<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Прежде, чем я успел произнести свой вопрос, я уже имел ее ответ. Казалось она действительно находится в моем мозгу, читая его как текст книги.
- Они все одного класса, - сказала она и нервно засмеялась. - мы не можем найти объяснения, почему мы забыли или почему вспоминаем теперь. Мы ничего не можем объяснить. Саблезубый тигр там, где-то. Мы никогда не узнаем, где именно, но почему мы должны горевать из-за придуманных несоответствий? Сказать, что это факт, а вот это - сновидение, не имеет ни малейшего смысла для другого "я".
==========================
Мы с Гордой обычно занимались совместным сновидением как средством достижения невообразимого мира скрытых воспоминаний. Совместное сновидение позволяло нам поднимать на поверхность события, до которых мы неспособны были добраться при помощи нашей повседневной памяти. Когда мы перебирали эти события в часы бодрствования, это вызывало еще более детальные воспоминания. Подобным способом мы освободили массу воспоминаний, погребенных в нас. Почти два года невероятных усилий и концентрации потребовалось от нас, чтобы добраться до самого начала понимания того, что с нами произошло.
Дон Хуан говорил нам, что человеческое существо поделено надвое. Правая часть, которую он называл тональ, охватывает все, что может воспринимать интеллект.
Левая сторона, называемая нагваль, - это область, черты которой неописуемы, это мир, который невозможно заключить в слова. Левая сторона, пожалуй воспринимается, если восприятие имеет место, нашим телом целиком, отсюда и ее сопротивление построению концепций.
Дон Хуан говорил нам также, что все способности, возможности и достижения магии от самых простых до наиболее поразительных - это само человеческое тело.
Взяв за основу концепцию, что мы разделены надвое и что все вообще заключено в самом теле, Горда предложила объяснение наших воспоминаний.
Она считала, что в течение времени нашей связи с нагвалем Хуаном Матусом наше время было разделено между состояниями нормального осознания в правой части, тонале, где преобладает первое внимание, и состояниями повышенного осознания в левой части, нагвале, или на стороне второго внимания.
Горда считала, что усилия нагваля Хуана Матуса были направлены на то, чтобы привести нас к другому "я" при помощи самоконтроля и второго внимания путем сновидения, однако, он вводил нас в прямой контакт со вторым вниманием через манипуляции с телом. Горда припомнила, что он заставлял ее переходить от одного края к другому, толкая ее в спину или массируя ей спину. Она говорила, что он иногда наносил ей сильный удар в правую лопатку или около нее.
Результатом бывало вхождение ее в состояние необычной ясности. Горде казалось, что в этом состоянии все идет быстрее и в то же время ничего в мире не меняется
Прошли недели после того, как Горда рассказала мне это, и я вспомнил, что точно так же бывало со мной: в любой определенный момент дон Хуан мог нанести мне сильный удар в спину. Я всегда ощущал этот удар между лопаток и чуть выше.
За ударом следовала необычайная ясность. Мир оставался тем же, но более четким. Все остальное само по себе, но мои способности рассуждать и резонировать, видимо, оглушались ударом дона Хуана и не мешали мне больше воспринимать мир.
Я мог оставаться с ясным восприятием неопределенно долго или до тех пор, пока дон Хуан не наносил мне другого удара в то же место, чтобы вернуть мне нормальное состояние осознания. Он никогда не толкал и массировал меня, это всегда был прямой и сильный удар - не удар кулаком, а скорее шлепок, который на секунду останавливал мое дыхание.
Я в таких условиях обычно задыхался и начинал мелко часто дышать, пока дыхание не восстанавливалось.
Горда рассказала мне о таком же эффекте: весь воздух вылетал у нее их легких от удара нагваля, и она была вынуждена дышать сверхусиленно, чтобы наполнить их вновь. Горда считала, что основным по важности фактором здесь было дыхание; по ее мнению, те судорожные глотки воздуха, которые она делала, получив удар, были именно тем, что вызывало перемену, однако она не могла объяснить, каким образом дыхание могло воздействовать на ее восприятие и осознание.
Она сказала также, что ей никогда не наносили удар, чтобы вернуть ее назад к нормальному состоянию. Она возвращалась обратно своими собственными средствами, хотя и не знала как.
Ее замечания казались мне уместными. Будучи ребенком и даже взрослым, я иногда испытывал ощущение, что весь воздух сразу выходит из груди, когда я нечаянно падал на спину, но последствия удара дона Хуана, хотя и оставляли меня бездыханным, были совсем другими. Тут не было никакой боли; вместо этого возникало ощущение, описать которое невозможно. Пожалуй, наиболее точно будет сказать, что внутри меня возникала внезапно сухость. Удары в мою спину, казалось, высушивали мои легкие и затягивали туманом все вокруг. Затем как наблюдала Горда, все, что затуманивалось после удара нагваля, становилось кристально чистым одновременно с возобновлением дыхания, как если бы дыхание было катализатором, фактором первостепенной важности.
То же самое происходило со мной на пути обратно к осознанию повседневной жизни. Воздух бывал у меня выбит, мир становился затуманенным, а затем он прочищался, когда я наполнял воздухом легкие.
Еще одной чертой этих состояний повышенного осознания было ни с чем не сравнимое богатство личностных взаимодействий - богатство, которое наше тело понимало, как ощущение ускорения. Наши двусторонние перемещения между правой и левой сторонами облегчали нам понимание того, что на правой стороне слишком много энергии и времени поглощалось поступками и взаимодействиями нашей повседневной жизни. На левой стороне, напротив, существует врожденная потребность в экономии и скорости.
Горда не могла описать, чем в действительности была эта скорость; не мог и я. Лучше всего я мог сказать, что на левой стороне я мог схватывать значение всего с отличной точностью и направленностью.
Любая грань деятельности была свободна от отступлений или введений. Я действовал и отдыхал. Я шел вперед и отступал без всяких мыслительных процессов. Столь обычных для меня. Именно это мы с Гордой понимали как ускорение.
В какой-то момент мы с Гордой выяснили, что богатство нашего восприятия на левой стороне проявлялось "пост фактум", то есть наши взаимодействия оказывались такими богатыми в свете нашей возможности запоминать их. Мы поняли, что в этих состояниях повышенного осознания мы все воспринимали одним цельным куском, одной монолитной массой неотделимых деталей. Мы называли эту способность воспринимать все сразу "интенсивностью". Мы годами считали невозможным рассмотреть отдельные составляющие части этих монолитных кусков опыта; мы не могли расположить эти части в такую непрерывную последовательность, которая имела бы какой-нибудь смысл для интеллекта. Поскольку мы были неспособны на такой синтез, мы не могли и вспомнить. Наша неспособность вспомнить была фактически нашей неспособностью расположить наши воспоминания в линейной последовательности. Мы не могли разложить наши воспоминания, так сказать, перед собой и собрать их последовательно одно за другим. Полученный опыт был доступен для нас, но в то же самое время мы не могли до него добраться, так как он был замурован стеной интенсивности.
Следовательно, задачей воспоминания была задача соединения наших левой и правой сторон в объединение этих двух различных форм восприятия в единое целое. Это была задача по закреплению нашей целостности путем преобразования интенсивности в линейную последовательность.
Для нас стало ясно, что та деятельность, в которой мы принимали участие, могла занимать очень мало времени по часам. По причинам нашей неспособности воспринимать в терминах интенсивности мы могли иметь только подсознательное восприятие больших отрезков времени. Горда считала, что если бы мы смогли расположить интенсивность в линейной последовательности, то могли бы честно считать, что прожили тысячу лет.
Тот прагматический шаг, который предпринял дон Хуан, чтобы облегчить нам задачу воспоминания, состоял в том, что он вводил нас в контакты с различными людьми, пока мы находились в состоянии повышенного осознания.
Он тщательно следил за тем, чтобы мы не видели этих людей, пока находились в состоянии обычного осознания; так он создал подходящие условия для воспоминания.
Закончив наши воспоминания, мы с Гордой вошли в очень смутное состояние. У нас было детальное знание о социальных взаимодействиях, которые мы разделяли с доном Хуаном и его компаньонами.
Это не были воспоминания в том смысле, как я мог бы вспомнить эпизод из своего детства; это были более чем живые детальнейшие воспоминания о событиях. Мы восстановили разговоры, которые, казалось, еще звучали у нас в ушах, как если бы мы одновременно слушали это.
Мы оба чувствовали, что излишним было бы стараться разобраться в том, что с нами происходило.
Все то, что мы вспоминали с точки зрения нашего опыта, происходило прямо сейчас. Таков был характер наших воспоминаний. Наконец-то мы с Гордой могли ответить на те вопросы, что так нас мучили. Мы вспомнили, кем была женщина-нагваль, какое место она среди нас занимала, какова была ее роль. Мы скорее вычислили, чем вспомнили, что провели одинаковое количество времени с доном Хуаном и доном Хенаро в состоянии нормального осознания - и с доном Хуаном и его другими компаньонами в состоянии повышенного осознания. Мы восстановили каждый нюанс этих взаимоотношений, которые были скрыты интенсивностью.
После вдумчивого обзора всего того, что мы обнаружили, мы соединили, хоть и в минимальной степени, две стороны своего существа. Затем мы обратились к другим темам и новые вопросы встали на месте старых.
Существовало три предмета, три вопроса, которые суммировали все то, что нас волновало. Кто такой был дон Хуан и кем были его компаньоны? Что они в действительности делали с нами? И куда все они ушли?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДАР ОРЛА

9. ПРАВИЛО НАГВАЛЯ

Дон Хуан был очень скупым на информацию о своем прошлом и своей личной жизни. Его сдержанность была главным образом дидактическим средством; насколько это касалось его самого, то его время начиналось с того момента, когда он стал воином. Все, что случилось с ним раньше, имело очень мало значения.
Все, что мы с Гордой знали о его ранней жизни, - это что он родился в аризоне от родителей индейских племен яки и юма. Когда он был еще ребенком, его родители перевезли его жить к индейцам яки, в северную мексику. В 10-летнем возрасте он был вовлечен в водоворот войн яки. Его мать была убита, а отец захвачен в плен мексиканской армией. И дон Хуан, и его отец были сосланы в центр для перемещенных лиц на крайний юг штата Юкатан. Там он и вырос.
О том, что происходило с ним в течение этого периода, он нам никогда не рассказывал.
Дон Хуан считал, что нет необходимости говорить нам об этом. Я считал иначе. То значение, которое я придавал этому отрезку его жизни, исходило из моего убеждения, что все отличительные черты и характер его лидерства закладывались в том опыте, который он приобрел именно в то время.
Однако не этот опыт, каким бы важным он ни был, делал его столь неизмеримо важной фигурой в наших глазах и в глазах его других компаньонов.
Его выдающееся положение покоилось на том случайном акте, путем которого он вошел в "правило".
Быть вовлеченным в правило все равно, что жить в мифе. Дон Хуан и жил мифом - мифом, который поймал его и сделал нагвалем. Он сказал, что когда правило поймало его, он был агрессивным и ненадежным человеком, живущим в изгнании, как тысячи других индейцев яки северной мексики жили в то время. Он работал на табачной плантации в южной мексике. Однажды после работы во время чуть ли не роковой стычки из-за денег со своим товарищем по работе он получил пулевое ранение в грудь. Когда он пришел в себя, над ним стоял старый индеец, ощупывающий ранку в его груди. Пуля застряла в мышцах ребра, не пробив грудь. Дон Хуан 2-3 раза терял сознание от шока, потери крови и, как он говорил, от страха перед смертью. Старик-индеец вынул пулю, и поскольку дону Хуану некуда было идти, взял его к себе домой и выхаживал в течение месяца.
Старый индеец был добрым, но жестким. Однажды, когда дон Хуан достаточно окреп и почти выздоровел, старик дал ему сильный удар в спину и заставил войти в состояние повышенного осознания. Затем, без всяких дальнейших церемоний, он открыл дону Хуану часть правила, относящуюся к нагвалю и его роли.
Дон Хуан проделал в точности ту же самую вещь со мной и Гордой: он заставил нас смещать уровни осознания и рассказал нам правило нагваля в следующей форме:
Сила, которая правит судьбой всех живых существ, называется орлом, но не потому, что это орел, или имеет что-либо общее с орлом, или как-то к нему относится, а потому, что для видящего она выглядит, как неизмеримый иссиня-черный орел, стоящий прямо, как стоят орлы, высотой достигая бесконечности.
Когда видящий смотрит на черноту, которая является орлом, 4 вспышки света освещают то, чем он является. Первая вспышка, подобная молнии, помогает видящему охватывать контуры тела орла. Тогда можно видеть белые мазки, которые выглядят, как перья. Вторая вспышка молнии освещает колышущуюся, создающую ветер черноту, которая выглядит, как крылья орла. С третьей вспышкой света видящий замечает пронзительный нечеловеческий глаз. А четвертая и последняя вспышка открывает то, что орел делает.
Орел пожирает осознание всех существ, которые жили на земле мгновение назад, а сейчас мертвые прилетели к клюву орла, словно бесконечный поток мотыльков, летящих на огонь, чтобы встретить своего хозяина, и причину того, что они жили. Орел разрывает эти маленькие осколки пламени, раскладывает их, как скорняк шкурки, а затем съедает всех живых существ, видит все эти существа сразу и совершенно одинаково, поэтому нет никакого способа человеку молить орла, просить у него милостей, надеяться на жалость. Человеческая часть орла слишком мала и незначительна, чтобы тронуть целое.
Только судя по действиям орла, видящий может сказать, чего орел хочет. Хотя орла и не затрагивают обстоятельства жизни любого живого существа, он каждому из них дал дар.
По-своему и своими средствами каждое из них, если пожелает, имеет власть сохранить огонь сознания, власть не повиноваться призыву смерти и тому, чтобы быть пожранным. Каждой живой твари была дарована власть, если она того пожелает, искать лазейку к свободе и пройти сквозь нее. Для того видящего, который видит эту лазейку, и для тех существ, которые сквозь нее прошли, совершенно очевидно, что орел дар этот дал для того, чтобы увековечить сознание.
С целью проводить живых существ к этой лазейке орел создал нагваля. Нагваль - это двойное существо, которому было открыто правило. Будь он в форме человека, животного, растения или чего угодно живого, нагваль уже по своей природе стремится искать этот проход.
Нагваль приходит в двух частях - мужской и женской. Двойник-мужчина и двойник-женщина становятся нагвалем только после того, как правило было открыто каждому из них и каждый из них понял и принял его полностью.
Глазу видящего нагваль-мужчина или нагваль-женщина видится как светящееся яйцо с четырьмя отделами. В отличие от обычных человеческих существ, которые имеют только два отдела, левый и правый, у нагваля левая сторона разделена на две длинных секции и точно так же надвое разделена правая сторона.
Орел создал первых нагваля-мужчину и нагваля-женщину видящими и тотчас отправил их в мир видеть.
Он снабдил их четырьмя женскими воинами, которые были сталкерами, тремя мужскими воинами и одним мужским курьером, которых они должны были питать, заботиться о них и вести их к свободе.
Женские воины называются четырьмя направлениями, четырьмя углами квадрата, четырьмя темпераментами, четырьмя ветрами, четырьмя различными женскими личностями, которые существуют в человеческой расе.
Первая - это восток. Она называется порядком. Она оптимистична, беззаботна, бдительна, постоянна, как устойчивый бриз.
Вторая - это север. Она называется силой. Она находчива, невозмутима, пряма, несгибаема, как сильный ветер.
Третья - это запад. Она называется чувством. Она интроспективна, совестлива, артистична, лукава, подобно холодному порыву ветра.
Четвертая - это юг. Она называется ростом. Она питает. Она шумна, застенчива, тепла, как горячий ветер.
Три мужских воина и курьер представляют собой четыре типа мужской деятельности и темперамента.
Первый тип - это познающий человек, ученый, благородный, на которого можно положиться, спокойный, полностью преданный выполнению своей задачи, какая бы она ни была.
Второй тип - человек действия, очень переменчивый, большой юморист и ненадежный компаньон.
Третий тип - организатор за сценой, загадочный, неосознаваемый человек. О нем ничего нельзя сказать, так как сам он никакой информации о себе не открывает.
Курьер - четвертый тип. Он помощник, неразговорчивый, бесстрастный, тот кто действует очень хорошо, если его должным образом направить, но не может действовать совсем самостоятельно.
Чтобы облегчить задачу, орел показал мужчине-нагвалю и женщине-нагвалю, что каждый из этих типов мужчин и женщин на земле имеет особые черты в своем светящемся теле.
Ученый имеет своего рода небольшую зазубрину, яркую вмятину у солнечного сплетения. У некоторых людей она выглядит лужицей интенсивного свечения, иногда гладкой и сияющей, как зеркало без отражения.
У человека действия есть волокна, выходящие из точки воли. Количество волокон варьирует от 3 до 5, их толщина бывает от простой струны до толстого кнутовидного щупальца и до 2,5 метра длины. У некоторых в такие щупальца развивается до 3 волокон.
Человека за сценой можно узнать не по отличительным чертам, а по его способности создавать совершенно непроизвольно вспышки энергии, которые эффективно блокируют внимание видящего. Находясь в присутствии такого человека видящий оказывается погруженным скорее во внешние детали, чем в виденье.
Помощник не имеет явных очертаний. Видящему он кажется ясным свечением в безукоризненной оболочке свечения.
В женском царстве восток узнается по почти непроницаемым пятнам в светимости, что-то вроде небольших обесцвеченных пятен.
Север имеет всестороннее излучение. Она излучает красноватое свечение, почти как жар.
Запад охвачена вся как бы тонкой пленкой, которая заставляет ее казаться темнее остальных.
Юг имеет перемежающееся сияние. Она секунду светится, а затем тухнет, чтобы вспыхнуть опять.
У нагваля-мужчины и нагваля-женщины заметны два различных движения в их светящихся телах. Их правые стороны колышутся, а левые вращаются.
В личностном смысле нагваль-мужчина является опорой - постоянным, неизменным. Женщина-нагваль всегда воюет и в то же время расслаблена; всегда осознает, но без напряжения. Оба они отражают 4 типа их пола, как 4 характера поведения.
Первой командой, которую дал орел нагвалю-мужчине и нагвалю-женщине, было разыскать своими силами другой набор четырех женских воинов, четырех направлений, которые были бы точной копией сталкеров, но которые были бы сновидящими.
Сновидящие кажутся видящему как бы с передничком волосовидных волокон средней части своего тела. У сталкеров такое же похожее на передник образование, но состоит оно не из волокон, а из бесчисленных мелких округлых протуберанцев.
Восемь женских воинов делятся на две группы, которые называются правой и левой планетами. Правую планету составляют 4 сталкера, а левую - 4 сновидящих. Воины каждой планеты были обучены орлом правилу их конкретной задачи; сталкеры обучались искусству красться; сновидящие - искусству сновидения. Два женских воина живут вместе. Они так похожи, что являются зеркальным отражением друг друга и лишь через безупречность могут они найти утешение и опознать в отражении друг друга.
Четыре сновидящих и 4 сталкера собираются вместе только тогда, когда им надо выполнить очень трудную задачу, но лишь при исключительных обстоятельствах станут эти четверо соединять свои руки, потому что их прикосновение сливает их в единое существо и должно совершаться только в случае крайней нужды или в момент покидания этого мира.
Два женских воина каждого направления связаны с одним из мужчин в любой необходимой комбинации, таким образом они образуют 4 дома, которые способны включать в себя столько воинов, сколько необходимо.
Мужские воины и курьер тоже могут образовывать независимую единицу или же действовать как отдельные существа в зависимости от обстоятельств.
Следующий приказ, полученный нагвалем и его партией состоял в том, чтобы найти еще трех курьеров. Они могли все быть женщинами или мужчинами или же составлять смешанную группу, но все мужчины должны были быть четвертого типа - помощниками, а женщины должны были быть югом.
Чтобы быть уверенным, что мужчина-нагваль поведет свою партию к свободе, а не отклонится от пути и не окажется совращенным, орел поместил женщину-нагваль в другой мир, чтобы она служила маяком, ведя всю партию к выходу.
