не работаете (в домашнем хозяйстве)? «Ведь я не умею по-французски». Здесь сохранена только форма ответа на вопрос; содержание ответа не имеет никакого отношения к вопросу». «Часто получаешь письма от больных, где всевозможные вещи описываются из окружающей обстановки, даже надпись на их ручке; но ни читатель, ни сам больной не знают, зачем пишутся эти банальности».
Также автор отмечает, что порой в мышление больного вклиниваются образы, галлюцинации, являющиеся для него «материализацией» символического смысла: больной видит огонь, его жгут огнем и, таким образом, вместо словесного оформления переживания он галлюцинирует его как реальность. На место понятия «любовь» больной, сам того не замечая, ставит его символ — пламя — и телесно переживает его.
Блейлер пишет, что нередко отсутствует цель мышления, и оно получает внешнее сходство со скачкой идей при МДП, но при скачке идей цель мышления присутствует и только подвергается частой смене. «Из-за всех этих расстройств мышление становится нелогичным, неясным и даже разлаженным, бессвязным, если имеется совокупность целого ряда таких ошибок». Однако Блейлер не судит обо всех шизофренических людях на один манер. Так, он отмечает, что «иногда не хватает только некоторых из тех многочисленных нитей, которые руководят нашим мышлением».
«Из формальных расстройств мышления самые замечательные — это задержки («мысли отнимаются»); они патогномоничны для шизофрении, когда развиваются слишком легко и часто или когда принимают слишком общий и длительный характер».
2. Аффективная сфера. При тяжелых формах шизофрении наиболее резким симптомом является аффективное отупение.
«Даже там, где мы видим более живые аффекты, все поведение носит отпечаток равнодушия, особенно в важных вещах; больные проявляют полнейшее хладнокровие к своим жизненным интересам, к своему будущему, судьбе своей семьи, и в то же время часто с усердием уничтожают пирожные, принесенные посетителями».
«Иногда еще потому не приходится говорить о простом равнодушии, что имеется явственное основное настроение: эйфория, депрессия или страхи. Все же и тут все затягивается шизофренической вуалью: настроение лишено модуляций; больные, совершенно независимо от хода мыслей, пребывают в настроении, предопределенном внутренними моментами; для них нет ничего важного, ничего святого. На всем лежит отпечаток «все равно» то в чистом виде, то с депрессивным или особенно с эйфорическим оттенком.
Вообще, одним из наиболее надежных признаков болезни является недостаток аффективных модуляций, аффективная неподвижность. Можно беседовать с больным на разные темы и не заметить никакой перемены в настроении; особенно это бросается в глаза при маниакальном состоянии, где настроение должно бы очень колебаться».
Далее автор отмечает, что «ни в коем случае аффективная сфера не погибает совершенно. Задевая комплексы, можно часто вызвать живое адекватное движение». Это наблюдение Блейлера указывает на то, что длительное, глубокое, тотальное равнодушие при шизофрении имеет относительный характер. Блейлер тонко замечает, что аффекты и исполнение желаний, не проявляясь на поверхности, могут реализовываться в аутистических идеях больных: аффект как бы уходит внутрь. Далее он добавляет, что «анализ бредовых идей и логических ошибок показывает даже, что аффекты больше владеют мышлением, нежели у здоровых». Это и понятно, так как у здоровых логика, опираясь на реальные факторы, ставит барьер аффективному мышлению.
Блейлер допускает, что болезненный процесс «не уничтожает аффектов, а лишь каким-то образом не дает им функционально проявляться». «Аффекты могут подвергнуться качественным изменениям в том смысле, что то, что должно вызвать радость, вызывает горе или гнев и наоборот — паратимия... Проявления аффекта обыкновенно имеют в себе нечто неестественное. Потому радость шизофреника не увлекает, выражение его страдания оставляет холодным... Также слабо больные иногда реагируют на наши аффекты. Можно говорить, таким образом, о недостатке аффективного контакта, который представляет важный признак шизофрении. Скорее можно чувствовать душевную связь с идиотом, который ни слова не может сказать, нежели с шизофреником, который еще, может быть, недурно беседует интеллектуально, но совершенно недоступен внутренне.
Сами аффекты часто теряют единство. Одна больная убила своего ребенка, которого она любила, так как это был ее ребенок, и ненавидела, так как он происходил от нелюбимого мужа; после этого она неделями находилась в таком состоянии, что глазами она в отчаянии плакала, а ртом смеялась».
Ясно, что расщепленное проявление чувства, описанное в последнем примере, невозможно у человека с цельной психикой: у него произошел бы конфликт чувств, который нашел бы соответствующее выражение в мимике — она не разделилась бы на абсолютно изолированные проявления горя и радости.
