<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 6)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

- Я также не думаю о своем детстве, - сказал я.
- Тогда почему это делает тебя печальным? Почему ты хочешь плакать?
- Я не знаю. Возможно, когдя я думаю о себе, как о ребенке, я чувствую жалость к себе и ко всем близким людям. Я чувствую себя беспомощным и печальным.
Он пристально посмотрел на меня, и снова в области живота я отметил необычайное ощущение двух рук, схимающих его. Я отвел свои глаза, а затем быстро взглянул назад на него. Он смотрел в пространство мимо меня; его глаза были затуманены, без фокуса.
- Это было обещанием твоего детства, - сказал он после короткого молчания.
- Что я обещал?
Он не отвечал. Его глаза были закрыты. Я невольно улыбнулся; я знал, что он чувствовал свой путь в темноте; однако, я несколько потерял свое первоначальное стремление шутить с ним.
- Я был тощим ребенком, - продолжал он, - и я всегда боялся.
- Таким же был я, - сказал я.
- То, что я помню больше всего, это ужас и печаль, которые я чувствовал, когда мексиканские солдаты убили мою мать, - сказал он тихо, как будто его память была еще мучительной. - она была бедной и покорной индианкой. Может быть, это было лучше, что ее жизнь была кончена тогда. Я хотел быть убитым с ней, потому что я был ребенком. Но солдаты поймали и избили меня. Когда я бросился на тело моей матери, они ударили меня по рукам хлыстом и разбили пальцы. Я не чувствовал никакой боли, но я не мог хватать больше, а затем они оттащили меня.
Он перестал говорить. Его глаза были еще закрыты, и я мог обнаружить очень незаметное дрожание его губ. Глубокая печаль начала охватывать меня. Картины моего собственного детства нахлынули на меня.
- Сколько лет было тебе, дон Хуан? - спросил я, просто чтобы возместить печаль во мне.
- Может быть, семь. Это было время великих войн яки. Мексиканские солдаты напали на нас неожиданно, когда моя мать готовила пищу. Она была беспомощной женщиной. Они убили ее безо всякого повода. Не было никакой разницы в том, что она умерла так, и действительно нет, и, тем не менее, для меня она есть. Я не могу сказать себе, почему, однако; она просто есть. Я думал, что они убили моего отца также, но это было не так. Он был ранен. Позже они посадили нас в поезд, подобно скоту, и закрыли дверь. Несколько дней они держали нас там в темноте, как животных. Они держали нас живыми кусками пищи, которые они бросали время от времени в вагон.
Мой отец умер от ран в этом вагоне. Он стал бредить от боли и лихорадки, и продолжал говорить мне, что я должен выжить. Он продолжал говорить мне это до самого последнего момента своей жизни.
Люди позаботились обо мне; они накормили меня; старая женщина знахарка скрепила сломанные кости моей руки. И, как ты видишь, я жив. Жизнь была ни хорошей, ни плохой для меня; жизнь была трудной. Жизнь трудна, и для ребенка она иногда сам ужас.
Мы очень долго молчали. Возможно, час прошел в полной тишине. У меня были очень спутанные чувства. Я был несколько удручен, но, однако, я не мог сказать, почему. Я переживал чувство угрызения совести. Перед этим я хотел потакать дону Хуану, но он внезапно поменялся ролями к его прямой выгоде. Это было просто и выразительно и произвело во мне необычное чувство. Мысль о ребенке, испытывающем боль, всегда была повышенно чувствительным предметом для меня. В мгновение мои чувства проникновения к дону Хуану открыли путь ощущению отвращения к себе. Я действительно принял, как будто жизнь дона Хуана была просто клиническим случаем. Я был на грани вскрытия моих заметок, когда дон Хуан ткнул меня пальцем в икру ноги, чтобы привлечь мое внимание. Он сказал, что он "видел" свет насилия вокруг меня, и поинтересовался, не собираюсь ли я начать бить его. Его смех восхитительно прервался. Он сказал, что я поддавался вспышкам насильственного поведения, но что, в действительности, я не был плохим и что долгое время насилие было против меня самого.
- Ты прав, дон Хуан, - сказал я.
- Конечно, - сказал он, смеясь.
Он убедил меня рассказать о своем детстве. Я начал рассказывать ему о своих годах страха и одиночества, увлекся описанием того, что, я думал, было моей потрясающей борьбой, чтобы выжить и утвердить свой дух. Он рассмеялся при метафоре об "утверждении моего духа".
Я рассказывал долго. Он слушал с серьезным выражением. Затем, в один момент его глаза "прижали" меня снова, и я перестал говорить. После секундной паузы он сказал, что никто никогда не унижал меня и что была причина того, что я не был в действительности плохим.
- Ты не потерпел поражения, все же, - сказал он.
- Он повторил утверждение четыре или пять раз, поэтому я почувствовал необходимость спросить его, что он подразумевал под этим. Он объяснил, что потерпеть поражение было условием жизни, которое было неизбежным. Люди или побеждали, или терпели поражение, и, в зависимости от этого, они становились преследователями или жертвами. Эти два условия преобладали, пока человек не начинал видеть; видение рассеивало иллюзию победы, поражения или страдания. Он добавил, что я научусь видеть, когда я одержу победу над памятью униженного существа.
Я запротестовал, что я не был и никогда не был победителем в чем-нибудь; и что моя жизнь была, пожалуй, поражением.
Он засмеялся и бросил свою шляпу на пол.
- Если твоя жизнь является таким поражением, наступи на мою шляпу, - вызвал он меня в шутку.
Я чистосердечно доказывал свое. Дон Хуан стал серьезным. Его глаза сузились до тонких щелок. Он сказал, что я думал, что моя жизнь была поражением, по другим причинам, нежели само поражение. Затем он быстро и совершенно неожиданно взял мою голову в свои руки, зажав ладонями мои виски. Его глаза стали сильными, когда он взглянул в меня. Без испуга я сделал глубокий вдох ртом. Он позволил моей голове откинуться против стены, пристально глядя на меня. Он выполнил свои движения с такой скоростью, что некоторое время, пока он не ослабил и не откинул удобно против стены, я был еще на середине глубокого вдоха. Я почувствовал головокружение, неловкость.
- Я вижу маленького мальчика, - сказал дон Хуан после паузы.
Он повторил это несколько раз, как будто я не понимал. У меня было чувство, что он говорил обо мне, как о маленьком кричащем мальчике, поэтому я не обратил действительного внимания на это.
- Эй! - сказал он, требуя моего полного внимания. - я вижу маленького кричащего мальчика.
Я спросил его, был ли этот мальчик мной. Он сказал, нет. Тогда я спросил его, было ли это видение моей жизни или просто памятью из его соственной жизни. Он не ответил.
- Я вижу маленького мальчика, - продолжал он. - он кричит и кричит.
- Я знаю этого мальчика? - спросил я.
- Да.
- Он мой маленький мальчик?
- Нет.
- Он кричит теперь?
- Он кричит теперь, - сказал он с уверенностью.
Я подумал, что дон Хуан видел кого-то, кого я знал, кто был маленьким мальчиком и кто в этот самый момент кричал. Я назвал по именам всех детей, которых я знал, но он сказал, что те дети не имели отношения к моему обещанию, а ребенок, который кричал, имел очень большое отношение к нему.
Утверждение дона Хуана казалось нелепым. Он сказал, что я обещал что-то кому-то в моем детстве и что ребенок, который кричал в этот самый момент, имел большое отношение к моему обещанию. Я говорил ему, что в этом нет смысла. Он спокойно повторял, что он "видел" маленького мальчика, кричащего в этот момент, и что маленькому мальчику было больно.
Я старался подогнать его утверждения под какой-нибудь вид правильного образа, но я не мог установить их связь с чем-нибудь, что я сознавал.
- Я отказываюсь, - сказал я, - потому что я не помню, что я давал важное обещание кому-нибудь, меньше всего ребенку.
Он прищурил глаза снова и сказал, что этот особенный ребенок, который кричал точно в этот момент, был ребенок моего детства.
- Он был ребенок во время моего детства, и он, тем не менее, кричит теперь? - спросил я.
- Он - ребенок, который кричит теперь, - настаивал он.
- Ты понимаешь, что ты говоришь, дон Хуан?
- Понимаю.
- Это не имеет смысла. Как может он быть ребенком теперь, если он был ребенком, когда я сам был ребенком?
- Это ребенок, и он кричит теперь, - сказал он упорно.
- Объясни это мне, дон Хуан.
- Нет. Т ы должен объяснить это мне.
Хоть убей, я не мог понять того, о чем он говорил.
- Он кричит! Он кричит! - дон Хуан продолжал говорить в гипнотизирующем тоне. - И он держит тебя теперь. Он крепко сжимает. Он обнимает. Он смотрит на тебя. Ты чувствуешь его глаза? Он становится на колени и обнимает тебя. Он моложе тебя. Он подбегает к тебе. Но его рука сломана. Ты чувствуешь его руку? У этого маленького мальчика нос выглядит подобно пуговице. Да! Это нос пуговицей.
В моих ушах появился гул, и я потерял ощущение существования дома дона Хуана. Слова "нос пуговицей" бросили меня сразу в сцену из моего детства. Я знал мальчика с носом-пуговицей! Дон Хуан незаметно продвинул свой путь в одно из наиболее темных мест моей жизни. Я знал обещание, о котором он говорил. У меня было ощущение приподнятого настроения, отчаяния, благоговения перед доном Хуаном и его великолепным маневром. Как, черт возьми, он знает о мальчике с носом-пуговкой из моего детства? Я стал так взволнован воспоминанием, которое дон Хуан вызвал во мне, что моя сила вспомнить перенесла меня назад ко времени, когда мне было восемь лет. Моя мать оставила меня два года назад, и я проводил наиболее адские годы моей жизни, циркулируя среди сестер моей матери, которые служили исполняющими долг заместителей матери и заботились обо мне пару месяцев одновременно. У каждой из моих теток была большая семья, и безразлично, как заботливы или покровительственны были тетки ко мне, - со мной соперничали двадцать два родственника. Их бессердечность бывала иногда действительно странной. Я чувствовал тогда, что меня окружали враги, и в последующие мучительные годы я ушел в отчаянную и грязную войну. Наконец, посредством способов, которые я все еще не знаю до этого дня, я добился успеха в покорении всех моих двоюродных родственников. Я действительно был победителем. Я не имел больше соперников, которые бы имели значение. Однако, я не знал этого, и не знал, как остановить мою войну, которая распространилась на школьную почву.
Классы сельской школы, куда я ходил, были смешанными, и первый и третий классы были разделены только расстоянием между партами. Это там я встретил маленького мальчика с плоским носом, которого дразнили прозвищем "пуговичный нос". Он был первоклассник. Я выбрал его случайно, без специального намерения. Но он, казалось, любил меня, несмотря на все, что я делал ему. Он привык следовать за мной повсюду и даже хранил тайну, что я был ответственен за доску, которая поставила в тупик директора. И однако я все же дразнил его. Однажды я нарочно опрокинул стоявшую тяжелую классную доску; она упала на него; парта, за которой он сидел, смягчила удар, но все же удар сломал ему ключицу. Он упал. Я помог ему встать и увидел боль и испуг в его глазах, когда он смотрел на меня и держался за меня. Удар при виде его боли и искалеченной руки был больше, чем я мог вынести. Годы я ужасно боролся против моих родственников, и я победил; я покорил своих врагов; я был сильным в тот момент, когда вид кричащего маленького мальчика с носом-пуговкой разрушил мои победы. Прямо там я оставил битву. Любым путем, на какой я был способен, я решил не воевать когда-либо снова. Я подумал, что ему, может быть, отрежут руку, и я обещал, что если маленький мальчик вылечится, я никогда больше не буду победителем. Я отдал свои победы ему. Это был путь, и я понял это тогда.