Затем нагвалю и его воинам было приказано забыть. Они были брошены в тьму и им были даны новые задачи: вспомнить самих себя и вспомнить орла.
Приказ забыть был настолько сильным, что все разделились. Они уже не помнили, кто они такие. В намерение орла входило, что если они окажутся способными вспомнить самих себя вновь, то они найдут целостность самих себя. Только тогда у них была бы сила и отрешенность, необходимые для того, чтобы искать и встретить лицом к лицу свое конечное путешествие.
Их последней задачей - после того, как они восстановят целостность самих себя, было добыть новую пару двойных существ и преобразовать их в нового нагваля-мужчину и новую женщину-нагваль, открыв им правило. И точно так же, как первый нагваль-мужчина и первая женщина-нагваль были снабжены минимальной партией, они должны были снабдить новую пару нагвалей четырьмя женскими воинами, которые были бы сталкерами, тремя мужскими воинами и одним курьером.
Когда первый нагваль и его партия были готовы пройти через проход, первая женщина-нагваль ждала, чтобы провести их. Потом им было приказано взять новую женщину-нагваль с собой в другой мир для того, чтобы она служила маяком людям, оставляющим нового нагваля-мужчину в мире, чтобы повторить цикл.
В мире минимальное количество воинов под руководством нагваля равно 16:8 женских воинов, 4 мужских воина, считая нагваля, и 4 курьера. В момент покидания мира, когда новая женщина-нагваль с ними, число партии нагваля 17. Если его личная сила позволяет ему иметь больше воинов, то должно быть добавлено число, кратное четырем.
Я потребовал у дона Хуана ответ, как стало правило известно человеку. Он объяснил, что правило бесконечно и охватывает каждую грань поведения воина. Интерпретация и накопление подтверждений правила является работой видящих, чьей единственной задачей из века в век было видеть орла, наблюдать за его бесконечным потоком. Из своих наблюдений видящие заключили, что при условии, если светящаяся скорлупа, заключающая человечность, будет сломана, появится возможность найти в орле слабое отражение человека. Непроизнесенные указания орла могут тогда быть восприняты видящими, правильно истолкованы ими и собраны в форме свода правил.
Дон Хуан объяснил, что правило - это не сказка и что перескочить к свободе не означает вечную жизнь в том смысле, как обычно понимается вечность, то есть жить всегда. Правило утверждает только то, что возможно сохранить сознание, которое обычно распадается в момент умирания. Дон Хуан не мог объяснить, что это значит - сохранить такое сознание, возможно, он даже не понимал этого.
Его бенефактор говорил ему, что в момент перехода входишь в третье внимание и тело во всей его полноте вспыхивает знанием. Каждая клетка мгновенно осознает саму себя и также осознает целостность тела.
Его бенефактор говорил ему также, что это сознание бессмысленно для нашего многокомнатного ума, поэтому критическая точка борьбы воина состоит не столько в том, чтобы осознать, что переход, о котором говорит правило, означает переход к третьему вниманию, сколько в том, что существует такое осознание вообще.
Дон Хуан сказал, что сначала правило было для него чем-то таким, что находится исключительно в царстве слов. Он не мог вообразить, каким образом правило может входить в фактический мир и его законы, однако под эффективным руководством его бенефактора и после очень большой работы он в конце концов ухватил истинную природу правила и принял его как ряд прагматических указаний, а не как миф. С этого момента у него не было проблем во всем, что касалось третьего внимания. Единственная преграда на его пути выросла из его полной убежденности, что правило - это карта, с которой он должен сверяться, чтобы найти в буквальном смысле проход в мир, лазейку. Каким-то образом он без всякой надобности задержался на первом уровне развития воина.
В результате собственная работа дона Хуана как лидера и учителя была направлена на то, чтобы помочь ученикам, в особенности мне, избежать повторения его ошибки. В чем он добился успеха, работая с нами, так это в том, что он пробовал нас через три стадии развития воина, не делая чрезмерного ударения ни на одной из них.
Сначала он вел нас к принятию правила как карты, затем он вел нас к пониманию того, что можно достичь всеобщего осознания, если такое осознание существует, и, наконец, он провел нас к фактическому проходу в другой скрытый мир осознания.
Чтобы провести нас через первую стадию принятия правила как карты, дон Хуан взял раздел, относящийся к нагвалю и его роли, и показал нам, что там все соответствует неоспоримым фактам.
Он добился этого, позволив нам иметь, пока мы находились в состоянии повышенного осознания, неограниченные контакты с членами его собственной группы, которые были живым воплощением восьми типов людей, описанных правилом. Пока мы с ними общались, нам были открыты еще более сложные и содержательные аспекты правила, и, наконец, мы поняли, что включены в работу чего-то такого, что мы сначала рассматривали как миф, но что в действительности было картой.
Дон Хуан рассказал нам, что в этом аспекте его случай был идентичен нашему. Его бенефактор помог ему пройти через эту стадию, разрешив ему точно такое же общение. С этой целью он непрестанно переводил его то в левое, то в правое осознание, так же как поступал дон Хуан с нами.
На левой стороне он познакомил его с членами своей группы - с восемью женскими, тремя мужскими воинами и четырьмя курьерами, которые были, как полагается, точнейшими образцами типов, описанных правил.
Эффект знакомства и общения с ними был потрясающим для дона Хуана.
Это не только заставило его рассматривать правило как фактическое руководство, но и дало ему понять масштаб наших неизвестных возможностей.
Он сказал, что к тому времени, когда все члены его группы были собраны, он уже настолько основательно стоял на пути воина, что воспринял как само собой разумеющееся тот факт, что без каких-либо особых усилий с чьей-нибудь стороны они оказались копией воинов партии его бенефактора. Сходство их личных вкусов, приязней и т. П. Не было результатом подражания. Дон Хуан сказал, что они принадлежали, как отмечено правилом, к особым группам людей, которые имеют одни и те же входы и выходы. Единственным различием среди членов одной и той же группы были высота и тембр голоса и звук их смеха.
Стараясь объяснить мне последствия общения с воинами его бенефактора, дон Хуан затронул момент очень значительной разницы между его бенефактором и им самим и то, как они истолковывали правило, а также то, как они вели и учили других воинов принимать его как карту.
Он сказал, что существует два типа интерпретации - универсальная и индивидуальная. Универсальное толкование принимает установки основного отдела правила такими, как они есть. Для примера можно сказать, что орлу нет никакого дела до человеческих действий и все же он предоставил человеку лазейку к свободе.
Индивидуальная интерпретация, с другой стороны, является тем заключением, к которому приходят видящие, используя универсальные интерпретации как исходные данные.
Для примера можно сказать, что, поскольку орлу нет до меня никакого дела, я должен убедиться в том, что мои шансы достичь свободы возросли, благодаря, возможно, моей самоотверженности.
Согласно дону Хуану, он и его бенефактор были совершенно разными в отношении тех методов, которыми они пользовались, чтобы вести своих подопечных. Дон Хуан сказал, что основной чертой его бенефактора была жестокость. Он вел железной рукой и следуя своему убеждению, что с орлом ни о каких послаблениях не может быть и речи, он ничего никому не делал прямо. Вместо этого он активно помогал каждому действовать самостоятельно. Он считал, что дар свободы, пожалованный орлом - не исполненная благодать, а только шанс иметь это.
Дон Хуан, хотя и признавал достоинства метода своего бенефактора, не соглашался с ним. Позднее, когда он уже был самостоятельным, он сам увидел, что при этом методе тратится драгоценное время. Для него более уместным было поставить каждого перед определенной ситуацией и заставить его принять ее, а не ожидать, пока он будет готов принять ее самостоятельно. В этом состоял его метод со мной и другими учениками.
Пример, когда эта разница в руководстве сказалась наиболее сильно, был для дона Хуана в той обязательной встрече, которая у него была с воинами своего бенефактора. Заповедь правила состояла в том, что его бенефактор должен был найти для него сначала женщину-нагваль, а затем четырех женщин и четырех мужчин, которые составляли бы его группу воинов. Его бенефактор видел, что дон Хуан еще не имеет достаточной личной силы, чтобы принять на себя ответственность за женщину-нагваль. Поэтому он изменил последовательность и попросил женщин своей группы найти дону Хуану, сначала четырех женщин, а затем четырех мужчин.
Дон Хуан признался, что был захвачен идеей такой перестановки. В его понимании эти женщины предназначались ему, а в его уме это означало сексуальные отношения. Он, однако, необдуманно поделился своими предвкушениями с бенефактором и тот немедленно ввел дона Хуана в контакт с мужчинами и женщинами своей партии, оставив его одного общаться с ними.
Для дона Хуана встреча с этими воинами была настоящим испытанием и не только потому, что они намеренно контактировали с трудом, но и потому, что сама природа такой встречи должна быть прорывом.
Дон Хуан сказал, что взаимодействия в левостороннем осознании не произойдет, если не все ученики разделяют это состояние. Именно поэтому он переводил нас в левостороннее осознание только в тех случаях, когда мы должны были взаимодействовать с его воинами. Этой процедуре следовал и его бенефактор с ним.
Дон Хуан кратко рассказал мне о том, что произошло во время его первой встречи с членами группы его бенефактора. Он считал, что я, возможно, смогу использовать его опыт, хотя бы как пример того, что ожидать. Он сказал, что мир его бенефактора имел изумительную правильность. Членами его партии были индейские воины со всех концов мексики. В то время когда он их встретил, они жили в отдаленном горном районе южной мексики.
Когда дон Хуан добрался до их дома, его встретили две одинокие женщины - самые крупные индейские женщины, каких он когда-либо видел. Они были угрюмыми, мрачными, но с очень приятными чертами лица. Когда он попытался пройти между ними, они зажали его между своими огромными животами, схватили его за руки и стали избивать. Они бросили его на землю и уселись на него, чуть не раздавив ему грудную клетку. Они продержали его без движения почти 12 часов, тут же на месте торгуясь с его бенефактором, который должен был без остановки говорить всю ночь, пока, наконец, они не отпустили дона Хуана в середине утра. По его словам, больше всего его испугала непреклонность в глазах этих женщин. Он уже думал, что с ним все кончено, что они будут сидеть на нем, пока он не умрет, это, по их словам они и собирались делать.
В нормальных условиях после этого должен был последовать перерыв в несколько недель, прежде чем знакомиться с другими воинами, но из-за того, что бенефактор хотел оставить его в их среде одного, дон Хуан был немедленно отведен на встречу с другими. Он встретился со всеми в один день и все они относились к нему, как к грязи. Они утверждали, что он человек, не подходящий для работы, что он слишком неотесан и глуп, молод годами, но уже некоторым образом одряхлел и износился. Его бенефактор блестяще выступал в его защиту. Он говорил им, что они мо гут изменить эти условия и, что, как для них, так и для дона Хуана должно быть высшим удовольствием принять такой вызов.
Дон Хуан сказал, что его первое впечатление было правильным. Для него с этих пор была только работа и нескончаемые трудности. Женщины видели, что дон Хуан был ненадежным и что ему нельзя было доверить выполнение такой сложной и деликатной задачи, как вести четырех женщин. Поскольку они сами были видящими, они создали свою собственную интерпретацию правила и решили, что дону Хуану будут вначале полезны четыре мужчины, а затем уже четыре женщины.
Дон Хуан сказал, что их видение было верным, потому что для того, чтобы иметь дело с женскими воинами, нагваль должен находиться в состоянии всепоглощающей личной силы, в состоянии возвышенности и контроля, где человеческие чувства играют минимальную роль, а это такое состояние, которое в то время было невообразимо для него.
Его бенефактор поместил его под непосредственное наблюдение двух западных женщин - самых свирепых и бескомпромиссных воинов из всех. Дон Хуан сказал, что западные женщины, в полном соответствии с правилом, безумствуют и о них надо заботиться.
Под нагрузкой искусства сновидения и искусства сталкинга они теряют свою правую сторону - свой рассудок. Их ум легко воспламеняется из-за того, что их левостороннее осознание необыкновенно обострено. Потеряв свою рассудочную сторону, они становятся безупречными сновидящими и сталкерами, поскольку их не тормозит и не сдерживает больше никакой рациональный балласт.
Дон Хуан сказал, что эти женщины излечили его от похоти. В течение 6 месяцев он большую часть времени проводил в корсете, подвешенный к потолку их сельской кухни, как коптящийся окорок, пока он не очистился основательно от мыслей о достижениях и личном удовлетворении.
Дон Хуан объяснил, что кожаный корсет - превосходное приспособление для излечения некоторых заболеваний, которые не являются физическими.
Идея состоит в том, что чем выше человек подвешен и чем дольше он не имеет возможности коснуться земли, болтаясь в воздухе, тем больше возможность по-настоящему очищающих последствий. В то время как дон Хуан очищался западными воинами, остальные женщины были заняты розысками мужчин и женщин для его партии. Чтобы выполнить это, потребовались годы.
Тем временем дон Хуан был вынужден самостоятельно взаимодействовать со всеми воинами своего бенефактора. Присутствие этих воинов и его контакт с ними оказались настолько подавляющими для дона Хуана, что он уже считал, что никогда не выберется из-под их гнета. Результатом явилось его полное и буквальное принятие правила. По словам дона Хуана, он тратил невосполнимое время, размышляя о существовании действительного прохода в другой мир. Он считал это ошибкой, которую следует избегать, во всяком случае, чтобы уберечь меня от нее, он позволил, чтобы требуемое взаимодействие с членами его группы проходило тогда, когда я был защищен присутствием Горды или любого другого ученика.
В моем случае встреча с воинами дона Хуана была конечным результатом длительного процесса. Они никогда не упоминались в случайных разговорах с доном Хуаном.
Я знал об их присутствии единственно из требований правила, которые дон Хуан открывал мне по частям. Позднее он признал, что они существуют и что в должное время мне будет нужно встретиться с ними. Он подготовил меня к столкновению с ними, дав общие инструкции и указания.
Он предупредил меня против общей ошибки в переоценке левостороннего осознания - в ослеплении его ясностью и силой. Он сказал, что находиться в левостороннем осознании совсем не означает немедленного освобождения от собственной глупости. Оно означает только расширенную способность воспринимать, большую легкость понимания и обучения и превыше всего большую возможность забывать.
Когда приблизилось мое время встретиться с воинами дона Хуана, он дал мне общее описание партии своего бенефактора, опять в виде вех, которые я мог бы использовать сам. Он сказал, что для внешнего наблюдателя мир его бенефактора казался бы временами состоящим из четырех домов.
Первый был образован южными женщинами и курьером нагваля, второй - восточными женщинами, ученым и мужчиной-курьером, третий - северными женщинами, человеком действия и другим мужчиной-курьером, четвертый - западными женщинами, человеком за сценой и третьим мужским курьером.
В другое время этот мир мог бы казаться состоящим из групп. Там была группа совершенно непохожих друг на друга пожилых мужчин, которыми были бенефактор дона Хуана и его три мужские воина. Затем была группа четырех очень похожих друг на друга мужчин, которые были курьерами, группа, состоящая из двух пар внешне идентичных женщин-близнецов, которые жили вместе и являлись южными и восточными женщинами, и две другие пары, по внешности сестер, которые были северными и западными женщинами.
Эти женщины не были родственниками - они просто выглядели одинаково из-за того огромного количества личной силы, которой обладал бенефактор дона Хуана.
Дон Хуан описывал южных женщин как двух мастодонтов пугающего вида, но очень дружелюбных и теплых.
Восточные женщины были очень красивы, свежи и забавны - истинное наслаждение для глаз и ушей.
Северные женщины были исключительно женственными, пустыми, кокетливыми, озабоченными своим возрастом, но в то же самое время ужасно прямыми и нетерпеливыми.
Западные женщины временами бывали безумны, но в другое время были воплощением жесткости и целенаправленности. Именно они больше всего беспокоили дона Хуана, потому что он не мог совместить тот факт, что они, будучи столь трезвы, добры и дружелюбны, могут в любой момент потерять свою выдержку и буквально обезуметь.
Мужчины, с другой стороны, ничем не запомнились дону Хуану. Он считал, что в них не было ничего столь замечательного. Он, казалось, были целиком поглощены потрясающей силой устремленности женщин и всеподавляющей личностью его бенефактора.
Насколько это касалось его собственного пробуждения, дон Хуан говорил, что, будучи брошенным в мир своего бенефактора, он осознал, насколько легко и удобно ему было идти по миру без всяких ограничений. Он понял, что его ошибкой было считать, будто его цели являются единственно стоящими из всех, какие может иметь человек. Всю свою жизнь он был марионеткой и поэтому его всепоглощающая амбиция состояла в том, чтобы иметь материальные блага, чтобы быть кем-нибудь. Он был настолько занят своим желанием вырваться вперед и своим отчаянием, оттого, что это не удается, что у него не было времени осмотреться и проверить хоть что-нибудь. Он с радостью примкнул к своему бенефактору, потому что понял, что ему предоставляется возможность что-то сделать из самого себя. Он думал, что тут по крайней мере есть возможность научиться быть магом, если уж ничего нет иного.
Он признался, что погружение в мир своего бенефактора для него было подобно эффекту воздействия испанского завоевания на индейскую культуру - оно разрушило все, но в то же время заставило сделать перепроверку самих себя.
Моей реакцией на подготовку к встрече с партией воинов дона Хуана были, как это ни странно, не благоговение и страх, а мелочная интеллектуальная озабоченность по двум вопросам. Первое было заявление, что в мире существует только четыре типа мужчин и четыре типа женщин. Я возражал дону Хуану, что размах индивидуальной изменчивости в людях слишком велик для такой простой схемы. Он не согласился со мной.
Он сказал, что правило окончательно и что в нем нет места для определенного числа типов людей.
Вторым вопросом была культурная подоплека знания дона Хуана. Он и сам не знал ее. Он рассматривал это знание как продукт своего рода всеиндейский. Его предположение относительно происхождения этого знания было то, что в какое-то время в мире индейцев, задолго до завоевания, ожило искусство управления вторым вниманием. Оно, вероятно, развивалось в течение тысячелетий без всяких помех и развилось до такой точки, что потеряло свою силу.
Практики того времени не могли испытывать надобности в контроле и, таким образом, не имея препятствия, второе внимание, вместо того, чтобы становиться сильнее, становилось слабее в силу своей возросшей усложненности. Затем явились испанские завоеватели и своей превосходящей технологией уничтожили индейский мир. Дон Хуан сказал, что его бенефактор был убежден, что лишь горстка этих воинов выжила, смогла вновь собрать свое знание и изменить свою тропу. Все, что дон Хуан и его бенефактор знали о втором внимании, было лишь реставрированной версией, новой версией, которая имеет встроенные ограничения, потому что она выковывалась в условиях жесточайшего угнетения.

10. ПАРТИЯ ВОИНОВ НАГВАЛЯ

Когда дон Хуан решил, что мне пришло время впервые столкнуться с его воинами, он изменил у меня уровень осознания, затем он дал мне ясно понять, что он сам никак не будет влиять на то, как меня встретят. Он предупредил меня, что если они решат меня избить, то он не сможет их остановить. Они могут делать все, что хотят, только не могут меня убить. Он вновь и вновь подчеркивал, что воины его партии являются точной копией тех, что были у его бенефактора, с тем исключением, что некоторые женщины более свирепы, а все мужчины уникальны и могущественны, поэтому моя первая встреча с ними может походить на падение вниз головой.
Я был встревожен и нервничал с одной стороны, но с другой меня одолевало любопытство. У меня в уме бешено сменяли друг друга мысли, главным образом о том, как будут выглядеть эти воины.
Дон Хуан сказал, что у него есть выбор: или направить меня на запоминание ритуала, как было сделано с ним самим, или сделать встречу предельно произвольной. Он ожидал знака, чтобы решить, какой выбор принять. Его бенефактор делал нечто подобное, только он настоял, чтобы дон Хуан научился ритуалу раньше, чем показался знак. Когда дон Хуан открыл свои мечты о том, как он будет спать с четырьмя женщинами, его бенефактор истолковал это как знак, избрал ритуал и кончил тем, что торговался, как свиноторговец, из-за жизни дона Хуана.