3. Амбивалентность. Блейлер пишет, что «благодаря шизофреническому дефекту ассоциативных путей становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые, вообще говоря, исключают друг друга» (в этой фразе еще раз высвечивается сущность схизиса).
«Любовь и ненависть к одному и тому же лицу могут быть одинаково пламенны и не влияют друг на друга». Одновременная любовь и ненависть встречаются у многих людей, но они порождают конфликт, противоречие. Схизис в примере Блейлера заключается в том, что любовь и ненависть существуют параллельно, не вызывая сложного внутреннего конфликта, как это бывает при неврозах.
«Больному в одно и то же время хочется есть и не есть; он одинаково охотно исполняет то, что хочет и чего не хочет (амбивалентность воли, двойственность тенденций — амбитендентность)». В данном примере схизис настолько выразителен, что человеку с цельной психикой трудно представить саму возможность подобного. Это тот случай, в отношении которого корректно высказывание Ясперса: «У всех шизофренических личностей есть нечто такое, что ставит нашу способность к пониманию в тупик... При непосредственном контакте с больными шизофренией мы ощущаем некую не поддающуюся описанию лакуну. Сами больные не обнаруживают ничего загадочного в том, что нам кажется совершенно непонятным» /7, с. 542-543/. Хочется отметить последнюю фразу цитаты: в нечувствительности больных к собственному схизису опять же проявляется схизис.
4. Аутизм. «Оторванность ассоциаций от данных реального опыта в высокой степени облегчает аутистическое мышление, которое в сущности основано на игнорировании действительных соотношений. Больной придает малейшим желаниям и опасениям субъективную реальность бреда». Таков аутизм по Блейлеру в тяжелых случаях. В легких случаях потеря контакта с действительностью менее заметна.
Автор приводит интересные случаи: «Больная поет на концерте в больнице, но слишком долго. Публика шумит; больную это мало трогает; закончив петь, она идет на свое место, вполне удовлетворенная... Больные требуют, чтобы их выпустили, сотни раз на день берутся за ручку замка, а когда им раскрывают двери, они и не думают уходить. Они настойчиво требуют, чтобы их посетили; когда посетители наконец приходят, больные не обращают на них никакого внимания».
Соотношение аутистического и реального мира у разных больных разное. Некоторые существуют в обоих мирах — либо по очереди, либо одновременно (двойная ориентировка). Есть и такие больные, для которых, как пишет Блейлер, реальные люди — это «маски», «наскоро сделанные люди». В тяжелых случаях контакт с действительностью ограничивается принятием пищи.
Кроме знаменитых четырех «а» коснемся других представлений Блейлера о шизофрении.
Шизофреническое слабоумие. «Хоть более сложные и тонкие функции, конечно, расстраиваются легче, нежели грубые и простые, все же то, что больной не справляется с отдельной задачей, не зависит от ее трудности. Шизофреник может не сложить двузначных чисел и тут же вслед за тем извлечет кубический корень. Так называемое исследование интеллекта может дать превосходный результат, и все же больной может оказаться абсолютно неспособным правильно управлять собой даже в простой обстановке. Он может хорошо разобраться в философской статье и не понимать того, что нужно вести себя хорошо, если желаешь выписаться из больницы. Там, где задеваются комплексы больного, с ним не столкуешься, он не чувствует грубейших противоречий ни в логике, ни в повседневных реальных представлениях. Шизофреник не слабоумен вообще, но он слабоумен по отношению к определенному моменту...»
Данная особенность дает ключ к пониманию не только шизофренического слабоумия, но и шизофренического склада ума вообще. И не слабоумный шизофреник удивляет мозаикой своего ума: что-то он не понимает совсем. Причем последнее нередко бывает простым и понятным большинству.
С блейлеровским пониманием шизофренического слабоумия солидаризируются известные психиатры Майер-Гросс и Груле. Груле, в частности, отмечая особенности интеллекта при шизофрении, пишет: «Существует нарушение, расстройство, но не разрушение» /123, с. 24/.
Поведение. «Случаи средней тяжести отмечены недостатком инициативы, отсутствием определенной цели, невниманием к целому ряду факторов действительности, разлаженностью, внезапными выходками и странностями... Во всех случаях замечается извне недостаточная мотивировка многих отдельных поступков, равно как и всего отношения к жизни».