Дон Хуан открыл гноящуюся рану в моей жизни. Я почувствовал головокружение, был потрясен. Источник неослабленной печали заструился во мне, я был побежден им. Я чувствовал тяжесть своих действий на себе. Воспоминание об этом маленьком курносом мальчике, чье имя было Хоакин, произвело на меня такую явную боль, что я заплакал. Я сказал дону Хуану о моей печали из-за этого мальчика, который никогда не имел ничего, - этот маленький Хоакин не имел денег, чтобы пойти к врачу, и его рука так и не срослась правильно. И все, что я должен был дать ему, это мои детские победы. Поэтому я чувствовал стыд.
- Будь в мире, чудак, - сказал дон Хуан повелительно. - ты отдал достаточно. Твои победы были сильными, и они были твоими. Ты отдал достаточно. Теперь ты должен изменить свое обещание.
- Как я изменю его? Я просто скажу так?
- Обещание не может быть изменено просто говорением так. Может быть, очень скоро ты сможешь узнать, что надо делать, чтобы изменить его. Тогда, возможно, ты даже будешь видеть.
- Можешь ты дать мне какие-нибудь указания, дон Хуан?
- Ты должен терпеливо ждать, зная, что ты ждешь, и зная, зачем ты ждешь. Это путь воина. И если есть повод для выполнения твоего обещания, тогда ты должен сознавать, что ты выполняешь его. Тогда придет время, когда твое ожидание кончится, и ты не должен будешь больше чтить свое обещание. Ты ничего не можешь сделать для жизни этого маленького мальчика. Только он мог аннулировать это действие.
- Но как он может?
- Посредством узнавания, чтобы свести его желания к нулю. Пока он думает, что он был жертвой, его жизнь будет адом. Пока ты думаешь так же, твое обещание будет действительным. То, что делает нас несчастными - это желание. Однако, если мы научимся сводить свои желания к нулю, малейшая вещь, которую мы получим, будет истинным даром. Будь в мире, ты сделал добрый дар Хоакину. Быть бедным или хотеть - это только мысль; и точно так же мысль ненавидеть или быть голодным, или страдающим от боли.
- Я не могу в действительности поверить этому, дон Хуан. Как может голод или боль быть только мыслью?
- Теперь для меня они только мысли. Это все, что я знаю. Я прошел эту ступень. Сила одолеть его - это все, что мы имеем для того, чтобы противостоять силам жизни; без этой силы мы являемся только мусором, пылью на ветру.
- У меня нет сомнения, что ты добился этого, дон Хуан, но как может простой человек вроде меня или маленького Хоакина добиться этого?
- Это наша задача, как отдельных личностей - противостоять силам нашей жизни. Я говорил это тебе уже несчетное число раз; только воин может выжить. Воин знает, что он ждет, и он знает, чего он ждет; и когда он ждет, он ничего не хочет, поэтому, какую бы маленькую вещь он ни получил, она больше, чем он может взять. Если он хочет есть, он найдет путь, потому что он не голоден; если что-либо ранит его тело, он находит способ, чтобы остановить это, потому что он не страдает от боли. Быть голодным или страдать от боли означает, что человек покинул самого себя и больше уже не воин, и сила его голода или его боли уничтожает его.
Я хотел отстаивать свое мнение, но остановился, потому что я понял, что спором я создаю барьер, чтобы защитить себя от разрушительной силы велилепной победы дона Хуана, которая затронула меня так глубоко и с такой силой. Как он знает? Я подумал, что, может быть, я рассказал ему историю о курносом мальчике во время одного из моих глубоких состояний необычной реальности. Я не припоминал, что я говорил ему, но мое неприпоминание при таких условиях было предполагающимся.
- Как ты узнал о моем обещании, дон Хуан?
- Я видел его.
- Ты видел его, когда и принимал мескалито, или когда я курил твою смесь?
- Я видел его сейчас. Сегодня.
- Ты видел всю вещь?
- Ты снова начал. Я же сказал тебе, что нет смысла говорить о том, на что похоже видение. Это пустое.
Я не настаивал больше. Эмоционально я был убежден.
- Я также дал клятву однажды, - неожиданно сказал дон Хуан.
Звук его голоса заставил меня вздрогнуть.
- Я обещал отцу, что я буду жить, чтобы уничтожить его убийц. Я носил это обещание с собой долгие годы. Теперь обещание изменено. Я не интересуюсь больше уничтожением кого-нибудь я не ненавижу мексиканцев. Я не ненавижу никого. Я узнал, что бесчисленные пути каждого пересекаются в собственной жизни - все равны. Угнетатель и угнетаемый встречаются в конце, и единственная вещь, которая преобладает, это то, что жизнь была в целом слишклм короткой для обоих. Сегодня я чувствую печаль не потому, что моя мать и отец умерли таким путем, каким они умерли; я чувствую печаль потому, что они были индейцами. Они жили, как индейцы, и умерли, как индейцы, и никогда не знали, что они были, прежде всего, людьми.

10
Я снова посетил дона Хуана 30 мая 1969 года и прямо сказал ему, что я хотел проникнуть в "видение". Он покачал головой отрицательно и засмеялся, и я почувствовал необходимость протестовать. Он сказал мне, что я должен быть терпелив и было неподходящее время, но я упрямо настаивал, что я был готов.
Он не казался раздраженным моими изводящими просьбами. Он старался, тем не менее, сменить тему. Я не поддался и попросил его посоветовать, что мне делать, чтобы преодолеть мое нетерпение.
- Ты должен действовать, как воин, - сказал он.
- Как?
- Каждый учится действовать, как воин, действием, а не разговором.
- Ты говорил, что воин думает о своей смерти. Я делаю это все время, но, очевидно, этого недостаточно.
Казалось, что у него взрыв нетерпения, и он даже зачмокал губами. Я сказал ему, что я не хотел его рассердить и что, если я не нужен ему здесь, в его доме, то я готов уехать обратно в лос-анджелес. Дон Хуан мягко погладил меня по спине и сказал, что я знал, что значит быть воином.
- Что я должен делать, чтобы жить, как воин? - спросил я.
Он снял шляпу и почесал виски. Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся.
- Ты любишь все, выраженное в словах, не так ли?
- Мое сознание работает таким путем.
- Оно не должно так работать.
- Я не знаю, как измениться. Вот почему я прошу тебя рассказать мне точно, что нужно делать, чтобы жить, как воин; если бы я знал это, я мог бы найти способ приспособиться к этому.
Он, должно быть, подумал, что мое заявление забавно и долго хохотал, хлопая меня по спине.
У меня было чувство, что он собирается попросить меня уехать в любую минуту, поэтому я быстро сел на мой соломенный мат лицом к нему и начал задавать вопросы. Я хотел знать, почему я должен ждать.
Он объяснил, что если я буду пытаться "видеть" беспорядочным образом прежде, чем "залечу раны", которые я получил в битве со стражем, могло случиться, что я встречу стража снова, даже хотя я и не ожидал этого. Дон Хуан заверил меня, что никто в таком положении не был бы способен перенести такую встречу.
- Ты должен совершенно забыть стража, прежде чем ты можешь снова вступить на поиск видения, - сказал он.
- Как может кто-нибудь забыть стража?
- Ты начал учиться путям магов. Ты не имеешь больше времени для отступлений или для сожалений. У тебя есть время только для того, чтобы жить, как воин, и работать для достижения терпения и воли, нравится тебе это или нет.
- Как воин работает ради них?
Дон Хуан задумался перед ответом.
- Я думаю, что нет пути говорить об этом, - сказал он наконец. - особенно о воле. Воля - это нечто весьма особенное. Она появляется загадочно. Нет реального способа рассказать, как ее используют, кроме того, что результаты использования воли поразительны. Может быть, первой вещью, что нужно делать, это знать, что волю можно развить. Воин знает это и продолжает ждать волю. Твоя ошибка в том, что ты не знаешь, что ты ожидаешь свою волю.
Мой бенефактор говорил, что воин знает, что он ждет, и знает, чего он ждет. В твоем случае, что знаешь, что ты ждешь; ты был здесь со мной годы, и все же ты не знаешь, чего ты ждешь. Очень трудно, если не невозможно, для среднего человека знать, чего он ждет. Воин, однако, не имеет проблем; он знает, что он ждет свою волю.
- Чем точно является воля? Устремленность ли это, подобно устремленности твоего внука Люсио иметь мотоцикл?
- Нет, - сказал дон Хуан мягко и усмехнувшись. - это не воля. Люсио только предается удовольствию. Воля - это нечто другое, нечто очень ясное и мощное, что может направлять наши поступки. Воля - это нечто такое, что использует человек, например, чтобы выиграть битву, которую он, по всем расчетам, должен бы проиграть.
- Тогда воля, должно быть, то, что мы называем мужеством, - сказал я.
- Нет. Мужество - это нечто другое. Мужественные люди - это зависимые люди, благородные люди, из года в год окруженные людьми, которые толпятся вокруг них и восхищаются ими; однако, очень мало мужественных людей имеют волю. Обычно они бесстрашны и очень способны к совершению смелых поступков, отвечающих здравому смыслу; большей частью мужественный человек также внушает и страх. Воля, с другой стороны, имеет дело с поразительными задачами, которые побеждают наш здравый смысл.
- Является ли воля контролем, который мы имеем над самими собой? - спросил я.
- Ты можешь сказать, что это разновидность контроля.
- Ты думаешь, что я могу упражнять свою волю, например, отказывая себе в некоторых вещах?
- В таких, как задавание вопросов? - вставил он.
Он сказал это в таком озорном тоне, что я остановился, чтобы взглянуть на него. Мы оба засмеялись.
- Нет, - сказал он. - отказывать себе в чем-либо - это потакание себе, и я не советую ничего подобного. В этом причина, почему я позволяю тебе задавать все вопросы, какие ты хочешь.
Если бы я сказал тебе прекратить задавать вопросы, то ты мог бы поранить свою волю, пытаясь сделать это. Потакание себе при отказе в чем-то намного хуже; оно заставляет нас верить, что мы совершаем великое дело в то время, как, в действительности, мы просто застыли внутри себя. Перестать задавать вопросы - это не воля, о которой я говорю. Воля - это сила. И поскольку это сила, то должна быть контролируемой и настроенной, а это требует времени. Я знаю это, и я терпелив с тобой. Когда я был в твоем возрасте, я был также импульсивен, как и ты. Однако, я изменился. Наша воля действует независимо от нашего потакания себе. Например, твоя воля уже приоткрывает твой просвет мало-помалу.
- О каком просвете ты говоришь?
- В нас есть просвет; подобно мягкому месту на голове ребенка, которое закрывается с возрастом, этот просвет открывается, когда развиваешь свою волю.
- Где этот просвет?
- В месте твоих светящихся волокон, - сказал он, показывая на свою брюшную полость.
- Чему он подобен? Для чего он?
- Это отверстие. Оно дает место для воли, чтобы та могла вылететь подобно стреле.
- Воля - это предмет? Или подобна предмету?
- Нет. Я просто сказал, чтобы ты мог понять. То, что маг называет волей, есть сила внутри нас самих. Это не мысль, не предмет, не желание. Перестать задавать вопросы - это не является волей, потому что для этого нужно думать и хотеть. Воля - это то, что заставляет тебя побеждать, когда твои мысли говорят тебе, что ты побежден. Воля - это то, что делает тебя неуязвимым. Воля - это то, что позволяет магу проходить сквозь стену, через пространство, на луну, если он хочет.