В моем случае дон Хуан хотел получить знак прежде, чем он научит меня ритуалу. Этот знак пришел, когда мы с доном Хуаном проезжали пограничный городок в аризоне и полицейский остановил машину. Полицейский решил, что я незаконно въехавший иностранец. Лишь после того, как я показал ему свой паспорт, который он заподозрил в подделке, и другие документы, он разрешил мне ехать дальше. Все это время дон Хуан находился на переднем сиденье рядом со мной, и полицейский не уделил ему ни одного взгляда. Он был занят только мной. Дон Хуан решил, что этот случай и есть тот знак, которого он ждал. Его интерпретацией было то, что для меня будет очень опасно привлекать к себе внимание, и он заключил, что мой мир должен быть миром совершенной простоты и открытости. Сложный ритуал и помпезность должны быть в данном случае изъяты. Он заметил, однако, что минимальное соблюдение ритуальных правил будет в порядке вещей при моем знакомстве с его воинами. Я должен начать с приближения к ним со стороны юга, потому что именно в этом направлении идет непрекращающийся поток энергии.
Жизненная сила течет к нам с юга и оставляет нас, уходя на север. Он сказал, что единственный вход в мир нагваля идет с юга и что ворота образованы двумя женскими воинами, которые будут приветствовать меня и позволят мне пройти, если они того захотят.
Он привел меня к дому на окраине городка в центральной мексике. Когда мы приблизились к нему пешком со стороны юга, я увидел двух массивных индианок, стоящих в полутора метрах от дверей дома, стоя на твердой, спекшейся почве грунтовой дороги.
Эти две женщины были необыкновенно мускулисты и крепко сбиты. У обеих были длинные иссиня-черные волосы, собранные в одну толстую косу. Выглядели они как сестры. Они были примерно одного роста и веса, я прикинул, что их рост был примерно 160 см, а вес около 75 кг. Одна была с исключительно темным лицом, другая намного светлее. Одеты они были как типичные индейские женщины из центральной мексики - длинное свободное платье, шаль и самодельные сандалии.
Дон Хуан остановил меня в метре от них. Он повернулся к женщине слева от нас и заставил меня повернуться к ней. Он сказал, что ее зовут Сесилия и что она сновидящая. Затем он резко повернулся, не дав мне времени что-нибудь сказать и заставил меня обратиться лицом к более темной женщине он сказал, что ее имя Делия и что она сталкер. Женщины кивнули мне. Они не улыбались, не двигались пожать мне руку и не сделали ни одного приглашающего жеста.
Дон Хуан прошел между ними, как если бы они были двумя колоннами, отмечающими ворота. Он сделал пару шагов и обернулся, как бы ожидая, что женщины пригласят меня пройти между ними. Женщины секунду спокойно смотрели на меня, затем Сесилия попросила меня войти, как если бы я был на пороге настоящего дома.
Дон Хуан показывал дорогу к дому. У передней двери мы обнаружили мужчину. Он был очень худощав. На первый взгляд он казался исключительно молодым, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что ему, видимо, около 60. Он казался мне старым ребенком небольшого роста, худощавым, с проникновенными темными глазами. Он был подобен альфу, подобен тени. Дон Хуан представил его мне как Эмилито, сказав, что это его курьер и помощник во всех делах, который будет рад приветствовать меня сам.
Мне казалось, что Эмилито действительно наиболее подходящее существо для того, чтобы приветствовать кого бы то ни было. Его улыбка излучала радушие, его мелкие зубы были совершенно ровными. Он пожал мне руку, вернее он скрестил свои руки, схватив ими обе мои. Казалось, что он был переполнен удовольствием. Можно было поклясться, что он в экстазе от радости видеть меня. Его голос был очень мягким, а глаза сверкали.
Мы прошли в большую комнату. Там была еще одна женщина. Дон Хуан сказал, что ее имя Тереза и что она является курьером Сесилии и Делии.
Ей, вероятно, было слегка за 20 и выглядела она определенно как дочка Сесилии.
Она была очень спокойна и молчалива, но очень дружелюбна. Мы прошли за доном Хуаном в заднюю часть дома, где находилась крытая веранда. Там мы сели за стол и после скудного обеда разговаривали, пока время не перевалило за полночь.
Эмилито был за хозяина. Он очаровывал и развлекал всех своими экзотическими рассказами. Женщины раскрылись. Они были для него прекрасными слушателями. Слушать смех женщин было исключительным удовольствием. Они были поразительно мускулистыми, смелыми и материальными. В одном месте, когда Эмилито сказал, что Сесилия и Делия являются для него двумя матерями, а Тереза дочкой, они подняли его и подкинули в воздух, как ребенка.
Из двух женщин Делия казалась более рассудительной, более близкой к земле. Сесилия была, наверное, более "не от мира сего", но она, казалось, имела большую внутреннюю силу. Она дала мне впечатление более трудновыносимой или более неспокойной. Ее, казалось, раздражали некоторые из рассказов Эмилито.
Тем не менее, она определенно настораживалась, когда он рассказывал свои так называемые "легенды вечности". Перед каждым рассказом он вставлял: "а знаете ли вы, дорогие друзья, что...". Рассказ, который оказал на меня наибольшее впечатление, был о неких существах, которые, как он сказал, существуют во вселенной и которые теснейшим образом напоминают человеческие существа, но людьми не являются, существа, все интересы которых захвачены движением и которые способны заметить малейшее колыхание внутри себя или снаружи. Эти существа настолько чувствительны к движению, что все их устремления направлены на поиски покоя.
Эмилито пересыпал свои сказки вечности самыми неприличными, грязными анекдотами. Из-за его необычайного дара рассказчика я понимал каждую из его историй как метафору или притчу, которой он учил нас чему-нибудь.
Дон Хуан сказал, что дон Эмилито просто докладывает о том, чему он был свидетелем в своих путешествиях по бесконечности. Роль курьера состояла в том, чтобы путешествовать впереди нагваля, подобно лазутчику в военных операциях. Эмилито уходил за границы второго внимания и все, чему он был свидетелем, он передавал остальным.
Моя вторая встреча с воинами дона Хуана прошла так же без осложнений, как и первая.
Однажды дон Хуан сместил у меня уровень осознания и сказал мне, что меня ждет вторая встреча.
Он велел мне ехать в г. Закатекас в Северной Мексике. Мы прибыли туда очень рано утром. Дон Хуан сказал, что здесь у нас будет просто остановка и что нам надо передохнуть до завтрашнего дня, когда нам предстоит прибыть на мою вторую формальную встречу, чтобы познакомиться с восточными женщинами и воином-ученым из его партии. Потом он объяснил мне тонкий и запутанный момент выбора. Он сказал, что мы встретили юг и курьера в середине второй половины дня, потому что он сделал индивидуальную интерпретацию правила и выбрал этот час как отражающий ночь. Юг в действительности был ночью - теплой, дружественной, уютной ночью, и по правилам мы должны были идти на встречу с теми двумя южными женщинами после полуночи, это оказалось бы для меня нежелательным, потому что моя общая направленность была к свету, к оптимизму - тому оптимизму, который гармонично сам собой перерабатывается в загадку тьмы. Он сказал, что именно это мы и проделали в тот день: мы наслаждались компанией друг друга и разговаривали, пока не стало совершенно темно. Я еще удивлялся тогда, почему никто не зажег лампу.
Дон Хуан сказал, что восток, напротив, является утром, светом, и восточных женщин мы будем встречать завтра в середине утра.
Перед завтраком мы пошли на площадь и сели на скамейку. Дон Хуан сказал мне, что он оставит меня здесь подождать его, пока он сделает еще кое-какие свои дела. Он ушел, а вскоре после его ухода подошла женщина и села на другой конец скамейки. Я не обратил на нее никакого внимания и стал читать газету. Через минуту еще одна женщина присоединилась к первой. Я хотел пересесть на другую скамейку, но вспомнил, что дон Хуан специально подчеркнул, чтобы я сидел здесь и никуда не уходил. Я повернулся к женщинам спиной и уже позабыл даже об их существовании, так тихо они сидели, когда с ними поздоровался какой-то мужчина и остановился лицом ко мне. Из разговора я понял, что женщины ждали его. Мужчина извинился за опоздание. Он явно хотел сесть. Я отодвинулся, давая ему место. Он пышно меня поблагодарил и извинился, что причинил мне беспокойство. Он сказал, что они, будучи сельскими жителями, совершенно теряются в городе, и что однажды, когда они ездили в город мехико, они чуть не погибли из-за транспорта. Он спросил меня, живу ли я в Эакатекасе. Я сказал "нет" и уже хотел оборвать всякий разговор, когда заметил в его улыбке какую-то хитринку. Он был пожилым человеком, замечательно сохранившимся для своего возраста. Он не был индейцем. Выглядел он благородным фермером из какого-нибудь сельского местечка. На нем был костюм и соломенная шляпа. Черты его лица были очень тонкими, кожа казалась почти прозрачной, окаймленной тщательно подстриженной бородкой. Здоровье, казалось, переполняло его, и в то же самое время он казался хрупким. Роста он был среднего, но казался худощавым, почти тощим.
Он поднялся и представился, сказав, что его зовут Висенте Медрано и что он приехал в город по делам только на один день. Затем он указал на женщин и сказал, что это его сестры. Женщины встали и повернулись к нам. Они были очень худенькими, а их лица темнее, чем у брата. Они были также намного моложе его. Одна из них могла бы быть его дочерью.
Я заметил, что кожа у них не такая, как у него: у них она была сухой. Обе женщины были очень хорошенькими. Как и у мужчины, у них были тонкие черты лица, а глаза их были чистыми и спокойными. Рост обеих был около 160 см. Одеты они были в прекрасно сшитые платья, но со своими шалями, туфлями на низком каблуке и темными хлопчато-бумажными чулками они выглядели зажиточными селянками. Старшей, казалось, было уже за 50, а младшей - между 40 и 50.
Мужчина представил их мне. Старшую звали Кармела, а младшею Гермелинда. Я поднялся и пожал им руки. Я спросил, есть ли у них дети. Обычно этот вопрос я употреблял как верную завязку разговора. Женщины засмеялись и одновременно провели руками по своим животам, показывая, какие они стройные. Мужчина спокойно объяснил мне, что его сестры - старые девы, а он сам старый холостяк. Он поведал мне полушутливым тоном, что его сестры, к сожалению, слишком мужеподобны, не имея той женственности, которая делает женщин желанными, они не смогли найти себе мужей.
Я сказал, что тут они выгадали, если учесть роль женщины в нашем обществе, как полуприслуги. Женщины не соглашались со мной, сказав, что они ничего не имели бы против того, чтобы быть служанками, как полагается женщинам. Мужчина со вздохом пожаловался, что их отец был просто деспотом, что даже ему помешал жениться тем, что намеренно не учил его, как быть женихом. Они все трое вздохнули и помрачнели. Мне хотелось засмеяться.
После долгого молчания мы опять уселись и мужчина сказал, что если я посижу немного на этой скамейке, то у меня будет шанс встретиться с их отцом, который еще очень бодр для своего преклонного возраста. Он добавил смущенным тоном, что их отец собирается повести их позавтракать, так как у них самих никогда не бывает никаких денег. Тесемки кошелька всегда были в руках их отца.
Я опешил. Эти старые люди, которые выглядели так бодро, в действительности были подобны слабым зависимым детям. Я попрощался с ними, чтобы уйти. Мужчина и его сестры настаивали, чтобы я остался. Они заверили меня, что их отцу будет приятно, если я составлю им компанию за завтраком. Я не хотел встречаться с их отцом и в то же время меня одолевало любопытство. Я сказал им, что сам жду кое-кого. При этих словах женщины начали посмеиваться, а затем разразились хохотом. Мужчина тоже всецело отдался хохоту. Я чувствовал себя в глупом положении. Я хотел отсюда убраться. В этот момент показался дон Хуан, и я понял их маневр. Я не находил его забавным.
Мы все поднялись. Они еще продолжали смеяться, когда дон Хуан говорил мне, что эти женщины были востоком, что Кармела - сталкер, а Гермелинда - сновидящая и что Висенте является воином-ученым и его старейшим компаньоном.
Когда мы покидали площадь, к нам присоединился еще один человек - высокий, темный индеец, его возраст был, вероятно, больше 40 лет. Он был одет в джинсы и ковбойскую шляпу. Выглядел он ужасно сильным и мрачным. Дон Хуан представил его мне как Хуана Туму, курьера и помощника в изысканиях Висенте.
Мы прошли несколько кварталов до ресторана. Женщины держали меня между собой. Кармела сказала, что надеется, что я не обиделся на их шутку, так как у них был выбор прямо представиться мне или подурачить меня немного.
К последнему варианту их склонило мое снобистское к ним отношение и то, что я повернулся к ним спиной и даже хотел пересесть на другую скамейку.
Гермелинда добавила, что следует быть предельно смиренным и не иметь ничего, что требовалось бы защищать, - даже собственную личность. Собственная личность должна быть защищенной, но не защищаемой. Проявляя к ним высокомерие, я не был защищенным, а просто защищался.
Я был в склочном настроении. Их маскарад вышиб меня из колеи. Я стал спорить, но прежде, чем успел высказать свое мнение, ко мне подошел дон Хуан. Он сказал женщинам, что им следует простить мою задиристость, так как нужно очень много времени, чтобы счистить те отбросы, которые прилипают к светящемуся яйцу в мире.
Хозяин ресторана, куда мы пришли, знал Висенте и приготовил нам изысканный завтрак. Все были в прекрасном настроении, но я никак не мог освободиться от своего недовольства. Тогда, по просьбе дона Хуана, Хуан Тума начал рассказывать о своих путешествиях. Он был очень детален. Я был загипнотизирован его сухими отчетами о вещах, выходивших за границы моего понимания. Мне наиболее захватывающим показалось его описание неких лучей света или энергии, которые, пересекаясь, постоянно держат в точке пересечения землю. Он сказал, что эти лучи не колеблются и не изменяются, как вообще все во вселенной, но фиксированы в определенном порядке. Этот порядок совпадает с сотнями точек светящегося тела. Гермелинда поняла так, что все эти точки находятся в нашем физическом теле, но Хуан Тума объяснил, что поскольку светящееся тело относительно велико, некоторые из точек удалены чуть ли не на метр от физического тела. В каком-то смысле они вне нас, но в то же самое время это не так: они находятся на периферии нашей светимости и, таким образом, все еще относятся к общему телу. Самая важная из этих точек находится в 30 см от живота, на 40 вправо от воображаемой линии, идущей прямо вперед. Хуан Тума сказал нам, что это центр сбора второго внимания и что этим центром можно манипулировать, мягко похлопывая воздух ладонями рук. Слушая Хуана Туму, я забыл о своем гневе.
Моей следующей встречей с миром дона Хуана был запад. Он пространно меня предупредил, что встреча с западом - наиболее важное событие, потому что именно западу решать так или иначе, что я буду делать впоследствии. Он также насторожил меня, сказав, что это будет испытанием, особенно для меня, поскольку я такой негибкий и чувствую себя столь важной персоной. Он сказал, что к западу естественно приближаться в сумерках - время дня, трудное само по себе, и что его воины запада очень могущественны, отважны, но временами безумны. В то же самое время я встречусь там с мужским воином, который является человеком за сценой. Дон Хуан призывал меня сохранять крайнюю осторожность и крайнее терпение, потому что там женщины не только безумствовали временами, но как они, так и тот мужчина являлись самыми могущественными воинами, каких он когда-либо знал. По его мнению, они были совершеннейшими авторитетами во втором внимании. Дальше эту мысль дон Хуан не развивал.
Однажды, как бы под влиянием внезапного решения, он сказал, что теперь самое время для нас отправиться в поездку для встречи с западными женщинами. Мы доехали до какого-то городка в северной мексике.
Как раз перед тем, как стемнело, дон Хуан велел мне остановить машину перед большим неосвещенным домом на окраине города. Мы вышли из машины и подошли к главной двери. Дон Хуан несколько раз постучал, но никто не ответил. У меня было ощущение, что мы приехали не вовремя. Дом казался пустым.
Дон Хуан продолжал стучать, пока не устал. Он сказал, чтобы я продолжал стучать без остановки, потому что люди, которые там живут, плохо слышат. Я спросил его, не будет ли лучше вернуться позже или на следующий день. Он велел мне продолжать барабанить в дверь.
После бесконечного, казалось, ожидания, дверь начала медленно растворяться.
Какая-то невообразимо мрачная женщина высунула голову и спросила, не является ли моим намерением проломить дверь или разбудить всех соседей и собак.
Дон Хуан сделал шаг вперед, чтобы что-то сказать. Женщина вышла наружу и с силой отмела его в сторону. Она стала грозить мне пальцем, вопя, что я веду себя так, будто весь мир принадлежит только мне и будто никто, кроме меня, и не существует вовсе. Я запротестовал, что делал только то, что велел мне дон Хуан. Женщина спросила, было ли мне велено проламывать дверь. Дон Хуан попытался вмешаться, но опять был отметен в сторону.
Женщина выглядела так, будто только что встала с постели. Она была в полном беспорядке. Наш стук, наверное, разбудил ее и она, видимо, надела платье из корзины с грязным бельем. Она была босая. Волосы ее были с сединой и страшно всклокоченные. У нее были красные глаза, похожие на пуговки. Она была домашней женщиной, но каким-то образом страшно внушительной и довольно высокой, около 170 см, темной и ненормально мускулистой. Ее голые руки были покрыты буграми мышц. Я заметил, что у нее очень красивой формы колени. Она мерила меня глазами с ног до головы, возвышаясь надо мной, и кричала, что не слышит моих извинений. Дон Хуан прошептал, что мне следует извиниться громко и ясно.
Как только я это сделал, женщина улыбнулась и, повернувшись к дону Хуану, обняла его, как ребенка. Она укоряла его, что не нужно было разрешать мне стучать, так как мои прикосновения к двери слишком скользящие и беспокоящие. Она взяла дона Хуана за руку и повела его в дом, помогая ему перешагнуть высокий порог. Она называла его "миленький старикашка". Дон Хуан смеялся. Мне было страшно видеть, что он ведет себя так, будто ему приятен тот вздор, что говорит эта ужасная женщина. Как только она завела "милейшего старикашку" внутрь дома, она повернулась ко мне и сделала знак рукой, как бы отгоняя прочь приблудную собаку. Она рассмеялась над моим удивлением, ее зубы были большими, неровными и грязными. Затем она, казалось, переменила свое решение и сказала, чтобы я вошел.
Дон Хуан направился к двери, которую я едва мог видеть в конце темного зала. Женщина выбранила его за то, что он идет, куда не следует. Она провела нас через другой темный холл. Дом казался огромным, и во всем доме не было света нигде. Женщина открыла дверь в очень большую комнату, почти пустую, кроме двух старых кресел в центре под самой тусклой электрической лампочкой, какую я когда-либо видел. Это была старомодная длинная лампочка.
Еще одна женщина сидела в одном из кресел. Первая женщина села на маленький соломенный половичок на полу и прислонилась спиной к другому креслу, затем она прижала колени к груди, совершенно при этом обнажившись. Она не носила трусов. Я уставился на нее, совершенно ошеломленный.
Отвратительно грубым тоном женщина спросила меня, почему я так уставился в ее влагалище. Я не знал, что сказать, и поэтому стал отнекиваться. Она поднялась и, казалось, собиралась ударить меня. Она требовала, чтобы я признался, что глазел на нее с разинутым ртом, потому что никогда в своей жизни не видел влагалища. Я чувствовал себя виноватым. Я был страшно раздражен и в то же время недоволен тем, что меня поймали в такой ситуации.
Женщина спросила дона Хуана, что это я за нагваль, если никогда не видел влагалища. Она повторяла это вновь и вновь, выкрикивая это во весь голос. Она обежала вокруг комнаты и остановилась около той женщины, что сидела. Она потрясла ее за плечи и, указывая на меня, сказала, что я - мужчина, который ни разу не видел влагалища за всю свою жизнь. Она смеялась надо мной и преследовала меня.