В разделе «Обманы чувств» Блейлер пишет, что больным трудно отстраниться от своих галлюцинаций. Однако «со временем как-то устраивается, что они переводят свои галлюцинации в другой мир, в отколовшуюся часть своего «я», отделенную стеной от действительности. Они, таким образом, могут спокойно работать, несмотря на то, что слышат постоянно голоса или испытывают физические муки». В связи с этим вспоминаю одну женщину с мягкой формой шизофрении, которая мучительно страдала от невыносимых, по ее словам, головных болей, обусловленных растущей опухолью. Она горстями принимала сильные анальгетики, не спала от боли по ночам. Парадокс заключался в том, что, искренне жалуясь на «адские» боли, она в то же самое время со спокойным выражением лица выполняла сложную работу, шутила, свободно общалась. Мучения длились месяц за месяцем, но она не становилась изможденной, продолжала ясно мыслить. Этот парадокс, полагаю, также является одной из загадок многоликого схизиса.
Блейлер описывает расщепленно комичное поведение бредовых шизофреников: больные, именующие себя императорами и римскими папами, «помогают при удобрении поля; царица небесная гладит больным рубашки или мажет себя и стол слюной».
Личность. «Границы между «я» и другими личностями, и даже предметами и отвлеченными понятиями могут стушеваться; больной может отождествлять себя не только с любым другим лицом, но и со стулом, с палкой». Возможно, отмечаемая Блейлером слабость границ является одной из предпосылок психозов, в которых больные теряют грань между собой и окружающим. Субъективная и объективная действительности как бы смешиваются, перетекают друг в друга, как мы видим это в различных вариантах синдрома Кандинского—Клерамбо.
Диагноз. Диагноз шизофрении в обычных случаях, как полагал опытнейший психиатр Е. Блейлер, очень легок. «Черты своеобразия, отрывочности (схизиса.— П. В.), недостаточный аффективный контакт — часто при первом взгляде выдают эту болезнь». Однако в мягких случаях Блейлер писал о трудности признать или исключить шизофренический процесс.
Прогноз. «Прогноз тем хуже, чем яснее шизофреническая картина ассоциативного и аффективного расстройства проступает сквозь острые преходящие симптомы».

6. Особенности шизофрении в детском и подростковом возрасте

У детей шизофрения протекает преимущественно в непрерывной форме, приступы и шубы у них отмечаются реже, чем у подростков. Провоцирующими факторами начала заболевания являются патология беременности и родов, инфекции, черепно-мозговые травмы, отрыв ребенка от семьи, частая смена привычной обстановки. У детей в силу несформированности сложных форм самосознания и абстрактного мышления не встречаются систематизированные бредовые идеи, синдром Кандинского—Клерамбо в полном объеме, типичные псевдогаллюцинации. Среди галлюцинаций чаще отмечаются зрительные, а не слуховые.
Детская психическая патология проявляется обилием страхов, патологическим фантазированием, расстройствами контакта с окружающими, нарушениями речи и игровой деятельности, моторными расстройствами, соматовегетативными проявлениями (особенно расстройствами сна). Заболевание имеет тенденцию к усилению в периоды первого (3—4 года) и второго (6—8 лет) возрастных кризов.
Рассмотрим типичные проявления детской шизофрении. Страхи часто возникают без видимой причины. Они легко генерализуются (расширяются), нередко психологически непонятны. Ребенок вдруг начинает бояться кухонного шкафа, мяуканья кошки. Иногда он сам выдумывает образ, например «кота-мясоеда», а затем начинает бояться его, как если бы он существовал на самом деле. Страхи могут носить неожиданно фантастический характер: ребенок боится «оторваться от земли, которая может выйти из орбиты» /пример Г. Е. Сухаревой, 119, с. 212/. В отличие от здоровых детей, которые при страхах ищут помощи у взрослых, больные не хотят рассказывать о своих страхах. Весьма распространен аморфный, беспредметный страх, причину которого ребенок не может объяснить. На фоне тревожно-боязливого состояния обычные вещи могут приобретать зловещий характер. Ребенок говорит, что «стул какой-то не такой, чем-то угрожает».
Патологическое фантазирование причудливо, никак не связано с действительностью, не отталкивается от фактов. Порой фантазирование носит бредоподобный характер. Например, ребенок воображает себя кем-то другим и перестает откликаться на свое имя (фантазии перевоплощения). Внутренне богатое фантазирование не сопровождается, как свойственно обычным детям, выразительной внешней экспрессией: ребенок о чем-то шепчется сам с собой, отрешен от окружающего.
Игры нередко носят стереотипный (кататоноподобный) характер. Дети, например, часами наливают и выливают воду из банки. Игрушкам они предпочитают бытовые предметы, с которыми совершают манипуляции, не соответствующие их назначению: без устали катают стакан, издают различные звуки ключами, чайником. Иногда таким детям свойственно стремление ломать вещи. В игры с другими детьми активно не вступают.