Я ничего больше не хотел спрашивать. Я был усталый и несколько напряжен. Я боялся, что дон Хуан собирается попросить меня уйти, и это раздражало меня.
- Пойдем на холмы, - сказал он неожиданно и встал.
По пути он снова начал говорить о воле и смеяться над моим замешательством из-за того, что я не мог записывать на ходу. Он описал волю, как силу, которая была истинным звеном между людьми и миром. Он очень тщательно отметил, что мир - это то, что мы ощущаем, каким бы способом мы ни делали это. Дон Хуан подчеркнул, что ощущение мира заключает в себе процесс восприятия всего того, что предстает перед нами. Это определенное "ощущение" совершается нашими чувствами и нашей волей.
Я спросил его, не была ли воля шестым чувством. Он сказал, что она, скорее, отношение между нами самими и ощущаемым миром.
Я предложил, чтобы мы остановились, чтобы я мог сделать заметки в блокноте, но он засмеялся и продолжал идти.
Этой ночью он оставил меня с собой ночевать, а на следующий день после завтрака он сам поднял разговор о воле.
- То, что ты сам называешь волей, - это характер и сильное стремление, - сказал он. - То, что маг называет волей, есть сила, которая выходит изнутри и привязывает к внешнему миру. Она выходит через живот, прямо здесь, где находятся светящиеся волокна.
Он потер свой пупок, указывая место.
- Я говорю, что она выходит отсюда, потому что чувствуешь ее выходящей.
- Почему ты называешь это волей.
- Я называю ее никак. Мой бенефактор называл ее волей?
- Вчера ты сказал, что можно ощущать мир как чувствами, так и волей. Как это возможно?
- Средний человек может "схватить" вещи мира только своими руками, глазами или ушами, но маг может схватывать их также своим носом, языком или своей волей, особенно своей волей. Я не могу реально описать это как делается, но ты сам, например, не можешь описать мне, как ты слышишь. Так случается, что я тоже могу слышать, поэтому мы можем говорить о том, что мы слышим, а не о том, как мы слышим. Маг использует свою волю для того, чтобы ощущать мир. Однако, это ощущение не похоже на слышание. Когда мы смотрим на мир или когда мы слушаем его, мы получаем впечатление, что он вне нас и что он реален. Когда мы ощущаем мир нашей волей, мы знаем, что он не такой, как "вне нас", и мир не так реален, как мы думаем.
- Является ли воля тем же самым, что и видение?
- Нет, воля - это сила, энергия. Видение - это не сила, но, скорее, способ прохождения сквозь вещи. Маг может иметь очень сильную волю, но он, все же, может не видеть, что означает, что только человек знания ощущает мир своими чувствами и своей волей, а также своим видением.
Я сказал ему, что я еще больше смущен, чем тогда, при разговоре о том, как использовать мою волю, чтобы забыть стража. Это заявление и мое недоумение, казлось, развеселили его.
- Я уже говорил тебе, что, когда ты говоришь, ты только запутываешься, - сказал он и засмеялся. - Но, по крайней мере, теперь ты знаешь, что ты ждешь свою волю. Но ты все еще не знаешь, что это такое или как это может с тобой случиться. Поэтому тщательно следи за тем, что ты делаешь. Та самая вещь, которая может помочь тебе развить свою волю, находится среди всех мелких вещей, которые ты делаешь.
Дон Хуан ушел на все утро; он вернулся рано после обеда со связкой сухих растений. Он показал мне головой помочь ему, и мы работали в полном молчании несколько часов, сортируя растения. Когда мы кончили, мы сели отдохнуть, и он доброжелательно улыбнулся мне.
Я сказал ему очень серьезно, что я перечитывал свои записи и что я так и не могу понять, что значит быть воином и что представляет собой идея воли.
- Воля - это не идея, - сказал он.
Это был первый раз, когда он разговаривал со мной целый день.
После долгой паузы он продолжал:
- Мы различны, ты и я. Наши характеры непохожи. Твоя природа более насильственная, чем моя. Когда я был в твоем возрасте, я был не насильственным, но скромным; ты же наоборот. Мой бенефактор был таким; его бы полностью устроило быть твоим учителем. Он был великим магом, но он не видел, как вижу я или видит Хенаро. Я понимаю мир и живу, руководствуясь моим видением. Мой бенефактор, с другой стороны, должен был жить, как воин. Если человек видит, то ему нужно жить, как воину или как чему-нибудь еще, так как он может видеть вещи такими, какие они есть в действительности, и соответственно направлять свою жизнь. Но, принимая во внимание твой характер, я сказал бы, что ты можешь никогда не научиться видеть, в таком случае тебе придется прожить всю свою жизнь, как воину.
Мой бенефактор говорил, что человек, вступивший на путь магии, постепенно начинает осознавать, что обычная жизнь навсегда оставлена позади, что знание, в действительности, это пугающее пугало, что средства обычного мира больше не будут средствами для него и что он должен приспособиться к новому образу жизни, если он собирается выжить. Первая вещь, которую ему надо сделать, - это захотеть стать воином; это очень важный шаг и решение. Пугающая природа знания не оставляет никакой альтернативы - только стать воином.
К тому времени знание становится пугающим делом, и человек также осознает, что смерть является незаменимым партнером, который сидит рядом с ним на одной циновке. Каждая капля знания, которая становится силой, имеет своей центральной силой смерть. Смерть делает завершающий мазок, а все, что трогается смертью, действительно становится силой.
Человек, который следует путями магии, встречается с возможностью полного уничтожения на каждом повороте пути, и, обязательно, он начинает остро осознавать свою смерть. Без осознания смерти он будет только обычным человеком, погрязшим в обычных поступках. У него будет отсутствовать необходимая потенция, необходимая концентрация, которая преобразует его обычное время на земле в волшебную силу.
Таким образом, чтобы быть воином, человек должен прежде всего, и по праву, остро осознавать свою собственную смерть. Но концентрация на смерти заставляет любого из нас фокусироваться на самом себе, а это является снижением. Поэтому, следующая вещь, которая необходима, чтобы стать воином, - это отрешенность. Мысль о неминуемой смерти вместо того, чтобы стать препятствием, становится безразличием.
Дон Хуан перестал говорить и взглянул на меня. Он, казалось, ожидал замечаний.
- Ты понимаешь? - спросил он.
Я понимал то, что он говорил, но я лично не мог увидеть, как кто-либо может прийти к чувству отрешенности. Я сказал, что с точки зрения моего собственного ученичества, я уже пережил момент, когда знание становится таким устрашающим делом. Я мог также правдиво сказать, что я больше не находил поддержки в обычных занятиях моей повседневной жизни. И я хотел, или, может быть, даже более, чем хотел, я нуждался в том, чтобы жить, как воин.
- Теперь ты должен отрешиться, - сказал он.
- От чего?
- Отрешиться от всего.
- Это невозможно. Я не хочу быть отшельником.
- Быть отшельником - это потакание себе, и я никогда не имел этого в виду. Отшельник не отрешен, так как он по своему желанию покидает самого себя, чтобы стать отшельником.
Только мысль о смерти делает человека достаточно отрешенным, так что он не может отказать себе в чем-либо. Человек такого сорта, однако, не мудрствует, потому что он приобрел молчаливую страсть к жизни и ко всем вещам в жизни. Он знает, что его смерть подгоняет его и не даст ему времени прилипнуть к чему-либо, поэтому он испытывает, без мудрствований, все обо всем.
Отрешенный человек, который знает, что он не имеет никакой возможности отбиться от своей смерти, имеет только одну вещь, чтобы поддерживать себя - силу своего решения. Он должен быть, так сказать, мастером своего выбора. Он должен полностью понимать, что он сам полностью отвечает за свой выбор, и если он однажды сделал его, то у него нет больше времени для сожалений или укоров себя. Его решения окончательны просто потому, что его смерть не дает ему времени прилипнуть к чему-нибудь.
И, таким образом, с осознанием своей смерти, своей отрешенностью и силой своих решений воин размечает свою жизнь стратегическим образом. Знание о своей смерти ведет его и делает его отрешенным и молчаливо страждущим; сила его окончательных решений делает его способным выбирать без сожалений, и то, что он выбирает, стратегически всегда самое лучшее; и поэтому он выполняет все со вкусом и страстной эффективностью.
Когда человек ведет себя таким образом, то можно справедливо сказать, что он воин и что он достиг терпения!
Дон Хуан спросил меня, не хочу ли я чего-нибудь сказать, и я заметил, что задача, которую он описал, отнимает всю жизнь. Он сказал, что я слишком много протестовал ему, и он знал, что я вел вебя или, по крайней мере, старался вести себя, на языке воина в моей повседневной жизни.
- У тебя достаточно хорошие когти, - сказал он, смеясь. - Показывай их мне время от времени. Это хорошая практика.
Я сделал жест наподобие когтей и зарычал, и он засмеялся. Затем он откашлялся и продолжал:
- Когда воин достиг терпения, то он на пути к своей воле. Он знает, как ждать. Его смерть сидит рядом с ним на его циновке, они друзья. Его смерть загадочным образом советует ему, как выбирать, как жить стратегически. И воин ждет! Я бы сказал, что воин учится без всякой спешки, потому что он знает, что он ждет свою волю; и однажды он добьется успеха в выполнении чего-либо, что обычно совершенно невозможно выполнить. Он может даже не заметить своего необычного поступка. Но по мере того, как он продолжает совершать необычные поступки, или по мере того, как необычные вещи продолжают случаться с ним, он начинает осознавать, что проявляется какого-то рода сила. Сила, которая исходит из его тела, по мере того, как он продвигается по пути знания. Сначала она подобна зуду в животе, или теплому месту, которое нельзя успокоить; затем это становится болью, большим неудобством. Иногда боль и неудобство так велики, что у воина бывают конвульсии в течение месяцев; и, чем сильнее конвульсии, тем лучше для него. Отличной воле всегда предшествует сильная боль.
Когда конвульсии исчезают, воин замечает, что у него появилось странное чувство относительно вещей. Он замечает, что он может, фактически, трогать все, что он хочет, тем чувством, которое исходит из его тела, из точки, находящей прямо под или прямо над пупком. Это чувство - есть воля, и когда он способен схватываться им, то можно справедливо сказать, что воин - маг и что он достиг воли.
Дон Хуан остановился и, казалось, ждал моих замечаний или вопросов. Мне нечего было сказать. Я был слишком занят мыслью, что маг должен испытывать боль и конвульсии, но мне было неудобно спрашивать его, должен ли я также проходить через это. Наконец, после долгого молчания я спросил его, и он рассмеялся, как будто он ждал моего вопроса. Он сказал, что боль не была абсолютно необходима, он, например, никогда не имел ее, и воля просто пришла к нему.
- Однажды я был в горах, - сказал он, - и я наткнулся на пуму, самку; она была большая и голодная. Я побежал, и она побежала за мной. Я влез на скалу, и она остановилась в нескольких футах, готовая к нападению. Я бросал камнями в нее. Она зарычала и собиралась атаковать меня. И тогда моя воля полностью вышла, и я остановил ее волей до того, как она прыгнула на меня. Я поласкал ее своей волей. Я действительно потрогал ее соски ею. Она посмотрела на меня сонными глазами и легла, а я побежал, как сукин сын, до того, как она оправилась.
Дон Хуан сделал очень комичный жест, чтобы изобразить человека, которому дорога жизнь, бегущего и придерживающего свою шляпу.
Я сказал ему, что мне неловко думать, что меня ожидают только самки горных львов или конвульсии, если я хотел волю.