Я был обижен. Я чувствовал, что дон Хуан должен был что-нибудь сделать, чтобы спасти меня от этого посмешища. Я вспомнил, как он говорил мне, что эти женщины бывают совершенно безумны. Он еще недооценил их: эта женщин была готова для психбольницы. Я взглянул на дона Хуана, ища поддержки и совета. Он смотрел в сторону. Он казался таким же растерянным, хотя мне показалось, что я поймал злорадную улыбку, которую он быстро скрыл, отвернув голову. Женщина легла на спину и задрала юбку, приказав мне смотреть, сколько моей душе угодно, вместо того, чтобы бросать взгляды украдкой. Должно быть, лицо у меня покраснело, судя по тому, каким жаром облило мне голову и шею. Я был так раздражен, что чуть не потерял контроль над собой. Мне хотелось разбить ей голову. Та женщина, что сидела в кресле, внезапно поднялась и, схватив первую за волосы, рывком поставила ее на ноги, совершенно без видимых усилий. Она уставилась на меня через полуприкрытые глаза, придвинув свое лицо на расстояние 5-7 см от моего. Ее запах был на удивление свежим. Очень высоким голосом она сказала, что мы должны перейти к делу. Обе женщины стояли теперь рядом со мной под электрической лампочкой. Они не были похожими. Вторая женщина была старше и ее лицо было покрыто толстым слоем косметической пудры, что придавало ей вид клоуна. Ее волосы были ровно уложены в шиньон. Она казалось спокойной, разве что у нее постоянно дрожала нижняя губа и подбородок. Обе женщины были одинаково высокими и сильными на вид. Они угрожающе нависали надо мной и долгое время пристально на меня смотрели. Дон Хуан ничего не предпринимал, чтобы прервать их пристальное разглядывание. Старшая женщина кивнула головой, и дон Хуан сказал мне, что ее имя Зулейка и что она сновидящая. Женщину, которая открыла нам дверь, звали Зойла и она была сталкером. Зулейка повернулась ко мне и голосом попугая спросила, верно ли то, что я никогда еще не видел влагалища. Дон Хуан не мог больше сдерживаться и начал хохотать. Жестом я дал ему знать, что не знаю, как отвечать. Он прошептал мне на ухо, что для меня будет лучше, если я скажу, что не видел, а иначе я должен быть готов описать влагалище, потому что именно это Зулейка потребует от меня затем. Я так и ответил, и Зулейка сказала, что ей жалко меня. Затем она приказала Зойле показать мне влагалище. Зойла улеглась на спину под электрической лампочкой и раздвинула ноги. Дон Хуан смеялся и кашлял от смеха. Я попросил вывести меня из этого сумасшедшего дома. Он прошептал мне на ухо, что мне лучше будет смотреть хорошенько и казаться при этом внимательным и заинтересованным, потому что иначе нам придется оставаться здесь до прихода царствия небесного. После моего тщательного и внимательного осмотра Зулейка сказала, что я знаток, и что если я когда-нибудь еще натолкнусь на женщину без трусов, то не буду настолько грубым и грязным, чтобы позволять своим глазам выскакивать на лоб, потому что я теперь-то видел влагалище. Зулейка очень тихо провела нас во внутренний дворик. Она прошептала, что тут есть некто, ожидающий встречи со мной. Во дворике было совершенно темно. Я едва различал силуэты остальных. Затем я видел темные очертания человека, стоящего в нескольких футах от меня. Мое тело испытало непроизвольный толчок. Дон Хуан заговорил с этим человеком очень тихим голосом, говоря, что привел меня для встречи с ним. Он назвал этому человеку мое имя. После секундного молчания дон Хуан сказал мне, что имя этого человека Сильвио Мануэль и что он воин темноты и фактически лидер всей партии воинов. Затем Сильвио Мануэль заговорил со мной. Я подумал, что у него, видимо, какой-то дефект речи. Его голос был приглушенным и слова вылетали зарядами, словно мягкое покашливание. Он приказал мне подойти поближе. Когда я попытался приблизиться к нему, он отделился так, будто висел в воздухе. Он провел меня в еще более темный конец зала, двигаясь неслышно назад. Он пробормотал что-то, чего я не мог понять. Я хотел заговорить, но в горле першило и пересохло. Он еще 2-3 раза повторил мне что-то, пока до меня не дошло, что он велит мне раздеться. В его голосе и в окружающей темноте было что-то могущественное; я был не способен ослушаться. Сняв с себя одежду, я стоял совершенно голый, трясясь от холода и страха. Было настолько темно, что я не мог сказать, здесь ли дон Хуан и те две женщины. Я услышал тихое продолжительное шипение из какого-то источника в нескольких футах от меня и, ощутив холодный ветерок, понял, что Сильвио Мануэль, выдыхая воздух, обдувает им все мое тело. Затем он попросил меня сесть на мою одежду и смотреть на яркую точку, которую я легко мог различать в темноте - точку, которая, как мне казалось, излучала слабый желтоватый свет. Я смотрел на эту точку, по-моему, бесконечно долго, пока не сообразил внезапно, что точкой яркости был левый глаз Сильвио Мануэля. После этого я уже мог различить контуры его лица и тела. В холле не было настолько темно, как казалось. Сильвио Мануэль приблизился ко мне и помог мне подняться. Мысль о том, что можно с такой ясностью видеть в темноте, захватила меня. Мне даже было все равно, что я раздет, или, то, что, как я теперь видел, обе женщины наблюдали за мной. Очевидно, они тоже могли видеть в темноте, так как они в упор смотрели на меня. Я хотел надеть штаны, но Зойла вырвала их у меня из рук. Обе женщины и Сильвио Мануэль долгое время смотрели на меня, затем дон Хуан, подойдя из ниоткуда, вручил мне мои туфли, и Зойла провела нас по коридору к открытому дворику с деревьями. Я различил темный силуэт женщины, стоящей в центре дворика. Дон Хуан заговорил с ней, и она что-то пробормотала в ответ. Он сказал мне, что она южная женщина, что ее имя Марта и что она является курьером двух западных женщин. Марта сказала, что она могла бы поспорить, что я никогда еще не знакомился с женщиной, будучи голым, и что нормальным является сначала знакомиться, а уже потом раздеваться. Она громко рассмеялась. Ее смех был таким приятным, таким чистым и молодым, что по мне пошла дрожь. Этот смех перекатывался по всему дому, усиливаясь темнотой и тишиной вокруг. Я взглянул на дона Хуана, ища его поддержки, но его не было; не было и Сильвио Мануэля. Я остался один с тремя женщинами. Забеспокоившись, я спросил у Марты, не знает ли она, куда ушел дон Хуан. Как раз в этот момент кто-то схватил кожу на моих запястьях; я взвыл от боли. Я знал, что это был Сильвио Мануэль. Он поднял меня так, будто я вообще ничего не весил, и стряхнул с меня туфли. Затем он поставил меня в низкий бак с ледяной водой и опустился к моим коленям. Я оставался в баке долгое время, пока все они пристально меня изучали. Затем Сильвио Мануэль опять поднял меня и поставил рядом с моими туфлями, которые кто-то аккуратно установил рядом с баком. Дон Хуан опять вышел из ниоткуда и вручил мне мою одежду. Он прошептал, что мне следует одеться и оставаться еще некоторое время, чтобы быть вежливым. Марта подала мне полотенце вытереться. Я оглянулся, ища остальных двух женщин и Сильвио Мануэля, но их нигде не было видно. Марта, дон Хуан и я оставались в темноте, разговаривая долгое время. Она, видимо, говорила в основном дону Хуану, но мне казалось, что именно я был ее действительным слушателем. Я ждал, что дон Хуан подаст знак, когда уходить, но он, казалось, наслаждался оживленным разговором Марты. Она рассказала ему, что Зойла и Зулейка в этот день были в высшей точке своего безумия. Затем она добавила для меня, что почти все время они бывают совершенно разумны. Как бы открывая секрет, Марта рассказала нам, что причиной того, что волосы Зойлы были в таком растрепанном виде, было то, что по крайней мере треть их была волосами Зулейки. Случилось так, что обе они прониклись вдруг друг к другу исключительными дружескими чувствами и помогали друг другу делать прическу. Зулейка укладывала волосы Зойлы так же, как она уже делала сотни раз, но находясь теперь вне контроля, она вплела волосы Зойлы в свои, Марта сказала, что когда они поднялись, то тут же повалились наземь. Она бросилась им на помощь, но пока она успела войти в комнату, Зулейка одержала верх и, будучи более рассудительной, чем Зойла в этот день, решила отрезать ту часть волос Зойлы, которая была сплетена с ее волосами. В путанице волос она ошиблась и вместо Зойлиных обрезала свои. Дон Хуан смеялся так, будто это было забавнейшей вещью в мире. Я слышал мягкий кашель, подобный смеху, из темноты в дальнем конце двора. Марта добавила, что ей придется импровизировать шиньон до тех пор, пока у Зулейки отрастут волосы. Я смеялся вместе с доном Хуаном. Мне нравилась Марта. Две другие женщины были мне отвратительны. Они вызывали у меня чувство тошноты. Марта, с другой стороны, казалось, была проводником спокойной и молчаливой целенаправленности. Я не мог видеть черты ее лица, но воображал ее очень красивой. Звук ее голоса увлекал. Очень вежливо она осведомилась у дона Хуана, не хочу ли я поесть что-нибудь. Я ответил, что не чувствую себя удобно в присутствии Зулейки и Зойлы и у меня может разболеться живот. Марта заверила меня, что обе женщины ушли и, взяв меня за руку, провела через абсолютно темный зал в неожиданно хорошо освещенную кухню. Контраст оказался слишком сильным для моих глаз. Я остановился в дверях, пытаясь привыкнуть к свету. Кухня имела очень высокий потолок, была вполне современной и удобной. Мы уселись. Марта была молодой и очень сильной. У нее была полная чувственная фигура, круглое лицо, небольшие нос и рот. Ее иссиня-черные волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы. Я подумал, что ей, наверно, так же любопытно было посмотреть на меня, как мне на нее. Мы сидели, ели и разговаривали очень долго. Я был очарован ею. Она была необразованной женщиной, но своим разговором очаровывала меня. Она развлекала нас подробными отчетами о тех необычайных поступках, которые совершали Зойла и Зулейка, когда были сумасшедшими. Когда мы отъехали, дон Хуан выразил свое восхищение Мартой. Он сказал, что она, пожалуй, наилучший пример из всего, что он знает, как целеустремленность может влиять на человеческое существо. Без опыта и без всякой подготовки, благодаря лишь несгибаемому намерению, Марта успешно справлялась с самой трудной из всех вообразимых задач, взяв на себя заботу о Зулейке, Зойле и Сильвио Мануэле. Я спросил дон Хуана, почему Сильвио Мануэль не пожелал, чтобы я взглянул на него при свете. Он ответил, что Сильвио Мануэль находился в своей среде, в темноте, и что у меня еще будут бесчисленные возможности увидеть его. Во время первой встречи, чтобы он оставался в границах своей силы, полагается, однако, ему быть в темноте ночи. Сильвио Мануэль и эти две женщины жили вместе, потому что они являлись слитой группой потрясающих шагов. Дон Хуан посоветовал мне не делать скороспелых выводов о западных женщинах. Я встретил их в тот момент, когда они были вне контроля, но это отсутствие контроля относится только к внешнему поведению. У них есть внутреннее ядро, которое, неизменно, поэтому даже в минуты самого глубокого безумия они способны смеяться над своим поведением, как будто идет представление, поставленное кем-то другим. С Сильвио Мануэлем дело обстоит иначе. Он не был сумасшедшим ни в какой степени. Фактически, именно его глубокая трезвость давала ему возможность столь эффективно действовать с этими женщинами, потому что он и они находились на разных полюсах. Дон Хуан сказал, что Сильвио Мануэль таким родился, и все окружающие признавали его отличие от них. Даже его бенефактор, который был жестким и непреклонным со всеми, уделял очень много внимания Сильвио Мануэлю. Дону Хуану потребовались годы, чтобы понять причину такого предпочтения. Благодаря чему-то необъяснимому в своей природе Сильвио Мануэль, войдя однажды в левостороннее осознание, уже никогда оттуда не вышел. Его постоянное нахождение в состоянии повышенного осознания вместе с руководством его бенефактора позволило ему придти прежде, чем кому-либо другому, не только к заключению, что правило является картой, но также и к действительному проходу в другой мир осознания. Дон Хуан сказал, что Сильвио Мануэль неуязвимейшим образом уравновесил свои чрезмерные достижения тем, что поставил их на службу общей цели. Он стал молчаливой силой за спиной дона Хуана.
Последняя моя вводная встреча была с северными воинами дона Хуана. Чтобы провести эту встречу, дон Хуан поехал со мной в город Гуадалахара. Он сказал, что место встречи находится рядом с центром города и что встреча должна иметь место в полдень, потому что север был серединой дня. Мы вышли из гостиницы примерно в 11 часов утра и не торопясь пошли через центр города.
Я шел не глядя, куда иду, озабоченный предстоящей встречей, и с размаху налетел на какую-то даму, которая выходила из магазина. Она несла кучу пакетов с покупками, которые разлетелись по всему тротуару. Я извинился и стал помогать ей собирать их. Дама, казалось еще не пришла в себя от моего могучего толчка. Я поддержал ее за руку. Она была очень худенькой, высокой женщиной, вероятно в возрасте около 60 лет, очень элегантно одетая. Она казалось дамой из общества. Она была изысканно вежлива и приняла вину на себя, сказав, что была отвлечена, высматривая своего слугу. Она спросила, не могу ли я помочь ей отыскать его в толпе. Я повернулся к дону Хуану. Он сказал, что наименьшее, что я могу сделать после того, как чуть не убил ее, это помочь ей.
Я взял ее покупки, и мы вернулись в универмаг. Неподалеку я заметил индейца, который с растерянным видом стоял в толпе, жалкий и неуместный. Дама окликнула его, и он подошел к ней, как потерявшийся щенок. Вид у него был такой, будто он собирался лизать ей руки.
Дон Хуан ожидал нас у магазина. Он объяснил даме, что мы торопимся, а затем назвал ей мое имя. Дама мило улыбнулась и протянула мне руку, здороваясь. Я подумал, что в молодости она была, вероятно, восхитительна, если даже сейчас она так красива и привлекательна. Дон Хуан повернулся ко мне и внезапно сказал, что ее имя Нелида, что она с севера и сновидящая. Затем он повернул меня к слуге и сказал, что его зовут Хенаро Флорес и что он человек действия, - воин действия в партии. Мое удивление было полным. Они все трое расхохотались. Чем больше было мое замешательство, тем больше оно их, видимо, забавляло.
Дон Хенаро роздал покупки детям, сказав им, что его хозяйка, та добрая леди, которая разговаривает, купила это все как подарки для них - это ее добрый поступок на этот день. Затем мы молча прошли примерно половину квартала. У меня язык не повиновался. Внезапно Нелида указала на магазин и попросила нас минутку подождать, потому что она выбрала там коробку нейлоновых чулок, которые для нее отложили. Она посмотрела прямо на меня, улыбаясь, с сияющими глазами, и сказав мне, что если отбросить шутки в сторону, то магия там или не магия, но ей нужно носить нейлоновые чулки и тонкие трусики. Дон Хуан и дон Хенаро засмеялись, как два идиота. Я уставился на Нелиду, потому что ничего больше делать не мог. В ней было что-то чрезвычайно земное и в то же время она была почти небесным созданием.
Ребячась, она попросила дона Хуана поддержать меня, потому что я собираюсь шлепнуться в обморок. Затем она попросила Хенаро забежать в магазин и взять ее заказ у такого-то клерка, но когда он входил, Нелида, казалось, изменила свое решение и позвала его обратно, но он, видимо, не услышал и исчез внутри магазина. Она извинилась и побежала за ним.
Дон Хуан нажал мне на спину, чтобы вывести из ступора. Он сказал, что я встречусь с другой северной женщиной, чье имя Флоринда, наедине и в другое время, потому что она будет звеном, связующим меня с другим циклом, с другим настроением. Он описал Флоринду как негативную копию Нелиды или наоборот.
Я заметил, что Нелида настолько избалована и стильна, что я не удивился бы, встретив ее в салоне мод. Тот факт, что она так красива и изящна и, вероятно, родом из франции или северной италии, удивил меня. Хотя Висенте тоже не был индейцем, его сельская внешность не так выделялась. Я спросил у дона Хуана, почему в его мире присутствуют неиндейцы. Он сказал, что воинов партии нагваля выбирает сила, а ее планы узнать невозможно.
Мы ожидали у дверей магазина около получаса. Дон Хуан, казалось, потерял терпение и попросил меня пройти внутрь и попросить их поторопиться. Я вошел в магазин. Это было небольшое помещение, в котором не было никакого заднего хода, и все же их нигде не было видно. Я спросил у приказчиков, но и они ничем не могли мне помочь. Я бросился к дону Хуану и потребовал объяснений того, что произошло. Он сказал, что они или испарились в воздухе, или улизнули, пока он похлопывал меня по спине.
Я разъярился, сказав ему, что большинство его людей шуты и фокусники. Он смеялся до тех пор, пока у него по щекам не потекли слезы. Он сказал, что я идеальный объект для розыгрышей. Моя собственная важность сделала из меня презабавнейшего субъекта. Он так хохотал над моим раздражением, что вынужден был прислониться к стене.
Горда дала мне описание своей первой встречи с членами партии дона Хуана. Ее версия отличалась только содержанием, - форма была одной и той же. Воины были с нею, пожалуй, чуточку жестче, но она поняла это как попытку их стряхнуть с нее ее сон, а также как естественную реакцию на то, что она считала своей отвратительной личностью.
Когда мы пересмотрели мир дона Хуана, то поняли, что он был копией мира его бенефактора. Его можно было рассматривать состоящим или из групп, или из домов. Была группа из четырех независимых пар, по внешности сестер, которые жили и работали вместе; другая группа из трех мужчин одного с доном Хуаном возраста, которые были очень близки к нему; группа из двух явно более молодых мужчин, курьеров Эмилито и Хуана Тумы; и, наконец, группа молодых южных женщин, которые казались родственницами друг друга, Марты и Терезы. В другое время этот мир казался состоящим из четырех отдельных домов, расположенных весьма далеко один от другого в различных районах мексики. Один был составлен из двух западных женщин Зулейки и Зойлы, Сильвио Мануэля и их курьера Марты. Второй состоял из восточных женщин Кармелы и Гермелинды, Висенте и их курьера Хуана Тумы. Еще один из южных женщин Сесилии и Делии, курьера дона Хуана Эмелито и курьера Терезы. Последний - из северных женщин Нелиды и Флоринды и дона Хенаро.
Согласно дону Хуану, его мир не имел такой гармонии и равновесия, как у его бенефактора. Единственные две женщины, которые полностью уравновешивали друг друга и выглядели, как две двойняшки, были его северные воины Нелида и Флоринда. Нелида однажды в случайном разговоре рассказала мне, что они так похожи, что даже группа крови у них одинаковая.
Для меня одним из самых приятных сюрпризов в наших взаимоотношениях явилась трансформация Зулейки и Зойлы, которые показались мне столь отвратительными при первом знакомстве. Они оказались, как и говорил дон Хуан, самыми трезвыми и преданными своему делу воинами, каких только можно было себе представить. Я не мог поверить своим глазам, когда увидел их вновь. Их период безумия прошел и они выглядели хорошо одетыми мексиканскими дамами, высокими, темными и мускулистыми, со сверкающими темными глазами, подобными осколкам блестящего черного обсидиана. Они смеялись и подшучивали надо мной по поводу того, что произошло в ночь нашей первой встречи, как если бы участниками там были другие, а сами они не имели к этому никакого отношения. Я легко мог представить себе кошмар дона Хуана с западными воинами его бенефактора. Я абсолютно не мог себе поверить, что Зулейка и Зойла могут превращаться в тех невыносимых тошнотворных существ, которых я встретил в первый раз. Мне пришлось потом неоднократно быть свидетелем их метаморфоз, однако я никогда не мог судить о них так сурово, как делал это при нашей первой встрече. Их выходки вызывали у меня потом главным образом печаль.