Сильно страдает контакт с окружающими. Дети избегают смотреть в глаза, замыкаются в себе. Родителей скорее любят «головой», чем «сердцем», легко расстаются с ними. Трудность расставания нередко связана не с душевной привязанностью, а со страхом оказаться в одиночестве или в незнакомой обстановке. Ряд детей, которые действительно любили своих родителей, начинают не только холодно относиться к ним, но и испытывать враждебность. В их отношении к близким появляется садистичность, одновременно сочетающаяся с проявлениями любви и сексуальным тяготением (чаще к матери). Типично отсутствие детской жизнерадостности, радости контакта, откликаемости на ласку. Недостаточная эмоциональность может соединяться с чрезмерной сенситивностью, ранимостью. У некоторых детей в самом раннем возрасте отмечается низкий общий биологический тонус, сниженный инстинкт самосохранения, пассивность.
В младших классах педагоги отмечают у шизофренических детей «непонятную и странную» двигательную расторможенность, нарушение активного внимания, причудливость усвоения знаний: отличные познания в трудных областях соседствуют с поверхностными и нечеткими знаниями о более простых вещах. Большую трудность как для учебы, так и для жизни семьи представляют волевые нарушения у детей. Ребенок, честолюбиво относясь к школьной успеваемости, никак не может сесть за уроки, сопротивляется помощи родителей в этом отношении. Дома постоянно говорит какую-то «ерунду». Его просили, наказывали, он вроде бы все понял и пообещал, но в следующий раз, «мимо» своего обещания, он возвращается к прежнему.
Весьма настораживают эпизоды алогичного поведения. Вспоминаю мальчика, который, когда его обижали дети, в ответ на это пил чернила и ел гуталин. Других явных нарушений не отмечалось. Но через два года у него развилась злокачественная шизофрения, приведшая к распаду личности.
При острых шизофренических приступах у детей отмечаются напряженность, тревога. Они растеряны, но малодоступны в плане своих переживаний. Родители могут принимать приступы за соматическое заболевание, потому что дети выглядят соматически неблагополучно. У них повышается температура, обложен язык, плохой аппетит, они теряют в весе, отмечается патология клинического анализа крови. Однако в картине болезни доминируют психопатологические расстройства. Бред у детей часто проявляется не столько в высказываниях, сколько в поведении: они прячутся, куда-то бегут, отказываются принимать от родителей пищу и т. д.
Шизофренический процесс накладывает отпечаток на психическое развитие ребенка. В легких случаях имеет место дисгармонический дизонтогенез (нарушение индивидуального развития). Отмечается диссоциация между ускоренным интеллектуальным созреванием и задержкой развития двигательных навыков и навыков самообслуживания. Лучший друг такого ребенка — книга, она интереснее любой игры. Дети склонны к «заумным» вопросам: «Почему я есть я, а не кто-нибудь другой?» и т. п. Отмечается выраженный инфантилизм и одновременно «стариковство»: 8-летний ребенок не может усвоить, что нельзя мешать окружающим, когда они заняты, и при этом глубокомысленно рассуждает о проблемах жизни и смерти. У таких детей нет детской плавности и грациозности движений. Некоторые обучаются самостоятельно одеваться лишь к семи годам. Подобным детям нередко свойственны проявления раннего детского аутизма.
В более тяжелых случаях возникает явная задержка психического развития. Особенно плохо, если болезнь начинается до трех лет. В таких случаях у детей отмечается олигофреноподобность, что вообще для шизофрении не свойственно.
Г. Е. Сухарева писала, что прогноз заболевания зависит от преморбида. У синтонных и стеничных, активных детей прогноз обычно лучше, чем у детей, в преморбиде которых отмечались замкнутость, вялость, апатия,— у них болезнь приводит к быстрому падению и до того невысокой активности /119, с. 288-289/. Эта закономерность во многом справедлива по отношению к подросткам и взрослым, о чем писали многие психиатры (Мауц, Кан, Ланге и др.).
У подростков шизофрения по психопатологической картине приближается к таковой у взрослых. Пубертатный период является опасным возрастом в плане начала и обострения шизофренического процесса. Для этого возраста типична злокачественная «ядерная» шизофрения. У мальчиков она возникает чаще, чем у девочек. Характерно непрерывное течение заболевания с полиморфной и неразвернутой симптоматикой, приводящее через 1—3 года к эмоциональному опустошению и формированию конечного состояния. В тяжелых случаях отмечается глубокий регресс поведения: больные едят руками, употребляют в пищу отбросы, фекалии, открыто мастурбируют. При этой форме болезнь дебютирует негативной симптоматикой. Сознание собственной измененности не характерно, так как быстро нарастающий дефект не дает возможности прореагировать на происходящие изменения. Для родителей случившееся с подростком оказывается нежданной трагедией, так как до болезни их дети часто демонстрировали «образцовое» поведение: были послушными, хорошо учились, не доставляли хлопот.