- Мой бенефактор был магом с большими силами, - продолжал он. - Он был воин до мозга костей. Его воля была, действительно, его самым чудесным достижением. Но человек может пойти еще дальше этого - человек может научиться видеть. После того, как он научится видеть, ему не нужно будет жить, как воину или быть магом. Научившись видеть, человек становится всем благодаря тому, что он становится ничем. Он, так сказать, исчезает, и, тем не менее, он здесь. Я бы сказал, что это то время, когда человек может быть всем или получить все, что он пожелает. Но он ничего не желает, и вместо того, чтобы играть окружающими его людьми, как игрушками, он встречается с ними в центре их глупости. Единственная разница между ними состоит в том, что человек, который видит, контролирует свою глупость, в то время, как окружающие его люди этого не могут. Человек, который видит, не имеет больше активного интереса в окружающих его людях. Видение уже отрешило его абсолютно от всего, что он знал прежде.
- Одна лишь мысль о существе, отрешенном от всего, что я знаю, вгоняет меня в дрожь.
- Ты должно быть шутишь! Вещь, которая вгоняет тебя в дрожь, - это не иметь ничего, на что можно было бы смотреть впереди, а только всю свою жизнь делать то же самое, что ты делал раньше. Подумай о человеке, который из года в год сеет зерно, до тех пор, пока он не становится слишком старым и усталым, чтобы подняться; поэтому он валяется, как старая собака. Его мысли и чувства - лучшее в нем - ползут бесцельно к единственной вещи, которую он когда-либо делал, - сеять зерно. Для меня это самая пугающая трата.
Мы - люди, и наша судьба - это учиться и быть вовлекаемыми в неощутимые новые миры.
- Действительно ли есть какие-нибудь новые миры для нас? - спросил я полушутливо.
Мы не исчерпали ничего, глупец, - сказал он повелительно, - видение это не для мелочных людей. Настраивай свой дух теперь, стань воином, учись видеть; и тогда ты узнаешь, что нет конца новым мирам для нашего восприятия.

11
Дон Хуан не отправил меня после того, как я выполнил поручения, как он делал недавно. Он сказал, что я мог остаться, и на следующий день, 28 июня 1969 года, как раз перед полуднем, он сказал мне, чтобы я собирался курить снова.
- Собираться ли мне снова видеть стража?
- Нет, без этого. Есть нечто другое.
Дон Хуан спокойно наполнил свою трубку курительной смесью, зажег ее и протянул мне. Я не опасался. Приятная сонливость сразу же охватила меня. Когда я кончил курить всю чашку смеси, дон Хуан взял свою трубку и помог мне встать. Мы сели лицом друг к другу на две соломенные циновки, которые он положил на середине комнаты. Он сказал, что мы пойдем на короткую прогулку, и предложил мне погулять, слегка подтолкнув меня. Я шагнул, и мои ноги подогнулись. Я не почувствовал никакой боли, когда мои колени ударились о пол. Дон Хуан взял меня за руку и снова подтолкнул меня встать на ноги.
- Ты должен идти, - сказал он, - тем же самым путем, каким ты вставал другой раз. Ты должен использовать свою волю.
Я, казалось, прилип к земле. Я попытался шагнуть правой ногой и почти потерял равновесие. Дон Хуан помог мне правой рукой подмышкой и слегка толкнул меня вперед, но мои ноги не держали меня, и я бы упал лицом, если бы дон Хуан не схватил меня за руку и не удержал от падения. Он держал меня под правую руку и наклонил к себе. Я ничего не мог чувствовать, но я был уверен, что моя голова лежала на его плече; я видел комнату в наклонной перспективе. Он протащил меня в этом положении около крыльца. Мы обошли его дважды самым тяжелым образом; наконец, я полагаю, мой вес стал таким большим, что он был вынужден опустить меня на землю. Я знал, что он не мог сдвинуть меня. Некоторым образом, как будто часть меня намеренно хотела стать тяжелой, как свинец. Дон Хуан не делал никаких усилий, чтобы поднять меня. Он на мгновение взглянул на меня; я лежал на спине лицом к нему. Я попытался улыбнуться ему, и он засмеялся; затем он наклонился и похлопал меня по животу. У меня возникло необычное ощущение. Оно не было болезненным или приятным, или чем-нибудь еще, что я мог додумать. Это было, скорее, толчком. Дон Хуан начал медленно вращать меня кругом. Я ничего не чувствовал; я предположил, что он вращал меня кругом потому, что мой вид крыльца изменялся в соответствии с круговыми движениями. Когда дон Хуан оставил меня в положении, которое он хотел, он отошел.
- Встань! - приказал он мне повелительно. - Встань, как ты делал это раньше. Не занимайся пустяками вокруг. Ты знаешь, как вставать. Теперь встань!
Я настойчиво пытался вспомнить действия, которые я выполнял в таких случаях, но я не мог ясно думать; было так, как будто мои мысли хотели своего, несмотря на то, как сильно я ни старался контролировать их. Наконец, мне пришла мысль, что, если я скажу "встаю", как я делал раньше, я непременно встану. Я сказал: "встаю", громко и отчетливо, но ничего не случилось.
Дон Хуан посмотрел на меня с явным неудовольствием и затем повел меня к двери. Я лежал на левом боку и полностью видел пространство перед его домом; я был спиной к двери, поэтому, когда он обошел вокруг меня, я немедленно предположил, что он ушел в дом.
- Дон Хуан! - позвал я громко, но он не отвечал.
У меня было непреодолимое чувство бессилия и отчаяния. Я хотел встать. Я говорил: "встать", снова и снова, как будто это было магическое слово, которое заставило бы меня сдвинуться. Ничего не случилось. Я расстроился и испытывал раздражение. Мне хотелось биться головой о дверь и плакать. Я проводил мучительные моменты, в которые мне хотелось двигаться или говорить, и я не мог ни того, ни другого. Я был действительо неподвижен, парализован.
- Дон Хуан, помоги мне! - сумел я, наконец, промычать.
Дон Хуан вернулся и сел передо мной, смеясь. Он сказал, что я стал истеричным и что все, что я переживал, не имело значения. Он поднял голову и посмотрел прямо на меня, сказав, что на меня напал позорный страх. Он велел мне не беспокоиться.
- Твоя жизнь усложнена, - сказал он. - Избавься от всего, что заставляет тебя выходить мз себя. Оставайся здесь и вновь приведи себя в порядок.
Он положил мою голову на землю. Он шагнул через меня, и все, что я мог ощутить, это шарканье его сандалий, когда он уходил.
Моим первым побуждением снова было беспокойство, но я не мог собрать энергию, чтобы привести себя в действие. Вместо этого я обнаружил себя перешедшим в необыкновенное состояние ясности; большое чувство легкости окутало меня. Я знал, какая сложность была в моей жизни. Это был мой маленький мальчик. Я хотел быть его отцом больше, чем что-нибудь еще на этой земле. Мне нравилась мысль о формировании его характера и о том, что я бы брал его в путешествия и учил бы его "как жить", и все же я ненавидел мысль о подчинении его моему жизненному пути, но это было именно то, что я должен был сделать, - подчинить его силой или тем рядом искусных аргументов и повторений, которые мы называем пониманием.
- Я должен выкинуть его из головы, - подумал я. - Я не должен цепляться за него. Я должен освободить его.
Мои мысли вызвали во мне ужасное чувство меланхолии. Я заплакал. Мои глаза наполнились слезами и вид крыльца расплылся. Внезапно у меня появилась большая потребность встать и увидеть дона Хуана, чтобы объяснить ему о моем маленьком мальчике; и следующей вещью, которую я знал, было то, что я смотрел на крыльцо стоя. Я повернулся к фасаду дома и нашел дона Хуана стоящим передо мной. Очевидно, он стоял здесь позади меня все время.
Хотя я не чувствовал своих ног, я должен был подойти к нему, потому что я двигался. Дон Хуан подошел ко мне, улыбаясь и поддержал меня под мышками. Его лицо было очень близко ко мне.
- Хорошо, хорошо работаешь, - сказал он убеждающе.
В это мгновение я осознал, что что-то чрезвычайное случилось прямо здесь. Сначала у меня было чувство, что я только что вспомнил событие, которое случилось годами раньше. Однажды в прошлом я видел дона Хуана очень близко: я курил его смесь, и у меня было чувство тогда, что лицо дона Хуана погрузилось в бак с водой. Оно было огромным и светящимся и двигалось. Изображение было таким недолгим, что я не имел времени сохранить его. На этот раз, однако, дон Хуан держал меня, и у меня было время рассмотреть его. Когда я встал и повернулся, то я определенно видел дона Хуана; "дон Хуан, которого я знаю", определенно подошел ко мне и держал меня. Но, когда я сфокусировал глаза на его лице, я не увидел дона Хуана так, как я привык его видеть; вместо этого я увидел большой предмет перед своими глазами. Я знал, что это было лицом дона Хуана, но, все же, это знание не руководило моим восприятием; это было, скорее, логическое заключение с моей стороны, и в конце концов, моя память подтвердила это мгновением раньше: "дон Хуан, которого я знаю", держал меня под мышками. Поэтому необычный, светящийся предмет напротив меня должен был быть лицом дона Хуана; это было близко к этому, но, однако, это не походило на то, что я мог бы назвать "настоящим" лицом дона Хуана. То, на что я смотрел, было круглым предметом, который имел свое собственное свечение. Каждая часть в нем двигалась. Я ощущал сдержанное, волнообразное, ритмическое течение; это было, как будто текучесть заключалась внутри него самого, никогда не двигаясь за его пределами; и, все же, объект перед моими глазами медленно тек движением в любом месте его поверхности. Мне пришла мысль, что это медленно текущая жизнь. В действительности, это было таким живым, что был поглощен рассматриванием этого движения. Это было гипнотизирующим волнением. Оно все больше и больше поглощало меня до тех пор, пока я не мог больше различать, что за феномен был перед моими глазами.
Я пережил внезапный толчок; светящийся предмет стал неясным, как будто что-то волновало его, и затем он потерял свое свечение и стал плотным и толстым. И затем я увидел знакомое темное лицо дона Хуана. Он спокойно улыбался. Вид его "настоящего" лица сохранялся мгновение, а затем лицо снова приобрело свечение, блеск и переливчатость. Это был не свет, каким я привык ощущать свет, и даже не свечение; скорее, это было движение, неправдоподобно быстрое мерцание чего-то. Светящийся предмет начал подскакивать вверх и вниз снова, и это разрушало его волнообразную целостность. Его свечение уменьшалось как бы толчками до тех пор, пока он снова не стал "плотным" лицом дона Хуана, таким, каким я видел его в обычной жизни. В этот момент я неопределенно понял, что дон Хуан тряс меня. Он также говорил мне что-то. Я не понимал, что он говорит, но так как он продолжал трясти меня, я, наконец, услышал его.
- Не смотри на меня. Не смотри на меня, - продолжал он говорить. - Убери свой взгляд. Убери свой взгляд. Переведи свои глаза.
Тряска моего тела, казалось, заставила меня убрать свой постоянный пристальный взгляд; очевидно, когда я не всматривался внимательно в лицо дона Хуана, я не видел светящегося предмета. Когда я отвел свои глаза от его лица и видел это уголком моего глаза, так сказать, я мог ощущать его плотность; то есть я мог ощущать трехмерного человека; не смотря действительно на него, я мог, фактически, ощущать все его тело, но когда я фокусировал свой пристальный взгляд, лицо его становилось сразу светящимся предметом.
- Не смотри на меня вообще, - сказал дон Хуан серьезно.
Я отвел глаза и посмотрел на землю.