Но самым большим сюрпризом для меня оказался Сильвио Мануэль. В темноте нашей первой встречи я представлял его себе внушительным мужчиной, сверхсильным гигантом. На самом деле он был малюткой, хотя и ширококостным малюткой. Его тело было телом жокея - небольшое, но очень пропорциональное. Мне он показался похожим на гимнаста. Его физический контроль над телом был таким замечательным, что он мог, как лягушка, раздуться почти вдвое толще, чем был на самом деле, сокращая все мышцы своего тела. Он делал поразительные демонстрации того, как он мог разъединять свои суставы и ставить их на место без малейших признаков боли. Глядя на Сильвио Мануэля, я всегда испытывал глубокое, в чем-то незнакомое чувство страха. Мне он казался похожим на выходца из другого времени. Окраска его кожи была темной, как у бронзовой статуи. Черты его лица были острыми; его горбатый нос, толстые губы и широко расставленные щелочки глаз делали его похожим на стилизованную фреску майя. Большую часть дня он был дружелюбным и теплым, но как только сгущались сумерки, он становился неизмеримо далеким. Его голос изменялся. Он садился в темном углу и позволял темноте поглотить себя. Все, что оставалось от него видно, - это его левый глаз, который оставался открытым и приобретал странное сияние, подобно глазам кошек.
Второй темой, которая всплыла в процессе наших общений с воинами дона Хуана, был вопрос о контролируемой глупости. Дон Хуан однажды дал мне краткие объяснения, когда рассказывал о двух категориях, на которые по правилу делятся все женские воины, сновидящие и сталкеры. Он сказал, что все члены его партии применяют искусство сновидения и искусство красться как часть своей повседневной жизни, но те женщины, которые являются светилом сновидящих, и те, что являются светилом сталкеров, - это главные авторитеты в соответствующей деятельности. Сталкеры - это те, кто берет на себя заботы повседневного мира. Они ведут все дела и именно они имеют дело с людьми. Все, что как-либо относится к миру обычных дел, проходит через них. Сталкеры практикуют контролируемую глупость точно так же, как сновидящие практикуют искусство сновидения. Другими словами, контролируемая глупость является основой искусства сталкеров, как сны являются основой искусства сновидения. Дон Хуан сказал, что вообще самое большое достижение воина во втором внимании - это искусство сновидения, а самое большое его достижение в первом внимании - это искусство красться, искусство сталкинга. Я неправильно понял то, что делали по отношению ко мне воины дона Хуана при нашей первой встрече. Я принял их действия за трюкачество и это мнение так бы и осталось у меня до сего дня, если бы не идея контролируемой глупости. Дон Хуан сказал, что их действия со мной были мастерскими уроками в искусстве сталкинга. Он сказал мне, что этому искусству обучал его бенефактор раньше, чем чему-либо другому. Чтобы выжить среди воинов своего бенефактора, ему приходилось учиться этому искусству быстро. В моем случае, по его словам, поскольку мне не пришлось сталкиваться постоянно с его воинами, я был вынужден сначала учиться сновидению. Когда настанет нужный момент, на свет выйдет Флоринда и введет меня в сложности искусства красться. Никто другой не может разговаривать со мной об этом обдуманно, - они могут только давать мне прямые демонстрации, что они и делали при нашей первой встрече. Дон Хуан подробно объяснил мне, что Флоринда является одним из самых выдающихся практиков искусства красться, поскольку она была обучена каждой тонкости этого искусства его бенефактора и его четырьмя женскими воинами-сталкерами. Флоринда была первым женским воином, попавшим в мир дона Хуана, и из-за этого она станет моим личным проводником не только в искусстве красться, но и в загадку третьего внимания, если я когда-нибудь туда попаду. Дон Хуан не углублялся далее в этот вопрос. Он сказал, что все это подождет до тех пор, пока я не буду готов сначала учиться искусству красться, а затем войти в третье внимание. Он говорил, что его бенефактор тратил добавочное время с ним и с другими воинами на все, что относилось к овладению мастерством сталкинга. Он применял сложные розыгрыши, чтобы создать подходящий контекст для гармоничного соответствия между буквой правила и поведением воина в повседневном мире, когда он взаимодействует с людьми. Он считал это единственным способом убедить их в том, что при отсутствии самомнения есть только один способ, которым воин может взаимодействовать с социальной средой - это контролируемая глупость. Разрабатывая свои ситуации, бенефактор дона Хуана сталкивал обычно действия людей и действия воинов с требованиями правила, а затем отходил в сторону и позволял естественной драме разворачиваться самостоятельно. Глупость людей некоторое время занимает главенствующее положение и вовлекает в свое течение воинов, как и полагается по естественному ходу событий, но в конце обязательно бывает побеждена более широким планом правила.
Дон Хуан рассказывал, что сначала он противился контролю своего бенефактора над игроками в ситуациях. Он даже высказывал это ему в лицо. Его бенефактора это не задело. Он возразил, что его контроль - не более, как иллюзия, созданная орлом. Он только неуязвимый воин, и его действия - не более, как смиренная попытка отразить, как в зеркале, орла.
Дон Хуан сказал, что та сила, с которой его бенефактор приводил в исполнение свои разработки, исходила из его знания того, что орел реален и конечен и что все, что делают люди, является абсолютной глупостью. То и другое вместе составляет источник контролируемой глупости, которую бенефактор дона Хуана описывал как единственный мостик между глупостью людей и тем, что диктует орел.

11. ЖЕНЩИНА-НАГВАЛЬ

Дон Хуан говорил, что когда он был помещен под надзор двух западных женщин, чтобы те его очистили, он был также поставлен под руководство северной женщины, сравнимой с Флориндой, - сталкером номер один, которая обучала его принципам этого искусства. Она и его бенефактор дали ему настоящие средства для того, чтобы взять его под опеку трех мужских воинов, одного курьера и четырех воинов-сталкеров, которые должны были составить его партию.
Восемь женщин-видящих из группы его бенефактора выискивали отличительные конфигурации светимости и не встретили никаких затруднений в поисках мужских и женских воинов для партии дона Хуана. Дону Хуану оставалось применять на практике принципы сталкинга и взять их под свое крыло.
Первым воином явился Висенте. У дона Хуана не хватало мастерства в искусстве красться, чтобы завлечь его. Его бенефактор и северный сталкинг были вынуждены проделать основную работу. Затем пришел Сильвио Мануэль, потом Хенаро и наконец Эмилито, курьер.
Флоринда была первым женским воином, за ней последовали Зойла и Делия, а потом Кармела.
Дон Хуан сказал, что его бенефактор непреклонно настаивал, чтобы все взаимодействие с миром шло в терминах контролируемой глупости. Конечным результатом явилась потрясающая команда воинов, которая обдумывала и выполняла самые сложные задачи.
Когда все они достигли определенного мастерства в искусстве красться, его бенефактор решил время найти для них женщину-нагваль. Придерживаясь своей политики - помогать каждому действовать самостоятельно, он не спешил вводить ее в их мир не только до тех пор, пока они не стали мастерами-сталкерами, но и пока дон Хуан не научился видеть. Хотя дон Хуан и жалел о времени, потраченном на выжидание, он признавал, что их совместное усилие в том, чтобы заполучить ее, создало более крепкие узы между ними. Оно влило вторую жизнь в их решение посвятить себя поиску собственной свободы.
Его бенефактор начал развертывать свою стратегию по вовлечению в группу женщины-нагваль с того, что стал преданным католиком. Он потребовал, чтобы дон Хуан, будучи наследником его знания, вел себя, как его сын, и ходил в церковь вместе с ним. Он водил его к мессе почти ежедневно. Дон Хуан говорил, что его бенефактор, будучи очень привлекательным и разговорчивым, знакомил его в церкви со всеми, как своего сына, продолжателя рода.
Дон Хуан, по его собственным словам, в то время неотесанный деревенщина, был подавлен тем, что оказавшись в обществе, был вынужден разговаривать и рассказывать о себе. Он утешал себя мыслью, что у его бенефактора должны быть высшие причины для всего, что он делает. Он попытался, наблюдая за ним, определить, что это за причины. Действия его бенефактора были постоянны и казались совершенно открытыми. Как образцовый католик, он завоевал расположение множества людей, в особенности самого ксендза, который оказывал ему большое доверие, считая своим другом и доверенным лицом. Дон Хуан не мог себе представить, зачем ему все это нужно. Ему даже пришла в голову мысль, что, возможно, его бенефактор искренне принял католицизм. Он еще не понимал того, что воин никогда не теряет ума, - ни при каких обстоятельствах.
Недовольство дона Хуана вынужденным посещением церкви прошло, когда его бенефактор стал знакомить его с дочерьми тех людей, с которыми он уже был знаком. Это ему понравилось, хотя он и чувствовал себя не в своей тарелке. Дон Хуан решил, что его бенефактор помогает ему улучшить свою речь. Он не был ни привлекательным, ни разговорчивым, а его бенефактор говорил ему, что нагваль должен быть и тем, и другим.
Однажды в воскресенье во время мессы, после почти целого года чуть ли не ежедневного хождения в церковь, дон Хуан узнал, зачем в действительности они ходили сюда. Он стоял на коленях рядом с девушкой по имени Олинда, дочерью одного из знакомых его бенефактора. Он повернулся, чтобы обменяться с ней взглядом, что стало уже обычным после почти месячного контакта. Их глаза встретились, и внезапно дон Хуан стал видеть ее как светящееся существо и тут же увидел ее двойное строение. Олинда была двойной женщиной. Его бенефактор знал об этом с самого начала и избрал труднейший путь для того, чтобы привести дона Хуана в соприкосновение с ней. Дон Хуан признался нам, что тот момент был для него ошеломляющий. Его бенефактор знал, что дон Хуан увидел. Его миссия по сведению двойных существ вместе была закончена успешно и безупречно. Он поднялся и его глаза пробежали по всей церкви. Затем он вышел не оглядываясь: там ему больше нечего было делать.
Дон Хуан сказал, что когда его бенефактор вышел посреди мессы, все головы повернулись. Дон Хуан хотел последовать за ним, но Олинда смело схватила его за руку и удержала на месте. Тогда он понял, что сила виденья принадлежала не ему одному. Что-то пробежало через них обоих и они оказались связанными. Дон Хуан вдруг сообразил, что не только месса уже окончилась, но что они уже были вне церкви. Его бенефактор пытался успокоить мать Олинды, которая была оскорблена и опозорена их неожиданным и непозволительным проявлением привязанности.
Дон Хуан не представлял себе, что делать дальше. Он знал, что его заботой является разработать план. У него были для этого возможности, но важность события заставила его потерять уверенность в своих силах. Он забыл о своей тренировке сталкера и ушел в интеллектуальную проблему о том, следует или нет обращаться с Олиндой в рамках контролируемой глупости. Его бенефактор сказал, что ничем помочь ему не может. Его долгом было только столкнуть их, и на этом его ответственность кончалась. Теперь делом дона Хуана было предпринять необходимые шаги для того, чтобы вытащить ее из социума. Он предложил, чтобы дон Хуан учел возможность даже женитьбы на ней, если это будет то, что здесь поможет. Только после того, как она сама, по своей воле, придет к нему, он сможет помочь дону Хуану тем, что вступит с ней в контакт как нагваль. Дон Хуан попробовал формальное ухаживание. Он не был хорошо принят ее родителями, которые не могли и подумать о ком-либо из другого общественного класса, как о паре для своей дочери. Олинда не была индеанкой. Ее родители были горожанами среднего достатка, хозяевами небольшого дела. У отца были другие планы относительно своей дочери. Он пригрозил отослать ее подальше, если дон Хуан не бросит своего желания жениться на ней.
Дон Хуан сказал, что двойные существа, а особенно женщины, необычайно консервативны, даже робки. Олинда не была исключением. После их первоначальной вспышки в церкви, она была охвачена осторожностью, а затем страхом. Ее собственные реакции испугали ее. В качестве стратегического маневра его бенефактор велел дону Хуану отступать так, чтобы это выглядело, будто он уступает желанию своего отца, которому поведение девушки не понравилось, это было общим убеждением всех, бывших свидетелями инцидента в церкви. Люди сплетничали, что их выходки были настолько неприятны его отцу, что будучи столь ярым католиком, он даже перестал ходить в церковь.
Его бенефактор сказал дону Хуану, что воин не бывает осажденным. Находиться в осаде означает, что имеешь какую-то собственность, которую могут подвергнуть осаде. У воина ничего в мире нет, кроме его безупречности, а безупречности ничем нельзя угрожать. Тем не менее в битве за собственную жизнь вроде той, которую вел дон Хуан, чтобы заполучить женщину-нагваль, воин должен стратегически использовать все доступные средства. Поэтому дон Хуан решил использовать все крупинки знания искусства сталкинга, какие он имел, чтобы получить эту девушку. В конце концов он привлек Сильвио Мануэля, чтобы тот применил свое искусство мага, которое даже на той ранней стадии было поразительно, чтобы вытащить девушку.
Сильвио Мануэль и Хенаро, которые были двумя отчаянными смельчаками, пробрались в дом девушки, переодевшись старухами-прачками. Была середина дня и в доме все готовили пищу для большой группы родственников и друзей, собиравшихся приехать к обеду. Должны были состояться неофициальные проводы Олинды. Сильвио Мануэль рассчитал, что люди, увидев двух незнакомых прачек с узлами белья, решат, что это связано с отъездом Олинды, и ничего не заподозрят. Дон Хуан снабдил его предварительно и Хенаро всей необходимой информацией относительно расположения комнат в доме. Он рассказал им, что прачки обычно несут узлы выстиранного белья внутрь дома и оставляют их в кладовой комнате для глаженья. Неся здоровенные узлы белья, Сильвио Мануэль и Хенаро прошли прямо в эту комнату, зная, что Олинда в это время будет там.
Дон Хуан рассказывал, что Сильвио Мануэль, подойдя к Олинде, использовал свои гипнотические силы, заставив ее тут же потерять сознание. Они положили ее в мешок, обернули мешок простынями с ее постели и вышли, оставив тот узел, который принесли. В дверях они столкнулись с ее отцом. Тот не обратил на них никакого внимания.
Бенефактор дона Хуана чуть не вышел из себя из-за их маневра. Он приказал дону Хуану немедленно вернуть девушку домой. Он сказал, что совершенно обязательно, чтобы двойная женщина пришла в дом бенефактора по своей свободной воле, пусть без мысли присоединиться к ним, но хотя бы из-за любопытства. Дон Хуан считал, что все пропало. Вероятность пронести ее назад в ее дом назамеченными была слишком мала, однако Сильвио Мануэль нашел решение. Он предложил, чтобы 4 женщины из партии дона Хуана понесли девушку по пустынной дороге, где дон Хуан спасет ее. Сильвио Мануэль хотел, чтобы женщины притворились, будто похищают ее ради выкупа. Где-нибудь на дороге кто-либо увидит их и бросится в погоню. Преследователь нагонит их, и они бросят мешок с достаточной силой, чтобы это было убедительным. Преследователем, конечно же, будет дон Хуан, который чудесным образом окажется как раз в нужном месте и в нужное время.
Сильвио Мануэль требовал действий предельно жизненных. Он велел женщинам заткнуть девушке рот, так как к тому времени она, конечно, уже очнется и будет верещать в мешке, а затем бежать несколько миль по дороге, неся мешок. Наконец после действительно утомительной гонки, они должны бросить мешок таким образом, чтобы девушка могла быть свидетелем отчаянной схватки между доном Хуаном и четырьмя женщинами. Сильвио Мануэль сказал женщинам, что все должно быть предельно реалистичным. Он вооружил их палками и велел побить дона Хуана поубедительней прежде, чем тот прогонит их прочь. Среди женщин Зойла особенно легко поддавалась истерии. Как только они начали колотить дона Хуана, она вошла в роль, и представление получилось дух захватывающим. Она наносила дону Хуану такие могучие удары, что у того на плечах и спине все тело стало раной. В какой-то момент казалось, что похитители одержат победу. Сильвио Мануэль был вынужден выйти из своего укрытия и, притворившись прохожим, напомнить им, что это лишь розыгрыш и им пора убегать. Так дон Хуан оказался спасителем и защитником Олинды. Он сказал ей, что не сможет сам отвести ее назад к ее дому, так как сильно ранен, но он пошлет ее туда со своим набожным отцом. Она сама помогла ему дойти до дома его бенефактора.
Дон Хуан рассказывал, что ему не требовалось изображать раненого: он весь обливался кровью и еле дошел до дверей дома. Когда Олинда рассказывала его бенефактору о том, что произошло, его желание рассмеяться было столь сильным, что ему пришлось скрывать смех, притворившись рыдающим.
Дону Хуану перевязали раны и уложили в постель. Олинда стала объяснять, почему ее отец был против него, но не закончила. Бенефактор дона Хуана вошел в комнату и сказал ей, что ему ясно, судя по походке, что похитители повредили ей спину. Он предложил выправить ее, прежде чем возникнут осложнения. Олинда колебалась. Бенефактор дона Хуана напомнил ей, что похитители не шутили, - они чуть не убили его сына. Это замечание подействовало. Она прошла на половину бенефактора и позволила ему нанести ей хороший удар по лопатке. Лопатка щелкнула, Олинда вошла в состояние повышенного осознания. Он открыл ей правило, и она приняла его полностью, так же как дон Хуан. Не было ни сомнений, ни колебаний.
Женщина-нагваль и дон Хуан нашли друг в друге завершенность и спокойствие. Дон Хуан говорил, что то чувство, которое они испытывали друг к другу, не имело ничего общего ни с привязанностью, ни с потребностью. Это было скорее разделяемое физическое ощущение, что некий конечный барьер сломан внутри них и они являются одним и тем же существом.
Дон Хуан и его женщина-нагваль несколько лет работали вместе, как предписывало правило, чтобы собрать группу из четырех женщин-сновидящих, которыми оказались Нелида, Зулейка, Сесилия и Гермилинда, и трех курьеров: Хуана-Тумы, Терезы и Марты. Это явилось еще одним случаем, когда прагматическая природа стала ясной для дона Хуана: все они были как раз такими, какими они должны были оказаться согласно правилу. Их приход означал новый цикл для каждого, включая бенефактора дона Хуана и его партию. Для дона Хуана и его воинов это означало цикл сновидения, а для его бенефактора и его воинов - период ни с чем не сравнимой безупречности в поступках.
Его бенефактор объяснил дону Хуану, что когда он был молодым и был впервые познакомлен с правилом, как средством освобождения, то он был на седьмом небе - весь переполнен радостью. Свобода была для него реальностью за ближайшим углом. Когда он дорос до понимания природы правила, как карты, его надежды и оптимизм удвоились. Позднее трезвость затопила его жизнь. Чем старше он становился, тем меньше шансов он видел для своего успеха и успеха своей партии. В конце концов он убедился, что вне зависимости от того, что они делают, шансы против были слишком велики, чтобы их скованное человеческое сознание когда-нибудь полетело свободным. Он смирился с самим собой и со своей судьбой и сдался поражению. Он сказал орлу из самой глубины, что он рад и Гордится тем, что его осознание будет съедено. Он приглашает орла к этому. Дон Хуан рассказывал нам, что такое же настроение разделялось всеми членами партии его бенефактора. Свобода, о которой говорилось в правиле, была чем-то таким, что они считали недостижимым. Они уловили отблески той уничтожающей силы, которой был орел, и чувствовали, что у них нет ни единого шанса выстоять против нее. Все они, тем не менее, согласились, что проживут свои жизни безупречно без всяких причин, кроме самой безупречности.
Дон Хуан сказал, что его бенефактор со своей партией, несмотря на чувство своей неадекватности или, может быть, по причине такого чувства, нашли свою свободу. Они вошли в третье внимание, хотя и не группой, а один за другим. Тот факт, что они нашли проход, был конечным подтверждением истины, содержащейся в правиле. Последним покидал мир осознания повседневной жизни его бенефактор. Действуя в соответствии с правилом, он взял с собой и женщину-нагваль. Когда они оба растворились в полном осознании, дон Хуан и все его воины как бы взорвались изнутри, - он не мог найти другого сравнения, чтобы описать чувство при насильственном забвении всего, чему они были свидетелями в мире его бенефактора.