Иногда эту форму шизофрении называют крепелиновской, так как она, начинаясь в подростковом возрасте, приводит к раннему слабоумию, что Э. Крепелин считал наиболее характерным. Крепелин при описании «раннего слабоумия» первоначально выделял четыре формы: простую, параноидную, кататоническую, гебефреническую. При злокачественной «ядерной» шизофрении они как раз и отмечаются.
Простая форма характеризуется бедностью позитивной симптоматики. Заболевание в основном исчерпывается негативной симптоматикой. При параноидной и кататонической формах на фоне негативной симптоматики проявляются соответственно параноидные и кататонические расстройства. Нередко самой тяжелой оказывается гебефреническая форма, при которой наблюдаются грубая дурашливость, нелепая экзальтация, гримасничанье, неадекватный смех, возбуждение, разорванность речи. Регресс поведения здесь бывает особенно глубоким. При всех формах злокачественной шизофрении за фасадом бездеятельности или возбуждения ощущается душевная пустота.
Другим характерным вариантом шизофрении подросткового возраста является психопатоподобная гебоидная (греч. hebe — юность, eidos — вид) шизофрения. Она похожа на злокачественную преобладанием негативной симптоматики над позитивной, но более благоприятна в плане прогноза.
Гебоидность проявляется гротескно измененными чертами пубертатного криза. Даже «нормальный» пубертатный криз характеризуется психической дисгармонией и неустойчивостью. Г. Е. Сухарева отмечала, что в интеллектуальной сфере это выражается в стремлении к мудрствованию, разрешению сложных философских проблем; в сфере эмоций — в сочетании повышенной сенситивности в отношении собственных переживаний и интересов с определенной черствостью к другим, застенчивости и тормозимости — с развязностью и самоуверенностью. Критицизм, оппозиционная готовность во взаимоотношениях с окружающими, в первую очередь с родителями, стремление к самостоятельности легко приобретают характер реакций протеста. Появляется повышенный интерес к своей внешности, сенситивная реакция на ее оценку. Пробуждается сексуальное влечение, в связи с которым возникают конфликтные переживания. Типичны проявления эмоциональной неустойчивости, лабильность аффекта /119, с. 222/.
Многое из этого характерно для гебоидов. Однако у них на фоне эмоционального оскудения выявляется патология влечений: садизм, неопрятность, тяга к грязному, гниющему, склонность к бродяжничеству и т. д. Гебоидам свойственна агрессивность. В отличие от подростков с органическими заболеваниями мозга, они могут совершать жестокие поступки на эмоционально холодном фоне, без вспышек раздражительности, возбужденности. Нередко, особенно у девочек, отмечается гиперсексуальность. В. Н. Мамцева связывала гебоидный синдром с ускоренным половым метаморфозом и половой акселерацией. Девочки склонны к оговорам в изнасиловании, а также к самооговорам в сексуальной сфере — частично это связано с патологически извращенным фантазированием. Мальчики хвастаются драками, преступлениями, которых они не совершали.
Антисоциальный путь типичен для гебоидов. Для них характерен так называемый «жизненный дрейф». Они без цели плывут туда, куда их несут «волны жизни». В результате оказываются в компаниях, где пьют, употребляют наркотики, предаются сексуальной распущенности, совершают правонарушения. Это не случайно. Во-первых, гебоидам свойственно тягостное безразличие, утрата живого вкуса к жизни, и они пытаются «поджечь» себя острыми переживаниями, впечатлениями. Во-вторых, им свойственны дисфорические состояния, которые требуют разрядки внутреннего злого дискомфорта. Несмотря на внешнюю общительность, глубокая дружба и привязанность для гебоидов не характерны. Их равнодушие и черствость особенно проявляются по отношению к близким. Родители говорят, что их детей как будто «подменили». Родителям трудно адаптироваться к жестокому равнодушию детей, которые еще недавно его совершенно не проявляли.
Некоторым гебоидам свойственна «метафизическая интоксикация», которая проявляется стремлением к философскому рассуждательству. Темами обычно становятся идеи абсолютной свободы, приоритет «темных» духовных сил над «светлыми», эстетизация пороков. Некоторые гебоиды смакуют рассказы, фильмы, песни об убийцах, мизантропах, маньяках, исповедуют кредо: «Все люди — гадины. Будь же и ты таким». Раньше им было созвучно движение «панков» с его ярким злым протестом. Многие гебоиды обладают высоким интеллектом, и тогда они переводят с английского языка тексты песен Мерилина Мэнсона, Ника Кейва, Курта Кобейна и других музыкальных «идолов», живописующих эстетику зла и разрушения.