- Не фиксируй свой взгляд ни на чем, - повелительно сказал дон Хуан и шагнул в сторону, чтобы помочь мне идти.
Я не чувствовал своих ног и не мог понять, как я выполнял движения, однако, с помощью дона Хуана, который держал меня под мышку, мы прошли весь путь к задней стороне его дома. Мы остановились у канавы.
- Теперь смотри на воду, - приказал мне дон Хуан.
Я посмотрел на воду, но не мог вглядеться в нее. Почему-то движние течения отвлекало меня. Дон Хуан настойчиво убеждал меня в шутливой манере упражнять мое "вглядывание силы", но я не мог сосредоточиться. Я пристально посмотрел на лицо дона Хуана еще раз, но свечение не становилось очевидным сколько-нибудь больше.
Я начал испытывать необычный зуд на моем теле, ощущение членов, которые заснули; мускулы моих ног начали подергиваться. Дон Хуан столкнул меня в воду, и я упал на дно. Он, по-видимому, держал мою правую руку, когда толкал меня, и когда я ударился о мелкое дно, он вытянул меня опять.
Мне потребовалось долгое время, чтобы достичь контроля над собой. Когда мы вернулись через несколько часов к его дому, я попросил его объяснить мое переживание. Когда я оделся в сухую одежду, я возбужденно описал ему то, что я ощущал, но он отбросил весь мой отчет, сказав, что в этом не было ничего важного.
- Большое дело! - сказал он, смеясь надо мной. - Ты видел свечение, большое дело.
Я настаивал на объяснении, но он встал и сказал, что он должен уйти. Было почти пять часов пополудни.
На следующий день я снова настаивал на обсуждении моего необычного переживания.
- Это было видение, дон Хуан? - спросил я.
Он был спокоен и таинственно улыбался, в то время как я заставлял его ответить мне.
- Можно сказать, что видение до некоторой степени подобно этому, - сказал он, наконец. - Ты пристально смотрел на мое лицо и увидел его сияющим, но это было, все же, мое лицо. Так происходит, что дымок заставляет каждого пристально смотреть, подобно этому. Это пустяки.
- Но каком способом отличить видение?
- Когда ты видишь, то нет больше привычных черт в мире. Все является новым. Все никогда не случалось прежде. Мир становится неправдоподобным!
- Почему ты говоришь неправдоподобным, дон Хуан? Что делает его неправдоподобным?
- Нет больше ничего знакомого. Все, на что ты пристально смотришь, становится ничем! Вчера ты не видел. Ты пристально смотрел на мое лицо и, так как я нравлюсь тебе, ты заметил мое свечение. Я был не чудовищем, подобно стражу, но красивым и интересным. Но ты не видел меня. Я не стал ничем перед тобой. Но, однако, ты сделал хорошо. Ты сделал первый настоящий шаг к видению. Единственным недостатком было то, что ты сосредоточился на мне, и в этом случае я был для тебя не лучше, чем страж. Ты не выдержал в обоих случаях и не видел.
- Вещи исчезают? Как они становятся ничем?
- Вещи не исчезают. Они не пропадают, если это то, что ты имеешь в виду; они просто становятся ничем, и, тем не менее, они все же здесь.
- Как это может быть возможным, дон Хуан?
- Ты чертовски настойчив в разговоре! - воскликнул дон Хуан с серьезным лицом. - я думаю, что мы не нашли правильно твое обещание. Возможно, то, что ты обещал, было никогда не останавливать разговор.
Тон дона Хуана был строгий. Выражение его лица было озабоченным. Я хотел улыбнуться, но не посмел. Я думал, что дон Хуан был серьезен, но он не был серьезен. Он рассмеялся. Я сказал ему, что если я не говорил, я становился очень нервным.
- Тогда пойдем гулять, - сказал он.
Он привел меня ко входу в каньон у подножия холмов. Это была примерно часовая прогулка. Мы отдохнули короткое время, и затем он повел меня через густой пустынный подлесок к месту с водой; то есть к месту, где, как он сказал, было водное отверстие. Оно было таким же сухим, как любое другое место в округе.
- Сядь в центре водного отверстия, - приказал он мне.
Я повиновался и сел.
- Ты так же собираешься сесть здесь? - спросил я.
Я видел, что он собирался сесть в двадцати ярдах от меня. Я сел коленями перед грудью. Он поправил мое положение и велел мне сесть так, чтобы я подогнул мою левую ногу под себя, а правую согнул напротив ее коленом вверх. Моя правая рука должна была лежать кулаком на земле, а левая рука пересекала мою грудь. Он велел мне повернуться лицом к нему и оставаться в этом положении, расслабившись, но не "непринужденно". Затем он вынул беловатый шнурок из своего мешка. Он выглядел подобно большой петле. Он закрепил его петлей вокруг своей шеи и натянул левой рукой, пока он туго не натянулся. Он дернул натянутый шнурок правой рукой. Тот издал монотонный вибрирующий звук.
Он ослабил зажатие, посмотрел на меня и сказал мне, что я должен выкрикнуть особое слово, если я почувствую, что что-то напало на меня, когда он дергал шнурок.
Я спросил, что должно было напасть на меня, и он ответил, чтобы я замолчал. Он показал мне своей рукой, что он собирался начать. Но он не начал; вместо этого, он дал мне еще одно предостережение. Он сказал, что если что-то нападет на меня очень угрожающим образом, я должен принять боевое положение, которое он показывал мне несколько лет назад и которое заключалось в том, что я плясал, топая по земле левой ногой, в то же время энергично хлопая по своему правому бедру. Боевое положение было частью оборонительной техники, которая использовалась в случаях крайней необходимости при опасности.
У меня появилось мрачное предчувствие. Я хотел узнать о том, почему мы пришли сюда, но он не дал мне времени и начал дерганье шнурка. Он делал это в различных темпах с регулярными интервалами примерно в двадцать секунд. Я заметил, что, когда он дергал шнурок, он увеличивал натяжение. Я мог ясно видеть, что его руки и шея дрожали от напряжения. Звук стал более ясным, и я понял тогда, что он добавлял странный выкрик каждый раз, когда он дергал шнурок. Общее звучание натянутого шнурка и человеческого голоса производили странное таинственное отражение.
Я не чувствовал ничего нападающего на меня, но вид напряжения дона Хуана и жуткий звук, который он производил, привели меня почти в состояние транса.
Дон Хуан ослабил свое натяжение и посмотрел на меня. Когда он играл, он был спиной ко мне, и его лицо было на юго-восток, как и мое; когда он ослабил, он повернулся лицом ко мне.
- Не смотри на меня, когда я играю, - сказал он. - однако, не закрывай глаза. Ни за что. Смотри на землю перед тобой и слушай.
Он снова натянул свою бечевку и начал играть. Я смотрел в землю и концентрировался на звуке, который он производил. Я никогда прежде в жизни не слышал такого звука.
Я очень испугался. Жуткое эхо наполнило узкий каньон и начало отражаться. На самом деле, звук, который производил дон Хуан, возвращался ко мне эхом ото всех окружающих стен каньона. Дон Хуан, должно быть, заметил это и увеличил натяжение своего шнурка. Хотя дон Хуан изменил высоту тона, эхо, казалось, понизилось, и затем оно, казалось, сконцентрировалось в одной точке, к юго-востоку.
Дон Хуан уменьшил натяжение шнурка постепенно до тех пор, пока я не услышал заключительный тупой звук. Он положил шнурок в свой мешок и подошел ко мне. Он помог мне встать. Тогда я заметил, что мускулы моих рук и ног одеревенели, подобно камню; я был буквально пропитан потом. Я не мог подумать, что я могу так сильно вспотеть. Капли пота набежали мне в глаза, и их зажгло.
Дон Хуан, фактически, вытащил меня из места. Я пытался сказать что-нибудь, но он положил руку на мой рот.
Вместо того, чтобы покинуть каньон тем же путем, каким мы пришли в него, дон Хуан пошел в обход. Мы вскарабкались по стене горы и вышли на холмы очень далеко от устья каньона.
Мы шли в мертвой тишине к его дому. Когда мы дошли, было уже темно. Я попытался заговорить снова, но дон Хуан опять положил свою руку на мой рот.
Мы не ели и не зажигали керосиновой лампы. Дон Хуан положил мою циновку в своей комнате и указал на нее своим подбородком. Я понял это, как знак, что я должен лечь спать.
- Я хочу, чтобы ты сделал правильную вещь, - сказал мне дон Хуан, как только я проснулся на следующее утро. - Ты начнешь ее сегодня. Это не займет много времени, ты знаешь.
После очень долгой неловкой паузы я почувствовал потребность спросить его:
- Это то, что ты делал со мной в каньоне вчера?
Дон Хуан захихикал, как ребенок.
- Я просто постучал духу того водного места, - сказал он. - этот вид духа может быть вызван, когда водное место сухое, когда дух уединился в горе. Вчера я, можно сказать, пробудил его из его сна. Но он не имел ничего против этого и указал тебе удачное направление. Его голос исходил из этого направления. - дон Хуан указал на юго-восток.
- Что это был за шнурок, на котором ты играл, дон Хуан?
- Ловитель духов.
- Могу я посмотреть на него?
- Нет. Но я сделаю тебе такой. Или, еще лучше, ты сам сделаешь его для себя как-нибудь, когда ты научишься видеть.
- Из чего он сделан, дон Хуан?
- Мой - из кабана. Когда ты получишь его, ты поймешь, что он живой и может научить тебя различным звукам, которые ему нравятся. С практикой ты узнаешь своего ловителя духов так хорошо, что вместе с ним ты будешь издавать звуки полной силы.
- Почему ты взял меня ожидать духа водного места, дон Хуан?
- Ты очень скоро узнаешь это.
Около 11.30 того же дня мы сидели под его рамада, где он приготовлял свою трубку мне для курения.
Он велел мне встать, когда мое тело совершенно оцепенело; я сделал это с большой легкостью. Он помог мне пройтись. Я удивился своему контролю; я действительно дважды обошел вокруг рамада сам. Дон Хуан находился рядом, но не руководил мною и не поддерживал меня. Затм он взял меня под руку и отвел к канаве с водой. Он усадил меня на край канавы и приказал мне повелительно пристально смотреть на воду и ни о чем больше не думать.
Я пытался сфокусировать свой пристальный взгляд на воде, но ее движение отвлекало меня. Мой ум и мои глаза начали отклоняться на другие предметы непосредственного окружения. Дон Хуан потряс мою голову вверх и вниз и приказал мне снова пристально смотреть только на воду и не думать вообще. Он сказал, что пристально смотреть на движущуюся воду было трудно, но что нужно продолжать пробовать. Я пробовал три раза, и каждый раз я отвлекался чем-то. Дон Хуан очень упорно тряс мою голову каждый раз. Наконец, я заметил, что мой ум и мои глаза сфокусировались на воде; несмотря на ее движение я погрузился в наблюдение текучести. Вода стала несколько другой. Она, казалось, была тяжелее и однообразнее бледно-зеленой. Я мог заметить рябь при ее движении. Рябь была чрезвычайно отчетливой. А затем, внезапно, у меня появилось ощущение, что я смотрел не на массу движущейся воды, а на картину воды; я видел перед своими глазами застывший кусок текущей воды. Рябь была неподвижной. Я мог рассмотреть каждую частичку ее. Затем она начала приобретать зеленую фосфоресценцию, и из нее медленно истекал какой-то густой туман зеленого цвета. Густой туман расходился по ряби и, когда он двигался, ее зелень становилась более сверкающей, до тех пор, пока не стала ослепительным сиянием, которое покрыло все.