Кто никогда ничего не забывал, так это Сильвио Мануэль. Именно он привлек дона Хуана к непосильному труду по вторичному сведению вместе всех членов их группы, которые рассеялись, кто куда. Затем он погрузил их в задачу отыскания целостности самих себя. У них ушли годы на то, чтобы выполнить обе эти задачи.
Дон Хуан очень много говорил на тему о забывании, но только в связи с их огромными трудностями в том, чтобы вновь собраться и начать все с начала уже без своего бенефактора. Он никогда не объяснял нам, что это значит - забыть или найти целостность самого себя. В этом отношении он был верен учению своего бенефактора - только помогать нам действовать самостоятельно. Для этого он обучил Горду и меня совместному видению и сумел показать нам, что хотя человеческие существа и кажутся видящему светящимися яйцами, яйцевидная форма - лишь внешний кокон, скорлупа светимости, которая скрывает в себе крайне интригующую, захватывающую, гипнотизирующую сердцевину, состоящую из концентрических колец желтоватой светимости, цвета пламени свечи. Во время нашего последнего сеанса он позволил нам видеть людей, снующих вокруг церкви. Был конец дня, почти сумерки, но существа внутри своих прочных, светящихся коконов излучали достаточно света, чтобы предельно ясно освещать все вокруг. Зрелище было чудесным.
Дон Хуан объяснил, что та яйцевидная скорлупа, которая казалась такой яркой, на самом деле была тусклой. Светимость исходила из блестящей сердцевины. Фактически скорлупа, наоборот, притупляла их светимость. Дон Хуан сказал нам, что скорлупа должна быть сломана для того, чтобы освободить существо. Она должна быть сломана изнутри и в нужное время, точно так же, как проламывают свою скорлупу те существа, что выводятся из яйца.
Если им не удается этого сделать, они задыхаются и погибают. И так же, как существа, которые вылупливаются из яйца, воин не может проломить скорлупу своей светимости раньше положенного срока.
Дон Хуан сказал нам, что потеря человеческой формы является единственным средством проломить эту скорлупу - единственным средством освобождения той захватывающей, светящейся сердцевины - сердцевины осознания, которая является пищей орла. Сломить эту скорлупу означает вспомнить другого себя и придти к целостности самого себя.
Дон Хуан и его воины пришли к целостности самих себя и затем обратились к своей последней задаче, которая состояла в том, чтобы найти новую пару светящихся двойных существ.
По словам дона Хуана, они считали это простым делом, - все остальное было пока для них относительно легким. Они не представляли себе, что кажущаяся легкость их достижений была следствием мастерства и личной силы бенефактора.
Их попытки найти новую пару двойных существ оказались бесплодными. Во всех своих поисках они ни разу не натолкнулись на двойную женщину. Они нашли несколько двойных мужчин, но все они были хорошо обеспеченными, занятыми, процветающими и настолько довольными своей жизнью, что было бесполезно и подходить к ним. Им не было нужды искать целей жизни: они считали, что уже нашли ее. Дон Хуан сказал, что однажды понял, что и он сам и его группа старятся и казалось, что у них не было никакой надежды выполнить свою задачу. Это было первый раз, когда они ощутили жало отчаяния и бессилия.
Сильвио Мануэль настоял на том, что им следует взять себя в руки и жить безупречно без надежды найти свою свободу. Дон Хуан считал допустимым, что это действительно может быть ключом ко всему. В этом аспекте он оказался идущим по следам своего бенефактора. Он пришел к признанию того, что неодолимый пессимизм побеждает воина в определенной точке его пути. Чувство поражения или, может быть, более точно - чувство своей недостойности - находит на него почти незаметно.
Дон Хуан сказал, что раньше он, бывало, посмеивался над намерениями своего бенефактора и никак не мог поверить, что тот горюет всерьез.
Несмотря на протесты и предупреждения Сильвио Мануэля, дон Хуан считал все это гигантским розыгрышем, призванным научить их чему-то.
Поскольку он не мог поверить, что сомнения его бенефактора реальны, то не мог поверить и тому, что решение его бенефактора жить безупречно без надежды на свободу было искренним.
Когда до него, наконец, дошло, что его бенефактор со всей серьезностью признал свое поражение, то ему стало ясно и то, что решение воина жить безупречно, несмотря ни на что, нельзя рассматривать как стратегию, направленную на достижение успеха. Дон Хуан и его партия сами подтвердили эту истину, когда они поняли, как непреложный факт, что шансы против них неимоверны. Он сказал, что в такие моменты верх берет тренировка в течение всей жизни, и воин входит в состояние абсолютного смирения.
Когда истинная нищета его человеческих ресурсов становится неоспоримой, воину не остается ничего другого, как отступить назад и склонить голову. Дон Хуан поражался, что такое решение не оказывало, казалось, никакого влияния на женских воинов партии. Казалось, что поражение оставляло их незатронутыми. Он сказал нам, что заметил это в партии своего бенефактора: женщины никогда не были так озабочены и так мрачны из-за своей судьбы, как мужчины. Они, казалось просто присоединились к суждению бенефактора дона Хуана и последовали за ним, не показывая ни эмоциональной усталости, ни измотанности. Если женщины и были задеты на каком-то уровне, они оставались к этому безразличны. Быть занятыми - вот все, что имело для них значение. Казалось, только мужчины бросали вызов свободе и ощутили ответный удар.
В своей группе дон Хуан наблюдал такой же контраст. Женщины охотно согласились с ним, когда он сказал, что ресурсов у него недостаточно. Он мог сделать единственное заключение: что женщины, хотя они никогда не упоминали об этом, с самого начала никогда и не верили, что у них есть какие-либо ресурсы. Как следствие этого, они никак не могли чувствовать разочарование или отчаяние, обнаружив, что они бессильны. Они знали это с самого начала.
Он рассказал нам, что причина, по которой орел требовал вдвое больше женских воинов, чем мужских, была как раз в том, что женщины имеют врожденное равновесие, которого нет у мужчин. В критический момент именно мужчины впадают в истерику и совершают самоубийство, если они решат, что все потеряно. Женщина может убить себя из-за направления к цели, но не из-за падения той системы, к которой она окажется принадлежащей.
После того, как дон Хуан и его партия воинов отказались от надежды или скорее, как это выразил дон Хуан, когда мужские воины достигли каменистого дна, а женщины нашли подходящие способы успокоить их, дон Хуан, наконец, наткнулся на двойного мужчину, к которому он мог подойти. Этим двойным мужчиной был я. Он сказал, что поскольку никто в своем здравом уме не пойдет добровольно на такое противоестественное дело, как битва за свободу, ему пришлось последовать учению своего бенефактора в истинном стиле сталкинга заманить меня, так же как он заманил членов своей партии. Ему нужно было быть со мной одному в таком месте, где бы он мог бы применить физическое давление на мое тело, причем было совершенно необходимо, чтобы я пришел туда по своей воле. Он заманил меня в свой дом с большой легкостью. Как он говорил, захватить двойного мужчину никогда не бывает большой проблемой. Трудность состоит в том, чтобы найти такого, который был бы доступен.
Этот первый визит в его дом прошел, с моей повседневной точки зрения, без всяких событий. Дон Хуан был очарователен и шутил со мной. Он привел разговор к теме усталости, которую испытывает тело водителя, когда тот долго пробудет за рулем; эта тема мне, как студенту-антропологу, казалась совсем посторонней. Затем он бросил случайное замечание, что моя спина выглядит чуть искривленной, и, не говоря больше ни слова, положил руку мне на грудь, выпрямил меня и нанес мне мощный хлопок по спине. Он застал меня настолько врасплох, что я потерял сознание. Когда я вновь открыл глаза, я чувствовал так, как если бы он сломал мне спину, но я знал, что я другой. Я был кем-то другим, а не тем мной, которого я знал. С этих пор, когда бы я ни встречал его, он смещал меня из правостороннего осознания в левое, а затем раскрывал мне правило. Почти сразу же после того, как он нашел меня, дон Хуан встретился с двойной женщиной. Он не приводил меня с ней в соприкосновение путем какой-либо схемы, как поступил с ним его бенефактор, а изобрел розыгрыш, такой же эффективный и разработанный, как у его бенефактора, путем которого он сам заманил и вовлек двойную женщину. Он взял на себя этот труд, потому что считал обязанностью бенефактора вовлечь обоих двойных существ сразу после нахождения, а уж затем свести их вместе, как партнеров по невообразимому предприятию.
Он рассказывал мне, что однажды, живя в аризоне, он пришел в правительственное учреждение, чтобы заполнить какое-то прошение. Дама в справочном окне отправила его к служащей в другом секторе и, не глядя, показывала налево. Он проследил за направлением ее вытянутой руки и увидел двойную женщину. Когда он принес свое прошение к ней, то понял, что это еще совсем молоденькая девушка. Она сказала, что к прошениям никакого отношения не имеет, однако из симпатии к бедному старому индейцу она уделила время, чтобы помочь ему оформить прошение. Требовались определенные юридические документы - документы, которые находились у дона Хуана в кармане, но он изобразил полное невежество и беспомощность. По его поведению выходило, что бюрократическая организация является для него полной загадкой. По словам дона Хуана, ему совсем нетрудно было изображать полную безмозглость: все, что для этого требовалось, так это вернуться к тому, что когда-то было его нормальным сознанием.
В его задачи входило продлить контакт с этой девушкой столь долго, сколько удастся. Его наставник говорил ему, что двойные женщины очень редки, и он убедился в этом сам в своих поисках. Он предупреждал также, что такие женщины имеют внутренние ресурсы, делающие их очень изменчивыми. Дон Хуан опасался, что если не станет вести свою игру мастерски, она может просто сбежать.
Он играл на ее симпатии, чтобы выиграть время. Он создал дальнейшие отсрочки, притворившись, что юридические документы потеряны. Почти каждый день он приносил ей разные бумажки; она прочитывала их и с сожалением говорила ему, что эти справки не те, какие нужны. Она была настолько тронута его жалким положением, что вызвалась даже заплатить адвокату, чтобы тот оформил удостоверение об утрате документов.
Через 3 месяца таких хождений дон Хуан решил, что пришло время извлечь документы на свет. К этому времени она уже привыкла к нему и чуть ли не ждала его появления каждый день. Он пришел в последний раз, чтобы выразить свою благодарность и попрощаться. Он сказал, что был бы рад преподнести ей подарок, чтобы выразить свою признательность, но у него нет денег даже на еду. Она была тронута его прямотой и пригласила его к ленчу. Пока они ели, он говорил, что подарок не обязательно должен быть предметом, который покупают; это может быть нечто такое, что дают только глазам получателя, - нечто, о чем скорее можно помнить, чем владеть этим. Она была заинтригована его словами.
Он напомнил ей, что она выразила сочувствие к индейцам и их нищенскому существованию. Он спросил ее, не хочет ли она взглянуть на индейцев в другом свете - не как на нищих, а как на артистов. Он сказал ей, что знаком с одним стариком, который является последним в династии танцоров силы. Он заверил ее, что этот человек станцует для нее по его просьбе и, более того, пообещал ей, что она никогда в жизни не видела ничего подобного и не увидит вновь. Этот танец - нечто такое, чему свидетелями бывают лишь индейцы.
Ей такая идея понравилась. Она посадила его в свою машину после работы и они поехали к холмам, где, по словам дона Хуана, жил тот индеец. Он направил ее к своему дому; он попросил ее остановить машину в отдалении и остаток пути они пошли пешком.
Прежде чем они достигли дома, он остановился и начертил на мягкой песчаной дорожке носком ноги линию. Он сказал ей, что эта линия граница и стал уговаривать ее перейти ее. Сама женщина-нагваль рассказывала мне, что вплоть до этого момента она была очень заинтересована возможностью посмотреть на настоящего индейского танцора, но когда старый индеец начертил на земле линию и назвал ее границей, она стала колебаться. Затем она уже действительно встревожилась, когда он сказал ей, что эта граница для нее одной и что однажды переступив через нее, теряешь всякую возможность вернуться.
Индеец явно видел ее напряженность и попытался успокоить ее. Он вежливо погладил ее по руке, заверив, что с ней не случится ничего плохого, пока он рядом. Границу можно считать, сказал он, как бы символической платой танцору, потому что он не хочет денег. Ритуал заменил деньги и требовал, чтобы она по своему желанию переступила границу. Старый индеец весело переступил линию и сказал ей, что для него это просто индейская чепуха, но что танцору, наблюдавшему за нами из дома, следует польстить, если она хочет увидеть его танец.
Она говорила, что внезапно ощутила такой испуг, что не могла двинуться с места, чтобы переступить линию. Старый индеец сделал попытку убедить ее, говоря, что переступание через эту границу благотворно сказывается на теле: переступая ее, он не только чувствует себя моложе, но и действительно делается моложе, - такую силу имеет эта граница.
Чтобы продемонстрировать это, он перешел обратно - и немедленно его плечи опустились, углы рта упали, глаза потеряли свой блеск. Женщина-нагваль не могла отрицать тех различий, которые производил переход линии. Дон Хуан перешел линию в третий раз. Он глубоко дышал, расправляя грудь, его движения стали смелыми и четкими.
Женщина-нагваль сказала, что тут ей пришла в голову мысль, не стоят ли за всем этим какие-либо сексуальные намерения. Ее машина осталась слишком далеко позади, чтобы броситься бежать к ней. Единственное, что она могла сделать, так это убеждать саму себя, что глупо так бояться старика-индейца. Тогда старик еще раз воззвал к ее разуму и ее чувству юмора. Заговорщицким тоном, как бы с неохотой открывая ей секрет, он сказал ей, что просто притворился молодым, чтобы сделать приятное танцору, и что если она не поможет ему, перейдя линию, он может в любую минуту свалиться без сил от того перенапряжения, которое от него потребовалось, чтобы ходить, не сгорбившись.
Он прошел туда и обратно через линию, чтобы показать ей, каких неимоверных усилий требует от него такая пантомима.
Женщина-нагваль говорила, что в его умоляющих глазах отражалась боль, которую испытывало старое тело, подражая молодости. Она перешагнула линию, чтобы помочь ему и разделаться со всем этим; она хотела ехать домой.
В тот момент, когда она пересекла линию, дон Хуан сделал невероятный прыжок и заскользил над крышей дома. Женщина-нагваль сказала, что он летел, как огромный бумеранг. Когда он приземлился рядом с ней, она упала на спину. Ее испуг превосходил все, что она когда-либо испытывала, но таким же было и ее возбуждение от того, что она была свидетельницей такого чуда. Она даже не спрашивала, каким образом он выполнил такой великолепный подвиг. Ей хотелось побежать обратно к своей машине и мчаться домой. Старик помог ей подняться и извинился за то, что подшутил над ней. В действительности, сказал он, танцором являлся он сам и его полет над домом как раз и был его танцем. Он спросил ее, обратила ли она внимание на направление его полета. Она повела рукой против часовой стрелки. Он отечески погладил ее по голове и сказал, что это очень примечательно, что она была столь внимательна.
Затем он сказал, что она, возможно, повредила себе спину при падении и он не может отпустить ее просто так, не убедившись, что все в порядке. Он смело распрямил ей плечи, поднял ее подбородок и затылок, как бы указывая, как распрямить спину. Затем он нанес ей мощный шлепок между лопатками, буквально выбив весь воздух у нее из легких. Какое-то мгновение она не могла дышать и потеряла сознание.
Придя в себя, она увидела, что оказалась внутри его дома. Из носа у нее шла кровь, в ушах звенело, дыхание было ускоренным, глаза она не могла сфокусировать. Он посоветовал ей делать глубокие вдохи на счет 8. Чем дольше она дышала, тем больше все прояснялось.
Она рассказывала мне, что в какой-то момент вся комната засветилась. Все засияло желтоватым светом. Она застыла и больше не могла дышать глубоко; желтый свет к тому времени так сгустился, что стал напоминать туман, затем туман превратился в желтоватую паутину. В конце концов он рассеялся, но весь мир оставался еще некоторое время однородно желтоватым.
Затем дон Хуан заговорил с ней. Он вывел ее из дома и показал ей, что весь мир разделен на две половины: левая сторона была чистой, а правая затянута желтоватым туманом. Он сказал ей, что чудовищно думать, будто мир познаваем или что мы сами являемся познаваемыми. Он сказал ей, что то, что она воспринимает, загадка, неразрешимая задача, которую можно воспринимать лишь со смирением и почтением. Затем он открыл ей правило. Ее ясность мысли была столь интенсивной, что она поняла все, что он говорил. Правило казалось ей само собой разумеющимся и очевидным. Он объяснил ей, что две половины человеческого существа полностью отдельны и чтобы сорвать печать и пройти с одной стороны на другую, требуется огромная дисциплина и целеустремленность. Двойные существа имеют огромное преимущество: состояние двойственности позволяет легко передвигаться между отделами на правой стороне. Невыгодность положения двойственных существ в том, что, имея два отдела, они оседлы, консервативны и боятся перемены. Дон Хуан сказал ей, что его намерением было заставить ее передвинуться из ее крайнего правого отдела в ее более светлый и острый левый отдел правой стороны, но вместо этого по какой-то необъяснимой причине его удар послал ее через всю ее двойственность из ее повседневного крайнего правого отдела в ее крайний левый отдел. Он 4 раза пытался вернуть ее назад к обычному состоянию осознания, но безуспешно, однако его удары помогли ей включать и выключать по желанию свое восприятие стены тумана.
Хотя у дона Хуана и не было такого намерения, он был прав, говоря, что та линия была односторонней границей для нее. Перейдя ее однажды, она, точно так же как и Сильвио Мануэль, уже никогда не вернулась.
Когда дон Хуан свел женщину-нагваль и меня лицом к лицу, никто из нас не знал о существовании другого, однако мы мгновенно почувствовали, что знакомы друг с другом.
Дон Хуан знал по своему опыту, что равновесие, которое двойные существа испытывают в компании друг друга, неописуемо и уж слишком коротко. Он сказал нам, что мы были сведены вместе силой, невосприемлимой для нашего разума, и что единственное, чего мы не имеем, - это времени. Каждая минута может быть последней, поэтому проживать ее надо одухотворенно.
После того, как дон Хуан свел нас вместе, все, что оставалось ему и воинам, - найти четырех женщин-сталкеров, трех мужских воинов и одного мужчину-курьера, чтобы создавать нашу партию. Для этого дон Хуан нашел Лидию, Жозефину, Горду, Розу, бениньо, Нестора, Паблито и курьера Элихио. Каждый из них был копией в недоразвитой форме членов собственной партии дона Хуана.

12. НЕДЕЛАНИЕ СИЛЬВИО МАНУЭЛЯ

Дон Хуан и его воины отстранились, дав место женщине-нагвалю и мне претворить в действие правило, то есть вести к свободе, питать и поддерживать 8 воинов. Все, казалось, было в совершенном порядке и то же время что-то было не так.
Первая группа женских воинов, которых нашел дон Хуан, была сновидящими, тогда как им полагалось быть сталкерами. Он не знал, чем объяснить такую аномалию. Он мог только сделать заключение, что сила поставила его на тропу этих воинов так, что отказаться от них было невозможно.
Была еще одна поразительная аномалия, которая еще больше озадачивала дона Хуана и его воинов: трое женских и трое мужских воинов были неспособны войти в состояние повышенного сознания, несмотря на титанические усилия дона Хуана. У них замутнялось сознание, сбивался фокус зрения, но они не могли сломать печать, мембрану, разделяющую две половины. Их прозвали пьяницами, потому что они начинали качаться, теряя мышечную координацию. Только курьер Элихио и Горда были с необычайной степенью осознания, особенно Элихио, который был на равных с любым из людей дона Хуана.
Трое девушек сблизились между собой и образовали непоколебимую единицу. Так же сделали трое мужчин.
Группы из трех человек, когда правило предписывало 4, - были чем-то зловещим. Число 3 - это символ динамики, изменения движения и превыше всего символ ревитализации.