Рассуждая часами на философские темы, больные бросают учебу, так как она им становится неинтересна и трудна по причине шизофренических расстройств мышления. При всей асоциальности гебоиды, по причине схизиса, не отличаются цельностью садизма и агрессии, рядом с подобными проявлениями в них уживаются элементы душевной тонкости. Вспоминаю подобного подростка, заядлого хулигана, который, стесняясь и не без нежности, рассказывал о своей девушке, с которой ему так хорошо просто гулять по парку. При этом без всякой застенчивости, не понимая, как к нему в связи с этим относятся окружающие, он откровенничал обо всех безобразиях своей жизни и жизни своих приятелей — в этом видится некритичная обнаженность, моменты регрессивной синтонности. Иной гебоид, наживаясь на торговле наркотиками, не вызывает у собеседника ощущения полной безнравственности, так как криминальность сосуществует в нем с искренним интересом к восточной философии, идеям Швейцера.
Некоторым гебоидам, благодаря расщепленному существованию в них тонких, по-своему милых проявлений, хочется помогать, так как не чувствуешь в них законченной вульгарности и циничности. Однако помочь трудно, потому что они обычно просят не о помощи, а о том, чтобы им не мешали жить, как им нравится.
Прогноз гебоидной вялотекущей шизофрении достаточно благоприятен. В постпубертатном периоде, как отмечали Г. П. Пантелеева и М. Я. Цуцульковская, возможна неплохая социальная адаптация, если болезнь не переходит в прогредиентную параноидную форму /140, 141/. Эмоциональный ущерб, как правило, оказывался меньше, чем думалось в активный период болезни: видимо, здесь действует общая закономерность — многие подростки в переходном периоде эгоистичней и черствее, чем до и после него.
У гебоидов, начавших в подростковом возрасте употреблять алкоголь и наркотики, с возрастом может формироваться абстинентный синдром. Однако им, как и вообще шизофреническим людям, свойственен атипичный алкоголизм: иногда они могут пить «по-здоровому», то есть без потери контроля над количеством выпитого, при алкогольной измененности внешности личностные алкогольные изменения выражены минимально. У них бывают периоды, когда влечение к алкоголю носит импульсивно непреодолимый характер, бороться с ним невозможно — вот почему при шизофрении опасно употребление лекарств, несовместимых с алкоголем. При наркомании именно больные шизофренией способны, в отличие от психопатов и акцентуантов, достаточно легко преодолеть абстинентный синдром и прекратить злоупотребление без специального лечения.
От подросткового возраста неотделимы следующие синдромы: дисморфоманический, аноректический, синдром «метафизической интоксикации».
Для дисморфоманического синдрома при шизофрении характерна психологическая непонятность проявлений и социальная дезадаптация. У подростка может иметься явный физический дефект, к которому он относится спокойно, а переживания концентрируются на вымышленном недостатке. Маскировка этого недостатка носит нелепый характер. Например, подросток летом прячет якобы уродливый подбородок в зимний шарф. В преморбиде может не отмечаться чувствительности к мнению окружающих. Дисморфомания порой начинается внезапно, без внешней провокации в виде критических замечаний окружающих по поводу внешности подростка. Идеи отношения выходят за дисморфоманическую тематику: подросток считает, что на него обращают внимание по причине плохого к нему отношения. Внешнему дефекту даются нелогичные объяснения: онанизм, перегрев на солнце и т. д. Вместе с дисморфоманией отмечается и другая шизофреническая симптоматика: нарушения мышления, деперсонализация, навязчивости и т. д. Нарастают расстройства негативного регистра.
Аноректический синдром (анорексия в пер. с греч. значит отсутствие аппетита) проявляется разнообразными нарушениями, связанными с процессом еды, чаще встречается у девочек. При шизофрении часто отмечается не просто ограничение в еде, а использование вычурных диет. Чувство голода обычно слабое, что говорит о возникновении расстройства из глубин организма. Возникает влечение к вызыванию рвоты не только ради цели похудеть, а ради самого процесса. Даже при явном истощении подростки заявляют о том, что нужно продолжать худеть, и о том, что теперь стали по-настоящему красивыми. Постепенно появляются другие шизофренические симптомы, нарастает негативная симптоматика, нарушается социальная адаптация. Характерна отчужденность и даже враждебность по отношению к близким. Народу со стремлением к стройности уживается откровенная неряшливость, неопрятность.