Я не знал, как долго я находился у канавы. Дон Хуан не прерывал меня. Я был погружен в зеленое свечение ряби. Я чувствовал, что оно все вокруг меня. Оно успокаивало меня. У меня не было ни мыслей, ни чувств. Все, что у меня было, это спокойное знание, знание о сверкающей, успокаивающей зелени.
Чрезвычайный холод и сырость было следующей вещью, которую я стал осознавать. Постепенно я осознал, что я был погружен в канаву. В этот момент вода попала мне в нос, и я закашлялся, проглотив ее. У меня в носу был раздражающий зуд, и я несколько раз чихнул. Я встал и так сильно и звучно зачихал, что даже пукнул. Дон Хуан захлопал руками и расхохотался.
Если тело пукает, то оно живое, - сказал он.
Он показал мне следовать за ним, и мы пошли к его дому.
Я думал о сохранении покоя. В некотором отношении я ожидал, что я буду в особом и мрачном настроении, но, в действительности, я не чувствовал усталости или меланхолии. Я чувствовал, скорее, жизнерадостность, и очень быстро сменил свою одежду. Я стал насвистывать. Дон Хуан любопытно посмотрел на меня и притворился удивленным; он открыл рот и выпучил глаза. Его фигура была очень забавной, и я смеялся немного дольше, чем требовалось.
- Ты шутишь, - сказал он и засмеялся очень сильно сам.
Я объяснил ему, что я не хотел привыкать к мрачному чувству после употребления его курительной смеси. Я сказал ему, что после того, как он вытаскивал меня из канавы во время моих попыток встретить стража, я стал убежден, что я мог "видеть", если я пристально смотрел вокруг меня достаточно долго.
- Виденье - это не смотрение и не сохранение покоя, - сказал он. - Виденье - это техника, которую нужно изучать. Или, может быть, это техника, которую некоторые из нас уже знают.
Он всматривается в меня как будто, чтобы намекнуть, что я был одним из тех, кто уже знал технику.
- Ты достаточно сильный, чтобы прогуляться? - спросил он.
Я сказал, что чувстсвовал себя прекрасно и что могу. Я не был голоден, хотя я не ел весь день. Дон Хуан положил хлеб и несколько кусков сушеного мяса в рюкзак, вручил его мне и показал мне головой следовать за ним.
- Куда мы идем? - спросил я.
Он указал слабым движением головы по направлению к холмам. Мы направлялись к тому же каньону, где было водное место, но не вошли в него. Дон Хуан влез на скалы справа от нас, у самого устья каньона. Мы поднялись на холм. Солнце было почти на горизонте. Был умеренный день, но мне было жарко и я задыхался. Я едва мог дышать.
Дон Хуан намного опередил меня и был вынужден остановиться, чтобы позволить мне догнать его. Он сказал, что я был в ужасном физическом состоянии и что, возможно, было неблагоразумно вообще идти дальше. Он позволил мне отдохнуть около часа. Он выбрал гладкий, почти круглый валун и велел мне лечь там. Он расположил мое тело на камне. Он велел мне выиянуть руки и ноги и опустить их свободно. Моя спина слегка изогнулась и шея расслабла, так что моя голова также свободно повисла. Он оставил меня в этом положении примерно на пятнадцать минут. Затем он велел мне открыть живот. Он заботливо отобрал какие-то ветки и листья и наложил их на мой голый живот. Я почувствовал мгновенную теплоту во всем моем теле. Дон Хуан затем взял меня за ногу и поворачивал меня до тех пор, пока моя голова не оказалась к юго-востоку.
- Теперь давай позовем того духа водного места, - сказал он.
Я попытался повернуть свою голову, чтобы посмотреть на него. Он с силой удержал меня за волосы и сказал, что я был в очень уязвимом положении и в ужасно слабом физическом состоянии и должен оставаться спокойным и неподвижным. Он положил все эти особые ветки на мой живот, чтобы защитить меня, и собрался оставаться рядом со мной на случай, если я не позабочусь о себе.
Он стоял у макушки моей головы, и, если я поворачивал свои глаза, я мог видеть его. Он взял свой шнурок и натянул его, но затем понял, что я смотрел на него, повернув мои глаза ко лбу. Он легко стукнул меня по голове своими пальцами и приказал мне смотреть на небо, не закрывать глаз и концентрироваться на звуке. Он добавил, как бы подумав, чтобы я не стеснялся выкрикнуть слово, которому он научил меня, если я почувствую, что что-то нападает на меня.
Дон Хуан и его "ловитель духов" начали с низконатянутого звука. Он медленно увеличивал натяжение, и я начал слышать такое же отражение, и затем ясное эхо, которое исходило из юго-восточного направления. Натяжение увеличилось. Дон Хуан и его "ловитель духов" совершенно соответствовали друг другу. Шнурок издавал низкую ноту, и дон Хуан увеличивал ее, усиливая его натяжение до тех пор, пока нота не становилась проникающим внутрь звуком, воющим зовом. Вершиной был жуткий визг, непостижимый с точки зрения моего собственного опыта.
Звук отражался в горах и отдавался эхом назад к нам. Я представил себе, что он приходил прямо ко мне. Я поувствовал, что он, должно быть, что-то сделал с температурой моего тела. Перед тем, как дон Хуан начал свои зовы, мне было очень тепло и удобно, но во время высшей точки его зовов я стал замерзать; мои зубы непроизвольно стучали, и у меня действительно было ощущение, что что-то нападает на меня. В один момент я заметил, что небо стало очень темным. Я не сознавал неба, хотя я смотрел на него. У меня был момент сильной паники, и я выкрикнул слово, которому дон Хуан научил меня.
Дон Хуан медленно начал понижать напряжение своих жутких зовов, но это не принесло мне никакого облегчения.
- Закрой свои глаза, - повелительно пробормотал дон Хуан.
Я закрыл их руками. Через несколько минут дон Хуан совсем остановился и подошел ко мне сбоку. После того, как он убрал ветки и листья с моего живота, он помог мне встать и бережно положил их на камень, где я лежал. Он зажег их и, когда они загорелись, растер мой живот другими листьями из своей сумки.
Он положил свою руку на мой рот, когда я хотел рассказать ему, что у меня была ужасная головная боль.
Мы оставались там, пока все листья не сгорели. К тому времени стало совершенно темно. Мы спустились с холма, и я дал волю своему желудку.
Когда мы шли вдоль канавы, дон Хуан сказал, что я сделал достаточно и не должен останавливаться. Я попросил его объяснить, каким был дух водного места, но он жестом показал мне молчать. Он сказал, что мы поговорим об этом в другое время, затем он умышленно сменил тему и дал мне долгое объяснение о видении. Я сказал, что было прискорбно, что я не мог сосредоточиться в темноте. Он, казалось, был очень рад, и сказал, что большую часть времени я не уделяю внимания тому, что он говорит, потому что я принял решение записывать все.
Он говорил о видении, как о процессе, не зависящем от олли и от техники магии. Маг - это человек, который мог командовать олли и, таким образом, манипулировать силой олли себе на пользу, но тот факт, что он командовал олли, не означал, что он мог видеть. Я напомнил ему, что он говорил мне раньше, что невозможно "видеть", если не имеешь олли. Дон Хуан очень спокойно заметил, что он пришел к убеждению, что возможно было "видеть" и все же не командовать олли. Он чувствовал, что нет причины, почему бы не так; так как "виденье" не имеет ничего общего с манипуляционной техникой магии, которая служит только для того, чтобы воздействовать на окружающих нас людей. Техника "виденья", с другой стороны, не имеет воздействия на людей.
Мои мысли были ясными. Я не испытывал усталости или сонливости и не имел больше неприятного чувства в своем желудке, когда мы шли с доном Хуаном. Я был ужасно голоден, и когда мы добрались до его дома, я объелся.
Потом я попросил его рассказать мне больше о технике "виденья". Он широко улыбнулся мне и сказал, что я был снова собой.
- Как это так, - сказал я, - что техника "виденья" не имеет воздействия на окружающих нас людей?
- Я уже говорил тебе, сказал он. - "виденье" - это не магия. И все же, их легко спутать, потому что человек, который "видит", может научиться, совсем моментально, управлять олли и может стать магом. С другой стороны, человек может научиться определенной технике для того, чтобы командовать олли и таким образом стать магом, и, тем не менее, он может никогда не научиться "видеть".
Кроме того, "виденье" противоположно магии. "Виденье" заставляет понять незначительность всего этого.
- Незначительность чего, дон Хуан?
- Незначительность всего.
Мы не говорили ничего больше. Я чувствовал себя очень расслабленным и не хотел говорить ничего больше. Я лежал на спине на соломенной циновке. Мне служила подушкой моя непродувная куртка. Я чувствовал себя удобно и счастливо и писал мои заметки в течение часов при свете керосиновой лампы.
Внезапно дон Хуан снова заговорил.
- Сегодня ты сделал очень хорошо, - сказал он. - ты очень хорошо сделал с водой. Духу водного места ты нравишься, и он помогал тебе всю дорогу.
Тогда я понял, что я забыл рассказать ему мое переживание. Я начал описывать способ, которым я воспринимал воду. Он не дал мне продолжать. Он сказал, что он знал, что я воспринимаю густой зеленый туман.
Я почувствовал потребность спросить:
- Как ты узнал это, дон Хуан?
- Я видел тебя.
- Что я делал?
- Ничего, ты сидел здесь и пристально смотрел на воду, и, наконец, ты ощутил зеленый туман.
- Это было виденье?
- Нет. Но это было очень близко. Ты приближаешься.
Я стал очень взволнован. Я хотел знать больше об этом. Он засмеялся и пошутил над моим рвением. Он сказал, что всякий мог ощутить зеленый туман, потому что это было подобно стражу, что-то, что было неизбежно там, поэтому, в ощущении этого не было большого достижения.
- Когда я сказал тебе, что ты сделал хорошо, я имел в виду, что ты не буспокоился, - сказал он, - так как тогда, когда ты имел дело со стражем. Если бы ты стал беспокоиться, я должен был бы встряхнуть твою голову и привести тебя назад. Когда человек идет в зеленый туман, его бенефактор должен находиться при нем на случай, если тот начнет заманивать его. Ты можешь выскочить из пределов досягаемости стража сам, но ты не можешь сам избежать когтей зеленого тумана. По крайней мере, не в начале. Позже ты сможешь научиться способу делать это. Теперь мы пытаемся узнать нечто другое.
- Что же мы пытаемся узнать?
- Можешь ли ты видеть воду.
- Как же я узнаю, что я видел ее, или что я вижу ее?
- Ты узнаешь. Ты путаешься, только когда ты говоришь.

12
Работая над своими заметками, я натолкнулся на различные вопросы.
- Есть ли зеленый туман, как и страж, нечто, что необходимо победить для того, чтобы видеть? - спросил я дона Хуана, как только мы сели под его рамада 8 августа 1969 года.
- Да. Нужно побеждать все.
- Как я могу победить зеленый туман?
- Тем же способом, каким ты победил стража, - позволить ему обратиться в ничто.
- Что же я должен сделать?
- Ничего. Для тебя зеленый туман намного легче, чем страж. Духу водного места ты нравишься в то время, как, конечно, не с твоим темпераментом иметь дело со стражем. Ты никогда реально не видел стража.
- Может быть, это было потому, что он не нравился мне? Что, если бы я встретил стража, который мне понравился? Должно быть, некоторые люди могут посчитать стража, которого я встретил, красивым существом. Победили бы они его, потому что он понравился им?