Правило не служило больше картой, и тем не менее было совершенно невообразимым, чтобы где-то вкралась ошибка. Дон Хуан и его воины считали, что правило не делает ошибок. Они пытались решить этот вопрос в своих сновидениях и в своем виденьи. Они думали и над тем, что, возможно, они были слишком торопливы и просто не видели, что эти трое женщин и трое мужчин были непригодными.
Дон Хуан признался мне, что он видел тут два взаимосвязанных вопроса. Первый - прагматическая проблема нашего присутствия среди них, второй касался надежности правила. Его бенефактор привел их к уверенности, что правило охватывает все, с чем может столкнуться воин. Он не подготовил их к такому случаю, когда правило может оказаться неприложимым.
Горда сказала, что у женщин из партии дона Хуана никогда не было проблем со мной, только мужчины были в растерянности: для мужчин было непонятным и неприемлемым, что правило могло быть неприменимым в моем случае.
Женщины, однако, были уверены, что раньше или позже причина моего появления среди них станет ясной. Я наблюдал, как женщины держались в стороне от эмоционального замешательства и, кажется, были полностью безразличны к тому, чем все кончится. Они, казалось, знали без всяких разумных оснований, что и мой случай каким-то образом входит в правило. В конце концов я определенно помог им тем, что принял свою роль. Благодаря женщине-нагваль и мне, дон Хуан и его партия завершили свой цикл и были почти свободны.
Ответ пришел к ним, наконец, через Сильвио Мануэля. Его видение открыло, что 3 сестренки и Хенарос не были непригодными, скорее я был не тем нагвалем, который был им нужен. Я был неспособен вести их, потому что имел никем не заподозренную конфигурацию, которая не укладывалась в схему, данную правилом, конфигурацию, которую дон Хуан, как видящий, проглядел. Мое светящееся тело давало видимость четырех отделов, тогда как в действительности их было только 3. Существовало другое правило для того, что называлось "трехзубчатым нагвалем". Я подпадал под это правило. Сильвио Мануэль сказал, что я подобен птице, которую вывели теплом и заботой птицы другого вида. Все они, все же, должны были помочь мне так же, как и я был обязан сделать все возможное для них, хотя я и не подходил им.
Дон Хуан взял ответственность за меня на себя, поскольку это он ввел меня в их среду, но мое присутствие среди них вынудило их максимально выкладываться в поисках двух ответов: объяснение того, что я делаю среди них, и решения проблемы, что им в связи с этим нужно делать.
Сильвио Мануэль очень быстро нашел решение, как вывести меня из их среды. Он взял на себя задачу руководить планом, но поскольку у него не было ни терпения, ни энергии, чтобы иметь дело со мной лично, он поручил дону Хуану действовать вместо него.
Целью Сильвио Мануэля было подготовить меня к тому моменту, когда курьер, несущий правило, применимое к "трехзубчатому нагвалю", будет у меня. Он сказал, что в его задачу не входит раскрывать эту часть правила. Я должен ждать, как должны ждать и все остальные, пока не придет нужное время.
Существовала еще одна серьезнейшая проблема, которая усиливала путаницу. Она касалась Горды и в конечном счете - меня. Горда была принята в мою партию как южная женщина. Дон Хуан и его видящие подтверждали это. Она, казалось, относится к той же категории, что Сесилия, Делия и другие женщины-курьеры. Сходство было неоспоримым. Затем Горда потеряла весь свой излишний вес и как бы вдвое уменьшилась. Перемена была столь радикальной и глубокой, что она превратилась уже во что-то иное.
Она долгое время оставалась незамеченной, просто потому, что все другие воины были заняты моими трудностями,
Однако ее перемена была настолько разительной, что они были вынуждены сфокусироваться на ней, и тут они увидели, что она вовсе не является южной женщиной. Объемы ее тела обманули их предыдущее видение. Они припомнили тогда, что уже с первого момента, как она появилась у них, она не могла близко сойтись с Сесилией, Делией и другими южными женщинами.
С другой стороны, она была прямо таки очарована и на короткой ноге с Нелидой и Флориндой, потому что она в действительности всегда была подобна им. Это означало, что в моей группе имеются две северные сновидящие - Горда и Роза, а это грубое нарушение правила.
Дон Хуан и его воины были более, чем озадачены. Они поняли все случившееся как знак, как указание на то, что весь ход событий принял какой-то непредвиденный оборот. Поскольку они не могли принять идею того, что человеческая ошибка способна пересилить правило, они решили, что были вынуждены ошибиться в результате высшей команды, по причинам, которые были трудны для понимания, но тем не менее реальны.
Они рассматривали вопрос о том, что же делать дальше, но прежде, чем кто-либо из них наткнулся на ответ, истинно южная женщина, донья Соледад, вышла на сцену с такой силой, что для них оказалось совершенно невозможно отказаться от нее. Она подходила под правило. Она была сталкером.
Ее присутствие на какое-то время сбило нас с толку, потому что некоторое время казалось, что она собирается вытолкнуть нас на другую платформу. Флоринда взяла ее под свое крыло, чтобы проинструктировать в искусстве сталкинга, но какую бы пользу это ни приносило, этого было недостаточно, чтобы остановить ту странную потерю энергии, которую я чувствовал, - опустошенность, которая, казалось, увеличилась.
Затем, однажды, Сильвио Мануэль сказал, что в своих сновидениях он получил великолепный план. Он был оживленным и отправился обсудить его детали с доном Хуаном и другими воинами. Женщина-нагваль была включена в их обсуждение, а я нет, это заставило меня заподозрить, что они не хотят, чтобы я узнал о том, что же Сильвио Мануэль открыл относительно меня.
Я выложил каждому из них свои подозрения. Все они смеялись надо мной, кроме женщины-нагваль, которая сказала мне, что я прав.
Сновидения Сильвио Мануэля открыли причину моего присутствия среди них, но мне придется покориться своей судьбе, а это значит - не знать природы моей задачи до тех пор, пока я не буду готов к этому.
В ее тоне была такая бесповоротность, что я мог только безоговорочно принять все, что она сказала. Я думаю, что если бы дон Хуан или Сильвио Мануэль сказали мне то же самое, я не принял бы это так легко. Она сказала также, что не соглашалась с доном Хуаном и остальными, она считала, что меня следовало проинформировать об общей цели их действий, хотя бы только для того, чтобы избежать ненужных трений и сопротивления.
Сильвио Мануэль намеревался подготовить меня к моей задаче, введя непосредственно во второе внимание. Он планировал ряд смелых действий, которые должны были стимулировать мое осознание.
В присутствии всех остальных он сказал, что берет на себя руководство мною и что он перемещает меня в свою область силы - в ночь. Объяснения, которые он дал, заключались в том, что в его сновидении ему предстал ряд неделаний. Эти неделания предназначались для меня и Горды как исполнителей и женщины-нагваль в качестве наблюдателя.
Сильвио Мануэль испытывал благоговейный страх перед женщиной-нагваль, и у него были о ней только слова восхищения. Он сказал, что она обучается сама собой. Она могла во всем действовать на равных с ним самим или с любым из членов партии воинов.
У нее не было опыта, но она могла манипулировать своим вниманием любым образом, как ей было нужно. Он признавался, что ее совершенство было для него не меньшей загадкой, чем мое присутствие среди них, и что ее чувство цели и ее убежденность были настолько остры, что я был ей не пара.
Он, фактически, попросил Горду оказывать мне особую поддержку, чтобы я мог выдержать контакт с женщиной-нагваль.
Для нашего первого неделания Сильвио Мануэль сконструировал деревянную клетку, достаточно большую, чтобы вместить Горду и меня, если мы сядем спиной к спине с прижатыми к груди коленями. Клетка имела решетчатую крышку, чтобы обеспечить приток воздуха. Мы с Гордой должны были забраться внутрь и сидеть в полной темноте и в полном молчании, не засыпая. Он начал с того, что отправлял нас в ящик на короткое время; затем, когда мы привыкли к процедуре, он стал увеличивать время, пока не смогли проводить в ней целую ночь, не двигаясь и не засыпая.
Женщина-нагваль оставалась около нас, чтобы следить за тем, как бы мы не сменили уровень осознания от усталости. Сильвио Мануэль сказал, что нашей обычной тенденцией в необычных стрессовых условиях является смена состояния повышенного сознания на нормальное или же наоборот.
Общим эффектом этого неделания каждый раз, как мы его выполняли, было ни с чем не сравнимое чувство отдыха, что было полной загадкой для меня, поскольку мы ни минуты не спали в течение всего нашего ночного бдения.
Я связал это чувство отдыха с тем фактом, что мы находились в состоянии повышенного сознания, но Сильвио Мануэль сказал, что одно с другим никак не связано, что чувство отдыха возникает от сидения с поднятыми коленями.
Второе неделание состояло в том, что надо было лечь на землю, свернувшись по-собачьи почти в утробную позу, лежа на левом боку и лбом упираясь в сложенные руки. Сильвио Мануэль настаивал, чтобы мы держали глаза закрытыми как можно дольше, открывая их только тогда, когда он командовал нам сменить позу, и лечь на правый бок. Он говорил нам, что цель этого неделания состоит в том, чтобы позволить нашему слуху отделиться от зрения. Как и раньше, он постепенно увеличивал продолжительность такого лежания, пока мы не смогли проводить так целую ночь в слуховом бодрствовании.
После этого Сильвио Мануэль был готов перевести нас в другое поле деятельности. Он объяснил, что в первых двух неделаниях мы сломали некие барьеры в восприятии, пока были прикованы к земле. По аналогии он сравнил человеческие чувства с деревьями.
Мы подобны подвижным деревьям. Мы определенным образом укоренились в земле. Наши корни транспортабельны, но это не освобождает нас от грунта. Он сказал, что для установления равновесия мы должны выполнить третье неделание, вися в воздухе. Если мы добьемся успеха в том, чтобы направлять свое намерение, пока будем свисать с дерева в кожаных корсетах, тосформируем своим намерением треугольник, основание которого будет на земле, а вершина в воздухе. Сильвио Мануэль считал, что мы до такой степени собрали свое внимание первыми двумя неделаниями, что сможем в совершенстве выполнять третье с самого начала.
Однажды ночью он подвесил меня и Горду в двух отдельных корсетах, подобных плетенным стульям.
Мы сели в них, и он поднял нас через блок к самым высоким толстым ветвям высокого дерева. Он хотел, чтобы мы обратили внимание на осознание дерева, которое, как он сказал, будет давать нам сигналы, поскольку мы его гости. Он оставил женщину-нагваль на земле, чтобы она время от времени окликала нас по имени в течение всей ночи.
Будучи подвешенными к дереву бесчисленное количество раз, пока мы занимались этим неделанием, мы испытали могучий поток физических ощущений, подобных слабым уколам электрического импульса.
В течение первых 3-4 попыток дерево, казалось, противилось нашему вторжению. Затем, когда это прошло, импульсы стали сигналами мира и равновесия. Сильвио Мануэль рассказал нам, что осознание дерева берет свое питание из глубин земли, а осознание подвижных существ берет его с поверхности.
В дереве отсутствует чувство конфликта, тогда как движущиеся существа наполнены им до краев.
Он исходил из того, что восприятие испытывает глубокое потрясение, когда мы оказываемся в состоянии покоя в темноте. Наш слух при этом занимает ведущее положение и сигналы от всех живых и существующих тварей могут быть замечены не только при помощи нашего слуха, но и при помощи комбинации слуховых и зрительных чувств, расположенных в этом порядке. Он сказал, что в темноте, особенно, когда ты подвешен, глаза занимают подчиненное положение по отношению к ушам.
Как мы с Гордой убедились, он был абсолютно прав. При помощи третьего неделания он дал нашему восприятию окружающего мира третье измерение.
Затем он сказал нам с горой, что следующий комплекс из трех упражнений неделания будет существенно иным и более сложным. Они будут иметь отношение к поведению в другом мире. Обязательным требованием здесь было доводить до максимума эффект этих упражнений перемещением времени действия на вечерние или предрассветные сумерки. Он сказал нам, что первое неделание второго комплекса состоит из двух стадий. На первой стадии мы должны провести себя в самое обостренное из наших состояний повышенного сознания, чтобы можно было заметить стену тумана, когда это будет достигнуто, наступит вторая стадия, на которой мы должны заставить стену тумана перестать вращаться для того, чтобы проникнуть в мир между параллельными линиями. Параллельными линиями.
Он предупредил нас, что его целью в конце концов является поместить нас прямо во второе внимание без всякой интеллектуальной подготовки. Он хотел, чтобы мы учились его тонкостям без разумного понимания того, что мы делаем. Он исходил из того, что магический олень или магический койот управляются вторым вниманием вообще без интеллекта. Благодаря вынужденной практике путешествий через стену тумана мы подвергаемся рано или поздно стойкому изменению всего нашего существа, - изменению, которое заставит нас принять как должное то, что мир между параллельными линиями реален, ибо он является частью общего мира, как наше светящееся тело является частью всего нашего существа.
Сильвио Мануэль сказал тоже, что он использует Горду и меня, чтобы проверить возможность того, что мы сможем когда-нибудь помочь другим ученикам, сопровождая их в другой мир; тогда они смогли бы сопровождать нагваля Хуана Матуса и его партию в их последнем путешествии. Он говорил, что поскольку женщина-нагваль должна покинуть этот мир с нагвалем Хуаном Матусом и его воинами, ученики должны последовать за ней, так как она остается их единственным лидером в отсутствии нагваля-мужчины. Он сказал нам, что она рассчитывает на нас и что именно в этом причина того, что она наблюдает всю нашу работу.
Сильвио Мануэль усадил Горду и меня на пол в задней половине его дома - там, где мы выполняли все неделание. Нам не понадобилась помощь дона Хуана для того, чтобы войти в наше самое обостренное состояние сознания.
Почти сразу я увидел стену тумана, Горда тоже, однако как мы ни пытались, мы не могли остановить ее вращения. Каждый раз, когда я двигал головой, стена двигалась тоже.
Женщина-нагваль могла остановить ее и пройти на ту сторону, но как бы она ни старалась, она не могла тащить за собой и нас двоих. В конце концов дон Хуан и Сильвио Мануэль были вынуждены остановить стену для нас и физически толкнуть нас через нее. Ощущение, которое я испытал, входя в эту стену, сравнимо с тем, как если бы мое тело скручивали, словно волокна веревки.
На другой стороне находилась ужасная пустынная равнина с небольшими круглыми песчаными дюнами. Вокруг нас были очень низкие желтые облака, но ни неба, ни горизонта не было видно. Клочья бледно-желтого тумана мешали видимости. Очень трудно было ходить. Давление, казалось, было намного больше того, к которому привыкло мое тело. Мы с Гордой шли бесцельно, но женщина-нагваль, казалось, знала куда она идет. Чем дальше мы уходили от стены тумана, тем темнее становилось и тем труднее было двигаться. Мы с Гордой не могли больше идти выпрямившись; мы были вынуждены ползти. Я потерял всю силу, и так же Горда. Женщине-нагваль пришлось тащить нас волоком обратно к стене и вытаскивать затем оттуда.
Мы повторяли это путешествие бесчисленное число раз. На первых порах дон Хуан и Сильвио Мануэль помогали нам, останавливая стену тумана, но затем я и Горда сами добились в этом чуть ли не такого же мастерства, как женщина-нагваль.
Мы научились останавливать вращение этой стены. Произошло это для нас совершенно естественно. Например, я однажды вообразил, что ключом является мое намерение - особый аспект моего намерения, потому что это не было моим волевым действием, несколько я его знаю. Это было интенсивное желание, которое фокусировалось в центре моего тела. Была непонятная нервозность, от которой по мне пробегала дрожь, а затем она превратилась в силу, которая в действительности не остановила стену, а заставила какую-то часть моего тела непроизвольно повернуться вправо на 90 градусов.
Результатом было то, что на секунду у меня было два поля зрения: я смотрел на мир, разделенный на две половины и в тоже время я смотрел прямо на гущу желтоватого испарения. Последнее поле зрения взяло верх и что-то толкнуло меня в туман и за него.
Другое, чему мы научились, это смотреть на ту местность, как на реальность. Наши путешествия приобрели для нас такую же материальность, как экскурсия в горы или морская поездка на яхте. Пустынная равнина с подобными песчаным дюнам буграми стала столь же реальна для нас, как и любая другая часть мира.
У нас с Гордой было такое чувство, будто мы втроем провели уже целую вечность между параллельными линиями. Однако мы не могли припомнить, что же в действительности там испарялось. Мы могли только вспоминать ужасающие моменты, когда нам надо было покидать эту местность. Это всегда бывал момент страшной тревоги и неуверенности.
Дон Хуан и все его воины с большим любопытством следили за всеми нашими попытками; единственным, кто никак не соприкасался с нашей деятельностью, был Элихио.
Хотя он и сам был безупречным воином, сравнимым с воинами дона Хуана, он не принимал участия в нашей борьбе и никак не помогал нам. Горда сказала, что Элихио удалось прилепиться к Эмилито и этим прямо к партии дона Хуана. Он никогда не был частью нашей проблемы, потому что ему войти во второе внимание и путешествовать там было все равно, что глазом моргнуть.
Горда напомнила мне тот день, когда необычайные таланты Элихио позволили ему обнаружить, что я - не их человек, Задолго до того, как кто-либо еще хотя бы заподозрил истину.
Я сидел на заднем крыльце дома Висенте, когда внезапно появились Эмилито и Элихио. Все принимали за должное, что Эмилито должен был исчезать на долгие периоды времени, когда же он вновь появлялся, то каждый опять-таки считал само собой разумеющимся, что он вернулся из путешествия. Никто не задавал ему никаких вопросов. Он докладывал о своих находках сначала дону Хуану, а затем любому, кто хотел его слушать.
В тот день все выглядело так, будто Эмилито и Элихио только что вошли через заднюю дверь. Эмилито, как всегда, кипел. Элихио, как обычно, был спокойным и бесстрастным. Я всегда думал, когда видел их вместе, что утонченность личности Эмилито подавляла Элихио и делала его еще более замкнутым.
Эмилито вошел внутрь, разыскивая дона Хуана, а Элихио приветствовал меня. Он улыбнулся и сел рядом со мной. Он положил руку мне на плечи и шепотом сказал, что сломал печать параллельных линий и может теперь ходить в такое место, которое Эмилито назвал великолепным.
Элихио стал объяснять мне что-то насчет этого великолепия, чего я не мог понять. Казалось, мой ум способен фокусироваться только на периферии этого события. Кончив объяснять мне, Элихио взял меня за руку и поставил среди дворика так, что чтобы я смотрел на небо со слегка поднятым подбородком. Он стоял справа от меня в той же позе. Он велел мне отбросить контроль и падать назад под тяжестью своей макушки. Что-то схватило меня сзади и потянуло вниз. Позади меня была пропасть. Я упал в нее, а затем внезапно оказался на пустынной равнине с дюноподобными холмиками.
Элихио хотел, чтобы я следовал за ним. Он сказал мне, что край великолепия находится за холмами. Я шел с ним, пока не устал так, что не мог больше идти. Он бежал впереди меня совсем без усилий, будто был воздушным. Остановившись на вершине большого холма, он указал на него. Он сбежал обратно ко мне и попросил меня заползти на этот холм, который и был краем великолепия. Он был не дальше 30 м от меня, но я не мог двинуться дальше и на сантиметр. Он попытался затащить меня на холм, но не мог меня сдвинуть. Мой вес увеличился в сотни раз. В конце концов Элихио пришлось позвать дона Хуана и его партию.
Сесилия подняла меня к себе на плечи и вынесла оттуда.
Горда говорила, что это Эмилито подтолкнул Элихио на такие действия со мной. Эмилито действовал в согласии с правилом. Мой курьер путешествовал в великолепие. Правило требовало, чтобы он показал мне его.
Я мог припомнить, с каким нетерпением и страстью на лице Элихио делал последнее усилие, чтобы помочь мне стать свидетелем великолепия. Я мог припомнить также его печаль и разочарование, когда мне это не удалось. После этого он никогда со мной не заговаривал.