Синдром шизофренической «метафизической интоксикации» проявляется суемудрием: странными, алогичными, малопродуктивными размышлениями на различные философские темы. Определение «интоксикация» подчеркивает то, что подросток как бы «отравлен» метафизическими проблемами в ущерб полноценной жизни. Имеется и другой оттенок смысла. Вспоминаю, как один подросток рассказывал, что занятия философией приносят ему ощущение приятного опьянения, которое сильнее, чем от спиртного, и ради которого (а не ради поиска истины) он и читает философские книги. Иногда больные шизофренией в отличие от шизоидов говорят об амбивалентном отношении к своему философствованию: они бы и не хотели им заниматься, но что-то внутри заставляет их беспрерывно рассуждать. Больные редко ищут единомышленников, не борются за претворение своих идей в жизнь, не способны ярко и увлекательно изложить свои мысли, «расплываются» в резонерстве. Также имеется другая шизофреническая симптоматика, нарастание негативных расстройств. Подробно об этих трех расстройствах можно прочесть у А. Е. Личко в книге «Шизофрения у подростков» /142, с. 51-70/.
Шизофреническим подросткам свойственна одержимость вычурно необычными, непродуктивными увлечениями. Например, главной страстью подростка становится коллекционирование разнообразных табличек и объявлений. Он с жадностью и мольбой просит всех знакомых собирать для него эти вещи. Сам постоянно этим занимается, даже нарушая закон. Вся его квартира увешана табличками. С горящими глазами он рассказывает всем, кто согласен слушать, про свое хобби, не замечая, что люди подсмеиваются над ним, считают чудаком.
В патологическое фантазирование подростков могут вкрадываться, как отмечают В. А. Мамцева и О. Д. Сосюкало, элементы псевдогаллюцинаций, рудиментарные идеи воздействия. Также они сообщают о том, что навязчивые опасения, сопровождающиеся защитными ритуалами, могут пройти, а ритуалы остаться, теряя свою психологически защитную функцию /12, с. 440-444/.

7. Отношения в семье больного шизофренией

Одной из наиболее известных гипотез влияния матери и семьи на больного шизофренией является гипотеза «двойного зажима» (double bind) Г. Бейтсона /143/. «Ситуацию двойного зажима иллюстрирует анализ небольшого происшествия, имевшего место между пациентом-шизофреником и его матерью. Молодого человека, состояние которого заметно улучшилось после острого психотического приступа, навестила в больнице его мать. Обрадованный встречей, он импульсивно обнял ее, и в то же мгновение она напряглась и как бы окаменела. Он сразу убрал руку. «Разве ты меня больше не любишь?» — тут же спросила мать. Услышав это, молодой человек покраснел, а она заметила: «Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств». После этих слов пациент был не в состоянии оставаться с матерью более нескольких минут, а когда она ушла, он набросился на санитара и его пришлось фиксировать.
Очевидно, что такого исхода можно было избежать, если бы молодой человек был способен сказать: «Мама, тебе явно стало не по себе, когда я тебя обнял. Тебе трудно принимать проявления моей любви». Однако для пациента-шизофреника такая возможность закрыта. Его сильная зависимость и особенности воспитания не позволяют ему комментировать коммуникативное поведение матери, в то время как она не только комментирует его коммуникативное поведение, но и вынуждает сына принять ее сложные, путаные коммуникативные последовательности и как-то с ними справляться» /144, с. 5/.
Двойной зажим — противоречивые, путаные послания, которые больному запрещено комментировать, — нередко встречается в семьях больных шизофренией. Некоторыми приверженцами этой гипотезы шизофрения трактуется, как способ справиться с невыносимым противоречием двойного зажима. При такой трактовке шизофрения превращается в психогенную реакцию. Более реалистично предположить, что ситуация двойного зажима провоцирует возникновение болезни, но лишь у тех, кто к ней предрасположен или вызывает обострение, хронификацию уже имеющего место заболевания.
Другим известным термином является понятие «шизофреногенной матери» — schizophrenogenic mother /145/. Допустимо выделять, по крайней мере, два типа таких матерей. Первый тип — это стеничные, с паранойяльными чертами женщины, жестко гиперопекающие своих детей, планирующие для них программу всей жизни. Второй тип — так называемые «курицы-наседки». Большая часть их жизни посвящена бестолковому и неугомонному хлопотанию над своими чадами. Они боятся жизни, тревожны и неуверенны в себе. Подсознательно ощущая свою беспомощность, они вкладывают в детей все свои страхи и тревоги, как если бы это могло чем-нибудь помочь. В них самих отчетливо проглядывает шизофреническая разлаженность. Взаимоотношения матери и ребенка бедны душевным теплом. Они крепко объединены функциональной связью: матери есть на кого выплескивать свою тревогу перед жизнью, а испуганному ребенку есть за кого от этой тревоги прятаться. Обоим типам матерей иногда свойственно завуалированное внешней заботой эмоциональное отвержение детей. Отцы либо занимают комплиментарную позицию по отношению к материнскому способу воспитания, либо, отстраняясь, не принимают серьезного участия в воспитании ребенка. Художественный образ шизофреногенной матери представлен в композиции «Mother» из музыкального альбома «The Wall» группы Pink Floyd.