- Нет! Ты все же не понимаешь. Не имеет значения, нравится ли тебе или не нравится страж. Если ты имеешь чувство к нему, страж останется тем же самым, чудовищным, прекрасным или любым другим. Если у тебя нет чувства к нему, с другой стороны, страж станет ничем и будет все же там перед тобой.
Мысль, что нечто, такое громадное, как страж, могло стать ничем и все же быть перед моими глазами, была абсолютно бессмысленной. Я чувствовал, что это было одной из алогичных предпосылок знания дона Хуана. Однако, я также чувствовал, что, если бы он захотел, он мог бы объяснить это мне. Я настаивал, спрашивая его о том, что он имел в виду под этим.
- Ты думаешь, что страж был чем-то, что ты знал, - это то, что я имею в виду.
- Но я не думал, что это было что-то, что я знал.
- Ты думал, что он был безобразным. Его размеры были потрясающими. Это было чудовище. Ты знал эти все вещи. Поэтому, страж был всегда чем-то, что ты знал, и пока он был чем-то, что ты знал, та не видел его. Я говорил тебе уже, что страж должен стать ничем, и, все же, он должен оставаться перед тобой. Он должен быть там, и он, в то же самое время должен быть ничем.
- Как же это может быть, дон Хуан? Ты говоришь абсурд.
- Да. Но это и есть виденье. В действительности, бесполезно говорить об этом. "Виденье", как я говорил прежде, узнается посредством "виденья".
- Очевидно, у тебя нет проблем с водой. Ты почти "видел" ее на днях. Вода - это твой "кардинальный пункт". Все, что теперь нужно тебе, это совершенствовать свою технику "виденья". Ты имеешь сильного помощника в духе водного места.
- Это другой мой жгучий вопрос, дон Хуан.
- Ты можешь иметь все жгучие вопросы, какие хочешь, но мы не можем говорить о духе водного места в его районе. В действительноти, лучше не думать об этом совсем. Не думать совсем. В противном случае дух заманит тебя, и, если это случается, нет ничего, что живой человек может сделать, чтобы помочь тебе. Поэтому, держи свой рот закрытым, и удерживай свои мысли на чем-нибудь еще.
Около десяти часов на следующее утро дон Хуан вынул свою трубку из футляра, наполнил ее курительной смесью, затем вручил ее мне и велел мне отнести ее на берег ручья. Держа трубку двумя руками, я сумел расстегнуть свою рубашку, положить трубку внутрь и крепко держать ее. Дон Хуан принес два соломенных мата и небольшой поднос с углями. Был теплый день. Мы сели на циновки в тени небольшой рощи деревьев бреа у самого края воды. Дон Хуан положил уголь в чашку трубки и велел мне курить. У меня не было никакого опасения или какого-нибудь чувства приподнятого настроения. Я вспомнил, что во время моей второй попытки "видеть" стража, после того, как дон Хуан объяснил его природу, у меня было особое ощущение удивления и благоговения. На этот раз, однако, хотя дон Хуан предупредил меня о возможности действительного "виденья" воды, у меня не было эмоционального увлечения - у меня было только любопытство.
Дон Хуан заставил меня курить дважды во время предыдущих попыток. В данный момент он наклонился и прошептал в мое правое ухо, что он собирается научить меня, как использовать воду для того, чтобы двигаться. Я чувствовал его лицо очень близко, как будто он приставил свой рот к моему уху. Он сказал мне, чтобы я не смотрел пристально на воду, а сфокусировал свои глаза на поверхности и внимательно смотрел до тех пор, пока вода не превратится в зеленый густой туман. Он повторил еще и еще, что я должен сосредоточить свое внимание на тумане до тех пор, пока не обнаружу чего-нибудь еще.
- Смотри на воду перед собой, - слышал я его голос, - но не позволяй ее звуку унести тебя куда-нибудь. Если ты позволишь звуку воды унести тебя, я не смогу никогда найти тебя и привести обратно. Теперь войди в зеленый туман и прислушайся к моему голосу.
Я слушал и понимал его с чрезвычайной ясностью. Я начал внимательно смотреть на воду и имел очень необычное ощущение физического удовольствия - зуд, неопредеденное счастье. Я долгое время пристально смотрел, но не обнаруживал зеленого тумана. Я чувствовал, что мои глаза выходили из фокуса, и я должен был бороться, чтобы удерживать свой взгляд на воде; наконец, я больше не смог контролировать свои глаза и был вынужден закрыть их, или мигнуть, или, возможно, я просто потерял свою способность фокусироваться; во всяком случае, в этот самый момент вода остановилась, она перестала двигаться. Она, казалось, стала картиной. Рябь была неподвижной. Затем вода начала слабо шипеть, как будто в ней были частички карбоната, которые сразу взрывались. Через мгновение я увидел, что шипение медленно расширилось в зеленое вещество. Это был безмолвный взрыв; вода взорвалась сверкающим зеленым туманом, который распространялся до тех пор, пока не охватил меня.
Я оставался взвешенным в нем до тех пор, пока острый, непрерывный резкий шум не потряс все; туман, казалось, застыл в обычные черты водной поверхности. Резкий шум был выкриком дона Хуана около моего уха: "хейййй!" Он велел мне прислушиваться к его голосу и вернуться назад в туман и ждать там до тех пор, пока он не позовет меня. Я сказал: "оъкей", по-английски, и услышал гогочущий шум его смеха.
- Пожалуйста, не разговаривай, - сказал он. - Не выдавай мне больше никаких "о'кей".
Я мог слышать его очень хорошо. Звук его голоса был мелодичным и, главным образом, дружественным. Я знал это, не думая; это было убеждение, которое пришло мне в голову, а затем прошло.
Голос дона Хуана приказал мне сосредоточить все мое внимание на тумане, но не предаваться ему. Он повторно сказал, что воин не должен предавать себя ничему, даже своей смерти. Я погрузился в туман снова и заметил, что это был совсем не туман или, по крайней мере, это не было тем, что, как я был убежден, было подобно туману. Туманоподобный феномен состоял из крошечных пузырьков, круглых предметов, которые входили в область "зрения" и удалялись из нее, уплывая. Я некоторое время наблюдал их движение, а затем громкий, отдаленный шум встряхнул мое внимание, и я потерял способность сосредоточиваться и не мог больше воспринимать крошечные пузырьки. Все, что я сознавал затем, это зеленый, аморфный, туманоподобный свет. Я услышал громкий шум снова, и его встряска сразу разогнала туман, и я обнаружил, что смотрел на воду в оросительной канаве. Затем я услышал его снова, много ближе, - это был голос дона Хуана. Он говорил мне, чтобы я обратил внимание на него, потому что его голос был единственным проводником для меня. Он приказал мне смотреть на берег и на растительность прямо перед собой. Я видел тростник и пространство, которое было свободно от тростника. Это была маленькая бухточка в береге, место, куда дон Хуан приходил опускать ведро и наполнять его водой. Через некоторое время дон Хуан приказал мне вернуться вновь к туману и снова попросил меня обращать внимание на его голос, потому что он собирался руководить мной так, чтобы я мог научиться, каким образом двигаться; он сказал, что раз я увидел пузырьки, я должен взять один из них и позволить ему унести меня.
Я повиновался ему и был сразу окружен зеленым туманом, а затем я увидел крошечные пузырьки. Я снова услышал голос дона Хуана, как очень необычное и пугающее грохотание. Сразу же за этим я начал терять свою способность воспринимать пузырьки.
- Взберись на один из этих пузырьков, - услышал я его голос.
Я старался удержать свое восприятие зеленых пузырьков и в то же время слушать его голос. Я не знал, как долго я старался делать это, когда внезапно я осознал, что я мог слышать его и все же сохранять вид пузырьков, которые продолжали проходить, медленно уплывая из моего поля восприятия. Голос дона Хуана побуждал меня следовать за одним из них и взобраться на него.
Я удивился, как я предполагал сделать это, и автоматически произнес слово "как". Я почувствовал, что слово было очень глубоко внутри меня и, когда оно вышло, оно понесло меня к поверхности. Слово было подобно бую, который вышел из моей глубины. Я слышал, что я сказал "как", и я издал звук, подобно воющей собаке. Дон Хуан тоже завыл, так же как собака, а затем он издал несколько звуков койота и засмеялся. Я подумал, что это очень забавно, и действительно засмеялся.
Дон Хуан сказал мне очень спокойно, чтобы я позволил себе прикрепиться к пузырьку и следовать за ним.
- Вернись снова, - сказал он. - Войди в туман! В туман!
Я вернулся и заметил, что движение пузырьков замедлилось, и они стали больше, как баскетбольные мячи. В действительности, они были такими большими и медленными, что я мог рассмотреть каждый из них во всех подробностях. Это были не пузырьки, в действительности, и не были подобны ни парящему пузырю, ни воздушному шару, ни любому другому сферическому контейнеру. Они не были сосудами, и, все же, они были сосудами. Не были они и круглыми, хотя, когда я впервые воспринял их, я мог бы поклясться, что они были круглыми, и образ, который пришел мне на ум, был - "пузырьки". Я рассматривал их, как будто смотрел сквозь стекло; то есть как бы рама окна не позволяла мне следовать за ними, но только наблюдать за их приходом и уходом из сферы моего восприятия.
Когда я перестал рассматривать их, как пузырьки, однако, я был способен следовать за ними; следуя за ними, я прикрепился к одному из них и поплыл с ним. Я действительно чувствовал, что я двигался. Я, фактически, был пузырьком или той вещью, которая походила на него.
Затем я услышал настойчивый звук голоса дона Хуана. Это встряхнуло меня и я потерял свое чувство быть "им". Звук был чрезвычайно испуганный; это был отдаленный голос, очень металлический, как будто он говорил через громкоговоритель. Я разобрал некоторые из слов.
- Посмотри на берег, - говорил он.
Я увидел очень большую массу воды. Вода неслась. Я мог слышать шум ее движения.
- Посмотри на берег, - снова приказал мне дон Хуан.
Я увидел бетонную стену.
Звук воды стал ужасно громким; звук воды поглощал меня. Затем он мгновенно перестал, как будто был обрезан. У меня было ощущение темноты, сна.
Я стал сознавать, что я погружен в оросительную канаву. Дон Хуан плескал водой мне в лицо и говорил. Затем он погрузил меня в канаву. Он вытянул мою голову вверх, над поверхностью, и позволил мне положить ее на берег, держа меня сзади за воротник рубашки. В моих руках и ногах было очень приятное ощущение. Я вытянул их. Мои глаза устали и зудели; я поднял свою правую руку, чтобы потереть их. Это было трудным движением. Моя рука, казалось, была тяжелой. Я мог едва вынуть ее из воды, но, когда я сделал это, моя рука вышла покрытой самой удивительной массой зеленого тумана. Я держал свою руку перед глазами. Я мог видеть ее контур, как темнеющую массу зелени, окруженную очень интенсивным зеленоватым туманом. Я в спешке добрался до ног и встал в средине течения и посмотрел на свое тело: моя грудь, руки и ноги были зелеными, густо-зелеными. Цвет был таким интенсивным, что мне передалось чувство вязкого вещества. Я выглядел подобно статуэтке, которую дон Хуан сделал мне несколько лет назад из корня дурмана.
Дон Хуан велел мне выйти. Я заметил настойчивость в его голосе.
- Я зеленый, - сказал я.
- Брось это, - сказал он повелительно. - У тебя нет времени. Вылезай оттуда. Вода заманивает тебя. Вылезай из нее! Вылезай! Вылезай!
Я выскочил в панике.
- На этот раз ты должен рассказать мне все, что происходило, - сказал он на самом деле, как только мы сели лицом друг к другу в его комнате.