Мы с Гордой так увлеклись путешествиями на стену тумана, что совсем забыли о следующей серии неделаний Сильвио Мануэля. Он сказал нам, что это неделание может быть опустошительным, и что оно состоит из пересечения параллельных линий с тремя сестренками и тремя Хенарос прямо ко входу в мир полного осознания.
Сильвио Мануэль добавил, что ждет от нас, чтобы мы познакомились с третьим вниманием после того, как он будет помещать нас вновь и вновь у подножия орла. Он подготовил нас к потрясению. Он объяснил, что путешествия воина в пустынную долину с дюнами являются подготовительным шагом для действительного пересечения границ. Чтобы проходить через стену тумана, требуется очень небольшая часть нашего полного осознания, тогда как чтобы телесно перейти в другой мир нужно все наше существо полностью.
Сильвио Мануэль решил использовать мост как символ настоящего пересечения. Он говорил, что мост находится рядом с местом силы, а места силы являются расщелинами, проходами в другой мир. Он считал возможным, что мы с Гордой получили достаточно силы, чтобы выдержать взгляд орла.
Он заявил, что моим личным долгом является собрать этих 3 женщин и 3 мужчин и помочь им войти в их самое обостренное состояние сознания. Это самое малое, что я мог сделать для них, поскольку я, возможно, был тем инструментом, который разрушает их шансы на свободу.
Он перенес наше время действия на предрассветный час, или утренние сумерки. Я старательно пытался заставить их сменить уровни осознания, как это делал со мной дон Хуан. Поскольку я не имел представления о том, как управлять их телами или о том, что я должен делать с ними, то я кончил тем, что стал бить их по спине. После нескольких убийственных попыток с моей стороны, дон Хуан, наконец, вмешался.
Он подготовил их настолько, насколько это вообще было возможно с ними, и передал их мне, чтобы я загонял их, как коров, на мост. Место силы было с юга от нас - очень благоприятный знак. Сильвио Мануэль планировал перейти первым, подождать, пока я передам их ему, а затем толкнуть нас всей группой в неведомое.
Сильвио Мануэль прошел на мост в сопровождении Элихио, который даже не взглянул на меня. Я удерживал шестерых учеников тесной группой на северной стороне моста. Они были перепуганы. Они вырвались из моей хватки и бросились бежать в разные стороны.
Мне удалось одну за другой поймать троих женщин и передать их Сильвио Мануэлю. Он держал их у входа в трещину между мирами. Троих мужчин мне поймать не удалось. Я слишком устал, гоняясь за ними. Я посмотрел на дона Хуана через мост, ища совета. Вся остальная его партия и женщина-нагваль стояли тесной группой, глядя на меня. Она подбадривала меня жестами, чтобы я дальше гонялся за мужчинами, смеясь над моими попытками.
Дон Хуан сделал мне знак головой, чтобы я не обращал внимания на мужчин и переходил к Сильвио Мануэлю с Гордой.
Мы перешли. Сильвио Мануэль и Элихио удерживали стороны вертикальных щелей в рост человека. Женщины побежали и спрятались позади Горды. Сильвио Мануэль велел нам всем шагнуть в отверстие.
Я повиновался, женщины нет. Позади входа не было ничего и тем не менее все там было до краев заполнено тем, что было ничем. Мои глаза были открыты, все чувства обострены. Я напрягся, пытаясь видеть перед собой, но передо мной не было ничего. Мои чувства не имели деления на отделы, которые я научился рассматривать как имеющие значение. Все пришло ко мне сразу или же это ничто пришло ко мне в такой степени, какой я не испытывал никогда раньше. Я чувствовал, что мое тело разрывается на части.
Сила из середины меня рвалась наружу. Я разрывался - не в переносном смысле. Внезапно я почувствовал, как человеческая рука выхватила меня оттуда, прежде чем я распался.
Женщина-нагваль прошла туда и спасла меня. Элихио не мог двинуться, потому что он удерживал створки входа. Я полагал, что все событие должно было занять четверть часа, но в то время мне ни разу не пришло в голову подумать о людях на мосту. Время, казалось, каким-то образом остановилось, точно так же, как оно остановилось, когда мы вернулись на этот мост по пути в город мехико.
Сильвио Мануэль сказал, что хотя попытка и казалась неудачной, она была полным успехом: 4 женщины увидели отверстие и через него увидели другой мир, а то, что испытал я, было истинным чувством смерти.
- Нет ничего ужасного или спокойного в смерти, - сказал он, - потому что настоящий ужас начинается после умирания. С той же неизмеримой силой, которую ты испытал там, орел вытянет из тебя каждую искру сознания, которую ты когда-либо имел.
Сильвио Мануэль подготовил Горду и меня к другой попытке. Об объяснил, что места силы были в действительности дырами в покрове, который не дает миру потерять свою форму. Место силы может быть использовано так долго, пока хватит силы, собранной во втором внимании. Он сказал нам, что ключом к тому, чтобы выстоять в присутствии орла, является сила собственного намерения. Без намерения ничего нет. Он сказал мне, что меня там чуть не убила моя неспособность изменить свое намерение. Но он был уверен, что путем усиленной практики все мы придем к тому, что сможем удлинить свое намерение. Он пошутил, что только нагваль Хуан Матус мог бы объяснить это, но его-то и нет поблизости.
К сожалению, наша следующая попытка не состоялась, потому что я оказался без энергии. Это было быстрой и опустошительной потерей сил. Внезапно я так ослабел, что потерял сознание.
Я спросил у Горды, знает ли она, что произошло потом, и Горда сказала, что Сильвио Мануэль рассказал всем присутствующим о том, что орел отделил меня от их группы и что я, наконец, готов к тому, чтобы они подготовили меня к выполнению предназначенного мне судьбой. Его планом было взять меня в мир между двумя параллельными линиями, пока я нахожусь без сознания, и позволить тому миру вытащить из моего тела всю оставшуюся и бесполезную энергию. Его идея имела смысл, по мнению всех его компаньонов, потому что туда можно входить только с осознанием. Войти туда без него означает смерть, поскольку при отсутствии осознания жизненная сила растрачивается из-за воздействия давления того мира.
Горда добавила, что они не брали ее со мной вместе, однако нагваль Хуан Матус рассказывал ей, что после того, как я остался совсем без жизненной энергии, практически мертвым, все они по очереди вдули в меня новую энергию. В том мире любой, кто обладает жизненной силой, может отдавать ее другим, дуя на них. Они вливали свое дыхание во все те точки, где находятся хранилища энергии.
После того, как они вдули в меня свою энергию, женщина-нагваль принесла меня из тумана в дом Сильвио Мануэля. Она положила меня на землю головой к юго-востоку. Горда сказала, что я выглядел мертвецом.
Женщина-нагваль объяснила, что я заболел, но что когда-нибудь я вернусь, чтобы помочь им найти свободу, потому что я не буду свободен сам, пока не сделаю этого. Потом Сильвио Мануэль дал мне свое дыхание и вернул меня к жизни, вот почему она запомнила, что он - мой хозяин. Он отнес меня в постель и оставил спать, будто ничего не случилось.
После того, как я проснулся, я уехал и не вернулся. Дальше она забыла, потому что никто больше не переводил ее на левую сторону. Она уехала жить в тот город, где я нашел ее вместе с другими. Нагваль Хуан Матус и Хенаро образовали два равных дома: Хенаро заботился о мужчинах, а Хуан - о женщинах.
Я отправился спать, чувствуя себя подавленным, слабым. Когда я проснулся, то отлично контролировал себя, был оживленным, полным необычайной и незнакомой мне энергии. Мое прекрасное самочувствие было омрачено только словами дона Хуана о том, что я должен покинуть Горду и стремиться в одиночестве совершенствовать свое второе внимание вплоть до того дня, когда я смогу вернуться, чтобы помочь ей. Он сказал мне также, чтобы я не боялся и не отчаивался, потому что носитель правила со временем покажется мне, чтобы раскрыть мне мою истинную задачу.
После этого я не видел дона Хуана долгое время. Когда я вернулся, он продолжал перемещать меня из правой стороны сознания в левую ради двух целей: во-первых, чтобы я мог продолжать свои отношения с его воинами и женщиной-нагваль, а во-вторых, чтобы он мог поставить меня под непосредственное наблюдение Зулейки, с которой у меня были постоянные взаимодействия в течение всех оставшихся лет моей связи с доном Хуаном.
Он говорил мне, что причина, по которой он вручает меня Зулейке, состоит в том, что согласно мастерскому плану Сильвио Мануэля, я должен был получить два рода инструкций: один для правой стороны, другой - для левой. Инструкции для правой стороны относились к состоянию нормального сознания и были направлены на то, чтобы привести меня к интеллектуальному убеждению, что в человеческих существах существует другой, скрытый тип сознания. Ответственным за этот инструктаж был дон Хуан. Инструктаж для левой стороны был поручен Зулейке. Он был связан с состоянием повышенного сознания и касался исключительно обращения со вторым вниманием. Так каждый раз, когда я приезжал в мексику, половину моего времени я проводил с Зулейкой, а другую половину с доном Хуаном.

13. ТОНКОСТИ ИСКУССТВА СНОВИДЕНИЯ

Задачу введения меня во второе внимание дон Хуан начал с того, что говорил мне так, будто я уже имею большой опыт по вхождению в него. Сильвио Мануэль подводил меня к самому входу. Упущением тогда было то, что мне не были даны соответствующие разумные обоснования.
Мужским воинам необходимо предъявить серьезные причины прежде, чем они рискнут отправиться в неизвестное.
Женские воины не подвержены этому и могут идти без всяких колебаний, при том условии, что они полностью доверяют тому, кто их ведет.
Он сказал мне, что начать я должен с того, что научусь тонкостям искусства сновидения; после этого он поместит меня под наблюдение Зулейки. Он предупреждал меня следить за тем, чтобы быть безупречным и обязательно практиковать все, чему я научусь, но главное - быть осторожным и сознательным в своих поступках, чтобы не растратить свою жизненную силу понапрасну.
Он сказал, что предварительным требованием для входа в любую из 3 стадий внимания является обладание жизненной силой, потому что без нее воин не может иметь ни направления, ни цели. Он объяснил, что сразу после смерти наше сознание тоже входит в третье внимание, но только на мгновение - в виде процесса очистки перед тем, как орел проглотит его.
Горда сказала, что нагваль Хуан Матус заставил каждого из учеников научиться сновидениям. Она считала, что всем им была дана эта задача одновременно со мной. Их инструктаж тоже делился на левый и правый. Она сказала далее, что инструкции для состояния нормального сознания давали нагваль и Хенаро. Когда они решили, что ученики готовы, нагваль заставил их изменить сознание на повышенное и оставил каждого с соответствующим напарником.
Висенте учил Нестора, Сильвио Мануэль - бениньо, Хенаро - Паблито, Лидию - Гермелинда, а Розу - Нелида.
Горда добавила, что Жозефина и она сама были доверены заботам Зулейки, чтобы они вместе научились более тонким моментам сновидения, чтобы когда-нибудь они смогли придти мне на помощь.
Более того, Горда сделала собственное заключение, что мужчин отдавали также на обучение Флоринде, чтобы они изучали искусство сталкинга. Доказательством этого была поразительная перемена в их поведении. Она сказала, что знала еще прежде, чем что-либо вспомнила, что и ее обучали принципам искусства сталкинга, но очень поверхностным образом - ее не готовили для практики, в то время как мужчинам давалось практическое знание и задачи. Изменение в их поведении было доказательством. Они стали беззаботными и веселыми. Они наслаждались своей жизнью в то время, как она и другие женщины становились из-за своих занятий сновидениями все более мрачными и замкнутыми.
Горда считала, что мужчины не могли вспомнить своих инструкций, когда я просил их рассказать мне о том, что они знают об искусстве сталкинга, потому что они, применяя его, не знали, что именно делают. Их тренировка, однако, была заметна, когда они общались с людьми. Они были прекрасными артистами, когда нужно было склонить людей к своему желанию. Благодаря своей политике искусства сталкинга мужчины даже научились контролируемой глупости. Например, они вели себя так, как если бы Соледад была матерью Паблито. Для любого наблюдателя они показались бы матерью и сыном, очень жалеющими друг друга, тогда как в действительности они играли свои роли. Они убедили всех. Иногда Паблито давал такие представления, что мог бы убедить даже самого себя.
Горда призналась, что все они были более, чем озадачены, моим поведением. Они не знали, то ли я сошел с ума, то ли являюсь мастером контролируемой глупости. Внешне по всему моему поведению, было видно, что я верил в их маскарад. Соледад сказала, чтобы они не поддавались на эту удочку, потому что я действительно сумасшедший. Внешне кажется, что я контролирую себя, но на самом деле я настолько идиот, что не могу вести себя как нагваль. Она уговорила каждую из женщин, чтобы та нанесла мне смертельный удар. Она сказала им, что я сам просил об этом однажды, когда был в своем уме.
Горда сказала, что ей потребовалось несколько лет, чтобы под руководством Зулейки научиться сновидению. Когда нагваль Хуан Матус решил, что она добилась мастерства, он свел ее, наконец, с ее настоящей напарницей - Нелидой. Именно Нелида показала ей, как вести себя в мире людей. Она заботилась не столько о том, чтобы Горда чувствовала себя легко в западной одежде, но и прививала ей хороший вкус, потому что когда она надела свою одежду в оасаке и изумила меня своим очарованием и грацией, она была уже опытна в таких превращениях.
Как мой гид, Зулейка была мне очень полезна, проводя меня во второе внимание. Она настояла на том, чтобы наши взаимодействия имели место ночью в полной темноте. Для меня Зулейка была только голосом в темноте, голосом, который начинал каждый контакт из всех, которые у нас были, с того, что велел мне сфокусировать внимание на ее словах и ни на чем больше. Ее голос был тем женским голосом, который, как думала Горда, она слышала в сновидениях.
Зулейка говорила мне, что если сновидение должно состояться в закрытом помещении, то лучше всего проводить его в полной темноте, лежа или сидя на узкой кровати или еще лучше сидя внутри гробоподобного ящика.
Она считала, что сновидение вне помещений должно проводиться под защитой пещеры в песчаных районах, у бухт или сидя у скалы в горах, но никогда на плоских равнинах рядом с реками, озерами, морем, потому что плоские районы, точно так же, как и вода, противоположны второму вниманию.
Каждая из моих сессий была полна мистических обертонов.
Она говорила, что самый прямой ход ко второму вниманию лежит через ритуальные действия, монотонное пение, сложные повторяющиеся движения.
Ее учение не касалось предварительных ступеней сновидения, которым меня уже обучил дон Хуан. Она исходила из того, что любой, кто к ней приходит, уже знает, как делать сновидения, поэтому она касалась исключительно эзотерических моментов левостороннего сознания.
Инструкции Зулейки начались в тот день, когда дон Хуан привел меня в ее дом. Мы приехали туда в конце дня. Дом казался пустым, хотя передняя дверь открылась, когда мы приблизились. Я ожидал появления Зойлы или Марты, но в дверях никого не было. У меня было такое ощущение, что открывший нам дверь сразу же убрался с нашего пути. Дон Хуан провел меня в крытую веранду и посадил на ящик, к которому была приделана спинка, превратившая его в скамейку. Сидеть на ящике было очень жестко и неудобно. Я запустил руку под тонкое покрывало, и обнаружил там острые камни. Дон Хуан сказал, что мое положение неудобно потому, что я должен изучить тонкости сновидения, совершаемого в спешке. Сидение на жесткой поверхности должно было напоминать моему телу, что оно находится в ненормальной ситуации. За несколько минут до прибытия к этому дому дон Хуан изменил мне уровень сознания. Он сказал, что инструкции Зулейки должны проводиться в таком состоянии для того, чтобы я имел ту скорость, которая мне нужна. Он предупредил меня, чтобы я забыл себя и полностью доверился Зулейке.
Затем он приказал, чтобы я сфокусировал взгляд со всей концентрацией, на какую способен, и запомнил каждую деталь веранды, находящуюся в поле моего зрения. Он настаивал, чтобы я запомнил и такую деталь, как ощущение моего сидения здесь.
Чтобы удостовериться, что я все понял, он еще раз повторил свои инструкции и затем ушел.
Быстро стало очень темно, и сидя там, я начал сильно дрожать. У меня было достаточно времени, чтобы сконцентрироваться на деталях веранды. Я услышал какой-то шуршащий звук позади себя, а затем голос Зулейки заставил меня вздрогнуть. Громким шепотом она сказала, чтобы я поднялся и следовал за ней. Я автоматически повиновался. Лица ее я не мог видеть, она была только темной фигурой, идущей в двух шагах передо мной. Она привела меня к алькову в самом темном зале ее дома. Хотя мои глаза привыкли к темноте, я все еще не мог ничего видеть. Я споткнулся обо что-то и она приказала мне сесть на узкую детскую кровать и опереться спиной на что-то, что я принял за жесткую подушку.
Вслед за тем я ощутил, как она отошла на несколько шагов сзади меня, что меня крайне озадачило, потому что я думал, что моя спина находится лишь в нескольких сантиметрах от стены. Находясь позади меня, она мягким голосом приказала мне сфокусировать внимание на ее словах и позволить им вести меня. Она сказала, чтобы я держал глаза открытыми и фиксированными на точке, находящейся прямо передо мной на уровне глаз, и что эта точка превратится в яркий и приятный оранжевый свет.
Зулейка говорила очень мягко и монотонно. Я слышал каждое сказанное ею слово.
Темнота вокруг меня, казалось, эффективно подавляла любые отвлекающие внешние стимулы. Я слышал слова Зулейки в пустоте, а затем до меня дошло, что внутри меня царит такая тишина, как и в зале.
Зулейка объяснила, что сновидящий должен начинать с цвета, ибо интенсивный свет или ничем ненарушенная темнота бесполезны для сновидящего на первых порах.
Такие цвета, как пурпурный, или светло-зеленый, или насыщенно-желтый являются прекрасными стартовыми точками. Сама она предпочитала, однако, оранжево-красный цвет, потому что, согласно большому опыту, он является таким цветом, который давал ей самое большое ощущение отдыха. Она заверила меня, что как только мне удастся войти в оранжево-красный цвет, я смогу постоянно вызывать свое второе внимание при условии, что смогу осознавать последовательность физических событий.
Мне потребовалось несколько сеансов с голосом Зулейки, чтобы понять своим телом, чего она от меня хочет. Преимущество пребывания в состоянии повышенного сознания состояло в том, что я мог следить за своим переходом из состояния бодрствования в состояние сновидения. В нормальных условиях этот переход расплывчат, но в этих особых обстоятельствах я действительно ощутил во время одной из сессий, как берет контроль мое второе внимание.
Первым шагом была необычайная трудность дыхания; не так, чтобы было трудно вдыхать и выдыхать и не так, чтобы мне не хватало воздуха, просто мое дыхание внезапно изменило ритм. Моя диафрагма начала сокращаться и вынудила среднюю часть моего живота двигаться с большой скоростью. В результате получилось самое быстрое дыхание, какое я когда-нибудь знал. Я дышал нижней частью легких и ощущал сильное давление на кишечник. Я попытался безуспешно прервать судорожные движения моей диафрагмы. Чем усиленней я пытался, тем бесполезней это становилось. Зулейка приказала мне позволить телу делать все, что нужно, и даже не думать о том, чтобы направлять или контролировать его. Я хотел послушаться ее, но не знал как. Спазмы, которые длились, наверно, от 10 до 15 минут, утихли так же быстро, как и появились, сменившись внезапно другим странным и потрясающим ощущением. Я ощутил его вначале как очень странную щекотку, как физическое чувство, которое нельзя было назвать приятным или неприятным, - это было что-то, похожее на нервную дрожь. Она стала настолько интенсивна, что это заставило меня сфокусировать свое внимание на ней, чтобы определить, в какой части тела она имеет место. Я был поражен, когда понял, что она отсутствует в моем физическом теле, а находится снаружи его, но тем не менее, я все же ее чувствую.
Не слушая приказа Зулейки войти в окрашенное пятно, которое образовалось прямо на уровне моих глаз, я полностью отдался исследованию этого странного ощущения, находящегося вне моего тела.

<< Пред. стр.

стр. 4
(общее количество: 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>