Э. Г. Эйдемиллер полагает, что больные шизофренией нередко воспитываются в духе доминирующей гиперпротекции в ригидной псевдосолидарной семье с жестко регламентированными внутрисемейными отношениями /146/.
Концепции двойного зажима, шизофреногенной матери, псевдосолидарной семьи представляют большой теоретический интерес и имеют основания в клинической реальности. Они помогают некоторым пациентам в понимании своей личной истории. Однако представляется важным подчеркнуть опасность генерализации этих концепций. Существует немало пациентов, для которых данные концепции не являются корректными. Неприятная сторона этих концепций состоит в том, что они имплицитно обвиняют родственников, особенно матерей, в страданиях пациента.
Конечно, в психотерапии предполагается, что пациент поймет, что родители сами не ведали, что творили, и старались, насколько могли, правильно его воспитать. В конце концов, родители стали шизофреногенными, потому что такими их сделала судьба и травмы собственного детства. Но это предположение может не оправдаться, и пациент затаит в душе обиду и даже агрессию к родным. Родственникам шизофренических людей и так очень тяжело. Думать, что они сами во всем виноваты, — жестоко и несправедливо, потому что, как показывает практика, многие из них самоотверженно служат своим детям и любят их. Необходимо осторожно и внимательно подходить к каждому индивидуальному случаю, проявляя уважение ко всем его участникам.
Существуют и точки зрения, которые «реабилитируют» близких даже тогда, когда сами больные прямо обвиняют их. Г. Е. Сухарева писала: «Характерной особенностью бредовых расстройств у подростков является также распространенность их бредовой настроенности главным образом на членов семьи, на самых любимых и близких людей (чаще всего на мать). Привязанность к близким обычно утрачивается задолго до возникновения явных бредовых идей» /119, с. 256/. Итак, не следует трактовать недоброе бредовое отношение подростков к своим родителям непременно как ответный знак на плохое родительское отношение. Часто это знак того, что у подростка до болезни была душевная близость со своими родителями.
Родственникам больных полезно объединяться в группы самопомощи, где они смогут делиться опытом, психологически и практически поддерживать друг друга, ибо, замыкаясь в своей беде, легко впасть в отчаяние.

8. Диагностика шизофрении

Психиатры разных стран с уважением относятся к диагностическим «Симптомам первого ранга», предложенным К. Шнайдером:
1. Слуховые галлюцинации, при которых «голоса» проговаривают мысли пациента вслух.
2. Слуховые галлюцинации, при которых два «голоса» спорят между собой.
3. Слуховые галлюцинации, при которых «голоса» комментируют действия пациента.
4. Тактильные галлюцинации, когда пациент ощущает прикосновение чего-то постороннего.
5. «Изымание» мыслей из головы пациента.
6. «Вкладывание» мыслей в голову пациента, осуществляемое посторонними лицами.
7. Вера в то, что мысли пациента передаются другим, словно по радио.
8. «Вкладывание» в сознание пациента ощущений других людей.
9. «Вкладывание» посторонними лицами в сознание пациента непреодолимых импульсов.
10. Ощущение, что все действия пациента осуществляются под чьим-то контролем, автоматически.
11. Бред, при котором нормальные события воспринимаются как имеющие особый, «скрытый» смысл.
/симптомы процитированы из книги Э. Фуллер Тори «Шизофрения» 147, с. 113-114/
Симптомы первого ранга обладают большой диагностической силой, но, как отмечают Г. И. Каплан и Б. Дж. Сэдок, ссылаясь на воззрения самого К. Шнайдера, ни их наличие, ни их отсутствие однозначно не определяют диагноз /30, с. 234/.
Можно заметить, что большой удельный вес в этих симптомах имеют психические автоматизмы, элементы синдрома Кандинского—Клерамбо. Эти симптомы подчеркивают душевную несвободу человека и слабость границ его личности: что-то изымается или вкладывается в его психику посторонним влиянием, которое к тому же «берет право» на то, чтобы комментировать и оценивать переживания больного.
Наиболее важными в диагнозе шизофрении представляются следующие два критерия:
1. Отчетливая динамика болезни, прогредиентность процесса, то есть усложнение позитивной симптоматики, нарастание негативной, переслаивание структуры личности.
2. Истинная шизофреническая расщепленность. Расщепленность (шизофренический личностный фон), как полагает М. Е. Бурно, «отмечается у всякого больного шизофренией независимо от формы и давности болезни» /148, с. 3/. Без наличия душевной расщепленности нельзя говорить о наличии шизофрении (само название болезни — расщепление души — указывает на это).

<< Пред. стр.

стр. 5
(общее количество: 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>