Он не интересовался последовательностью моего переживания, он хотел знать только то, с чем я встретился, когда он велел мне посмотреть на берег. Он интересовался подробностью моего переживания, он хотел знать только то, с чем я встретился, когда он велел мне посмотреть на берег. Он интересовался подробностями. Я описал стену, которую я видел.
- Была ли стена справа или слева? - спросил он.
Я сказал ему, что стена была в действительности передо мной. Но он настаивал, что она должна была быть или справа, или слева.
- Когда ты впервые увидел ее, где она была? Закрой свои глаза и не открывай их, пока не вспомнишь.
Он встал и поворачивал мое тело, когда я закрыл глаза, до тех пор, пока не повернул меня лицом на восток - в том направлении, в котором я был, когда сидел перед течением. Он спросил меня, в каком направлении я двигался.
Я сказал, что я имел движение вперед, впереди передо мной. Он настаивал, что я должен вспомнить и сосредоточиться на времени, когда я все еще видел воду, как пузырьки.
- Каким путем они текли? - спросил он.
Дон Хуан убеждал меня вспомнить, и, наконец, я признался, что пузырьки, казалось, должны были двигаться ко мне справа. Однако, я не был совершенно уверен, как он хотел. Под его расследованием я начал осознавать, что я не был способен классифицировать свое восприятие. Пузырьки двигались ко мне справа, когда я впервые видел их, но когда они стали больше, они текли всюду. Некоторые из них, казалось, шли прямо на меня, другие, казалось, двигались во всех возможных направлениях. Были пузырьки, которые двигались выше и ниже меня. Фактически, они были везде вокруг меня. Я вспомнил, что слышал их шипение, поэтому я должен был воспринимать их своими ушами так же, как и глазами.
Когда пузырьки стали такими большими, что я смог "взобраться" на один из них, я "увидел", что они терлись друг о друга подобно воздушным шарам.
Мое возбуждение усилилось, когда я вспомнил подробности моего восприятия. Дон Хуан, однако, совершенно не интересовался этим. Я сказал ему, что видел шипящие пузырьки. Это не был чисто слуховой или чисто визуальный эффект, но это было что-то неразличимое, кристально ясное - пузырьки терлись друг о друга. Я не видел и не слышал их движения - я чувствовал его; я был частью звука и движения.
Когда я рассказал о моем переживании, я глубоко разволновался. Я держал его руку и тряс ее в большом волнении. Я понял, что пузырьки не имели внешнего предела; тем не менее, они вмещали в себя, и их края меняли форму и были неровными и зазубренными. Пузырьки сливались и разделялись с большой скоростью, однако, их движение не было ослепляющим блеском. Их движение было устойчивым и, в то же самое время, медленным.
Другой вещью, которую я вспомнил, когда рассказывал свое переживание, было качество цвета, которым пузырьки, казалось, обладали. Они были прозрачными и очень яркими и казались почти зелеными, хотя это был не цвет, каким я привык воспринимать цвета.
- Ты уклоняешься, - сказал дон Хуан. - Эти вещи не являются важными. Ты задерживаешься на неправильных предметах. Направление - единственно важный выход.
Я мог только вспомнить, что я двигался без какой-либо точки отношения, но дон Хуан заключил, что так как пузырьки плыли последовательно ко мне справа, с юга, вначале, то этот юг был направлением, с которым я должен был иметь дело. Он начал повелительно побуждать меня вспомнить, была ли стена от меня справа или слева. Я старался вспомнить.
Когда дон Хуан "позвал меня" и я всплыл, так сказать, я думал, что стена была от меня слева. Я был очень близко к ней и мог различить желобки и выступы деревянной арматуры или оплубки, в которую был залит бетон. Очень тонкие полоски дерева были использованы, и рисунок, который они создали, был компактным. Стена была очень высокой. Мне был виден один конец ее, и я заметил, что он не имел угла, он был всюду изогнут.
Он сидел в тишине некоторое время, как бы задумавшись о том, как расшифровать смысл моего переживания, и, наконец, сказал, что я не достиг многого и что я не достиг того, что он ожидал от меня.
- Что же мне полагалось сделать?
Он не ответил, но сморщил губы.
- Ты делал очень хорошо, - сказал он. - Сегодня ты узнал, что брухо используют воду, чтобы двигаться.
- Но "видел" ли я?
Он посмотрел на меня с любопытством. Он повернул глаза и сказал, что я должен входить в зеленый туман очень много раз, пока не отвечу на свой вопрос. Он изменил направление нашего разговора тонким способом, сказав, что я, в действительности, не узнал, как двигаться, чтобы использовать воду, но я узнал, что брухо мог делать это, и он умышленно сказал мне посмотреть на берег потока, чтобы я мог остановить свое движение.
- Ты двигался очень быстро, - сказал он, - так же быстро, как человек, который знает, как выполнять эту технику. Мне тяжело не отставать от тебя.
Я попросил его объяснить, что случилось со мной, с начала. Он засмеялся, слегка покачав своей головой как будто с недоверием.
- Ты всегда настаиваешь на знании вещей с самого начала, - сказал он. - Но там нет начала; начало есть только у твоей мысли.
Я думаю, что начало было, когда я сидел на берегу и курил, - сказал я.
- Но прежде, чем ты курил, я должен был разгадать, что делать с тобой, - сказал он. - я должен был рассказать тебе, что я делал, а я не могу сделать этого, потому что это приведет меня еще к другому делу. Поэтому, может быть, вещи будут яснее тебе, если ты не будешь думать о началах.
- Тогда скажи мне, что произошло после того, как я сидел на берегу и курил.
- Я думаю, что ты рассказал уже мне это, - сказал он, рассмеявшись.
- Было ли что-нибудь важного в том, что я делал, дон Хуан?
Он пожал плечами.
- Ты следовал моим указаниям очень хорошо и не затруднялся входить и выходить из тумана. Затем, ты прислушивался к моему голосу и возвращался к поверхности каждый раз, когда я звал тебя. Это было упражнением. Остальное было очень легко. Ты просто позволил туману унести тебя. Ты вел себя, как будто ты знал, что делать. Когда ты был очень далеко, я позвал тебя снова и велел тебе смотреть на берег, поэтому, ты должен знать, как далеко ты ушел. Затем я вытянул тебя назад.
- Ты имеешь в виду, дон Хуан, что я действительно путешествовал в воде?
- Да. И очень далеко, к тому же.
- Как далеко?
- Ты не поверишь этому.
Я попытался убедить его сказать мне, но он прекратил предмет и сказал, что он должен уйти на время. Я настаивал, чтобы он, по крайней мере, намекнул мне.
- Мне не нравится оставаться в темноте, - сказал я.
- Ты сам держишь себя в темноте, - сказал он. - думай о стене, которую ты видел. Сядь здесь на свою циновку и вспомни каждую подробность этого. Тогда, возможно, ты сам сможешь открыть, как далеко ты ушел. Все, что я знаю теперь, это то, что ты путешествовал очень далеко. Я знаю это, потому что у меня было ужасное время при вытягивании тебя назад. Если бы я не был рядом, ты мог бы совсем заблудиться и никогда не вернуться; в таком случае, все, что осталось бы от тебя теперь, это мертвое тело на берегу ручья. Или, возможно, ты мог вернуться сам, но в этом я не уверен. Поэтому, оценив попытку этого, я должен был привести тебя назад, я сказал тебе очень ясно в...
Он сделал долгую паузу и пристально и дружелюбно посмотрел на меня.
- Я дойду до гор центральной Мексики, - сказал он, - я не знаю, как далеко ты ушел - возможно, до Лос-анджелеса, а, возможно, даже до Бразилии.
Дон Хуан вернулся на следующий день поздно после обеда. К тому времени я записал все, что я мог вспомнить о моем восприятии. Когдя я писал, мне пришло на ум пройтись по берегам ручья вверх и вниз и подтвердить, видел ли я в действительности детали на каждой стороне, которые могли вызвать во мне образ стены. Я сделал предположение, что дон Хуан мог заставить меня пройтись в состоянии оцепенения, и затем мог заставить меня сосредоточить мое внимание на какой-нибудь стене по пути. В часы, которые прошли между временем, когда я впервые обнаружил туман, и временем, когда я вылез из канавы и вернулся в его дому, я вычислил, что, если он заставил меня пройтись, мы могли пройти, самое большее, две с половиной мили. Поэтому, я обошел берега по ручью около трех миль в каждом направлении, внимательно рассматривая каждую деталь, которая могла бы иметь отношение к моему виду стены. Ручей был, насколько я мог сказать, простым каналом, использовавшимся для орошения. Он был от четырех до пяти футов шириной по всей длине, и я не мог найти никаких видимых деталей в нем, которые напомнили бы мне или навязали бы образ бетонной стены.
Когда дон Хуан пришел в дом поздно после полудня, я заговорил с ним и настоял на прочтении ему моего отчета. Он отказался слушать и заставил меня сесть. Он сидел лицом ко мне. Он не улыбался. Он, казалось, думал, оценивая проникающим внутрь взглядом своих глаз, которые остановились над горизонтом.
- Я думал, что ты должен был осознать к этому времени, - сказал он тоном, который был, неожиданно, очень суровым, - что все является смертельно опасным. Вода является такой же смертельной, как и страж. Если ты не остережешься, вода заманит тебя. Она почти сделала это вчера. Но для того, чтобы попасться в ловушку, человек должен хотеть. В этом твое затруднение. Ты хочешь покинуть себя.
Я не знал, о чем он говорил. Его нападение на меня было таким неожиданным, что я был сбит с толку. Я слабо попросил его объяснить мне. Он с неохотой упомянул, что он ходил к водному каньону и "видел" духа водного места и имел глубокое убеждение, что у меня были слабые возможности "видеть" воду.
- Как? - спросил я, действительно расстроенный.
- Дух - это сила, - сказал он, - и, как таковой, он отзывается только на силу. Ты не можешь потакать себе в его присутствии.
- Как я потакал себе?
- Вчера, когда ты был в воде.
- Я не потакал себе. Я думал, что это был очень важный момент, и я рассказывал тебе то, что происходило со мной.
- Кто ты такой, чтобы думать или решать, что является важным? Ты ничего не знаешь о силах, которые заманивают тебя. Дух водяного места существует вне этого места и может помочь тебе; в действитедьности, он помогал тебе, пока ты не был слаб. Теперь я не знаю, какого будет последствие твоих действий.. Ты уступил силе духа водяного места, и теперь он может взять тебя в любое время.
- Разве было неправильно смотреть на себя, обернувшегося зеленым?
- Ты покинул самого себя. Это было неправильно. Я уже говорил тебе это и повторю это снова. Ты можешь выжить в мире брухо, только если ты воин. Воин обращается со всем с уважением и не топчет ничего, если он не вынужден делать это. Ты не обращался с водой с уважением вчера. Обычно ты ведешь себя очень хорошо. Однако, вчера ты покинул самого себя ради своей смерти, как проклятый дурак. Воин не покидает самого себя ни для чего, даже для своей смерти. Воин - это не старательный партнер; воин недоступен; и если он вовлекает себя во что-то, то ты можешь быть уверен, что он сознает то, что делает.
Я не знал, что сказать. Дон Хуан был почти сердит. Это расстроило меня. Дон Хуан редко вел себя со мной таким образом. Я действительно не имел мысли, что я сделал что-то неправильное. После нескольких минут напряженного молчания он снял свою шляпу, улыбнулся и сказал мне, что я должен уйти и не возвращаться в его дом до тех пор, пока я не почувствую, что приобрел контроль над своим потаканием себе. Он подчеркнул, что я должен сторониться воды и не касаться ею поверхности моего тела три или четыре месяца.

<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 6)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>